Сергей Константинович Романюк

От Садового кольца до границ Москвы. История окраин, шедевры зодчества, памятные места, людские судьбы

Часть первая

Сергей Константинович Романюк

От Садового кольца до границ Москвы

История окраин, шедевры зодчества, памятные места, людские судьбы

Между Садовым кольцом и Камер-Коллежским валом

Введение

Еще на заре истории Москвы вокруг небольшой крепости с деревянными стенами, стоявшей среди густых лесов, на высоком мысу у впадения Неглинной в Москву-реку, находилось несколько сел, о которых рассказывает повесть о начале Москвы. Князь Юрий Долгорукий, «…прииде наместо, идеже ныне царьствующий град Москва, обо полы Москвы реки села красные… взыде на гору и обозрев с нея очима своима семо и овамо по обе страны Москвы реки и за Неглинною, и возлюби села оныя…».

Эти села, известия о которых дошли до нас из седой древности, по мере роста и развития Москвы соединялись с городом, становясь его неотъемлемыми и неразличимыми частями. Но город увеличивался не только за счет окружавших его сел. Москва росла, привлекая к себе охочий люд со всех концов государства. Тут они могли найти защиту себе и своей семье, тут же они находили и сбыт продуктам своего труда. Князья, бояре, монастырь стремились привлечь как можно больше трудолюбивых ремесленников в свой город: ведь чем больше их было, чем зажиточнее жили ремесленники, тем богаче становились они. Ремесленники селились вместе – кузнецы к кузнецам, кожевенники к кожевенникам. Обитателям слобод давались определенные привилегии, и в том числе самая главная – освобождение от налогов. Отсюда и само слово «слобода» или «свобода».

Так образовывались многочисленные московские слободы. Самыми старыми из них были ремесленные – кузнецов, плотников, кожевенников, серебряников. С увеличением потребностей княжеского двора и ростом города появлялись слободы пекарей, поваров, кислошников, иконников, а также слободы военные – стрельцов, воротников, пушкарей, бронников. Вот так – селами и слободами – и прирастала Москва.

При взгляде на современную карту Москвы сразу бросается в глаза то, что она похожа на срез ствола дерева с его кругами: первый – это Кремль, самая древняя часть города, откуда он и начал расти; второй – Китай-город, бывший торговый и ремесленный городской посад, ограниченный мощной крепостной стеной, выстроенной всем московским народом в 1535–1538 гг.; потом на линии бульваров – Белый город, стена которого заслонила от врагов жилые кварталы города; за ним Скородом, высокая деревянная крепость на земляном валу и рвом перед ним; и, наконец, линия Камер-Коллежского вала, бывшая в продолжение более чем ста лет границей города.

По линии Скородома или Земляного вала прошли современные Садовые улицы, а Камер-Коллежский вал можно проследить по современным московским улицам, в названиях которых есть слово «вал»: Преображенский, Рогожский, Пресненский, Грузинский и другие.

В части города, заключенной между двумя городскими кольцами, двумя валами – Земляным и Камер-Коллежским, где находились многие старинные московские села – Сущево, Елохово, Кудрино, где располагались слободы – Хамовники, Кожевники, Сыромятники, Мещанская, Басманная, Немецкая, ныне осталось много зримых следов московской истории – архитектурных и исторических памятников. Этому и посвящена первая часть книги. Вторая часть будет описывать местности за Камер-Коллежским валом и современной границей города.

Изучение и описание Москвы насчитывает много лет – первый путеводитель по городу вышел более 200 лет тому назад, и с тех пор москвоведческая литература стала поистине необозримой. Однако, как ни странно это может показаться, в ней не нашлось еще подробного описания местностей за Садовым кольцом.

Книга рассказывает об истории этих мест, о шедеврах зодчества и известных памятных местах, о зданиях, которые не столь на виду, о людях забытых, но славных в истории нашего города. В книге, по необходимости, затрагивается и современное состояние и изменение облика города за последнее время.

Описание начинается с местности в излучине Москвы-реки, с Хамовной слободы, и продолжается по часовой стрелке, заканчиваясь Калужской дорогой. В книге, как правило, используются исторические названия улиц и переулков, но приводятся и измененные в советское время.

За последние годы Москва стремительно меняется, книга могла и не поспеть за этими изменениями – внимательный читатель может найти в ней уже устарелые описания. Однако автор отнюдь не сетует на такие оплошности, а, наоборот, радуется им, радуется тому, что за последнее время город начинает преображаться – возрождаются старые дома, строятся новые, радующие глаз современной архитектурой и добротной отделкой.

Эта книга не могла бы быть написана, если бы не внимательная и бескорыстная помощь многих моих друзей. Приношу глубокую благодарность сотрудникам архивов, библиотек, музеев, без помощи которых написать эту книгу было бы невозможно. Но работать в архивах и библиотеках и писать книгу, да и вообще посвятить себя любимому делу, я не мог бы без помощи, поддержки, внимания моего друга и жены Галины Ивановны Овчинниковой.

Сбор материала для книги в архивах продолжался много лет, части книги печатались в периодической печати, они привлекли внимание читателей, многие из которых написали мне. Я очень благодарен им и надеюсь на дальнейшее сотрудничество, – несмотря на тщательность работы, в книге могут быть пропуски и неточности.

Следуя старинному писателю, я обращаюсь к читателям:

ОТЦЫ И БРАТИЯ,

еже где худо описал, или переписал, или не дописал,

чтите, исправляя Бога для, а не кляните.

Хамовники

С обрывистого холмистого правого берега Москвы-реки – Воробьевых гор – далеко видно низменное пространство по левому берегу, заключенное в большой излучине, покрытой когда-то лугами, заливаемыми при половодьях. Появление слободского населения на плодородной пойменной равнине относится к довольно позднему времени – вероятно, к концу XVI – началу XVII в.

Как писал исследователь истории московских слобод С.К. Богоявленский, в первой половине XVII в. за линией Земляного города в двух московских урочищах в речной излучине – Лужниках и Хамовниках, «отмечался глубокий клин поселений». На юге виднелись избы слободы Малые Лужники, имевшей 27 дворов в 1653 г.; западнее, ближе к Новодевичьему монастырю, находилась его монастырская слобода (132 двора в 1638 г. и 93 – в 1678 г.), рядом патриаршая Саввинская (35 дворов в 1638 г.), и к северо-востоку от нее, за большим полем, получившим название Девичьего, у Земляного вала стояла новая Конюшенная слобода. Недалеко от Крымского брода находилась слободка Чудова монастыря, в которой в 1638 г. насчитывалось всего 8 дворов. С ней граничила с запада дворцовая Хамовная слобода, по которой и весь район стал называться Хамовниками. Все эти слободы отделялись друг от друга огородами,

Откуда же произошло это несколько странное для современного уха название – «хамовники»? Происхождение слова не совсем ясно: его якобы связывают с финским словом «hame» («юбка»), заимствованным из германского и готского «hamr» – «одевать», или с древнерусским словом «хам» («полотно»), встречающимся в русских текстах весьма рано. Так, в найденной в Новгороде берестяной грамоте, получившей № 288 и относящейся к XIV в., было написано о том, что «хаму 3 локти» нужно было выбелить и расшить разноцветными шелками. В сравнительно недавно обнаруженной грамоте (№ 644, 1985 г.), датируемой началом XII в., автор письма, женщина по имени Нежка, обращаясь к своим братьям Завиду и Нежате, употребляет слово «хамець», то есть уменьшительное от слова «хам» – «полотнишко». «А водале еси ми хамече (ты дал мне полотнишко)».

По крайней мере, в XVII в. слово «хамовник» не вызывало никаких вопросов – оно означало ткача. Сюда, в излучину Москвы-реки, в конце XVI в. переселили ткачей из деревни Константиновки близ Твери, и Хамовная слобода в Москве стала называться Тверской Константиновской, а вся местность Хамовниками. Слобода была не маленькой: в 1638 г. в ней насчитывалось 38 дворов, а в 1653 г. – уже 90.

В Хамовники можно попасть по двум основным городским магистралям – с Пречистенки по Большой Пироговской улице (бывшей Большой Царицынской) и с Остоженки по Комсомольскому проспекту (часть его, ближайшая к Садовому кольцу, носила название Чудовка).

Чудовка начиналась от Крымской площади и продолжалась до Хамовнического плаца напротив одноименных казарм. Ее название произошло от подворья кремлевского Чудова монастыря – с левой стороны улицы, выходя к берегу Москвы-реки, находился его большой участок («дворовая и огородная земля» для подворья была отдана Чудову монастырю в 1613 г.), на котором стояли два каменных и несколько деревянных строений. Уже в нашем столетии монастырь выстроил на части подворья доходный четырехэтажный дом по проекту архитектора И.П. Машкова (№ 3, 1909 г.). За ним, тоже на бывшем участке Чудовского подворья, в советское время построили жилой дом № 5 (1951–1952 гг., архитектор Г.К. Яковлев).

За Теплым переулком (с 1965 г. ул. Тимура Фрунзе) начинается, возможно, наиболее интересная часть Комсомольского проспекта, и тут сразу же обращает на себя внимание одна из самых красивых московских церквей: Святителя Николая, что в Хамовнической слободе, горкой кокошников поднимающаяся к сиянию золотых крестов. Она была приходской для ткацкой слободы и называлась «что в Хамовниках», а иногда «что у митрополичьих конюшен» – церковь стояла среди полей и лугов, продолжавших обширное Остожье, на которых паслись стада лошадей. Впервые церковь упоминается как деревянная в 1625 г., а в 1657 г. она значится в документах уже каменной. Современное живописное здание церкви заложили 21 мая 1679 г. несколько в стороне от существовавшего исстари и через три года – летом 1682 г. – освятили законченное и украшенное здание. Трапезная с приделами и колокольня были выстроены позднее, а настенная роспись относится к 1845 г. В церкви два придела: южный – святителя Алексия, митрополита Московского (1694 г.), и северный (1757 г.), занимающий часть трапезной, престол которого до 1872 г. был освящен в память святителя Дмитрия Ростовского, а сейчас в честь чтимой иконы Богоматери «Споручницы» (то есть поручительницы за грешных), прославившейся в 1844 г. в Никольском Одрине монастыре. Эта небольшая икона находится почти прямо против входа в храм.

Особенно привлекает внимание откровенная декоративность церкви, ее яркая контрастная раскраска – она похожа на детскую расписную игрушку.

Прекрасна щедро украшенная изразцами шатровая колокольня церкви с ее 32 «слухами». Любопытно, что она в некотором смысле наша «Пизанская башня», но, правда, не так сильно наклонившаяся, как ее итальянская «сестра».

За Долгим (Большим) Хамовническим переулком (с 1920 г. ул. Льва Толстого) начинался Хамовнический плац – обширное незастроенное пространство, предназначенное для строевых упражнений войск, расквартированных в Хамовнических казармах – комплексе зданий, занявшем почти весь квартал между Большим Трубецким (с 1939 г. пер. Хользунова) и Ксеньинским переулками. До конца XVIII в. войска в Москве размещались в частных домах: существовала так называемая «постойная повинность», ложившаяся тяжелым бременем на обывателей, и в особенности на небогатых; если состоятельные домовладельцы строили где-то подальше от своих жилищ или даже на отдельных участках избы для воинского постоя, то бедные были вынуждены мириться с присутствием воинских команд прямо у себя дома. В конце XVIII в. власти решили, что будет и дешевле и лучше для воинской дисциплины соорудить отдельные казармы, и поэтому начали взимать налог на их постройку. В 1790-х – начале 1800-х гг. в разных местах Москвы – и в центре и на окраинах – появились монументальные здания, еще и сейчас украшающие наш город: Покровские казармы около одноименных ворот Бульварного кольца, Красные казармы в Лефортове и Хамовнические казармы.

Хамовнические казармы находятся на месте текстильной фабрики, стоявшей здесь в начале XVIII в. Заботясь о развитии отечественной промышленности, и особенно тех ее отраслей, которые работали непосредственно на военные нужды, Петр I, в числе прочих, основал казенную полотняную фабрику в Хамовниках в той местности, где уже имелись готовые рабочие кадры для нее. Для фабрики передали конфискованные дворы у попавших в опалу Лопухиных, как в самом городе, так и на окраине. В 1707 г. в Хамовниках устроили прядильное отделение, но через некоторое время, убедившись, что под казенным управлением фабрика прозябает (работа «производилась чрез многие годы великим казенным убытком»), и, справедливо полагая, что частный хозяин не позволит ей захиреть, Петр в 1718 г. отдает фабрику «компанейщикам» во главе с Иваном Тамесом, с тем, чтобы на ней производились «полотна, и скатерти, и салфетки, и тики добротой против заморских». Компанейщикам давались немалые привилегии: они не служили, освобождались от постойной повинности, торговали первые пять лет беспошлинно, и Петр указывал «всем чинитъ всякое вспоможение, чтоб к тому вступающие люди вящую охоту имели и деньгу в ту компанию вкладывали без опасения».

О происхождении Ивана Павловича Тамеса известно немногое. Он, вероятно, был сыном гравера Павла Тамеса, одного из тех иноземцев, которых в большом количестве пригласил Петр из Западной Европы во время Великого посольства в 1697–1698 гг. Достоверно известно, что у Ивана Павловича был сын Иван, называвший себя голландским купцом (однако на его могиле на Введенском кладбище значилось «John Tames, Esq.», что заставляет предполагать его английское происхождение).

Об Иване Павловиче Тамесе сохранились воспоминания известного писателя XVIII в. П.И. Рычкова, отданного к нему в детстве для обучения языкам, бухгалтерии и коммерции: «Сей господин Тамес был муж великого сведения не только в коммерции, но и во многих других делах, и за его разум и многие полезные проекты к заведению и распространению в России разных мануфактур находился в особливой милости у его Величества, высокославные памяти государя императора Петра Великого».

Полотняная

Но в конце XVIII в. полотняная фабрика разоряется. Наследники продают ее другим владельцам, и в конце концов ее участок, фабрику, станки и оборудование, а вместе с ними и крепостных крестьян, приписанных к фабрике, приобретает в 1802 г. казна. Оборудование и крестьян потом продали за ненадобностью купцам Колокольникову и Грачеву (они имели фабрики неподалеку), а тамесовский дом предположили «чрез выстройку его сделать удобным ко вмещению войск».

Хамовнические казармы, комплекс которых состоит из трех одинаково решенных корпусов, предназначенных для трех батальонов, строили в 1807–1809 гг. (на фасаде здания две даты: 1807 и 1926; первая относится к началу строительства, а вторая – к реставрации), и, как предположили исследователи, автором их был архитектор Луиджи Руска, чей проект практически воплощал сын выдающегося зодчего М.Ф. Казакова – Михаил Матвеевич.

Летом 1812 г. в казармах формировались отряды Московского ополчения. В 1863 г. здесь устроили две полковые церкви – во имя апостолов Петра и Павла при Перновском и Несвижском полках, а в XX столетии напротив казарм сложили деревянную, прихотливо украшенную церковь (проект архитектора И.И. Бони) Сумского гусарского полка, освященную в честь св. Георгия Победоносца 5 декабря 1910 г. Она не сохранилась: вероятно, была разобрана в годы Гражданской войны. При советской власти здания Хамовнических казарм также использовались по своему назначению – в них находились казармы имени Л.Д. Троцкого, позже имени М.В. Фрунзе.

С правой стороны от них, почти вплотную, стоит здание бывшей полицейской части (№ 16), построенное, вероятно, после пожара 1812 г. Здание, как ни странно это может показаться, было одним из культурных центров Москвы, сюда приходили почти все знаменитые русские писатели и художники того времени: в квартире на втором этаже жил критик и полицейский врач Сергей Сергеевич Голоушев (писательский псевдоним Глаголь), равным образом близкий и к медицине и к искусству. В комнатах, – как вспоминал Б.К. Зайцев, – смесь акушерства с литературой и этюдами Левитана».

Комплексу Хамовнических казарм принадлежал и великолепный «Шефский дом», прекрасный классический особняк с красивой формы портиком и пандусами въездов (Комсомольский просп., 13). Шефским этот дом назывался потому, что предназначался для шефа полка – в то время у каждого крупного воинского соединения был не только непосредственный начальник, но и свой шеф, часто крупный сановник или же член императорской фамилии.

Дом известен в истории декабристского движения тем, что, вероятно, в нем в 1817 г. проходили совещания офицеров гвардейских полков, прибывших в Москву для участия в церемониях открытия памятника Минину и Пожарскому и закладки храма Христа Спасителя. В собраниях у полковника А.Н. Муравьева, начальника штаба сводного гвардейского отряда, участвовали будущие декабристы И.Д. Якушкин, М.А. Фонвизин, С.И. и М.И. Муравьевы-Апостолы, М.С. Лунин, Ф.П. Шаховской и другие.

В результате встреч и обсуждений они образовали «Военное общество», собрания которого стали весьма многолюдны. «У многих из молодежи, – вспоминал И.Д. Якушкин, – было столько избытка жизни при тогдашней ее ничтожной обстановке, что увидеть перед собой прямую и высокую цель почиталось уже блаженством, и потому немудрено, что все порядочные люди из молодежи, бывшей тогда в Москве, или поступили в Военное общество, или по единомыслию сочувствовали членам его». На одном из совещаний Якушкин предложил убить императора Александра, но его товарищи после обсуждения отвергли столь крайнюю меру.

«Шефский дом» был перестроен из более старого здания, возможно, каменных палат, стоявших на территории большого владения, принадлежавшего в начале XVIII в. А.Ф. Лопухину, дяде царицы Евдокии. Но в конце XVIII в. полотняная фабрика разоряется и ее участок продают казне, которая строит Хамовнические казармы, а старый дом Тамесов становится «Шефским домом». Когда дом приобрел современный вид и кто делал эту перестройку, остается неизвестным – возможно, это произошло на рубеже XVIII и XIX вв. Рядом с «Шефским домом» – еще два строения середины XIX в., связанные с воинскими казармами: это манеж (№ 17) и гауптвахта (№ 19а), стоящие в глубине, позади жилых зданий.

За комплексом зданий Хамовнических казарм до линии Окружной железной дороги идет новая застройка, из которой выделяется так называемый дворец молодежи, построенный в 1988 г. по проекту Я.Б. Белопольского – один из тех образцов советской архитектуры, которые заполонили наши города, с ее монотонными и обязательными формами пилонов, отделкой белым бетоном и керамическими иллюстрациями «достижений».

В одном из новых домов, недалеко от Комсомольского проспекта, на улице Ефремова (№ 13) жил и там скончался в 1993 г. известный москвовед, автор прекрасных книг о Москве – «Москва в кольце Садовых», «Чайковский в родном городе» и других – Юрий Александрович Федосюк.

Однако новая жилая застройка в Хамовниках в советское время появилась не на Комсомольском проспекте, открытом для движения в 1958 г., а на Хамовнической набережной, где уже в 1923 г. заселили рабочими бывшей Сытинской типографии один из первых домов, введенных в эксплуатацию после тяжелой разрухи. Это было здание в русском стиле, начатое в 1912 г. и почти законченное до большевистского переворота для Чудовского подворья (№ 10). Затем был выстроен в 1926–1928 гг. ближайший к Крымскому мосту жилой дом № 2, а между этими двумя постройками два жилых дома (№ 6 и 8) образуют некий ансамбль – фасады их «украшены» приставными колоннадами на четыре этажа и картинами наверху, которые должны отображать счастливую жизнь. На угол улицы Т. Фрунзе выходит большое жилое здание (№ 12), с рустом на двух нижних

За переулком выделяется монументальное здание (№ 22) ведомства, о принадлежности к которому можно догадаться по милитаристским эмблемам на нем – это Генеральный штаб, здание-колосс которого начали строить в 1940 г., но закончили после войны в 1951 г. (архитекторы Л.В. Руднев, В.О. Мунц и другие).

В 1950–1953 гг. построили дом № 24 (авторы С.П. Тургенев и Б.С. Мезенцев), украшенный башней, шпилем и многими затеями; далее – № 28–34, один из ранних здесь комплексов домов, выстроенных еще в 1939 г. по проекту архитектора А.Г. Мордвинова, впервые воплощенному на Большой Калужской улице (с 1959 г. Ленинский просп.). Такое же повторное использование (1955–1956 гг., Я.Б. Белопольский и Е.Н. Стамо) проекта «Дома преподавателя МГУ» на Ломоносовском проспекте произошло и при строительстве дома № 50, стоящего далеко в глубине квартала, за зданиями № 46–48 по набережной, выстроенными по проекту архитекторов Н.Н. Селиванова и В.П. Сергеева. В доме № 50 до глубокой старости жил Лазарь Каганович, когда-то всесильный московский сатрап, стоявший у истоков разрушения Москвы.

Последний дом на Хамовнической набережной (с 1936 г. Фрунзенская наб.) – № 52–54, построенный в 1936 г. (авторы Н.Г. Антонцев и А.Г. Волков).

К западу от Комсомольского проспекта отходят несколько переулков, соединяющихся с другой магистралью – Большой Царицынской (с 1919 г. Б. Пироговской) улицей. Так, ближе всего к Садовому кольцу, на окраине Хамовников, проходит Теплый переулок, названный, по уверению справочника «Имена московских улиц», по неким теплым баням, якобы находившимся там (а есть ли «холодные» бани?), и ручья Теплого (хотя о его существовании ничего не известно). В 1965 г. переулок назвали улицей Тимура Фрунзе, в память летчика, погибшего в 1942 г.

В начале переулка, недалеко от Комсомольского проспекта, стоит внешне совсем не примечательное трехэтажное здание (№ 3) с парадным бельэтажем, которое выделено высокими окнами с полукруглыми завершениями – это первое благотворительное учреждение в Хамовниках, так называемый Ахлебаевский странноприимный дом.

Характерной чертой русского быта были странники, ходившие по Руси и собиравшие доброхотные даяния на храмы и монастыри. Если некоторые получали кров у сердобольных горожан, то многим часто негде было преклонить голову, и вот для таких-то горемык и задумал создать странноприимный дом отставной секунд-майор Афанасий Алексеевич Ахлебаев, отдавший и земельный участок, и капитал на благое дело. В 1849–1850 гг. по проекту архитектора М.Д. Быковского выстроили дом приюта; в главном здании на верхнем этаже устроили церковь во славу Воскресения Христова, освященную 22 августа 1851 г., в среднем находились столовая, приемная, больница и контора, а странников поселяли на первом этаже, где находились помещения на 34 места: они могли пользоваться ночлегом и пищей от одного до трех (а иногда и более) дней. Ахлебаевский странноприимный дом пользовался популярностью – так, в 1911 г. в нем перебывало 1012 человек.

В соседнем Долгом или Большом Хамовническом переулке (ул. Льва Толстого) можно увидеть единственное здание, оставшееся от старинной Хамов-ной слободы, – реставраторы освободили от позднейших наслоений и восстановили незаурядный памятник гражданской архитектуры конца XVII в., названный ими «палатами Хамовного двора» (№ 10). Это строгий куб, почти ничем не украшенный, за исключением пилястр, пояса поребрика и небольших нишек вокруг окон. При раскопках нашли предметы, подтверждающие принадлежность палат к ткацкому делу – доски для набоек, детали деревянных ткацких станков, железные иглы.

На том же участке, рядом со старинными палатами, дожил до нашего времени дом, характерный для отдаленных от центра частей города, имеющий два деревянных этажа над каменным первым, – все это было выстроено в 1843 г. титулярной советницей Анисьей Лукиной. Еще несколько деревянных домов сохранилось в этом переулке – это № 2 и № 22 (на углу Божениновского пер., с 1961 г. ул. Россолимо) и рядом в Теплом переулке (ул. Тимура Фрунзе) дом № 32. Справа от участка бывших палат постройки более позднего времени – № 8 и 12 – появились во второй половине XIX в.

Так получилось, что район Теплого и Долгого Хамовнического переулков со временем превратился в скопление промышленных предприятий, обосновавшихся на участках, принадлежавших в XVII–XVIII вв. знатным фамилиям. Большой квартал между двумя переулками заняла фабрика «Красная Роза», название которой напоминает что-то парфюмерное, но «Роза» – это немецкая коммунистка Роза Люксембург, именем которой назвали текстильную фабрику.

Участком, который сейчас заполнили неприглядные корпуса текстильной фабрики, с первой половины XVIII в. и до 1840 г., то есть более ста лет, владел дворянский род Всеволожских. Известным его представителем был Николай Сергеевич Всеволожский, крупный чиновник, писатель и путешественник, основавший самую большую и, возможно, самую лучшую типографию Москвы в начале XIX в. Он затратил на ее оборудование колоссальную сумму – 150 тысяч рублей, закупив во Франции прекрасные шрифты на нескольких языках. Во время наполеоновского нашествия типография Всеволожского, счастливо избегнувшая, как и все окружающие здания, московского пожара, стала «Императорской типографией Великой армии», печатавшей бюллетени и воззвания Наполеона. После освобождения Москвы типография так и не оправилась, и только в 1817 г. Всеволожскому удалось продать ее казне.

Старый барский деревянный дом Всеволожских, построенный, вероятно, в конце XVIII в., сохранился – он находится как раз напротив главного входа на фабрику, за памятником Ленину, стоящему в этакой вальяжной позе на невысоком пьедестале.

Большой участок Всеволожских разделился на несколько частей; одна из них (ближе к углу с Божениновским переулком) перешла в 1850-х гг. во владение «Общества калетовских свеч», устроившего фабрику для производства тогдашней технической новинки – свечей, сделанных из стеарина, дававших значительно больше света, чем сальные или восковые. Назывались они по фамилии владельца, открывшего несколько фабрик стеариновых свечей в Европе. Позднее же в фабричных помещениях устроилось парфюмерное производство А. Ралле.

Другая часть перешла к московскому первой гильдии купцу Клоду-Мари Жиро, владельцу шелкоткацкой фабрики, постепенно расширившему свое производство и застроившему оба участка в основном в 1870—1880-х гг. производственными корпусами по проектам архитекторов П.С. Кампиони, О. Дидио и Р.И. Клейна.

Об этой фабрике писал Л.Н. Толстой в статье «Рабство нашего времени»: «против дома, в котором я живу, – фабрика шелковых изделий… Я сейчас, сидя у себя, слышу неперестающий грохот и знаю, потому что был там, что значит этот грохот. 3000 женщин стоят в продолжение 12 часов над станками среди оглушающего шума… Десятки тысяч молодых здоровых женщин-матерей губили и теперь продолжают губить свои жизни и жизни своих детей для того, чтобы изготавливать бархатные и шелковые материи».

Л.Н. Толстой жил в Долго-Хамовническом переулке (в 1920 г. переименованном в ул. Л. Толстого), шедшем параллельно Теплому. Хотя он и не любил жизнь больших городов, но все же был вынужден переселиться в Москву – переговоры с книгопродавцами и типографщиками, встречи с интересующими его людьми, работа в архивах и библиотеках заставляли его жить в городе, но

Весной 1882 г. Толстые нашли дом, который более или менее удовлетворял их требованиям: не в центре города, достаточно большой, с садом, и сравнительно недорого – они заплатили 27 тысяч рублей в рассрочку. Дядя Софьи Андреевны К.А. Иславин, осмотрев предполагаемую покупку, писал Толстому: «Я опять любовался садом: роз больше, чем в садах Гафиза; клубники и крыжовника – бездна. Яблонь дерев с десять, вишен будет штук 30; 2–3 сливы, много кустов малины и даже несколько барбариса. Вода – тут же, чуть ли не лучше мытищинской! А воздух, а тишина! И это посреди столичного столпотворения. Нельзя не купить».

Правда, о какой тишине можно было тогда говорить, если совсем рядом работали несколько фабрик – текстильная Жиро, Хамовнический пивоваренный завод и парфюмерная Ралле. «Я живу среди фабрик, – писал Л.Н. Толстой. – Каждое утро в 5 часов слышен один свисток, другой, третий, десятый, дальше и дальше. Это значит, что началась работа женщин, детей, стариков. В 8 часов утра другой свисток – это полчаса передышки; в 12 третий – это час на обед, и в 8 часов четвертый – это шабаш…»

В купленной усадьбе – дети назвали ее «Арнаутовкой», по фамилии бывшего владельца, стоял дом, довольно старый, переживший пожар 1812 г., требовавший не только ремонта, но еще и перестройки, ибо семья Толстого была не малой: только детей было 8 человек – от старшего Сергея, 19 лет, до младшего, годовалого Алексея. В продолжение осени 1882 г. по проекту и под наблюдением архитектора М.И. Никифорова производился ремонт и пристройка еще нескольких комнат. После окончания ремонта Толстые 8 октября 1882 г. переехали сюда и прожили до 1901 г., часто уезжая на лето в Ясную Поляну.

Много событий произошло в этом доме, и среди них трагичные: в 1886 г. умер сын Алексей, а в 1895 г. после скарлатины, продолжавшейся два дня, скончался горячо любимый сын Ваня. В хамовническом доме писателем создано около 100 произведений, и в том числе такие значительные, как «Смерть Ивана Ильича», «Крейцерова соната», «Плоды просвещения», «Воскресение».

Но Лев Николаевич не только сидел за письменным столом, он старался обслужить дом: «Встанет в семь часов, темно. Качает на весь дом воду, везет огромную кадку на салазках, пилит длинные дрова и колет и складывает в сажень», – писала Софья Андреевна.

Последний раз Толстой побывал в хамовническим доме в сентябре 1901 г. После его смерти сразу же был поставлен вопрос о приобретении дома городской думой, но только в 1911 г. покупка состоялась – за 125 тысяч рублей была совершена купчая крепость. Долгое время дом был запечатан, мебель вывезена, а в Думе выдвигались различные проекты по будущему устройству толстовской усадьбы: предполагалось построить каменное здание для музея или школы в память писателя, предлагали даже все сломать, оставив только толстовский кабинет. Так, ни шатко и ни валко шло дело до большевистского переворота, пока новая власть решила дело просто и ясно – усадьбу национализировали и по личному указанию В.И. Ленина – «все восстановить, как было, до малейшей подробности» – открыли музей 20 ноября 1921 г., который и сейчас работает в бывшей усадьбе и пользуется большой популярностью.

К северу усадьба Толстого граничила с высоким забором Хамовнического пивоваренного завода, занимавшего угловой с Божениновским переулком участок, принадлежавший в начале XIX в. братьям генерал-майору Петру и действительному статскому советнику Николаю Барковым, у которых внутри большой усадьбы стоял деревянный господский дом. В 1860-х гг. вся усадьба застраивалась фабричными строениями пивомедоваренного завода Власа Ярославцева, перешедшего в 1875 г. во владение акционерного общества «Москва».

В 1896–1903 гг. директором завода в Хамовниках был Григорий Григорьевич Эренбург. В детстве его сын, будущий писатель, прожил несколько лет в квартире при заводе, о котором он вспоминал много позднее в мемуарах «Люди, годы, жизнь»: «Заводской двор мне казался куда интереснее гостиной. Можно было пойти в конюшню, там чудесно пахло. В одном из цехов проверяли бутылки, ударяя по каждой металлической палочкой, и я считал, что эта музыка куда лучше той, которой порой нас потчевали гости – известные пианисты. Рабочие спали в душных полутемных казармах на нарах, покрытые тулупами; они пили кислое, испорченное пиво, иногда играли в карты, пели, сквернословили… Я видел жизнь нищую, темную, страшную, и меня потрясла несовместимость двух миров: вонючих казарм и гостиной, где умные люди говорили о колоратуре».

Боженинский переулок (ул. Россолимо) еще довольно молод: он образовался тогда, когда с его правой стороны на городской земле стала появляться застройка, а до этого загородные усадьбы московской знати выходили прямо к просторам Девичьего поля. Как на поле, так и в Боженинском переулке много медицинских учреждений. Начало им положило пожертвование В.А. Морозовой приобретенной ею бывшей усадьбы Олсуфьевых для психиатрической клиники, устроенной в 1887 г. известным медиком А.Я. Кожевниковым. До сих пор на основном здании (№ 11), выстроенном по проекту архитектора К.М. Быковского, можно видеть надпись с сохранением старой орфографии: «Клиника нервныхъ болезней». Ею с 1887 по день своей кончины в 1900 г. руководил знаменитый врач С.С. Корсаков, создавший новую школу в психиатрии. Здесь в разное время лечились А.С. Голубкина, М.А. Врубель, С.А. Есенин. Во время XII Международного конгресса врачей в 1897 г. в саду клиники выдающимися невропатологами и психиатрами мира Крафт-Эбингом, Ломброзо, Маринеску, Корсаковым, Маньяном и другими в знак научной солидарности были посажены несколько деревьев. В клинике в продолжение 20 лет проработал письмоводителем создатель широко известного хора русской народной песни М.Е. Пятницкий. Ныне старое здание клиники обстроено новым строением, от вида которого прохожий может попасть в эту самую клинику…

Продолжением Боженинского служит коротенький Дашков переулок, выводящий на Садовое кольцо. В нем интересны два дома – № 7 на углу с Теплым (ул. Тимура Фрунзе) и примерно на его середине – № 5. В конце XVIII в. они находились в одной усадьбе, принадлежавшей секунд-майору Степану Логинову. В начале следующего века усадьба перешла к генералу Я.Д. Мерлину, дочери которого Вера Сольдейн и Анна Лубяновская были знакомыми А.С. Пушкина. У Сольдейн Пушкин бывал в ее доме на Пречистенке и читал там отрывки из «Путешествия Онегина», а с семьей Лубяновских он жил в одном доме на Мойке в Петербурге.

С 1840 г. владельцем усадьбы в этом переулке становится сенатор А.В. Дашков, отец будущего директора Румянцевского музея и известного коллекционера Василия Андреевича Дашкова. В 1850 г. один из домов (№ 5) переходит к Н.А. Шуцкой, у которой его снимала семья Корш – глава

На углу Боженинского и Олсуфьевского переулков находится еще одно медицинское учреждение, основанное здесь на пожертвования. Клиника ушных и горловых болезней была построена на миллион (!) рублей, отданных на благое дело Юлией Петровной Базановой. При консультации приват-доцента С.Ф. Штейна на углу Олсуфьевского переулка в 1894–1896 гг. построили двухэтажное здание (№ 15) первой в России такой клиники. Автором проекта был архитектор Густав-Лев Ксаверьевич Коромальди. На первом этаже находились палаты для больных, а на втором с его пятью красивыми высокими окнами помещались студенческая аудитория, библиотека и операционный зал.

Олсуфьевский переулок – также один из сравнительно недавно образованных в Хамовниках: его проложили в 1881 г. по бывшей усадьбе Олсуфьевых (откуда и название). Е.П. Янькова, воспоминания которой были изданы впервые в 1880 г., рассказывала своему внуку, что там сначала был «загородный дом князя Голицына, потом перешедший по наследству к князю Долгорукову, женатому на его воспитаннице Делициной; теперь это дом Олсуфьевых, с прекрасным и обширным садом, с оранжереями, совершенно сельская барская усадьба».

По воспоминаниям одного из Олсуфьевых, в этой усадьбе квартировал художник В.Д. Поленов, написавший здесь свою знаменитую картину «Бабушкин сад», где был изображен флигель олсуфьевской усадьбы. Здесь жил С.Л. Левицкий, племянник Герцена, внебрачный сын его дяди Льва Алексеевича Яковлева, ставший известным фотографом.

Часть Олсуфьевского переулка, ближайшую к Оболенскому, можно назвать своеобразным музеем одного архитектора – Романа Ивановича Клейна: почти все дома здесь были построены по его проектам. В 1887 г. он приобрел участок земли, на котором стояло деревянное здание (№ 6, в глубине участка), надстроенное и несколько измененное им в 1889 г. В 1896 г. он надстраивает дом вторым этажом для мастерской и библиотеки. Удивительно, но автор таких импозантных сооружений, как мавзолей в Архангельском или Музей изящных искусств в Москве, имел такой непрезентабельный дом, хотя надо сказать, что он потерял многие свои декоративные украшения (теперь он заменен новым строением). В 1900 г. Клейн строит на своем же участке трехэтажный доходный дом (также под № 6, но по красной линии); рядом дом № 8 построен им же в 1895 г. для купца И.Т. Кузина, а напротив – два здания № 1 и 1а, также по его проекту (в 1894 г. правое и в 1897 г. левое).

Два дома этого переулка (№ 5 и 7) связаны с потомками знаменитого издателя журнала «Русский архив» П.И. Бартенева, который бывал здесь.

Еще один переулок, соединяющий две основные магистрали Хамовников, – Большой Трубецкой, ограничивавший с востока усадьбу князей Трубецких (откуда и название; с 1939 г. он называется по фамилии летчика В.С. Хользунова, который участвовал в гражданской войне в Испании).

В Большом Трубецком переулке выделяются несколько зданий, выстроенных для учебных заведений. Одно из них – на углу с Оболенским, с большими арочными окнами второго этажа и пандусом подъезда, выстроено на пожертвования П.Г. Шелапутина в 1901 г. – здесь находилась 8-я мужская гимназия, проект которой с пансионом на 80 воспитанников был выполнен Р.И. Клейном. В гимназии 25 ноября 1901 г. освятили храм Св. Григория Богослова в память сына Шелапутина Григория. Царские врата были выполнены из бронзы, в дубовом красивом иконостасе стояли иконы, написанные академиком живописи К.Е. Маковским, а одна из икон – храмовая – была украшена золотым венцом с тремя крупными жемчужинами.

Всего этого теперь уже, конечно, не увидишь – в этом здании, как и в соседнем, долгое время помещались различные советские учреждения.

Рядом с гимназией также шелапутинское пожертвование – Педагогический институт (№ 16) с музеем и реальное училище в память другого умершего его сына, Анатолия. Это также произведение архитектора Клейна, но более сдержанное, сделанное в традициях классического направления. Институт открылся 24 октября 1911 г., в него принимались те, кто уже получил высшее образование, и только русские, только мужчины и только православные. Несмотря на такие ретроградные правила приема, институт был весьма передовым по методам преподавания и имел сугубо практическое направление – все теоретические построения тут же проверялись в гимназии. После коммунистического переворота в этом здании поместилась Академия социалистического – потом сочли нужным назвать ее «коммунистического» – воспитания имени Н.К. Крупской. Совсем недавно в этих всех зданиях располагалась другая академия – Генерального штаба, построившая позади на участке еще несколько зданий; теперь же, после возведения для нее огромного здания на юго-западе, здесь, в Большом Трубецком переулке, находится военная прокуратура.

Напротив шелапутинских зданий – большой участок, отданный городом для Высших женских курсов. Женское образование в России насчитывает много лет упорной борьбы с предубеждениями косного общества и с царской администрацией, убежденной, что высшее образование женщинам только вредно. Их не допускали в университеты, для них были закрыты многие области деятельности, и те, кто стремился вырваться из ограниченного круга занятий, предписанных женщине, были вынуждены уезжать в Европу и там получать образование. На волне преобразований 1860—1870-х гг. в России открылись несколько учебных заведений и, в частности, московские «Лубянские» курсы профессора В.И. Герье, но, однако, все они действовали недолго. Только в 1900 г. представители прогрессивной московской интеллигенции получили разрешение открыть Высшие женские курсы, превратившиеся, по сути дела, в еще один московский университет. Во главе их стоял выдающийся математик С.А. Чаплыгин, очень много сделавший для курсов, ставших необыкновенно популярными в России: если в начале их деятельности там учились 200 курсисток, то к 1912 г. их насчитывалось уже более пяти тысяч.

В продолжение нескольких лет курсы ютились в различных помещениях и слушательницы кочевали по всей Москве. Только в 1907 г. состоялась закладка зданий Физико-химического института (на Малой Пироговской ул., 1) и Анатомического театра (пер. Хользунова, 7), а в 1910–1912 гг. было выстроено монументальное здание курсов на углу Большого Трубецкого переулка и Малой Пироговской улицы (до 1924 г. Малая Царицынская ул.), где можно увидеть доску, посвященную автору здания (такое не часто можно видеть в Москве): «Проектировал и строил аудиторный корпус Высших женских курсов академик архитектуры Сергей Иустинович Соловьев, род. 1859, ум. 1912». Архитектор не увидел торжественного открытия этого здания, состоявшегося 5 октября 1913 г.

С.У. Соловьев учился в Московском училище живописи, ваяния и зодчества, которое окончил с золотой медалью, продолжил образование в Санкт-Петербургской академии художеств и провел всю свою творческую жизнь в Москве, которую украсил множеством прекрасных зданий – таких как, например, благотворительные учреждения Медведниковых на Большой Калужской (с 1957 г. Ленинский пр-т) и Третьяковых на Большой Серпуховской улице (см. главы «Калужский тракт» и «Замоскворецкие слободы»), церковь в Кунцеве, особняк в Хлебном переулке (№ 18/6) и многие другие.

Барельефы на здании Высших женских курсов были выполнены скульптором Ф.Ф.

После октября 1917 г., уничтожившего дискриминацию женщин, Высшие женские курсы стали 2-м МГУ, а в 1930 г. Педагогическим институтом.

Анатомический театр бывших курсов перешел к 2-му Медицинскому институту, и в советское время к старому зданию с ротондой, выходящей в Большой Трубецкой переулок, было пристроено еще одно, которое можно увидеть со двора: несколько заброшенно выглядевший, но торжественный портик, над которым видны цифры года окончания постройки – «MCMXXXVI». Справа и слева от входа старые, покосившиеся вазы с эмблематическими змеями, наверху барельефы, долженствующие напоминать о том, что никакая медицина не может излечить тех, кто пренебрегает физкультурой. Перед зданием стоит скромный памятник Н.И. Пирогову. Автором здания был архитектор Н.И. Транквиллицкий, скульптур – И.М. Бирюков, а памятника – В.И. Гордон (1960 г.).

От Большого Трубецкого переулка отходит Усачевка (ул. Усачева; в XVIII в. – Нащокинский пер.) – так называется в обыденной речи улица, идущая до Хамовнического вала, получившая название от владельцев участка на ней, купцов Усачевых. Они разбогатели, начав с торговли вином и фруктами на лотках, и превратились в купцов первой гильдии. Усачевы приобрели не только земельный участок здесь, в Хамовниках, но и выстроили настоящую барскую усадьбу над берегом Яузы, здание которой сохранилось на Земляном валу (№ 53).

В XVIII–XIX вв. по всей левой стороне Усачевки располагались одна за другой загородные дворянские усадьбы, со временем переходившие в другие руки: они делились на более мелкие участки и распродавались.

Одна из таких усадеб была загородным владением князей Трубецких, о размерах которого можно судить по большой части их парка, сохранившегося и сейчас, – называвшейся детским парком имени Мандельштама, но нет, не поэта, а большевика, бывшего короткое время секретарем Хамовнического райкома партии.

Усадьба не всегда принадлежала Трубецким. Впервые она упомянута 30 марта 1683 г. в челобитной «великим государям» боярина князя Василия Голицына, в которой он жаловался, что «у него загородного места нет», сообщал, что «есть де порозжее место за Пречистенские вороты, за Земляным городом, позади Хамовной слободы», и просил отдать сие место ему. «Порозжее» место великие государи Иван да Петр, номинально правившие тогда Московским государством, Голицыну, конечно, отдали, а от него оно перешло к дочери, принесшей его как приданое в род Трубецких. Эту немалую усадьбу еще более увеличил в 1760-х гг. князь Д.Ю. Трубецкой, и, таким образом, общая площадь ее достигла почти 9 гектаров. При Трубецких в усадьбе по ее западной границе стоял деревянный одноэтажный дом, позади него, в глубине хозяйственного двора, большая оранжерея, а там начинался парк с двумя прудами. Один из них был огромным, сложной формы (что дало повод говорить о каких-то тайных масонских формах этого пруда), с островом внушительных размеров посередине, с беседками и прочими садовыми затеями и украшениями.

Возможно, что главный дом усадьбы Трубецких сохранился (ул. Усачева, 1); его посетил 16 сентября 1826 г. А.С. Пушкин, возвращаясь с Погодиным и семейством Трубецких после праздника на Девичьем поле по случаю коронации Николая I.

Примерно с середины XIX в. начался процесс разукрупнения больших владений – усадьба Трубецких, как и других владельцев, стала делиться на более мелкие части и интенсивно застраиваться, и к концу века Усачевка начинает терять патриархальный характер окраинной улицы: так, в начале ее часть земли, которой владели Уваровы, приобретается городом для устройства трамвайного парка, который и стал называться Уваровским. На улице появляются и промышленные предприятия: шелкокрутильная фабрика, в которой в 1915 г. размещается фабрика резиновых изделий, эвакуированная из Риги. Она превратилась в крупнейший завод «Каучук», которому теперь отнюдь не место в гуще жилой застройки.

Ближе к Хамовническому валу Усачевка формируется крупным жилым районом, построенным в 1924–1930 гг. (архитектор А.И. Мешков) в годы тяжелого жилищного кризиса, когда в Москву буквально ринулись сотни тысяч обездоленных крестьян. Эта постройка была огромным шагом вперед в возведении жилых домов – от рабочих казарм до отдельных квартир в комплексе жилых домов с обслуживающими их учреждениями.

Девичье поле

Есть в нашем городе топоним «Девичье поле», напоминающий о большом по городским масштабам пространстве, находившемся в районе современной Большой Пироговской улицы (бывшей Большой Царицынской – по двору царицы Евдокии Федоровны, стоявшему в районе современных Саввинских переулков). Оно подступало к стенам монастыря, от которого и получило свое название.

В отличие от Зачатьевского стародевичьего на Остоженке монастырь на Девичьем поле, основанный позже него, в 1524 г., стал «новым», и в одном из документов так и назывался: «великая обитель пречистой богородицы одигитрии новый девичьий монастырь».

Его главный собор посвящен написанной, по преданию, самим евангелистом Лукой Смоленской иконе Божьей Матери Одигитрии, или Путеводительницы, история которой не вполне выяснена. Известно, что икону привезли на Русскую землю в 1046 г.; римский император Константин IX Мономах, выдавая свою родственницу за черниговского князя Всеволода Ярославича, благословил ее в предстоящий путь этой иконой (отсюда и название – «путеводительница»); позднее сын Всеволода Владимир Мономах поставил ее в смоленский храм. Как она попала в Москву, в точности неизвестно, но наиболее вероятно, что икона, бывшая в Смоленске, перенесена в Москву в 1398 г. Софьей, дочерью великого князя Литовского Витовта, и оставлена в кремлевском Благовещенском соборе. В 1456 г. смоляне просили отпустить икону обратно, на что великий князь Василий Темный согласился, указав предварительно сделать с нее точную копию. Торжественные проводы иконы состоялись 28 июля, прощание с ней происходило у Саввина монастыря (ставшего потом приходской церковью Св. Саввы в Большом Саввинском переулке). Через много лет Смоленск был присоединен к Московскому княжеству, и около того места, где москвичи прощались с иконой-путеводительницей, князь Василий III основал девичий монастырь, в новопостроенный собор которого 28 июля 1528 г. перенесли список иконы.

Неоднократно монастырь служил оборонительным целям, становясь заслоном на пути завоевателей. Много претерпел он в Смутное время, когда Москва несколько раз подвергалась нападению польско-литовских интервентов. Новодевичий монастырь, превращенный в вооруженный лагерь, неоднократно переходил из рук в руки: известно, что в нем были расквартированы четыре роты из польского полка Гонсевского. Надо сказать, что и после Смутного времени, когда Новодевичий монастырь уже восстановили, в нем постоянно размещались ратные люди – стрельцы, казаки, вооруженные монастырские слуги и крестьяне. Специально для них в монастыре около угловых башен выстроили здания стрелецких караулен, имевших выходы не внутрь монастыря, а только на его крепостные стены.

Новодевичий монастырь стал одним из самых богатых и уважаемых в России, особенно после удаления в монастырь под именем монахини Александры царицы Ирины, вдовы царя Федора Иоанновича. В монастырь перед избранием на царство ушел ее брат, правитель государства Борис Годунов. Сюда, в Новодевичий монастырь, пришли толпы москвичей во главе

Особенно благоволила к монастырю царевна Софья, которая, думается, никак не предполагала, что ей придется окончить свои дни здесь в заточении.

После разгрома стрелецкого восстания Петр I приказал заключить Софью в монастырь, где ей отвели караульню около северо-западной Напрудной башни. После поражения Стрелецкого бунта и последующего розыска несколько стрельцов были повешены перед караульней, да «так близко к самым окнам Софьиной спальни, что Софья легко могла достать повешенных рукою», – свидетельствует очевидец.

Кроме Ирины и Софьи, из именитых монахинь в Новодевичьем монастыре жила и там же скончалась первая жена Петра – царица Евдокия. Против воли ее постригли, заключили в Шлиссельбург, потом в суздальский Покровский монастырь, а после восшествия на престол ее внука перевели в 1727 г. в Москву, в Новодевичий, отведя отдельное здание около северных ворот. У нее здесь был целый двор с гофмейстером, штатом служителей и немалым бюджетом в 60 тысяч рублей.

Практичный Петр старался получить непосредственную пользу от тысяч монастырских насельников по всей России – так, в Новодевичьем монастыре он учредил школу для кружевниц, в которой обучали этому ремеслу специально выписанные из Бельгии монашенки. Он не остановился и перед тем, чтобы поселить в женском монастыре старых заслуженных солдат: еще в 1763 г. в Новодевичьем монастыре квартировали три майора, два капитана и четыре поручика, получавшие от монастыря жалованье.

В 1812 г. монастырь уцелел благодаря храбрости монахинь – наполеоновские войска перед уходом заложили порох и зажгли фитили, но бесстрашные монахини сумели погасить их.

Новодевичий монастырь просуществовал тихо и мирно до наступления советской власти, когда он был упразднен и обращен в музей, став филиалом Исторического.

Самое большое и самое древнее здание в монастыре – Смоленский собор. Он был заложен 13 мая 1524 г. и освящен 28 июля 1525 г. – только за один год московские строители сумели возвести его (хотя существует предположение о том, что старый собор обвалился и вместо него был построен позднее существующий). Смоленский собор напоминает кремлевский Успенский. Он был, конечно, принят за образец, но влияние новых идей коснулось монастырской постройки – она обладает более выразительными пропорциями, обусловленными высоким подклетом и галереей, пристроенной, очевидно, позже основного здания.

Интересны интерьеры собора: великолепный, двенадцатиметровой высоты иконостас 1685 г., алтарная сень 1653 г., и в особенности роспись, произведенная при Борисе Годунове около 1598 г. В соборе похоронены первая жена Петра I царица Евдокия Федоровна, царевны Евдокия, Екатерина и Софья, дочери царя Алексея Михайловича, Анна, дочь царя Ивана Грозного, первая игуменья монастыря схимонахиня Елена, члены семей Одоевских, Шереметевых, Воротынских, Салтыковых, Головиных, Хитрово и других.

Напротив Смоленского собора – трапезная с Успенской церковью, построенная в 1686–1687 гг., образцовое произведение нарышкинского стиля с нарядными наличниками, стройными колонками и оригинальными висячими пилястрами. Позади трапезной стоит уютный, как бы вросший в землю храм Св. Амвросия – по древности вторая после собора постройка в Новодевичьем монастыре. К Амвросиевской церкви примыкает трапезная, построенная, вероятно, позднее, а к ней Ирининские палаты, первоначально возведенные для царицы Ирины, но потом много раз перестраивавшиеся.

Самая высокая и, возможно, самая красивая постройка монастыря – колокольня, изящная, с исключительно верно найденными пропорциями (предполагается участие в ее постройке зодчего Осипа Старцева). Неудивительно, что В.И. Баженов, сравнивая ее с колокольней Ивана Великого, сказал, что «колокольня Ивана Великого достойна зрения, но колокольня Девичья монастыря более обольстит очи человека, вкус имущего». Она расположена довольно необычно – строитель выдвинул ее на самый край монастырского ансамбля, на линию проезжей дороги, так, чтобы она была издали видна при подъезде к Москве. Колокольня построена в 1690 г., и, заботясь о сохранении общего ансамбля, зодчий украсил ее декоративными деталями, похожими на использованные в других монастырских постройках. В нижнем ярусе колокольни находилась церковь преподобного Варлаама и царевича Иосифа, а наверху часы, отбивавшие не только, как обычно бывает, целые часы, их половины и четверти, а даже каждую минуту, как бы говоря о быстротечности земной жизни. Рассказывали, что эти часы были поставлены Петром I для того, чтобы напоминать заключенной Софье о крамоле ее.

Рядом с колокольней стоят бывшие больничные палаты, приземистое одноэтажное строение, в котором в 1939–1984 гг. жил знаменитый реставратор, ревнитель нашего наследия Петр Дмитриевич Барановский.

Над северными и южными воротами монастыря две церкви были «преудивительно лепотне водружены, и внутрь всяким реснотесным благообразием украшены». Они построены в конце XVII в.: Преображенская, стоящая над парадными северными воротами, и Покровская над южными, выходившими когда-то к сетуньской переправе через Москву-реку. Преображенская церковь, освященная патриархом Иоакимом 5 августа 1688 г., первая приветствовала путника, подошедшего к монастырю, вся праздничная, веселая, сияющая, щедро изукрашенная пышной каменной резьбой и великолепными раковинами в арках закомар. Внутри церкви – один из самых красивых иконостасов, в создании которого принимал участие известный резчик Карп Золотарев. Значительно скромнее Покровская церковь, построенная, возможно, несколько ранее Преображенской. В Покровской церкви над основным четвериком доминируют три непропорционально больших главы на вытянутых барабанах, поставленные в ряд с востока на запад. Также отличаются и жилые палаты, выстроенные рядом с надвратными церквами. Если палата у Покровской церкви, построенная вначале двухэтажной (третий этаж появился в XVIII в.), довольно проста и умеренна в декоре, то палата у северных ворот под стать своей соседке, Преображенской церкви, особенно второй этаж, возведенный в одно время с ней со сплошной резной лентой оконных наличников по всему этажу. Корпус у Покровской церкви был приспособлен для дочери царя Алексея Михайловича царевны Марии и назывался Мариинскими палатами, а у Преображенской – Лопухинскими, так как там в 1727–1731 гг. жила царица Евдокия Лопухина.

Монастырские стены являются сложными фортификационными сооружениями, с различными видами боев; в плане они представляют собой неправильный четырехугольник периметром 870 м, с угловыми круглыми башнями, между которыми поставлены еще восемь четырехугольных. Но они – не только утилитарное сооружение, предназначенное для оборонительных целей, но самостоятельное и незаурядное произведение искусства. На башнях обращают внимание кружевные зубчатые короны-навершия.

На территории монастыря издавна существовало кладбище, от которого сохранились лишь незначительные остатки, ибо многие

За пределами монастырской стены еще в 1900 г. отвели землю под расширение монастырского кладбища, которое стало в советское время привилегированным. В «демократическом» советском государстве рабочих и крестьян существовали четко очерченные привилегии во всем и для всех, и даже для уже покинувших этот мир. Новодевичье кладбище стало вторым по значению после некрополя на Красной площади. На кладбище – могилы известных политических и культурных деятелей: Н.С. Хрущева, А.И. Микояна, В.Я. Брюсова, А.П. Чехова, М.А. Булгакова, С.С. Прокофьева, Д.Д. Шостаковича, К.С. Станиславского, В.И. Вернадского, С.И. Вавилова, Н.Н. Бурденко и многих других.

Во время массового поругания московских кладбищ останки некоторых известных деятелей русской культуры – в частности, С.Т. Аксакова, Н.В. Гоголя, Д.В. Веневитинова, Н.М. Языкова, А.С. Хомякова, И.И. Левитана – были перенесены сюда на новое кладбище. Сюда же перевезли из Англии в 1966 г. прах Н.П. Огарева, и в 1986 г. из Франции прах Ф.И. Шаляпина.

Здесь есть значительные произведения скульпторов С.Д. Меркурова, И.Д. Шадра, В.И. Мухиной, В.А. Домогацкого, Э.И. Неизвестного и других. Но в последние 20–30 лет там появилось множество пышных надгробий (особенно военных чинов) – чем массивнее и больше, тем, как считали, достойнее.

Перед стенами монастыря простиралось большое и пустынное Девичье поле, которое стало застраиваться только во второй половине XIX в. Оно было известно гуляньями, связанными, вероятно, с торжественными крестными ходами, происходившими в день празднования иконы Смоленской Богоматери 28 июля. Документально известно, что в 1765 г. на Девичьем поле казна построила деревянное театральное здание, в котором в продолжение нескольких лет, до московской чумы 1771 г., устраивались представления для народа. На поле в конце XVIII столетия фокусник Пинетти устраивал амфитеатр и показывал там чудесные превращения, а другой фокусник, француз Жени Латур, поражал зрителей тем, что входил в раскаленную печь и преспокойно садился там обедать.

Самое большое гулянье на поле московские власти устроили 16 сентября 1826 г. в ознаменование коронации Николая I. Здесь тогда построили ротонду для высоких гостей – императорской семьи и придворных, окруженную несколькими галереями, изящно украшенными и обитыми раскрашенным холстом. Рядом находились столы, которые, по описанию газеты «Северная пчела», «были убраны самым привлекательным образом: березки, яблоками унизанные; разноцветные корзинки с калачами, служившие вместо приборов; ветчинные окорока, жареные птицы и баранина; кондитерское хлебенное, мед, пиво; наконец, бараньи головы с золотыми рогами на блюдах, покрытых красной каймой». Около столов соорудили два больших и 16 малых фонтанов, из которых должны были бить струи красного и белого вина.

Перед праздником заранее распространялись афиши, где излагался ход праздника: по первому сигналу народ должен становиться у скамеек, по второму – садиться за столы, а по третьему – начинать трапезу. Перед началом праздника тысячи алчущих дарового угощения собрались на поле, и, как только подали сигнал к началу его, огромная толпа, пренебрегая распорядком, ринулась к столам и фонтанам и, как вспоминал современник, «в минуту не стало ни обеденных столов, ни расставленных на них припасов. Кучи позолоченных калачей и пряников рассыпались, быки и бараны как будто провалились сквозь землю, стены и скамейки разобраны по доске вместе с подставками – и на том месте, где был стол яств, виднелась только сплошная волнующаяся толпа народа. В то время, когда алчущие распоряжались таким образом с кушаньями, жаждущие хлынули толпами к бассейнам, где только что начали бить фонтаны белого и красного вина… Через четверть часа от поднятия флага, к удивлению всех незнакомых с русским характером того времени, на месте народного праздника осталось одно голое, истоптанное поле с волнующейся на нем толпою». О том, как прошел праздник, есть лаконичная запись в дневнике историка М.П. Погодина: «Скифы бросились обдирать холст, ломать галереи. Каковы!»

После финала народного «угощения» А.С. Пушкин, присутствовавший на празднике, вместе с Погодиным поехали в загородный дом Трубецких, стоявший на южной стороне поля, а император – на бал, дававшийся графиней Орловой-Чесменской в своем дворце в Нескучном.

Этот праздник был последним на Девичьем поле. Позже тут обычно проходили воинские смотры и учения для солдат, и только с 1864 г. на поле начинаются регулярные гулянья, проходившие на пасхальной неделе: строились балаганы, катальные горки, лавки, качели, карусели. Как писал житель Девичьего поля М.П. Погодин, «дешевое вино разливалось потоками, сосуды всех родов, штофы, ковшы, шкалики, рюмки красовались батареями на прилавках… Разливанное море. Сотни чайных палаток, харчевен, кофеен, ресторанов, балконы с пьяными паяцами и охриплыми комедиантами, качели с объятиями, поцелуями и песнями, коньки (это что-то вроде каруселей. –Авт.) с шарманкою, хороводы с наглыми ухватками». Гулянье проходило ежегодно до 1910 г., когда по постановлению городской думы его перевели за Пресненскую заставу к фабрике Мамонтова, а здесь к 1913 г. разбили парк, существующий и сейчас.

Девичье поле с запада и востока было ограничено большими усадьбами, принадлежавшими богатым московским аристократам – Трубецким, Юшковым, Долгоруким, Олсуфьевым, Апраксиным. Как вспоминала Янькова: «Летом обыкновенно все дворяне живали у себя по именьям, конечно, исключая тех, которые, будучи при дворе или на службе, не могли отлучиться из города, и потому у многих богатых бар были не дачи, а загородные дома в отдаленных частях Москвы, вошедших потом в состав города. Поблизости от Кремля всего более избирали места на Девичьем поле, около Хамовников, у Крымского брода».

Современные очертания весь этот район приобрел уже в конце XIX – начале XX в., после застройки поля с запада медицинскими клиниками Московского университета и с востока зданиями благотворительных и учебных учреждений между Большой и Малой Царицынскими улицами.

Самое старое здание на Девичьем поле, где до большевистского переворота находилось Усачевско-Чернявское женское училище, находится на его северной стороне (Зубовская ул., 14). Здесь в конце XVIII в. было владение некоей Матрены Прохоровны Пушечниковой, принесшей его в качестве приданого флигель-адъютанту Р.Р. Кошелеву, прикупившему к усадьбе еще несколько соседних участков. Его внук, известный славянофил и публицист А.И. Кошелев, писал: «Дед мой был богатый человек и пользовался большим почетом в Москве, где он

К 1808 г. справа и слева от главного дома, владелицей которого была княгиня Софья Сергеевна Мещерская, были сделаны пристройки. С октября 1814 г. усадьба принадлежала гвардии корнету С.А. Мальцеву, потом как приданое его внучки Софьи перешло к высокопоставленному чиновнику С.Д. Нечаеву, глубоко интересовавшемуся историей и выступившему инициатором сооружения памятника на Куликовом поле. В доме на Девичьем поле жил мальчиком его сын Юрий Нечаев, получивший огромное наследство от своего дяди миллионера С.И. Мальцева и ставший известным меценатом, благодаря которому был выстроен Музей изящных искусств.

Об истории получения им наследства так рассказывает внучатый племянник С.И. Мальцева А.А. Игнатьев в своих мемуарах «Пятьдесят лет в строю»: «У Сергея Ивановича детей не было. Жил он одиноко, вставал всегда в пять часов утра, шел к ранней обедне и в семь часов садился за работу. Единственным его помощником был скромный, молчаливый и необыкновенно трудолюбивый чиновник Юрий Степанович Нечаев… Каково же было удивление всех родственников, когда после смерти Мальцева выяснилось, что все многомиллионное состояние завещано Юше. Дядюшка написал в завещании, что заводское дело он считает дороже семейных отношений, а так как среди родственников Игнатьевых и Мальцевых нет никого, кто мог бы дело сохранить и вести дальше, то он оставляет свои богатства человеку простому и деловому».

В 1866 г. дом был приобретен Усачевско-Чернявским женским училищем. История его начинается в 1827 г., когда купец Чернявский пожертвовал дом и капитал для призрения бедных женщин с детьми; в 1833 г. в доме другого благотворителя, купца Усачева, открыли училище под названием «Дом рукоделия Чернявского», а в 1859 г. его перевели в дом на Маросейке и назвали «Усачевско-Чернявским».

После переезда жилища на Девичье поле старинные палаты были переделаны; справа от главного дома построили церковь во имя св. Александра Невского, освященную в 1869 г. В главном здании находились классы и актовый зал училища, ставшего с 1877 г. гимназией, а во флигеле помещались лазарет для учащихся и Сергиевское начальное училище. В 1930-х гг. все здание было надстроено тремя этажами.

Рядом с самым старым сооружением на этой стороне Девичьего поля стоит самое молодое, да и самое большое здание, где находится Военная академия имени М.В. Фрунзе, тяжелое, массивное, обработанное однообразными кессонами вокруг рядов окон, оно было призвано утвердить представление о пугающей мощи Советской армии. Рядом с основным зданием на нарочно сооруженном пьедестале был водружен огромный макет танка, который теперь куда-то подевался, а вот надпись на пьедестале осталась: «Ни одной пяди чужой земли не хотим, но и ни одного вершка своей земли не отдадим никому». Под ней была и подпись автора сего не очень грамотного высказывания – «И. Сталин», но ее стерли уже после того, как благодаря его прозорливости и гениальному руководству отдали врагу чуть ли не половину своей страны и погубили десятки миллионов сограждан… На здании имеется и табличка с фамилиями авторов и времени постройки – это были Л.В. Руднев и В.О. Мунц, 1932–1937 гг.

Напротив Военной академии – сквер, где стоит грузный памятник Л.Н. Толстому, на месте которого находилась невысокая статуя, сделанная скульптором С.Д. Меркуровым в 1913 г. Сначала предполагалось поставить ее на Миусской площади, но соседство памятника писателю, отлученному от церкви, и собора Св. Александра Невского, строившегося там, не показалось властям наилучшим. Статуя осталась в мастерской скульптора, и только в 1927 г. ее водрузили в сквере Девичьего поля, но там она простояла сравнительно недолго: по мнению руководителей советской культуры, памятник не «отражал» подлинного Толстого, и меркуровскую статую убрали во двор Литературного музея Толстого на Пречистенке, а здесь поставили новую – Толстой кажется задавленным необоримым грузом собственной значимости (1972 г., скульптор А.М. Портянко). На другом конце сквера, у пересечения с Клинической улицей (с 1965 г. ул. Еланского), стоит еще один памятник – врачу Н.Ф. Филатову (1960 г., скульптор В.Е. Цигаль).

В конце XIX в. на Большой Царицынской (после 1924 г. Большой Пироговской) улице развернулось невиданное еще в Москве, да и в России строительство: возводился целый медицинский город.

Начало было положено пожертвованиями Е.В. Пасхаловой на строительство акушерской и В.А. Морозовой на строительство психиатрической клиник. Город пожертвовал на Девичьем поле большой земельный участок, на котором университет построил несколько зданий для обучения студентов-медиков и лечения больных. «Скажем же искреннее задушевное спасибо от нашей корпорации, – отмечал профессор Ф.Ф. Эрисман, – и тем частным жертвователям, которые приняли на себя практический почин в этом деле, и городу Москве, который столь великодушно поддержал начинание Университета, и правительству, которое щедрой рукой отпустило средства для постройки и содержания нашего клинического городка».

После тщательной подготовки, ознакомления с практикой больничного строительства в Европе началось строительство по проекту архитектора К.М. Быковского: первой в начале января 1887 г. была открыта психиатрическая клиника, выстроенная по инициативе профессора А.Я. Кожевникова. Через два года вступила в строй акушерская и гинекологическая клиника на средства Т.С. Морозова и Е.В. Пасхаловой, а в октябре 1890 г. закончены сразу несколько зданий, выстроенных на средства города, – терапевтическая клиника доктора Г.А. Захарьина, хирургическая Н.В. Склифосовского, клиники нервных болезней, детская Н.Ф. Филатова, институты общей патологической анатомии во главе с профессором И.Ф. Клейном, общей патологии, фармакологии, гигиены. К концу 1892 г. – клиника госпитальной терапии А.А. Остроумова, госпитальной хирургии, пропедевтики внутренних болезней и клиника глазных болезней. Последними были открыты в 1895 г. общая клиническая лаборатория и клиника болезней уха, горла, носа. На западной окраине Девичьего поля появились десятки новых зданий, в которых использовались последние достижения медицинской науки и практики – это было крупнейшее медицинское учреждение России и одно из крупнейших и лучших в мире. Государство предоставило на возведение клинического городка около двух миллионов рублей, а частные жертвователи принесли на алтарь отечественной медицины более трех миллионов!

Если идти от Клинической (Еланской) улицы в сторону Новодевичьего монастыря, то первым с правой стороны будет стоять здание гинекологической и акушерской клиник (значительно перестроенное в 1937–1939 гг. в духе сталинского псевдоклассицизма), перед которым находится памятник знаменитому акушеру В.Ф. Снегиреву, открытый в 1973 г. (скульпторы С.Т. Коненков и А.Д. Казачок).

Далее по улице – однотипные строения, в которых помещались факультетские (на первом этаже) и госпитальные (на втором этаже) клиники университета; позади них находились пропедевтическая и глазная клиники,

Расположение зданий в медицинском городке на Большой Пироговской как бы символизирует человеческую жизнь от рождения до смерти: если в начале городка находится акушерская клиника, где происходило физическое рождение, и церковь, знаменующая духовное рождение, а в середине различные лечебные учреждения, то в конце – патологоанатомический корпус и часовня для отпевания ушедших в мир иной. В начале медицинского городка – церковь Св. Михаила Архангела, построенная на средства профессора А.М. Макеева архитекторами М.И. Никифоровым и А.Ф. Мейснером в 1897 г. (она была закрыта в 1931 г. и долгое время стояла полуразрушенная, но недавно была передана верующим и восстанавливается), а в конце – часовня Св. Дмитрия Прилуцкого (около 1890 г., перестроена архитектором Б.Н. Кожевниковым и освящена как церковь в сентябре 1903 г.).

Перед фронтом построек по Большой Пироговской улице – несколько памятников. Это памятник хирургу Н.И. Пирогову, открытый 3 августа 1897 г.; внизу постамента находится следующая надпись: «Проект. и лепил В. Шервуд. Отливал Ф. Вишневский. 1897 год». На памятнике – медные доски с цитатами из речей и сочинений Пирогова. Как вспоминала сестра А.П. Чехова Мария Павловна, при следовании траурной процессии с гробом писателя по Большой Царицынской улице: «Еще одна остановка с литией была у клиники около памятника Пирогову. В этой клинике брат лежал, когда у него открылось кровохарканье в 1897 году». Недалеко от памятника Пирогову находится памятник физиологу И.М. Сеченову (1958 г., скульптор Л.Е. Кербель), имя которого носит Российская медицинская академия, занимающая теперь здания городка. Тому же автору принадлежит выразительный монумент, открытый в 1972 г. в память медиков, погибших на фронтах Великой Отечественной войны, стоящий несколько в глубине от улицы, рядом с ректоратом академии. Другой памятник – Н.А. Семашко (1982 г., скульптор Л.В. Тазьба) – находится далее по улице, а во 2-м Клиническом (с 1956 г. Абрикосовский) переулке в 1960 г. поставлен памятник профессору А.И. Абрикосову (скульптор А.Г. Постол).

За советское время на территории городка возведено много крупных зданий, и в частности, здания хирургического центра на углу Погодинской и Абрикосовского переулка («посадку» 14-этажного корпуса на старое трехэтажное здание сравнивали со сложной хирургической операцией) и нескольких клиник.

Левая сторона Большой Царицынской улицы начинается от перекрестка с короткой Зубовской, идущей от Садового кольца. У начала улицы находится мрачное, плоское здание (Зубовская ул., 5), построенное архитектором Д.М. Иофаном, в котором находится Химико-фармацевтический институт.

Обращает на себя внимание высокий дом (№ 9а), выстроенный в 1911–1912 гг. для городских училищ по проекту архитектора А.А. Остроградского – произведение в стиле неорусского направления модерна, украшенное керамикой С.В. Чехонина, изображающей св. Георгия Победоносца.

Под № 11, несколько в глубине, стоит здание, в котором сейчас находится институт по изысканию новых антибиотиков. Оно построено на средства благотворителя П.Г. Шелапутина по проекту архитектора Р.И. Клейна специально для гинекологической клиники в 1896 г. Иностранные специалисты, осматривая здание вскоре после окончания строительства, единодушно назвали его «первым образцовым учреждением в Европе».

За Олсуфьевским переулком – посольство Вьетнама (Больщая Царицынская ул., 13), помещающееся в бывшем Мазуринском детском приюте, который построен по проекту архитектора И.А. Иванова-Шиц в 1892–1894 гг. на 200 тысяч рублей, завещанные француженкой Марией Шарбонно в память своего мужа, богатого купца Н.С. Мазурина. Приют был предназначен для «сирот обоего пола и всех сословий», они жили здесь до 12 лет, а потом переводились в ремесленные и другие городские училища.

За садом посольства – здание под № 15, подобное многим, строившимся богатыми ведомствами в 1950-х гг., – добротное, с высокими потолками, отделанное обязательным рустом. И действительно, его построили в 1955 г. для военной поликлиники (проект Н.М. Кузнецова), но при этом не пожалели одного из самых ярких и своеобразных зданий досоветской Москвы – так называемого Кельинского детского сада, выстроенного на пожертвования В.Ф. Кельина в память жены. Это было учреждение того нового типа, который педагог С.Т. Шанский и архитектор А.У. Зеленко, вдохновившись примером Соединенных Штатов, начали вводить в России. Первый такой детский сад, или, лучше сказать, детский клуб, они основали в Вадковском переулке, построив для него в 1905 г. оригинальное здание в стиле модерн. Здесь же, на Большой Царицынской, А.У. Зеленко выстроил в 1910 г. не менее оригинальное здание и также в стиле модерн, но в его более сдержанном неоклассическом направлении, бывшем таким модным в России того времени: на плоском фасаде с высоким ступенчатым аттиком, украшенным гербом Москвы, было написано: «Универсальный городской детский сад имени Ольги Николаевны Кельиной». С правой стороны, на углу с Большим Трубецким переулком (пер. Хользунова), возвышалась высокая башня астрономической обсерватории.

С другого угла Большого Трубецкого переулка начинается целый квартал «архивного городка» – комплекс хранилищ, читальных залов, различных помещений как для научной работы, так и для архивного управления России.

Начало «городку» положило строительство здания для архива Министерства юстиции, который образовался в 1852 г. из трех архивов: Разрядно-Сенатского, Поместно-Вотчинного и Государственного архива старых дел. Позже в него влились еще несколько других архивов, и тогда настоятельно встал вопрос о строительстве специального здания. Инициатором выступил известный историк и археограф Николай Васильевич Калачов. После изучения опыта постройки архивных сооружений в Западной Европе решили строить отдельное здание на Девичьем поле, где Московская городская дума безвозмездно передала земельный участок, при условии хранения документов по истории города.

В результате конкурса победил проект петербургского архитектора А.И. Тихобразова. В 1883 г. строительство началось и уже в следующем году было в основном закончено, но отделка и установка оборудования продолжалась еще год: только в феврале 1886 г. стали перевозить документы, и 28 сентября было торжественно открыто здание с читальными залами и кабинетами по фасадному корпусу и хранилищами документов позади, вокруг маленького дворика. На фасаде слева и справа надписи: «Учрежден в 1852 году» и «Сооружен в 1886 году».

Ныне здесь находится один самых богатых и интересных архивов – Российский архив древних актов, хранящий документы по истории нашего государства с XIII в. и по XVIII в. включительно. В их числе завещания великих князей, начиная с Ивана Калиты 1339 г., единственный список Судебника Ивана III, столбец Соборного уложения 1649 г., длиной 309 метров (раньше документы подклеивали друг к другу, а не сброшюровывали в книгу), летописи (и в их числе Никоновская с первым упоминанием о Москве), многочисленные документы по истории Москвы – планы, челобитные, купчие, донесения губернаторов… Архив обладает и уникальной библиотекой, в которой около 200 тысяч

Значительное строительство было предпринято в советское время, когда по проекту молодого архитектора А.Ф. Вохонского в 1936–1938 гг. воздвигли большие архивные здания, среди которых старожил выглядит совсем потерявшимся.

За архивным городком – здание детской больницы (№ 19), выстроенное в 1891 г. архитектором К.М. Быковским – двухэтажное, с ризалитом в центре, в котором на втором этаже находилась аудитория (это была не только больница, но и учебное заведение, часть медицинского факультета университета). Больница строилась по замыслу известного детского врача Н.А. Тольского на средства, завещанные купцом М.А. Хлудовым (см. главу «Басманная слобода»). После его кончины здесь работал не менее известный врач Н.Ф. Филатов.

На левой стороне Большой Царицынской улицы обращает на себя внимание огромное строение под № 25. При поисках монументального образа здания сталинской эпохи архитекторов тянуло к гиперболизированно большим формам – огромные дворовые арки-проезды, гигантские портики, крупные формы декора, перед которыми терялся маленький человечек – счастливый винтик счастливой Страны Советов. Автором этого строения был И.А. Голосов, одинаково успешно работавший в самых различных стилях и создавший несколько монументальных сооружений, как построенных, так и оставшихся в проекте, выделявшихся особым гигантизмом. Он использовал классические детали-колонны, карнизы, кронштейны, капители, но, огрубляя и искажая их, придавал им крупные формы, вырабатывая таким образом новый стиль сталинского тоталитаризма.

Дом строился для Академии коммунального хозяйства, однако, законченный в 1938 г., был отдан военным.

Далее выделяются своим обликом и декором из неоштукатуренного кирпича строения (№ 27), принадлежавшие «Казенному винному складу № 3», в которых теперь завод «Электросвет».

За домом № 31 во дворе стоит совсем неприглядное скромное здание с большим высоким окном – это мастерская и квартира одного из выдающихся художников советского времени, вынужденного разменивать свой талант на те работы, которые от него требовали власть имевшие чиновники от искусства. Павел Дмитриевич Корин, пришедший в высокое искусство от палехской иконописи, всю жизнь собирался написать грандиозное полотно, в котором он задумал изобразить ту Русь, которая уходила под напором большевиков.

«Уходящая Русь», или «Реквием», так и не появилась, «я не сделал того, что мог сделать, что было в самый разгар работы насильственным образом прервано», – писал П.Д. Корин. «Моя рана – моя картина», – говорил о ней художник. Для картины изготовили холст огромных размеров, специально сконструировали подрамник, но все это осталось без употребления. Об эпохальности произведения свидетельствуют 11 этюдов, ставших, по сути, самостоятельными работами.

Мастерскую на Девичьем поле П.Д. Корин получил при поддержке М. Горького. После капитального ремонта бывшего хозяйственного помещения супруги Корины переехали сюда в марте 1934 г. и прожили тут всю свою жизнь. Сейчас здесь музей, филиал Третьяковской галереи, в котором, кроме произведений самого Корина, хранится его замечательное собрание икон.

Еще одно памятное место находится рядом – в доме, который стоял там, где теперь современное строение под № 35, с августа 1927 по февраль 1934 г. в квартире на первом этаже жил писатель М.А. Булгаков.

Жилой дом № 37–43 начал строиться в 1932 г. по проекту Л.С. Теплицкого, но в 1934 г. был переработан в более монументальных формах Е.Г. Черновым и Л.Я. Мецояном. За ним выходит торцами к улице комплекс жилых домов-общежитий (№ 51) для «красных профессоров», слушателей Института красной профессуры, открытого на базе Лицея царевича Николая на Остоженке. Этот комплекс был построен по проекту архитекторов Д.П. Осипова и А.М. Рухлядева в начале 1930-х гг. И последним по этой стороне Большой Царицынской улицы высится громоздкое здание со странными, как бы смятыми капителями ничего не поддерживающих колонн, с какими-то египетскими пирамидами наверху (№ 53–55, О.Ф. Шиндановина, Н.Н. Грачева, 1955 г.), выстроенное как жилой дом номерного завода, с кинотеатром на месте церкви Свв. Отцов седьмого Вселенского собора.

Посвящение главного престола церкви делегатам этого собора выглядит несколько странным в Москве, так как седьмой Вселенский собор ничем особенно не выделялся из ряда других. Но это посвящение объясняется тем, что в день поминовения собора – 11 октября 1812 г. – французские войска были вынуждены уйти из Москвы. Перед тем по приказу Наполеона разрушили древнюю церковь Св. Иоанна Предтечи, стоявшую у самых стен Новодевичьего монастыря. Староста церкви, владелец большой текстильной фабрики поблизости, Семен Афанасьевич Милюков, решивший совершить богоугодное дело, пожертвовал 163 тысячи на восстановление старинной церкви. «Церковь прихода моего, известная как древностию лет, так и царским построением, к величайшему ныне прискорбию, в бытность неприятеля в столице, вся до основания минами разрушена; таковое разрушение или груда камней пред глазами пронзает сердца наши до слез», – писал он в своем прошении.

Однако преосвященный Августин, глава московской церковной администрации, рассудил иначе: церковь не восстанавливать, а построить новую, большую и в современном стиле, а престол освятить в память знаменательного события – освобождения Москвы от «двунадесяти языков» наполеоновской армии.

Большой храм строился долго – с 1818 по 1833 г. Это было прекрасное сооружение в классическом стиле с выразительной ротондой главной церкви, удлиненной трапезной и примыкавшей к ней стройной колокольней.

В России было только два храма-памятника в честь победы в Отечественной войне, и оба были разрушены коммунистами: храм Христа Спасителя и эта церковь у стен Новодевичьего монастыря.

Параллельно Большой идет Малая Пироговская (бывшая Малая Царицынская), где находятся несколько интересных зданий, и прежде всего те, которые появились на городских землях в конце XIX и в начале XX в.

Улица идет от перекрестка с Большим Трубецким (Хользунова) переулком, где еще в конце XIX в. расстилалось большое поле. На нем город выстроил трамвайный парк, получивший название Уваровского – по фамилии владельцев бывшей здесь усадьбы; теперь это 5-й троллейбусный парк имени И.И. Артамонова, работавшего там слесарем и погибшего на Гражданской войне. Рядом с парком, также на городской территории, в начале XX в. выстроены несколько зданий Высших женских курсов (см. о них в главе «Хамовники»).

На Малой Царицынской улице еще до 1917 г. стали появляться промышленные предприятия, значительно выросшие в советское время. Особенно это касается крупного завода «Каучук», ведущего свою историю от фабрики резиновых изделий, эвакуированной в начале Первой мировой войны из Риги. Почти напротив него стоят красочные здания «Казенного винного склада № 3», построенные в 1899–1900 гг.

Далее видно самое большое здание на улице – девятиэтажное общежитие студентов Московского университета (№ 16, архитектор Р.И. Клейн); за ним живописное строение (№ 20) с белыми декоративными деталями, построенное также по проекту Р.И. Клейна для Онкологического института, основанного в 1903 г. на средства семьи Морозовых. Теперь здесь Институт медицинской паразитологии и тропической медицины, носящий имя Е.И. Марциновского, известного эпидемиолога,

Погодинская улица проходит с северо-запада параллельно Большой Пироговской, отделяемая от нее зданиями клиник.

Не частый случай в Москве – еще в старой, добольшевистской Москве улица получила мемориальное название. До 1890-х гг. Погодинской улицы вообще не существовало и все дома на ней стояли просто на границе Девичьего поля. Образовалась же улица после того, как город отдал Московскому университету большой участок Девичьего поля под медицинский клинический городок.

Как и везде в этом районе, на Погодинской улице примерно до середины XIX столетия на землях, когда-то принадлежавших Новодевичьему монастырю, находились большие загородные усадьбы.

Участком № 4–6 владели в продолжение второй половины XVIII столетия и до 1828 г. прокурор Межевой канцелярии А.А. Савелов и его наследники; следующий владелец, купец Ф.А. Калитин, разделил усадьбу на две части. Правая досталась купцам Якуниным, устроившим там текстильную фабрику, а левая в 1880—1890-х гг. также была распродана по частям.

На одной из них, в здании (Погодинская ул., 6) в русском стиле, с живописным шатровым крыльцом, опирающимся на пузатые колонки, находилась Контрольная палата, в советское время Институт педологии и дефектологии, потом 2-й МГУ, а сейчас здесь Научно-исследовательский онкологический институт имени П.А. Герцена. Перед зданием в небольшом скверике стоит бюст Н.Ф. Гамалеи (1956 г., скульпторы С.Я. Ковнер и Н.А. Максимченко), знаменитого биолога, начинателя многих направлений в микробиологии и вирусологии, неутомимого борца со страшными эпидемическими болезнями – холерой, чумой, тифом.

Далее – самая большая усадьба, находившаяся здесь, на западной границе Девичьего поля. Земельный участок в старину принадлежал Новодевичьему монастырю, отдавшему в 1747 г. его из оброка жене генерал-майора И.И. Головина Марии Михайловне, за которой он числился и по межевым книгам 1761 г. В декабре 1808 г. эта усадьба становится собственностью князей Щербатовых. О ней упоминает Толстой в романе «Война и мир», когда рассказывает о Безухове, оставшемся в Москве в сентябре 1812 г., пойманном французами и подозреваемом в поджигательстве: «Пьера с другими преступниками привели на правую сторону Девичьего поля, недалеко от монастыря, к большому белому дому с огромным садом. Это был дом князя Щербатова, в котором Пьер часто прежде бывал у хозяина и в котором теперь, как он узнал из разговора солдат, стоял маршал, герцог Экмюльский».

Но Толстой в этом небольшом эпизоде романа, как, впрочем, и во многих других, отошел от исторической истины (за что он был жестоко раскритикован после опубликования «Войны и мира»). Маршал Даву, герцог Экмюльский, остановился в 1812 г. не в доме Щербатова, а в соседнем, стоящем далее по современной Погодинской улице, принадлежавшем в то время фабриканту С.А. Милюкову. Именно в этот дом привели будущего известного государственного деятеля, а тогда офицера русской армии В.А. Перовского, мемуарами которого воспользовался Л.Н. Толстой для описания злоключений Пьера Безухова.

В доме Щербатовых на Девичьем поле в начале XIX в. жила семья князя Дмитрия Михайловича, в которой часто гостили его племянники, братья Михаил и Петр Чаадаевы, и будущие декабристы Иван Якушкин и Федор Шаховской.

На долю семьи Щербатовых выпало немало испытаний. Сын князя Иван пострадал из-за протеста солдат Семеновского полка, возмутившихся жестоким обращением полкового командира, – Щербатов, разжалованный в солдаты, был отправлен на Кавказ, где скончался в 1829 г. Дочь Наталья вышла замуж за князя Ф.П. Шаховского. Она пользовалась вниманием двух будущих декабристов – Федора Шаховского и Ивана Якушкина, но предпочла первого. Якушкин был неутешен. «Я узнал, – пишет он Ивану Щербатову, – что твоя сестра выходит замуж, – это был страшный момент. Он прошел. Я хотел видеть твою сестру, увидел ее, услышал из собственных ея уст, что она выходит замуж, – это был момент еще более ужасный. Он также прошел. Теперь все прошло». Якушкин хотел бежать в Америку сражаться за освобождение негров, думал о самоубийстве; после выступления 14 декабря на Сенатской площади его арестовывают и ссылают на 20 лет.

Жизнь Натальи Щербатовой сложилась трагично: арест мужа, ссылка его на вечное поселение в Туруханск, где он сходит с ума. Благодаря ее хлопотам Шаховского переводят в суздальский Спасо-Евфимиев монастырь, и он умирает там через два месяца после приезда.

Дальнейшая судьба щербатовской усадьбы связана с жизнью и работой замечательного русского историка Михаила Петровича Погодина. После продажи дома на углу Мясницкой и Большого Златоустинского переулка Погодин нашел другой на окраине Москвы, у просторов Девичьего поля – в декабре 1835 г. он приобрел щербатовскую усадьбу.

Имя Погодина до последнего времени предавалось анафеме: защитник официальной правительственной линии в науке и преподавании, отнюдь не сторонник «революционных демократов». Но анафематствовавшие забывали сказать, что именно Погодин выступал с резкими высказываниями против существовавших в России порядков во времена Крымской войны, и именно Погодин был центром притяжения для представителей многих и самых разных кружков и направлений в русской культуре; поддерживал тесные отношения с А.С. Пушкиным, Н.В. Гоголем, и именно с Погодиным либо дружили, либо просто были знакомы почти все сколько-нибудь известные русские историки и литераторы: его дом на Девичьем поле видел, наверное, всех их. Как писал его добрый знакомый, «…его оценили, когда его не стало. Все поняли, что Погодиным, в том смысле и значении, какое он имел для Москвы и отчасти для славянских земель, – быть не так легко, как это казалось со стороны…».

Михаил Петрович Погодин был известен в Москве – о его скупости ходили легенды, но в то же время он мог быть и щедрым – жертвовал бедным, давал деньги начинающим авторам или же сам издавал их сочинения. Но если скупость его замечали многие, то добрые дела Погодин совершал всегда негласно, стараясь не говорить о них. Скуп же был потому, что не имел наследственных имений и богатств; все, что имел, заработал тяжелым трудом. Погодин сделал себя сам: сын крепостного крестьянина, он выбивается в люди, заканчивает Московский университет, становится видным историком, коллекционером, писателем, издателем журналов «Московский вестник» и «Москвитянин». Он «…видел кругом себя довольно долгое время нужду и бедность, с необычайным трудом он выбрался на ту дорогу, которой искала его душа, – дорогу большего и высшего образования, нежели среда, в какой сначала он вращался».

Погодинская усадьба, занимающая территорию современных участков № 10, 12 и 14, состояла из двух почти равных частей – левой, выходящей на угол с Большим Саввинским переулком, где находились основные усадебные строения, жилые и хозяйственные, и правой, занятой огромным садом и прудом. Вдоль улицы шла липовая аллея, поворачивавшая у правой границы участка внутрь его, к пруду. Главный дом усадьбы стоял по линии улицы (на месте правой части решетки

Справа и слева от дома на равном расстоянии стояли деревянные же флигели. В одном из них находился пансион, содержавшийся Погодиным по примеру других профессоров университета. В пансионе жило и кормилось около десяти учеников. «Продовольственной частью заведовала старуха, мать Погодина Аграфена Михайловна, отличавшаяся крайней бережливостью», – писал А.А. Фет, оставивший живые воспоминания о погодинском пансионе, где он учился перед поступлением в университет.

Особенно памятен погодинский дом тем, что в нем много раз останавливался и подолгу жил Н.В. Гоголь. В Москву он приехал впервые в 1832 г. и тогда же познакомился с Погодиным, но остановился у него только в сентябре 1839 г. Для Гоголя отводился обычно мезонин. «До обеда он никогда не сходил вниз в общие комнаты, – вспоминал сын М.П. Погодина, – обедал же всегда со всеми нами, причем был большею частию весел и шутлив. После обеда до семи часов вечера он уединялся к себе, и в это время к нему уже никто не ходил; а в семь часов он спускался вниз, широко распахивал двери всей анфилады передних комнат, и начиналось хождение, а походить было где; дом был очень велик. В крайних комнатах, маленькой и больших гостиных, ставились большие графины с холодной водой. Гоголь ходил и через каждые десять минут выпивал по стакану. На отца, сидевшего в это время в своем кабинете за летописями Нестора, это хождение не производило никакого впечатления; он преспокойно сидел и писал. Изредка только, бывало, поднимет голову на Николая Васильевича и спросит: „Ну, что, не находился еще?“ – „Пиши, пиши, – отвечает Гоголь, – бумага по тебе плачет“. И опять тоже; один пишет, а другой ходит. Ходил же Н.В. всегда чрезвычайно быстро и как-то порывисто, резко, производя при этом такой ветер, что стеариновые свечи оплывали. Когда же Н.В. очень уж расходится, то моя бабушка закричит, бывало, горничной: „Груша, а Груша, подай-ка теплый платок, тальянец (так она звала Н.В.) столько ветру напустил, так страсть!“ – „Не сердись, старая, – скажет добродушно Н.В., – графин кончу, и баста“».

Когда в 1841 г. Гоголь привез из Италии первый том «Мертвых душ», то устроил их прочтение Аксаковым и Погодину в его доме и там же продолжал работать над поэмой, писал «Портрет», «Тараса Бульбу».

В большом саду погодинской усадьбы Гоголь дважды устраивал торжественные обеды по случаю своих именин, которые он праздновал на вешнего Николу – 9 мая. В большой аллее расставлялись столы, за которыми садилось множество гостей. «Злоба дня, весь внешний успех пиршества, сосредоточивался на погоде. Дело в том, что обед устраивался в саду, в нашей знаменитой липовой аллее, – вспоминал тот же мемуарист. – Пойди дождь, и все расстроится. Еще дня за два до Николы Николай Васильевич всегда был очень возбужден… Сад был у нас громадный, на 10 000 квадратных сажен, и весной сюда постоянно прилетал соловей… пел он большей частию рано утром или поздно вечером… у меня постоянно водились добрые соловьи. В данном случае я пускался на хитрость: над обоими концами стола, ловко укрыв ветвями, вешал по клетке с соловьем. Под стук тарелок, лязг ножей и громкие разговоры мои птицы оживали… Гости восхищались: „Экая благодать у тебя, Михаил Петрович, умирать не надо. Запах лип, соловьи, вода в виду…“ Обед кончался очень поздно… Общество расходилось часов в одиннадцать вечера, и Н.В. успокаивался, сознавая, что он рассчитался со своими знакомыми на целый год…».

В этом доме находилось погодинское «Древлехранилище» – ценнейшая коллекция предметов русской старины. Он собирал самые разные предметы, которые каким-либо образом относились к русской истории: монеты, рукописи, древние грамоты, старопечатные книги, картины, портреты, оружие, письма Петра Великого, автографы Суворова, Державина, Ломоносова, старинное оружие, народные лубки, монеты… Как собиратель, и собиратель знающий, Погодин вскоре стал известен в Москве: букинисты и торговцы антиквариатом несли на Девичье поле редкие вещи, зная, что все будет по достоинству оценено. Погодинская коллекция славилась не только в России, но и в Европе, откуда приезжали с ней знакомиться. В 1852 г. Погодин вынужден был расстаться со своими сокровищами: приходилось думать о семье, об обеспечении дочерей. Он предложил приобрести коллекцию государству, и она перешла в Императорскую публичную библиотеку за 150 тысяч рублей. В доме на Девичьем поле Погодин прожил до кончины 8 декабря 1875 г.

От погодинской усадьбы осталось лишь затейливо украшенная деревянная постройка, так называемая «погодинская изба», о которой поэтесса Е.П. Ростопчина писала Погодину: «Что ваша новая книга из бревен-то есть, изба… Я слышу, что она заменила Москвитянина и Мстиславов Ростиславичей, и все прежние ваши страсти». (Погодин издавал журнал под названием «Москвитянин» и работал над историей России удельного периода. –Авт.).

Изба была перестроена из более старой в 1856 г. на средства богача В.А. Кокорева – это был подарок известному русскому историку – архитектором Н.В. Никитиным, известность которого и началась с этой постройки.

После кончины Погодина в 1875 г. усадьба перешла сначала к его сыну Ивану, а потом к жене сына Анне Петровне, урожденной княжне Оболенской. При ней усадьба разделилась на пять сравнительно небольших участков, один из которых – крайний левый, выходивший на угол Большого Саввинского переулка, остался за ней. Он потом принадлежал дочери Погодина А.М. Плечко (автору книги о Китай-городе), позже доктору Ф.А. Саввей-Могилевичу, открывшему здесь психиатрическую лечебницу (в ней в апреле – августе 1902 г. лечился художник М.А. Врубель). Остальные участки были распроданы А.П. Погодиной разным владельцам. На одном из них было выстроено внушительное здание Сергиевского приюта (№ 10) для неизлечимо больных, основанного благотворительницей Е.С. Ляминой в память митрополита Сергия, управлявшего Московской епархией с 1894 по 1897 г. Здание приюта спроектировано архитектором С.У. Соловьевым (1899–1901 гг.) в традициях неорусского стилевого направления модерна, напоминающее его же постройки Медведниковской больницы на Большой Калужской. Приютский храм был освящен в память Св. Сергия Радонежского 13 октября 1901 г. При коммунистах в бывшем приюте находились научные институты Наркомздрава (тропический, санитарно-гигиенический, микробиологический), а сейчас в надстроенном здании – НИИ экологии человека и гигиены окружающей среды имени А.Н. Сысина.

На территории той же погодинской усадьбы в 1959 г. выстроили современное посольское здание (№ 12, архитектор А.Д. Сурис) сначала для Албании, но так как она не желала признавать перемен в тогдашнем Советском Союзе, то дом отдали посольству Ирака.

За Большим Саввинским переулком начиналась усадьба Апраксиных, простиравшаяся до Малого Саввинского. На ней стояли каменные палаты и «наверху оных деревянный зал».

За этим участком находилась огромная усадьба Юшковых. Семья Юшковых была богатой – им принадлежали большой дворец на Мясницкой, обширное владение в Китай-городе (в Никольском переулке) и загородная усадьба на Девичьем поле. Дворовых было 200 человек, в конюшнях стояли полсотни лошадей, в подвалах – тяжелые сундуки с драгоценными материями.

Современники рассказывали, что у Юшковых было 40 пудов серебряной посуды, которая выставлялась на обедах, где присутствовали до 150 гостей. Однажды в 1811 г. в их усадьбе на Девичьем поле праздник продолжался три дня и три ночи, восемнадцать балов следовали один за другим – с фейерверками и музыкой в огромном саду. Все окрестные фабрики перестали работать, ибо фабричных нельзя было загнать в цеха – они толпились у дома и ограды сада, а игуменья Новодевичьего монастыря не могла справиться с монахинями, стоявшими вместо заутрени и вечерни на стенах монастыря, слушая цыган и роговую музыку и зачарованно смотря на волшебное зрелище.

Мотовство долго продолжаться не могло – Юшковы разорились, а загородная усадьба перешла к купцам. Новый владелец, фабрикант С.А. Милюков, устроил в бывшей усадьбе фабрику: ее здания стоят за перекрестком с Малым Саввинским переулком (№ 18–22). В них «с раннего утра слышался грохот, – вспоминал родственник фабриканта, – как будто сотни поваров стучат ножами в какой-нибудь исполинской кухне: это были набивные, в которых рабочие нагоняли набивные узоры на миткаль. Позади стояли деревянные сушильни с широкими навесами, где вечно тянулись нескончаемые ряды ярких, только что окрашенных ситцев; а дальше шли красильни и другие фабричные постройки… К главному фабричному строению примыкал с левой стороны каменный жилой флигель в два этажа. Внизу помещалась контора, а наверху жил сам дядя Семен Афанасьич. От верхнего этажа, отделанного с безвкусной роскошью, широкая лестница вела в сад с тенистыми аллеями и прудами, которые спускались до самой Москвы-реки». Как Малый, так и Большой Саввинские переулки получили имя по уже исчезнувшей церкви Св. Саввы, стоявшей у ее начала, на месте современного страшноватого здания (Большой Саввинский, 14) Экономико-статистического института. Саввинскую церковь снесли в 1931 г., а история у нее была долгая и интересная.

Впервые она упоминается в седой древности, в завещании князя Петра Добрынского 1454 г.: «Се аз… дал есмь в дом пречистыа Богородици и своему господину Ионе митрополиту киевскому и всеа Руси монастырь святого Савы, на Москве, на посаде, и со всем тем, что к тому монастырю из старины потягло, и земель, и лугов, и Собакинская пустошь. Так же есмь придал к тому монастырю святого Савы свою мельницу на усть Сетуни, да две деревни у Крылатска, что есмь выменял у владыки у Ростовского у Григорья.

А то есмя дал… на поминок своих прародителей и родителей, и по своей души, и по всему своему роду». С тех пор монастырь стал митрополичьим, а потом, когда на Москве учредили патриаршество – в 1589 г. – и патриаршим: известно, что в монастыре находились хоромы патриарха – так, в 1637 г. сообщалось, что «киот с деисусы поставлен в Саввинском же монастыре перед патриарши хоромы в сенях».

У монастыря находилась и небольшая слобода: «Патриаршая вотчина, Саввинская слобода, на берегу Москвы реки, Горетово стану, а в ней 32 двора бобыльских, людей в них 68 человек, кормятся на Москве всякою работою…» В середине XVII в. монастырь, до того бывший мужским, стал женским под названием «Ново-Саввинский Киевский, что под Девичьим монастырем»: первые его монахини приехали в Москву из Киева. В 1690 г. патриарх Иоаким скончался, и деньги на поминки были выданы уже не в монастырь, а в приходскую Саввинскую церковь, и, стало быть, примерно в это время монастырь уже упразднили.

Возможно, что каменное здание Саввинской церкви построили в 1592 г., а колокольню в 1632 г. Позднее и церковь и колокольню перестраивали. Церковь Св. Саввы памятна тем, что ее посетил в последние свои трудные дни Николай Васильевич Гоголь. Он жил в Москве и проводил много времени в молитве и размышлении о смысле земной жизни. М.П. Погодин вспоминал: «В четверг на Масленой неделе, 7 февраля 1852 года, явился Гоголь в церковь Св. Саввы Освященного на Девичьем поле, еще до заутрени, и исповедался. Перед принятием Св. Даров, за обеднею, пал ниц и много плакал. Был уже слаб и почти шатался». Умер он через четырнадцать дней – 21 февраля 1852 г.

Как и во многих других местах за Земляным городом, в конце XVII и в XVIII в. здесь, на берегу Москвы-реки, одни за другими располагались загородные имения богатых владельцев, перешедших позднее к фабрикантам, устроившим в барских усадьбах крупные промышленные предприятия, работающие и сейчас.

Так, по правой стороне Большого Саввинского переулка находятся гардинно-кружевная и шелковая фабрики, носившие почему-то имена коммунистов – первая немецкого Тельмана, а вторая – российского Свердлова, хотя ни тот ни другой никакого отношения к кружевам и шелку, по-видимому, не имели.

Гардинно-кружевная фабрика находится в начале переулка, а за нею – один из значительных здесь архитектурных и исторических памятников: в глубине участка под № 6 стоит особняк, построенный, возможно, после 1816 г. купцом А.Д. Грачевым, владельцем текстильной фабрики, находившейся на огромном участке. В середине XIX в. он принадлежал семье Ганешиных, богатых купцов-фабрикантов. В конце века участок приобретает кружевная фабрика, где работал Карл Метнер, сыновья которого оставили благотворный след в истории русской культуры: Эмилий создал знаменитое издательство «Мусагет», Александр был не только композитором, но скрипачом и дирижером – он долгое время заведовал музыкальной частью Камерного театра, а Николай был самым известным из них и прославился как композитор. По словам исследователя его творчества, «отпечаток высокого интеллекта, внутреннего воодушевления, богатой фантазии был характерен для исполнительского облика Николая Карловича и для его композиций, где мысль и чувство сосуществовали в чудесном единстве».

Николай и Эмилий Метнеры поселились в Большом Саввинском переулке в доме фабрики в конце 1913 г. «Тогда это была окраина Москвы – верхний этаж, старинный дом с толстыми звуконепроницаемыми стенами, кругом много зелени, – вспоминала племянница Метнера. – В квартире было шесть комнат, так что братья, Николай Карлович и Эмилий Карлович, могли работать, не мешая друг другу. У дяди Коли был большой кабинет, где стояли два рояля (фабрик „Липп“ и „Бехштейн“), письменный стол, большой угловой диван и шкафы с нотами и книгами. Комната была очень светлая и уютная…» Об этом же доме вспоминала и Мариэтта Шагинян, дружившая с Метнерами и прожившая «на пансионе» зиму 1916 г.: «…быт наш начинался с

Николай Карлович жил здесь до 1919 г., когда фабрику национализировали, а семью Метнеров выселили. Через два года Н.К. Метнер навсегда покинул родину: выступая за границей, он предполагал возвратиться обратно, но в 1931 г. ему без всяких объяснений отказали в визе, и всю оставшуюся жизнь Н.К. Метнер прожил на Западе, став знаменитым композитором и исполнителем.

Рядом – два дома (№ 8), которые занимало общество распространения технических знаний, устроившее там среднее механико-техническое училище:

быстро развивающаяся промышленность остро нуждалась в технических кадрах, и вполне естественно, что общество приобрело этот участок как раз между двумя большими фабриками – соседом справа была суконная фабрика «Товарищества братьев В. и Н. Ганешиных», слева – «Товарищество ситцевой фабрики Альберта Гюбнера». Дата постройки одного из зданий училища видна на нем самом: между первым и вторым этажами написано «1882». Деревянное живописное здание на том же участке, но справа от предыдущего, было выстроено в 1878 г.

Остальную часть этой стороны Большого Саввинского переулка занимает нынешняя шелковая фабрика, преобразованная из бывшей фабрики А. Гюбнера.

Специалист по текстильному производству Альберт Осипович Гюбнер приехал в Москву из Франции и вскоре открыл свое собственное дело в 1846 г. В Большом Саввинском переулке у Москвы-реки он обосновался в 1856 г., и с тех пор фабрика «Товарищества ситцевой мануфактуры А. Гюбнера» стала процветать, достигнув в начале XX в. годовой выработки тканей на 6 миллионов рублей. При фабрике были выстроены больница, баня, школа, столовая.

На левую сторону переулка выходят задние границы участков по Погодинской улице, за исключением дома под № 9, в котором, как написано на мемориальной доске, с 1955 по 1984 г. «работал главный конструктор бортового электрооборудования, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии Георгий Федорович Катков». Теперь безымянный прежде почтовый ящик получил легальное название: «Акционерное общество „Машиноаппарат“». Общество это помещается в бывшем приюте для неизлечимо больных женщин, здание которого было выстроено в 1901–1904 гг. архитектором М.А. Дурновым. В особой пристройке к южной стороне здания находилась домовая церковь во имя иконы «Всех Скорбящих Радость», «внутри довольно обширная и отделанная весьма благолепно», как было написано в сообщении о ее освящении в газете «Московские церковные ведомости» 14 марта 1904 г.

Плющиха. Новая Конюшенная слобода

От Смоленской площади отходят две улицы – короткая и широкая Смоленская, идущая на Бородинский мост и далее к Минскому шоссе, и Плющиха, ведущая к Девичьему полю.

Смоленская улица полностью перестроена, и на ней сейчас доминируют два одинаковых здания гостиниц (1973–1975 гг., архитекторы В. Гельфрейх, В. Соколов, П. Капланский, М. Лебова), образовавших довольно странное соседство с высотным зданием Министерства иностранных дел, построенным в 1954 г., – они вызывающе откровенно не хотят замечать друг друга. За одним из гостиничных корпусов от Смоленской улицы совсем неприметно отходит к юго-западу улица Плющиха. Название это – в ряду исконно московских имен; оно произошло, вероятно, от питейного дома, а вот отчего произошло его имя, остается неизвестным.

На правом углу Плющихи, там, где ныне жилой дом с магазином «Орбита» на первом этаже, стояла церковь, построенная в 1689–1691 гг., с главным престолом во имя Рождества Богородицы, но называвшаяся по придельному храму Смоленской иконы Божьей Матери (другие приделы были освящены в память Рождества св. Иоанна Предтечи, Введения во храм и св. Константина и Елены). В 1867 г. церковь значительно перестраивают и расширяют: перед переворотом октября 1917 г. специалисты из Императорской Археологической комиссии отмечали, что она, даже перестроенная, «представляет известное значение». В таком виде Смоленская церковь дожила до 1933 г., когда стали расширять Садовое кольцо и сносить многие дома в этом районе: ее сломали, но только в послевоенное время здесь выстроили современный жилой дом.

Плющиха раньше была тихой улицей с деревянными зданиями, более похожей на улицу небольшого провинциального городка. Вот что вспоминает писательница Л.А. Авилова о своем детстве, проведенном здесь в конце XIX в.: «Жили мы на Плющихе, очень широкой и тихой улице, по которой рано утром и вечером пастух собирал и гнал стадо на Девичье поле… Пастух играл на рожке и хлопал кнутом так, что этот звук был похож на выстрел. Коровы мычали, ворота хлопали…» Теперь же Плющиха изменилась неузнаваемо: на ней появились новые жилые дома, перемежаемые пустырями, и особенно переменилась правая сторона улицы – там вырос длинный-длинный, не очень приглядный жилой дом (№ 28–42, 1966–1969 гг., архитекторы Е. Стамо, Е. Аросев). На этой же стороне можно обратить внимание на дом с двумя эркерами (№ 26), стоящий на углу с 6-м Ростовским переулком, облицованный керамическим кирпичом с зелеными, также керамическими вставками, построенный архитектором А.Ф. Мейснером в 1914 г. Длинный современный дом граничит с зданием, также украшенным керамикой (№ 44/2), стоящим на углу 1-го Вражского переулка. Он был выстроен в 1910 г. по проекту архитектора А.Д. Елина.

На левой стороне улицы – небольшой дом (№ 11), первый в длинном списке толстовских памятных мест в Москве. Семья Толстых – отец, бабушка, пятеро детей – приехала в Москву 11 января 1837 г., наняв деревянный дом на Плющихе. Впечатления, полученные девятилетним Толстым от его первого московского дома, отразились в повестях «Детство» и «Отрочество»: в этом доме Николенька «…подбегал к окну, приставлял ладони к вискам и стеклу и с нетерпеливым любопытством смотрел на улицу…». С домом на Плющихе связан эпизод в жизни Льва Толстого, который мог закончиться трагически: решив «сделать что-нибудь необыкновенное и удивить других», он прыгнул с крыши; его подобрали в бесчувственном состоянии, однако, проспав 18 часов, он проснулся здоровым. Прожили Толстые на Плющихе недолго – умер отец граф Николай Ильич, и пришлось снимать более скромный домик в Большом Каковинском переулке, куда они переехали уже летом 1838 г.

В этом доме бывал Н.В. Гоголь, посещавший профессора Московского университета, медика А.О. Армфельда, нанимавшего его в конце 40-х – начале 50-х гг. XIX в.

По этой же стороне Плющихи можно упомянуть дом № 37/23 с небольшими пилястрами и цветными керамическими украшениями над вторым этажом, выстроенный в 1903 г. архитектором В.В. Шаубом на углу 1-го Неопалимовского переулка.

На левом углу с Долгим переулком (с 1947 г. ул. Бурденко) в 1934 г. построен жилой дом для преподавателей и слушателей Военной академии, а правый угол его занят доходным домом 1913–1914 гг. с высокой угловой башней и отделкой тонкими и длинными колонками (№ 53, архитектор Д.М. Челищев); в центре первого этажа сразу после окончания строительства был устроен кинотеатр. За этим домом – остатки Грибоедовского переулка, исчезнувшего при строительстве Военной академии. Сохранились

Улица Плющиха полна воспоминаний об известных писателях, художниках, ученых, но дома, в которых они жили, почти все разрушены. Можно только перечислить целый ряд известных имен: в доме № 17–19 в конце 1878 г. жил В.И. Суриков, № 20 – поэт А.А. Плещеев в 1859 г., № 23 – писатель И.И. Лажечников в 1860-е гг., № 28 – художник С.В. Иванов в 1899–1900 гг., № 30 – антрополог Д.Н. Анучин в 1880–1882 гг.; в конце жизни большой усадьбой (№ 34–36) владел композитор Д.Н. Кашин, филолог Ф.Е. Корш жил в доме № 34 в 1879 г., в доме № 36 жил поэт А.А. Фет, № 38 – писательница Л.А. Авилова, № 52 – жили Астраковы, дружившие с Герценом и Огаревым.

В самом конце Плющихи, там, где она, по сути, сливается с Девичьим полем, решил поселиться поближе к клиникам университета известный врач-гинеколог В.Ф. Снегирев. Он заказал архитектору Р.И. Клейну проект особняка (№ 62), который тот сделал в романтических традициях европейского Средневековья: острые верхи щипцовых крыш, башенки, балконы – ни дать ни взять маленький замок. В.Ф. Снегирев прожил здесь с 1895 по 1916 г.

Рядом с этим «замком» – постройка совсем другого времени. Их разделяют расстояние в какие-нибудь две сотни метров и всего три десятка лет во времени, но это разные миры, воплощающие разные мировоззрения. На углу Плющихи и Погодинской улицы в 1927 г. построили один из рабочих клубов (№ 64) – новый тип зданий Москвы того времени требовал и новой архитектуры. Архитектор К.С. Мельников, самый яркий и талантливый выразитель современных архитектурных идей, построил рабочий клуб завода «Каучук», где основой композиции здания является зал на 800 мест, вокруг которого группируются ярусы балконов, фойе и клубные помещения. Выдвинутый вперед объем вестибюля «обтекают» две лестницы, ведущие в фойе к подобию трибуны, предназначенной для руководящих партработников, приветствовавших массы трудящихся. В печати того времени критиковалась эта постройка: отмечалось, что было мало комнат для работы, и то, что, по мнению критиков, само здание клуба и вестибюль просто приставлены друг к другу.

К востоку от Плющихи – замысловатая вязь переулков, возникших на месте Новой конюшенной слободы.

В конце XVII в., после одного из частых московских пожаров, дворцовую слободу конюхов перевели от Пречистенки за укрепление Земляного города, и тут слобожане начали строиться вокруг своей приходской церкви Неопалимой Купины. «Купиной неопалимой» в Библии назывался терновый куст, к которому подошел Моисей, пасший овец у горы Хорив: «И увидел он, что терновый куст горит огнем, но не сгорает. Моисей сказал: пойду и посмотрю на сие великое явление, отчего куст не сгорает». Из пламени куста услышал он голос Бога, вещавшего о предстоящем избавлении евреев от египетского рабства. Икона Неопалимой Купины считалась защитницей от пожаров, и, по уверению автора книги об истории Неопалимовской церкви, пожары в ее приходе были редкостью.

Сооружение церкви связано с любопытной легендой: дворцового конюха Дмитрия Колошина обвинили в преступлении, попал он в судебные передряги и не думал уже и выпутаться, но тут-то и пришла на помощь потусторонняя сила. Бывая в Кремле по своим делам и проходя в здание приказов, Дмитрий имел привычку молиться у иконы Неопалимой Купины, прося Богородицу помочь ему. И она не замедлила: явилась во сне не кому иному, как самому царю Федору Алексеевичу, объяснив, что конюх ни в чем не виноват. Царь призвал Дмитрия и объявил ему о милости, а тот в знак благодарности выстроил в новой слободе церковь во имя иконы Неопалимой Купины.

Однако по сведениям из синодального архива церковь построили «по челобитью приходских людей Конюшенной, всяких разных чинов», что произошло в 1680 г., вскоре ее перестроили в камне, и с 1707 г. она почти не изменялась: стояла нетронутой до тех пор, пока ее в 1930 г. не разрушили в экстазе борьбы с религией. Теперь здесь на углу 1-го Неопалимовского и Новоконюшенного переулков пустырь и жилые дома.

Вокруг церкви образовалось несколько переулков, называвшихся по ней Неопалимовскими – 1-й, 2-й и 3-й, – а также Новоконюшенный переулок по слободе (новой, в отличие от старой, бывшей в Белом городе). Правда, незадолго до большевистского переворота эти переулки имели и другие названия: 1-й был просто Неопалимовским, Михневым или Брынским. 2-й назывался Кривым по своей конфигурации, а 3-й – Теплым, якобы по баням. Рядом ними проходили Большой и Малый Трубные (или Трубнические), названные, возможно, по селившимся тут трубочистам, которых при печном отоплении большого города требовалось немало.

За последние годы в этих переулках небольшие и милые дома, выстроенные в прошлом веке, исчезли, уступив место большим и не таким живописным.

В начале 1-го Неопалимовского переулка, на его правой стороне, на месте современных домовладений № 2 и 4, в конце XVIII в. находилось владение думного дворянина Петра Хитрово. Возможно, уже тогда на углу переулка и проезда по Земляному городу стояло двухэтажное каменное здание. В XIX в. владение разделилось на две части. В середине века частью № 2 владел действительный статский советник Н.С. Всеволожский (о нем см. главу «Хамовники»), а перед Октябрьским переворотом дочь текстильного магната Герасима Хлудова Л.Г. Пыльцова. Другая часть (№ 4) в начале XIX в. принадлежала титулярной советнице Е.В. Поляковой; на красной линии переулка находился одноэтажный каменный особняк. В 1820-х гг. его владельцем был Д.Ф. Дель-саль, преподававший французский язык в Благородном пансионе, а здесь содержавший частный пансион. В середине века он переделывает ампирный особняк соответственно вкусам того времени. Теперь в этом доме находится редакция журнала «Наше наследие».

В конце XVIII в. у Неопалимовской церкви имел свой дом Даниил Александрович Яньков, муж известной мемуаристки, или, вернее, рассказчицы, чье повествование о дворянской Москве нескольких поколений записал и издал в 1885 г. ее внук Д.Д. Благово под названием «Рассказы бабушки».

Отец ее, П.М. Римский-Корсаков, жил также неподалеку – на Зубовском бульваре (на месте дома № 7 по нынешнему Смоленскому бульвару): «Этот дом принадлежал прежде графу Толстому (генерал-майору Федору Матвеевичу. –Авт.), человеку очень богатому, который в одно время выстроил два совершенно одинаковых дома: один у себя в деревне, а другой в Москве. Оба дома были отделаны совершенно одним манером: обои, мебель, словом, все как в одном, так и в другом. Это для того, чтобы при переезде из Москвы в деревню не чувствовать никакой перемены». Сама же рассказчица жила в Неопалимовском переулке на месте современного участка № 5. «Дом был деревянный, очень большой, поместительный, – вспоминала Елизавета Петровна, –

Дом ее золовки, Анны Александровны Яньковой, также находился недалеко, на месте современного № 16/13 в 1-м Неопалимовском переулке, который выстроил архитектор П.В. Харко в 1913 г., с необычными формами кронштейнов, поддерживающих балконы.

Дом № 12 принадлежал архитектору Федору Никитичу Кольбе, автору нескольких доходных домов и кинотеатра «Форум» в Москве. Он выстроил его на участке, принадлежавшем еще его отцу, тоже архитектору Н.Ф. Коль-бе, в два приема: левую часть – в 1899 г., а правую – в 1900 г.

Другой архитектор также построил в этом переулке себе дом, но значительно более скромный – это деревянный на каменном фундаменте № 6, одноэтажный (по линии переулка) и двухэтажный (в глубине двора), с садом за высоким каменным забором с небольшой решеткой. Александр Фелицианович Мейснер, автор таких ярких работ, как церковь при Коронационном убежище в Сокольниках, Петровско-Александровский дворянский пансион и многих других, украсил свой дом только вставками из небольших керамических плиток и несколько необычным рисунком ограды. В нем А.Ф. Мейснер жил с 1909 г. до своей кончины в 1935 г. Еще один архитектор, Федор Алексеевич Ганешин, выстроил в 1908 г. двухэтажный дом, который до перестройки был украшен барельефами над первым этажом на участке № 17/11. В этом доме жил А.Д. Мейн, тесть создателя московского Музея изящных искусств профессора И.В. Цветаева. К нему сюда часто приходил его зять И.В. Цветаев: «У А.Д. Мейна… составляли планы дальнейшей стратегии… перебирали имена тех, кто заведомо ничего не даст».

А.Д. Мейн, отец второй жены Цветаева, в молодости был преподавателем всеобщей истории, потом стал банковским деятелем, но продолжал интересоваться историей и классическими древностями. Он сразу же стал горячим сторонником строительства нового музея, его квартира в Неопалимовском переулке превратилась в некий штаб создателей музея. «Виделись мы с ним раза три в неделю, – записывал в дневнике И.В. Цветаев. – Хорошо знавший Москву, он давал мне много полезных указаний и советов».

На углу со 2-м Неопалимовским переулком – одно из многих здесь посольств – посольство Непала, которое занимает здание (№ 7/14), построенное в 1878 г. подполковником А.А. Коршем и перестроенное в 1908 г. архитектором Н.Г. Лазаревым для текстильного магната И.А. Миндовского; на другом углу – жилой дом (№ 9, 1913 г., архитектор Н.А. Квашнин), ставший в советское время «домом-коммуной студентов». В доме № 10 жил врач-психиатр Ф.Е. Рыбаков, у которого собирались многие представители литературного мира; в его квартире встретились писатели Борис Зайцев и Иван Бунин.

«Неопалимовский переулок, звезды на ночном небе, огненно-сухая снежная пыль из-под копыт резвого, – вспоминал Б.К. Зайцев. – Яркий свет, тепло, запах шуб в передней профессора Р. Хозяин, не старый еще психиатр с волнистыми волосами, в белом галстуке (при пиджаке), пел в гостиной у рояля, громко и смело: „Целовался крепко… да-а… с твоей же-е-ной!..“ Тут, – писал Зайцев, – встретишь и Бальмонта, и Балтрушайтиса… Так же шумели, хохотали и танцевали в промежутках между пением и в тот вечер, когда в столовой под рулады баритона из гостиной впервые увидел я Бунина».

Зайцев писал об этих местах, вспоминая «здравницу для переутомленных работников умственного труда», некий дом отдыха для писателей и ученых.

Во 2-м Неопалимовском переулке, в доме № 5, в 1920-х гг. помещался, как он официально назывался, «дом для престарелых ученых ЦЕКУБУ при СНК» (все эти сокращения напоминают бессмертные «Двенадцать стульев»: помните учреждение «при Умслопогасе имени Валтасара»? Цекубу – это Центральная комиссия по улучшению быта ученых, а СНК – Совет народных комиссаров).

В этом доме отдыха в 1920 г. встретились два незаурядных мыслителя – М.О. Гершензон и В.В. Иванов. Из их последующей переписки возникла книга большого философского значения «Переписка из двух углов», начинавшаяся письмом В.В. Иванова: «Знаю, дорогой друг мой и сосед по углу нашей общей комнаты, что Вы усомнились в личном бессмертии и в личном Боге». В том же переулке, на месте современного участка № 13, была усадьба, в которой, как утверждается, 16 июля 1784 г. родился и прожил семь лет поэт Денис Давыдов.

По левой стороне 1-го Неопалимовского переулка – особняк (№ 19/11), составленный из нескольких разновременных частей: самая старая находится на углу с Земледельческим и построена подпоручиком Н.А. Дурново в 1856 г.; дальняя по Земледельческому переулку – в 1877 г. для купцов Емельяна и Кузьмы Прохоровых, а средняя часть между ними и здание по 1-му Неопалимовскому построены в 1909 г. архитектором И.Ф. Мейснером для нового владельца Сергея Николаевича Третьякова, внука коллекционера живописи и московского общественного деятеля С.М. Третьякова.

При большевиках особняк Третьякова занял Хамовнический райком коммунистической партии, в котором начинал свою карьеру партработника М.Н. Рютин, рискнувший выступить против Сталина и жестоко поплатившийся за свою смелость.

В 1922 г. Большой Трубный переулок переименовали для того, чтобы не путать его с местами около Трубной площади, и назвали вполне уместно Земледельческим, так как к переулку выходил большой участок Земледельческой школы Московского общества сельского хозяйства.

В Земледельческом переулке (дом № 9) в продолжение трех лет жил художник Илья Ефимович Репин. Дом был найден автором книги «Репин в Москве» В.Н. Москвиновым, а квартиру (она находилась на втором этаже в южной половине дома) он определил по рисунку В.А. Серова, мальчиком жившим у Репина. «Днем, в часы досуга он переписывал все виды из окон моей квартиры: садики с березками и фруктовыми деревьями, построечки к домикам, сарайчики и весь прочий хлам, до церквушек вдали; все с величайшей любовью и невероятной усидчивостью писал и переписывал мальчик Серов, доводя до полной прелести свои маленькие холсты масляными красками», – вспоминал И.Е. Репин.

В этом доме Репин работал над такими этапными произведениями, как «Крестный ход в Курской губернии», с которого установилась его репутация первого живописца России, «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», «Отказ от исповеди», и над портретами Пирогова и Писемского – эти три московских года были очень плодотворны для художника.

В этом доме встретились два русских гения: Толстой и Репин. Вечером 7 октября 1880 г. кто-то постучал в дверь. Репин открыл ее, и «представляете себе же теперь мое изумление, – писал он Стасову, – когда увидел воочию Льва Толстого самого!.. Я был так ошеломлен его посещением неожиданным и так же неожиданным уходом (хотя он пробыл около двух часов, но мне показалось не более четверти часа), что я в рассеянности забыл даже спросить его, где он остановился, надолго ли здесь, куда едет. Словом, ничего не знаю, а между тем ужасно хочется повидать его и послушать еще и еще». С тех пор

Когда Толстой переехал в Москву и поселился в Малом Левшинском переулке, Репин часто приходил к нему, и они отправлялись бродить по городу. «Не замечая ни улиц, ни усталости, я проходил за ним большие пространства. Его интересная речь не умолкала все время, и иногда мы забирались так далеко и так уставали, наконец, что садились на империал конки, и там, отдыхая от ходьбы, он продолжал свою интересную беседу».

Напротив дома Репина высится доходный дом (№ 12, 1913 г., архитектор В.Е. Дубовской) с несколько грубоватыми формами декора – он стоит со сбитыми балконами, в неприглядном виде.

На том отрезке Земледельческого переулка (до 1922 г. Большой Трубный), который идет на север от перекрестка с 1-м Неопалимовским, обращает на себя внимание необычное здание (№ 20) – оно искажено надстройкой, но все еще сохранило некоторые декоративные формы модерна начала века. Рядом с ним – одноэтажное кирпичное строение, протянувшееся в глубь участка и поставленное как-то боком к улице. Все это было выстроено для Земледельческой школы, занимавшей большой участок по Смоленскому бульвару. Школа открылась 20 декабря 1820 г. под эгидой Московского общества сельского хозяйства, которое ставило себе задачей улучшение методов его ведения. Сначала школа находилась на Долгоруковской улице (до 1877 г. Новослободская, в 1924–1992 гг. Каляевская), а в 1833 г. московский генерал-губернатор князь Д.В. Голицын приобрел за 87 тысяч рублей большую усадьбу на Смоленском бульваре, когда-то принадлежавшую фельдмаршалу Ф.М. Каменскому, и подарил ее обществу, которое приспособило главный дом для учебных работ, а в парке стало проводить практические занятия и скотоводческие выставки. Необычное здание на задней границе участка по Земледельческому переулку стало строиться в 1902 г. Оно имело большой манеж, предназначавшийся, как было написано в архивных документах, «для повременных аукционных выставок лошадей». Проект принадлежал одному из самых ярких и своеобразных архитекторов рубежа веков Сергею Михайловичу Гончарову, создавшему запоминающийся асимметричный силуэт здания. Одноэтажное строение слева – это конюшни, выстроенные в 1901 г. архитектором Н.Д. Струковым.

Здесь переулок выходит к полностью перестроенному Ружейному переулку, сохранившему только одно старое здание – живописный жилой дом (№ 2), похожий на шкатулку, с двумя беседками в русском стиле на крыше, построенный в 1914 т. архитектором М.А. Исаковым. В этом переулке, название которого произошло от Ружейной (или Станошной) слободы, на месте № 3 стоял одноэтажный деревянный домик, где в 1858 г. после возвращения из сибирской ссылки поселился поэт-петрашевец А.Н. Плещеев, а на месте № 5–7 находился пансион преподавателя музыки Н.С. Зверева, воспитавшего замечательных композиторов и музыкантов Матвея Пресмана, Александра Скрябина, Сергея Рахманинова, которые так и назывались – «зверята».

Долгий переулок (с 1947 г. ул. Бурденко) почти под стать 1-му Неопалимовскому по длине – он, возможно, и стал так называться из-за своей протяженности, но, правда, есть и другое мнение о происхождении его названия: тут якобы владел землей некий конюх по фамилии Долгов.

Почти вся левая часть переулка занята мрачным зданием, начатым в 1987 г., а также строениями Военной академии имени Фрунзе, находящимися за Новоконюшенным переулком. Уцелело от старой застройки очень немного – невидный и архитектурно неинтересный дом под № 11, выстроенный в конце 1928 г. для жилищного кооператива «Заря», в котором жили знаменитые медики Н.Н. Бурденко, В.Н. Виноградов, М.И. Певзнер, и почти уже у конца переулка одна из архитектурных жемчужин города – дом № 23, выстроенный в 1818 г. для коллежского советника Г.А. Палибина, директора чертежной в Межевой канцелярии. При его реставрации (авторы В.А. Резвин и другие) были обнаружены редчайшие росписи по бумаге на потолках и стенах, которые бережно восстановлены, но они скрыты под штукатуркой, ибо раскрытие их нанесло бы им непоправимый вред. Были сохранены и уникальные двери и редкие изразцы… В этом доме теперь регулярно проводятся разнообразные выставки.

На правой стороне переулка сохранилось значительно больше интересных зданий. На доме № 8 помещена доска с надписью «памятник истории», напоминающая о том, что здесь в 1915–1921 гг. жил художник В.В. Кандинский. Он приобрел участок, на котором в 1914 г. выстроил большой доходный дом (проект архитектора Д.М. Челищева), где на шестом этаже для него была сделана квартира, соединяющаяся лестницей с мастерской, находившейся в угловой башне.

Эту квартиру можно определить по единственному в доме широкому трехчастному окну со стороны 3-го Неопалимовского переулка. Кандинский долгое время жил в Германии и только с началом Первой мировой войны был вынужден возвратиться в Россию. В то время его квартира была занята, и в июле 1915 г. он поселился на пятом этаже. Здесь он провел шесть лет, тут у него родился сын, здесь было создано немало картин и, в том числе, цикл «Зубовская площадь». «…Я много работаю. Я пишу пейзажи, которые вижу из своих окон: при солнце, ночью, когда пасмурно». Есть сведения, что подъезд, в котором была квартира Кандинского, был расписан художником. В 1921 г. В.В. Кандинский был послан в заграничную командировку, из которой он в Советскую Россию уже не вернулся.

На углу 2-го Неопалимовского переулка – небольшое одноэтажное здание (№ 12), на фронтоне которого видна буква «Л». Этот деревянный дом, чудом доживший до нашего времени, выстроен к 1837 г. для некоего титулярного советника X.Г. Смирнова. В 1892 г. дом перестраивается, и фасад его становится откровенно декоративным, «богатым» – это результат переделки, выполненной для владелицы, мещанки Анны Лопатиной (отсюда и вензель на доме). Рядом два почти одинаковых жилых дома, покрытых угрюмой темной штукатуркой. На самом верху левого здания уже трудно различимые римские цифры «MCMXIII», означающие год постройки его (автор – архитектор С.Е. Чернышев). В 1914 г. это был адрес Ивана Алексеевича Бунина.

В доме № 16/12 в Долгом переулке в 1915–1923 гг. жил философ П.А. Флоренский, которого посещали здесь М.В. Нестеров, А.С. Голубкина, В.И. Вернадский.

В переулке еще недавно – в конце 1960-х гг. – находилось несколько незаурядных исторических и архитектурных памятников: так, в доме № 13 часто бывал А.П. Чехов, посещая главу издательства «Посредник» И.И. Горбунова, печатавшего чеховские произведения; снесены и дом № 15 – памятник архитектуры XVIII в., и дом № 18, в котором жил после 1856 г. декабрист А.П. Беляев.

От Плющихи ответвляется Большой Воздвиженский переулок, от которого, в свою очередь, отходит Малый Воздвиженский (с 1922 г. 1-й и 2-й Тружеников) – пересечение их образуют небольшую площадь. Переулки назывались по церкви Воздвижения Честного Животворящего Креста, здание которой сохранилось: оно стоит среди большого пустыря на углу с 1-м Вражским переулком. В XVII в. церковь носила название «что у Чистого вражка», а несколько позже «что у Пометного вражка» – по изменению названия можно проследить изменение состояния окружающей среды

Воздвиженская церковь построена стольником Василием Шереметевым в 1701 г., а придел ее, посвященный иконе Всех Скорбящих Радости, – в 1708 г. Однако от первоначального здания осталось немного, ибо в следующем столетии оно было значительно перестроено: к 1852 г. на средства фабрикантов Блохина и Ганешина выстроили трапезную и колокольню, а в конце столетия алтари боковых приделов вынесли в одну линию с главным.

Воздвиженская церковь памятна тем, что в ней 25 мая 1901 г. состоялось венчание Ольги Леонардовны Книппер и Антона Павловича Чехова. Хотя многие и догадывались, что знаменитый писатель и актриса симпатизируют друг другу, но о венчании никто не знал: как писал Чехов Ольге Леонардовне, «если ты дашь слово, что ни одна душа в Москве не будет знать о нашей свадьбе до тех пор, пока она не свершится, – то я повенчаюсь с тобой в день приезда. Ужасно почему-то боюсь венчания и поздравлений, и шампанского, которое нужно держать в руке и при этом неопределенно улыбаться».

Они разработали хитрый план: на венчании присутствовали только необходимые четыре свидетеля – брат и дядя О.Л. Книппер со стороны невесты и два каких-то студента со стороны жениха, а их друзья были собраны вместе далеко от церкви. «Однажды Антон Павлович, – вспоминал Станиславский, – попросил А.Л. Вишневского устроить званый обед и просил пригласить туда своих родственников и почему-то также и родственников О.Л. Книппер. В назначенный час все собрались, и не было только Антона Павловича и Ольги Леонардовны. Ждали, волновались, смущались и, наконец, получили известие, что Антон Павлович уехал с Ольгой Леонардовной в церковь венчаться, а из церкви поедет прямо на вокзал и в Самару, на кумыс. А весь этот обед был устроен им для того, чтобы собрать в одно место всех тех лиц, которые могли бы помешать повенчаться интимно, без обычного свадебного шума. Свадебная помпа так мало отвечала вкусу Антона Павловича».

С тех пор как в 1931 г. Моссовет, «принимая во внимание острую необходимость рабочих фабрики „Труд“ в помещении для столовой», закрыл Воздвиженскую церковь, она стала медленно, но верно ветшать и разрушаться, и только недавно ее стали восстанавливать и в ней возобновилась служба.

К церковному участку вплотную примыкала большая, площадью более 3 гектаров, усадьба (№ 10), владельцами которой в 60-х гг. XVIII в. были Салтыковы, а потом князья Долгорукие, о которых рассказывала Е.П. Янькова: «Долгоруковы были прежде очень богаты, но вследствие опал и гонения на их семейство многие из них при Анне и Бироне лишились почти всего; потом, хотя им и возвратили имение, они никогда не могли совершенно оправиться, но, помня, как живали их отцы и деды, тянулись за ними и все более и более запутывались в своих делах».

Большой деревянный долгоруковский дом стоял в глубине двора, недалеко от линии переулка, к двум его подъездам вели пандусы, слева к дому была сделана длинная, также одноэтажная пристройка, позади которой со стороны сада находилась домовая Никольская церковь, устроенная в 1787 г. «Дом Долгоруких, – продолжает Е.П. Янькова, – был преогромный деревянный: большая зала, большая гостиная, за нею еще другая, тут на подмостках, покрытых ковром, на золоченом кресле сиживал у окна князь Михаил Иванович. В глупой своей гордости он считал, что делает великую честь, когда сойдет со своих подмостей и встретит на половине комнаты или проводит до двери: далее он никогда не ходил ни для кого».

Еще в середине прошлого века, когда многие бывшие барские богатые усадьбы превратились в фабрики или пустыри, долгоруковская усадьба сохраняла остатки былого великолепия: по словам Ф.И. Буслаева, «еще в 40-х и 50-х годах в Москве на Плющихе, на правой стороне, если идти от Смоленского рынка, резко отличалась от соседних домов одна обширная барская усадьба. К улице выходила она большим широким двором, покрытым в летнюю пору зеленою травою. В углублении двора тянулся длинный одноэтажный деревянный дом, какие бывали у помещиков в деревнях, с двумя подъездами, один на правой стороне, а другой на левой; вдоль окон поднимались кусты бузины и сирени. По ту сторону дома спускается по высокому и крутому берегу Москвы-реки фруктовый сад. Отсюда из окон открывался бесподобный вид на Поклонную гору, а внизу направо на Дорогомиловское кладбище».

Вот здесь, когда меня не будет,

Вот здесь уляжется мой прах…

– писал, глядя из окон своего дома на Дорогомиловское кладбище, поэт Иван Михайлович Долгорукий, оставивший замечательные записки о своем времени, людях и нравах. Он был великим любителем театрального действа – «это было – и наслаждение, и мука, и торжество, и хлопоты; одним словом, – дело важное, а не пустая забава». На домашней сцене играли лучшие любители, и спектакли разыгрывались вполне серьезно. «Справедливость требует, однако, сказать, что его спектакли были по большей части играны хорошо, даже иногда прекрасно. Князь требовал от своих благородных актеров искусства, в чем ему и удавалось», – вспоминал писатель М.А. Дмитриев, часто бывавший у него в молодости.

Долгоруковский дом существовал до 1851 г., когда усадьбу купили владельцы соседней усадьбы, купцы Иван и Кирилл Тарусины, имевшие пиво-медоваренную фабрику. Они присоединили эту усадьбу к еще одной, также немалой, владельцем которой был генерал В.П. Шереметев. Она располагалась вдоль безымянного ручья, следы русла которого и сейчас еще хорошо прослеживаются в рельефе в виде ложбины по направлению Малого Воздвиженского переулка.

К западу от Плющихи, там, где сейчас находятся Ростовские набережная и переулки, очень рано образовалось поселение вокруг двора ростовского архиерея: есть сведение о том, что в княжение великого князя Василия III епископ Григорий построил в 1412–1413 гг. в своем московском подворье церковь и освятил ее во имя Благовещения Господня. Подворье с церковью стояло в одном из самых живописных мест Москвы, на высоком берегу реки, среди густых лесов, окруженное бедными избами жителей слободы, которая называлась, так же как и церковь, Благовещенской.

Эти места назывались также Дорогомиловом, и, по мнению историка Москвы И.Е. Забелина, здесь в XIII–XIV вв. находилось одно из тех «сел красных», которые окружали крепость Москву. Дорогомилово несколько раз упоминается в документах XV–XVI вв.

Подворье ростовских архиереев служило убежищем известного в XV в. писателя, знатного боярина, ставшего монахом и ростовским митрополитом, Вассиана Рыло. Тут он писал свое «Послание на Угру», сыгравшее столь значительную роль в освобождении Руси от ордынского ига. Он, духовник великого князя Ивана III, убеждал его не бояться врага, а идти вместе с войском сражаться с ним: «Когда ты, вняв молению и доброй думе митрополита, своей родительницы, благоверных князей и бояр, поехал из Москвы к воинству с намерением ударить на

Иван III отправился к войску, и после Стояния на Угре двух противоборствующих сторон осенью 1480 г. враги ушли из пределов Руси: формальной зависимости от Орды был положен конец.

Благовещенская церковь на протяжении веков, конечно, неоднократно перестраивалась – в 1676 г. в приходных книгах Патриаршего приказа церковь, названная «домовой» ростовских иерархов, числилась «прибылой», то есть недавно построенной и имевшей один престол. Очевидно, первоначально ростовские архиереи поселились здесь еще в начале XV в. – есть известие о том, что Благовещенская церковь была выстроена в камне в 1412 г.

Во время пожара 1685 г. и Ростовское подворье, и церковь Благовещения сгорели. После пожара стали строить новую каменную церковь, которую освятили в 1697 г. Тогда храм стал обычным приходским, но подворье еще существовало; в переписи 1722 г. так говорится о нем: «Ростовского архиерея загородный двор, за Смоленскими вороты, за Земляным городом, в Благовещенской слободе, с деревянным строением; на нем изба с сеньми, в ней живет дворник».

В следующем столетии к церкви пристроили трапезную с приделом святителя Николая (1732–1737 гг.); потом – в 1765–1770 гг. – трапезную расширили и устроили там еще один придел, освященный в память св. мученика Иоанна Воина. Перестройки и достройки, однако, тем не ограничились: новая колокольня появилась около церкви в 1831–1837 г., и тогда же была выстроена большая трапезная.

Интерьеры приделов славились прекрасным одноярусным беломраморным иконостасом, где находилась почитаемая икона Божией Матери Коневской.

В Благовещенской церкви служил священником в продолжение почти двадцати лет до перехода в Петровскую земледельческую академию профессором богословия отец замечательного русского художника Александра Головина, который родился в 1863 г. недалеко отсюда, в 4-м Ростовском переулке, в доме братьев его матери Поповых (№ 5), стоявшем напротив церкви.

О Благовещенской церкви писал в одном из своих стихотворений В.Ф. Ходасевич, живший совсем недалеко от нее – в 7-м Ростовском переулке, в снесенном доме № 11:

Всю ночь мела метель, но утро ясно.

Еще воскресная по телу бродит лень,

У Благовещенья на Бережках обедня

Еще не отошла. Я выхожу во двор.

Как мало все: и домик, и дымок,

Завившийся над крышей! Сребророзов

Морозный пар. Столпы его восходят

Из-за домов под самый купол неба,

Как будто крылья ангелов гигантских.

Теперь этой церкви нет, агония ее длилась долго: сломали Благовещенскую церковь не сразу. Начали в 1950-х гг., остатки исчезли в 60-х, а колокольню снесли позже всего: она еще долго стояла перед построенным на высоком берегу жилым домом, полукругом огибавшим ее. Дом этот был выстроен для тех, кто, казалось бы, должен заботиться о сохранности церкви – для архитекторов. Кооператив «Советский архитектор» (Ростовская наб., 5) построил его в 1934–1938 гг. (авторы А.В. Щусев и А.К. Ростковский). На той же Ростовской набережной в непритязательном доме № 3 в 1963–1970 гг. жила замечательная пианистка М.В. Юдина.

В бывшей Ростовской слободе ранее была разветвленная сеть переулков: целых семь Ростовских, от которых теперь остались лишь три. Центром всей планировочной структуры являлась Благовещенская церковь, которая была и центром слободы. Церковь стояла на небольшой площади, к которой подходили четыре переулка, и еще пятый, безымянный, спускаются по косогору Мухиной горы (так назывался крутой склон берега Москвы-реки) к Ростовской набережной. Сейчас же два переулка – 4-й и 6-й Ростовские – отходят от Плющихи и неожиданно теряются во внутридворовых пространствах, не ведя никуда.

2-й и 4-й Ростовские переулки разделяются зданием, стоящим на участке, который выдается острым углом, – оно построено в 1907 г. по проекту архитектора В.А. Мазырина, как и жилой дом, следующий по 4-му Ростовскому, возведенный в 1913 г. Несколько далее по 4-му Ростовскому, на той же стороне, находится деревянное строение, памятник истории, который за последнее время много претерпел, но не сгорел и, более того, недавно восстановлен. В этом доме жил прекрасный живописец, поэт русского пейзажа Василий Николаевич Бакшеев, не избегнувший, правда, обычной для того времени тематики: «Ленин в Разливе», «На родине М.И. Калинина» и прочего в том же духе.

Он приобрел этот участок в апреле 1901 г. и летом того же года построил деревянный дом (архитектор В.Н. Башкиров) с несколькими надворными строениями позади него – сараем, сторожкой, погребом, прачечной. Интерьеры были украшены старинной резьбой, росписью самого хозяина дома и его друга С.В. Малютина. Почти вся жизнь В.Н. Бакшеева была связана с этим домом – он не дожил лишь несколько месяцев до 96-летия, скончавшись в 1958 г.

Самый протяженный переулок здесь – 7-й Ростовский, или, как он еще назывался, Благовещенский, идущий по самой кромке крутого берега Москвы-реки. В переулке есть два интересных архитектурных памятника, разделенные почти столетием. Один из них находится ближе к краю холма – это хороший образец ампирного жилого дома (№ 17), построенного в послепожарное время (в конце 20-х – начале 30-х гг. XIX в.) купцом Я.Ф. Кикиным. Строгий и сдержанный фасад оживлен лишь скромными украшениями – веночками на фронтоне и четырьмя ионическими пилястрами на втором его деревянном этаже. Другой архитектурный памятник относится к времени позднего рационального модерна с его строгим геометризмом и почти обязательными керамическими украшениями в виде темно-зеленых лент. Это дом № 21, построенный в 1904 г. архитектором И.А. Ивановым-Шиц для частной женской гимназии А.С. Алферовой.

В старой Москве Алферовская гимназия была одним из лучших учебных заведений, славившаяся своими учителями. Основатели ее Александра Самсоновна и Александр Данилович Алферовы были незаурядными педагогами, сумевшими поставить преподавание на высокий уровень. Вскоре после победы большевиков их без суда и следствия арестовали и расстреляли, но еще много лет ученики и учителя хранили память о них.

На месте здания бывшей гимназии ранее находился деревянный дом, в котором в конце 1860-х гг. жил вернувшийся из сибирской ссылки декабрист М.А. Бестужев. «У дяди был очень чистый, посыпанный песком двор, – вспоминал его племянник, – вдоль забора были сделаны скамейки; чудный сад спускался к Москве-реке. В этом саду была масса цветов, ягод и плодовых деревьев; здесь же находилась беседка…» Бестужев умер 21 июня 1871 г. – «сильный приступ холеры сломил его в несколько часов».

В 1995 г. закончилась реконструкция бывшего жилого дома (№ 12) в 7-м Ростовском переулке, выстроенного архитектором О.О. Шишковским в 1913 г., в котором находится посольство Турции.

Дорогомилово. Бережки

«Дорого, да мило!» – таким восклицанием объясняли название

Ранее так называлось урочище, расположенное на другом, левом берегу Москвы-реки, на вершине холма над рекой в районе теперешних Ростовских переулков, где, по мнению историка И.Е. Забелина, в XIII–XIV вв. находилось одно из сел, окружавших небольшой укрепленный городок Москву. Местность же на правом берегу Москвы-реки стала называться Дорогомиловом, возможно, после перемещения туда Смоленской дороги, ранее шедшей от Смоленских ворот Земляного города круто на юг, по трассе современной улицы Плющиха, мимо Новодевичьего монастыря и через Сетуньскую переправу.

В конце XVI в. Борис Годунов поселил по обеим сторонам Большой Дорогомиловской улицы ямщиков, образовавших ямскую извозчичью слободу. В 1638 г. в слободе насчитывалось 74 двора, а в 1653 г. – 87 дворов.

Путь из Москвы на запад проходил через Москву-реку по Дорогомиловскому мосту, который долгое время был «живым», то есть составленным из скрепленных между собой бревен, положенных на воду. По Дорогомиловскому мосту торжественно въезжала будущая московская царица Марина Мнишек, для встречи которой были сооружены первые в Москве триумфальные ворота. Мост переустроили в 1787–1788 гг., проложив по нему деревянную мостовую, – длиной он был более 180 метров, а шириной 8,5 метра.

По этому мосту 2 сентября 1812 г. прошли русские войска, покидавшие город по решению военного совета, состоявшегося за день до того в подмосковном селе Фили. «Пока будет существовать армия и пока она сохранит возможность противиться неприятелю, – сказал на совете Кутузов, – до тех пор остается надежда окончить успешно войну: напротив того, по уничтожении армии не только Москва, но и Россия потеряна».

Войска в полном порядке и в тишине покидали Москву: «Глубокая печаль написана была на лицах воинов, и казалось, что каждый из них питал в сердце мщение за обиду, как бы лично ему причиненную».

Наполеон остановился перед Москвой на Поклонной горе по Можайскому шоссе – перед ним расстилался волшебный город, более похожий на видение из восточной сказки, горящий тысячами золотых куполов, полный несметных богатств – долгожданная цель его похода, стоившая многих десятков тысяч жизней. «Так вот он, наконец, этот знаменитый город! – воскликнул Наполеон. – Давно пора!»

«Все сбежались в торопливом беспорядке, целая армия, хлопая в ладоши, повторяла с восторгом: „Москва! Москва!“» Восторгу французов не было предела… От одного солнечного луча этот великолепный город сверкал тысячью переливающихся цветов. При виде его путешественник, точно зачарованный, останавливался в ослеплении. Москва напоминала ему те сказки восточных поэтов, которыми он развлекался в детстве», – писал французский генерал Сегюр.

Так и не дождавшись делегации «бояр» с ключами от города, Наполеон приказал армии войти в город; полки прошли по тому же Дорогомиловскому мосту.

Название Бородинский он получил значительно позже, в дни празднования 25-летия битвы под Бородино. В 1868 г. вместо деревянного моста построили металлический по проекту инженера В.К. Шпейера (открытый 17 марта 1868 г.), а к столетию Бородинской битвы заменили его мостом инженера Н.И. Осколкова и архитектора Р.И. Клейна, который придал оформлению мемориальный характер: на обелисках были помещены имена героев Отечественной войны, поставлены колоннады в память триумфальной победы русских войск над Наполеоном. После переустройства моста в 1951–1953 гг. (его расширили и устроили под ним проезды по набережной), там же поставили изображения ордена Кутузова, учрежденного во время Великой Отечественной войны, и мемориальные доски с именами русских военачальников и партизан.

Дорогомилово было долгое время – несколько столетий – весьма слабо застроено: еще на планах конца XVIII и начала XIX в. застройка показана лишь вдоль главной улицы – Большой Дорогомиловской и южнее, на месте Бережковской слободы. По словам очевидца, относящимся к концу XIX в., в ямской Дорогомиловской слободе, «так же, как и в других таких слободах, были постоялые дворы, подворья, трактиры, лавки, торгующие шорным товаром, платьем, шапками, сапогами и другим товаром, необходимым в быту ямщиков и „гужевых“ извозчиков. Были и кабаки, как и везде в таких слободах, шумные, бурливые…».

В конце XVIII в. сразу за Дорогомиловским мостом стояли деревянные казенные торговые бани, потом шла Большая Дорогомиловская улица, подходившая к заставе Камер-Коллежского вала. Поблизости от нее после чумы 1770–1771 гг. устроили кладбище, где возвели деревянную церковь. Возможно, в 1839 г. ее заменили каменной: главный престол был освящен во имя Спаса Нерукотворного образа, а приделы – преподобной Елизаветы и иконы Владимирской Божьей Матери, в день празднования которой и произошло Бородинское сражение. К сожалению, не найдено изображения этой церкви, но, по словам историка московских церквей М.И. Александровского, она была в стиле ампир – «очень изящна была часть ограды, выходившая к улице, с треугольными воротами и двумя круглыми ампирными часовенками». Церковь сломали в 1948 г. В братской могиле на кладбище были похоронены 300 воинов, погибших в Бородинской битве. Над их могилой мануфактур-советником Прохоровым в 1849 г. был сооружен памятник, который в советское время был заменен обелиском, переставленным в 1950-х гг. к Бородинской панораме на Кутузовском проспекте. Там же, на кладбище, находились могилы медика В.М. Котельницкого, профессоров Московского университета Г.И. Сокольского, Л.А. Цветаева, Н.А. Бекетова, историков П.В. Шереметевского, Н.Н. Ардашева, В.К. Трутовского, профессора анатомии Д.Н. Зернова; основательницы Кружка любителей русской музыки М.С. Керзиной, педагога В.П. Вахтерова, математика, директора реального училища К.К. Мазинга.

Западнее православного, по просьбе белорусских евреев, живших тогда в Москве, устроили в 1798 г. еврейское кладбище, на котором в 1900 г. был похоронен художник И.И. Левитан, в 1907 г. публицист Г.Б. Иоллос, находились захоронения Понизовских, Высоцких, Слиозбергов.

Теперь же на месте кладбища плотная жилая застройка в основном 1950— 1970-х гг. и, в частности, помпезно украшенный дом № 26 по Кутузовскому проспекту, где жили генеральные секретари Коммунистической партии – Л.И. Брежнев и Ю.В. Андропов. Но если последнему мемориальная доска сохранилась, то брежневская уже исчезла, а жаль…

Приходской церковью дорогомиловских ямщиков была Богоявленская церковь, стоявшая на главной улице слободы. Она впервые упоминается в документах в 1625 г., но существовала и раньше. В XVIII в. деревянная церковь неоднократно перестраивалась, каменное ее здание было возведено, очевидно, к 1727 г., во второй половине XIX в. церковь стала тесной для большого прихода, и в 1868 г. в ней устроили придельные храмы во имя

В самом конце XIX в. старая церковь стала уже совсем мала для значительно увеличившегося прихода, и причт при поддержке прихожан и доброхотных жертвователей (было собрано более 150 тысяч рублей) задумал строительство новой, значительно большей церкви. В 1898 г. Священный синод разрешил постройку, и 25 сентября была произведена закладка здания, проект которого принадлежал архитектору В.Г. Сретенскому. Через три года водрузили крест, но отделка интерьеров длилась очень долго: так, главный престол освятили в 1908 г., а последний придельный, пятый по счету, храм – в 1910 г. Новая церковь была пристроена со стороны апсид к старой, которая таким образом превратилась как бы в трапезную. Храм действительно был большим – длина его более 30 саженей, ширина – 23 сажени, и он вмещал более 10 тысяч молящихся и был вторым после храма Христа Спасителя. Внутри он был роскошно отделан, сияли паникадила, новая роспись стен, блистал прекрасный иконостас.

После переворота октября 1917 г. Богоявленская церковь стала патриаршим кафедральным собором. В 1931 г. в нем был рукоположен в сан иеродиакона монах Пимен, будущий патриарх. В 1938 г. Богоявленскую церковь сломали и построили жилой дом, стоящий на углу Большой Дорогомиловской и 2-го Брянского переулка.

Большая Дорогомиловская улица за 60—80-е гг. сильно перестроена, и на ней не осталось старых строений – невидных двухэтажных домиков. В современных домах № 4 в 1956–1973 гг. жил художник Н.Н. Жуков и № 9 – кинорежиссер М.К. Калатозов.

Большая Дорогомиловская соединяется в районе бывшей заставы Камер-Коллежского вала с вновь проложенным отрезком Кутузовского проспекта, и на развилке в 1977 г. поставили один из неудачных памятников Москвы – обелиск в честь присвоения столице звания «Город-герой», прозванный «зубилом», настолько форма его похожа на этот инструмент (скульптор А.Д. Щербаков, архитекторы Г.А. Захаров, З.С. Чернышева).

Кутузовский проспект начинается от моста (проект инженеров М.С. Руденко, С.Я. Терехина и других), выстроенного в 1957 г. перед прокладкой Новоарбатского проспекта.

У моста возвышается гостиница «Украина», 34-этажное здание высотой 170 метров (а со шпилем – все 200), возведенная в числе семи московских высотных зданий. Гостиница (проект архитектора А.Г. Мордвинова и инженера П.А. Красильникова), имеющая более 1000 номеров на 1627 постояльцев, открылась весной 1957 г. В жилых домах, выходящих на Кутузовский проспект и составляющих часть комплекса «Украины», жили кинорежиссеры С.А. Герасимов и С.Д. Васильев, невропатолог Н.К. Боголепов, писатель Л.С. Соболев, а в доме напротив, на углу с набережной (№ 1/7)Ю жил поэт, главный редактор журнала «Новый мир» А.Т. Твардовский.

Перед гостиницей стоит памятник Тарасу Шевченко (1964 г., скульпторы М.Я. Грицюк, Ю.Л. Синькевич, А.С. Фуженко), на постаменте которого высечены слова из его поэтического завещания:

И меня в семье великой,

В семье вольной, новой

Не забудьте – помяните

Добрым тихим словом.

Т.Г. Шевченко посетил Москву уже на склоне лет. Он приехал 10 марта 1858 г. и, проведя ночь в гостинице, поселился у своего давнего друга, актера Малого театра М.С. Щепкина, который тогда снимал дом некоей Щепотьевой в Воротниковском переулке (№ 12). Щепкин познакомил украинского поэта со многими московскими литераторами, художниками, артистами. 22 марта Шевченко записал в дневнике: «Радостнейший из радостных дней! Сегодня я видел человека, которого не надеялся увидеть в теперешнее свое пребывание в Москве. Человек этот – Сергей Тимофеевич Аксаков!»

Т.Г. Шевченко уехал из Москвы рано утром 26 марта. «В Москве более всего радовало меня то, что я встретил в просвещенных москвичах самое теплое радушие лично ко мне и непритворное сочувствие к моей поэзии».

По имени великого украинского поэта называется расположенная рядом набережная, которая была застроена в 1950-х гг. В доме № 3 на ней в 1958–1968 гг. жил художник В.А. Серов, в 1968–1978 гг. кинорежиссер Л.А. Шепитько.

Дом рядом с Бородинским мостом (№ 1/2) был построен в 1952 г. по проекту архитекторов З.М. Розенфельда и А.Б. Гуркова.

За небоскребом гостиницы «Украина» расположен пивоваренный завод имени А.Е. Бадаева. Он был основан в 1875 г. и назывался Трехгорным пивоваренным заводом. На Всероссийской промышленно-художественной выставке 1882 г. он получил высшую награду – право изображать государственный герб на своих изделиях. В отзыве экспертов выставки отмечалось, что «Завод Трехгорного товарищества должен быть поставлен на первое место между всеми московскими пивоваренными заводами по образцовому во всех деталях устройству и применению всех новейших усовершенствований в пивоваренном деле, как, например, механической солодовни», и что Трехгорный завод «ведет дело на строго научных основах». Тогда на заводе находилось 314 бродильных чанов, установлено два паровых двигателя, единственный в России механический солодорастительный аппарат. Со временем производство все более и более расширялось, и в конце XIX в. Трехгорный завод стал самым большим пивоваренным предприятием в Москве. Он прочно удерживал первенство и в дальнейшем.

Со времени своего основания Трехгорный завод, как и многие другие московские предприятия, обстраивался живописными зданиями, в которых широко применялся декор русской архитектуры XVII в., многообъемность, полихромия отделки. На заводе строил Р.И. Клейн, создавший такие незаурядные образцы промышленной архитектуры, как, например, цехи разлива и экспедиции (1910 г.).

Теперь живописные заводские строения скрыты за поздней застройкой, высоким заводским забором и разросшимися деревьями – к заводу можно пройти от Кутузовского проспекта через двор домов № 6—10.

Теперь выйдем к площади, где находится здание Киевского вокзала (до 1934 г. он назывался Брянским) – самое представительное на ней, развернутое парадным триумфальным фасадом к городу. Это один из самых красивых вокзалов столицы, выстроенный в 1914–1917 гг. по проекту И.И. Рерберга и В.К. Олтаржевского вместо старого небольшого деревянного здания, появившегося здесь в 1899 г. Поезда, приходящие с юго-западного направления, подходят к вокзалу под параболическое покрытие над подъездными путями – высота его 28 метров и ширина пролета 46 метров, спроектированное инженером В.Г. Шуховым (оно было модернизировано и увеличено перед Олимпиадой 1980 г.). Далеко видна башня высотой 51 метр с часами, поставленная асимметрично зданию вокзала. Она украшена выразительными скульптурами орлов с распростертыми крыльями, так напоминающими тех, которые стоят на памятниках Бородинского поля. Фигуры на здании вокзала, олицетворяющие промышленность и сельское хозяйство юга, были сделаны из нового тогда материала – бетона – молодым скульптором С.С. Алешиным.

В 1940–1945 гг. архитектор Д.Н. Чечулин как-то прилепил с правого бока вокзала совершенно чуждую его архитектуре пристройку для пригородных касс и вестибюля метро. Метро пришло к Киевскому вокзалу

Перед зданием вокзала большая и, как это стало уже обычно в Москве, плохо организованная площадь с чахлым сквериком, где когда-то предполагалось воздвигнуть памятник в честь 300-летия воссоединения России и Украины – до сих пор там стоит закладной камень. На площади еще осталось невидное здание, считающееся по 1-му Брянскому переулку (№ 11), хотя он уже исчез в просторах площади; в этом здании находилась одна из первых русских кинофабрик И. Ермолова.

В июле 1991 г. на площади закончили строительство современной и дорогой гостиницы, получившей название «Рэдиссон-Славянская». Первая часть названия означает имя фирмы, управляющей гостиницей. В этом же здании находится и большой бизнес-центр фирмы «Америком».

От «Славянской» начинается Бережковская набережная, протянувшаяся до Краснолужского моста Окружной железной дороги. Тут, на правом берегу Москвы-реки, на Красном лугу находилась небольшая патриаршая слобода рыбаков с их скромной приходской церковью, которая так и называлась – «что на Бережках в Рыбной слободе» или «что в Патриаршей домовой Бережковской слободе под Дорогомиловом». В 1703 г. в слободе была построена церковь с главным престолом во имя Тихвинской иконы Богоматери и придельным храмом Святителя Николая, но деревянное ее здание прихожане вскоре задумали заменить каменным и в 1718 г. получили разрешение владельца слободы – Патриаршего приказа. Однако тогда по всей стране, кроме Петербурга, каменное строительство было запрещено, и только к концу 1734 г. смогли построить и тогда же освятить Никольский придел, а основной престол Тихвинской иконы Богоматери – в марте 1746 г. В храме находилось несколько икон XVIII в. Храм был сломан в 1960-х гг.

По набережной стоят несколько жилых домов и, в частности, большой жилой дом № 12, построенный в 1955 г. по проекту И.Н. Кастель и Т.Г. Заикина, один из типовых жилых домов, строившихся в 1939 г. из заранее изготовленных блоков (проект А.В. Бурова), а также здания теплоцентрали, построенное в 1930-х гг., патентной библиотеки (№ 24), архива Российской Федерации (№ 26) и Института патентной экспертизы (№ 30). На территории Дорогомиловского химического завода, почти у моста Окружной железной дороги, находится заводской клуб, выстроенный архитектором К.С. Мельниковым в 1927–1929 гг. (Бережковская наб., 28).

Мост Окружной железной дороги отделяет Бережковскую набережную от продолжающего ее Воробьевского шоссе, поднимающегося на крутой холм, где когда-то стояли избы деревни Потылихи, и далее к селу Троицкое-Голенищево, известному с XIV в. В селе, которое было загородным патриаршим, стоит прекрасная церковь, выстроенная в 1644–1645 гг. зодчими Ларионом Ушаковым и Антипом Константиновым при пятом патриархе русском Иосифе.

Перед мостом Окружной дороги расстилался обширный Красный луг, по которому мост и называется Краснолужским. Необходимость в постройке Окружной железной дороги выявилась тогда, когда на окраинах города возникло много промышленных предприятий, к которым надо было подвозить топливо и сырье и увозить готовую продукцию. Но основное ее назначение заключалось в том, чтобы соединить между собой все 11 магистральных железнодорожных путей, подходящих к Москве для переброски грузов с одного направления на другое. Окружная дорога была построена в 1903–1908 гг., и на ней сначала, кроме грузового, было и пассажирское сообщение, по дороге устраивались даже экскурсии, но в последующем она стала чисто грузовой. Протяженность основных путей Окружной дороги составляет 54 километра, но с учетом подъездных и дополнительных веток длина превышает 145 километров. Станции Окружной дороги находятся, как правило, в путанице железнодорожных путей среди непритязательных складских и производственных сооружений и мало известны даже знатокам города. Однако они достойны того, чтобы о них знали больше, ибо представляют собой незаурядные произведения промышленной архитектуры.

Как и его близнец, Андреевский около Нескучного сада, Краснолужский мост, на башнях которого высечены даты начала и конца строительства – «1905» и «1907» – не только великолепный пример воплощения технической мысли, но и совершенное произведение искусства, настолько тесно в нем слились требования целесообразности и эстетики. Краснолужский мост состоит из арки пролетом 134 метра, опирающейся на мощные устои. «Все части архитектурной композиции находятся в стройном соответствии, – пишет специалист по архитектуре мостов Б.М. Надежин. – Монументальными каменными устоями с башнями зрительно уравновешен и подчеркнут динамичный полет легкой конструкции металлической арки. Именно эти мосты, как никакие другие, отвечают образу известной поэтической строки „мосты повисли над водами“».

Автором проекта был знаменитый мостостроитель Лавр Дмитриевич Проскуряков, разработавший новые фермы, написавший популярный учебник по строительной механике, построивший много великолепных мостов в России (один из них – через Енисей – получил золотую медаль на Всемирной выставке 1900 г.), которые так и прозвали «проскуряковскими». Архитектура мостов принадлежит известному мастеру Александру Никаноровичу Померанцеву, автору одного из самых грандиозных пассажей в Европе – Верхних торговых рядов в Москве, а также выставочных павильонов в Нижнем Новгороде, великолепных соборов в Софии (Болгария) и в Москве. А.Н. Померанцев умело совместил легкие очертания железных конструкций моста с мощными формами береговых устоев и проездов.

При их реконструкции в 1954–1956 гг., когда пришлось значительно увеличить береговые пролеты, бережно сохранили внешний вид памятных сооружений.

Кудрино. Пресня. Новинки. Щепы

Главные улицы этого района, Кудринская (с 1919 г. Баррикадная) и продолжающая ее Большая Пресненская (переименована в 1918 г. в улицу Красная Пресня), – части древней, еще XII в., «волоцкой» дороги через Волоколамск на Новгород; южнее их идут Средняя и почти по подножию высокого холма над берегом Москвы-реки Нижняя Пресненские улицы, а между ними Большой Предтеченский переулок. Все они соединяются сетью прихотливо извивающихся переулков.

Известно, что в XIV в. этой местностью владел князь Серпуховской Владимир Андреевич, двоюродный брат Дмитрия Донского, получивший после Куликовской битвы прозвище Храбрый. Его «болший» двор с церковью находился «на Трех Горах», а главным селом было Кудрино, к которому «тянули» много деревень. Вдова князя Елена Ольгердовна «дала то село Кудрино и со всеми деревнями и с селищи… по своем князе и по своих родителях в дом Пречистой Богородицы Фотею митрополиту всеа Руси». Таким образом, это богатое владение перешло к Новинскому монастырю, около которого южнее нынешней Кудринской площади образовалась монастырская Новинская

От Кудринской площади идет короткая и узкая одноименная улица Кудринская (Баррикадная), от старой застройки которой уже почти ничего не осталось, кроме бывшего Вдовьего дома и Пресненской полицейской и пожарной части.

Вдовий дом находился в здании (№ 2) со строгим классическим портиком, которое не потеряло своей монументальности в соседстве с соседом-небоскребом. Такова особенность зданий зрелого классицизма – даже при относительно небольших размерах они обладают способностью производить впечатление больших и внушительных.

В первой трети XVIII в. здесь были владения сенатора Ю.С. Нелединского-Мелецкого и адмирала Ф.М. Апраксина, ближайшего сподвижника Петра Великого, почти его ровесника, принимавшего участие в забавах потешных, а потом в строительстве русского флота в Воронеже, Архангельске, Петербурге. Апраксин стал генерал-адмиралом и президентом Адмиралтейств-коллегии. Петра он пережил на три года и умер бездетным, оставив дом в Кудрине брату генерал-майору Андрею Матвеевичу Апраксину. В январе 1770 г. это владение приобретает у его внука один из самых ярких деятелей царствований Елизаветы Петровны, Петра III и Екатерины II А.И. Глебов. Будучи незнатного происхождения, он добился расположения графини Гендриковой, родственницы императрицы Елизаветы Петровны. Та, узнав, что готовится их свадьба, тут же пожаловала жениха в обер-прокуроры, сказав: «Сестра моя сошла с ума, влюбилась в Глебова, как ее отдать за подьячего?» Так и началась его карьера. Способный, изворотливый, он добился немалых чинов и званий: генерал-прокурор, генерал-аншеф, он не брезговал торговлей и взятками. «У Глебова, – говорила Екатерина, – большие способности, соединенные с равным прилежанием; это олицетворенная находчивость, но он плут и мошенник». В конце концов, его все-таки удалили от дел, и Глебов поселился в Москве, где жил либо в своей подмосковной вотчине в Виноградове, либо в загородном московском доме на Ходынке, где он скончался в 1790 г.

В Кудрине А.И. Глебов в 1771 г. к своему участку прикупил землю у князя А.Ю. Нелединского-Мелецкого и увеличил старый апраксинский дом, который, таким образом, приобрел в плане сложную конфигурацию. После его кончины наследники Глебовых в июне 1791 г. продают дом за 42 тысячи «под главную в Москве аптеку», которая помещалась здесь до 1805 г. Потом здание после переоборудования по проекту И. Жилярди передали для Александровского института, который выехал отсюда перед самой войной 1812 г., освободив его для Вдовьего дома (см. главу «Сущево»). Сюда уже начали перевозить его имущество, но грянула война, и все остановилось.

Здание это было свидетелем ужасной трагедии, разыгравшейся в сентябрьские дни 1812 г. В нем находились раненые, привезенные с Бородинского поля, при отступлении армии их не вывезли из города, и «Вдовий Кудринский дом со всем строением, казенным имуществом и письменными делами сгорел, в коем жертвою пламени были до 700 российских раненых».

От дома тогда остались лишь стены. Сын Жилярди Доменико выстроил новое здание, включив в него частично старую постройку. Строительство протяженного и невысокого здания с мощным восьмиколонным портиком сурового дорического ордера было начато в мае 1821 г. и закончено в 1823 г.

В продолжение почти ста лет в нем помещался Вдовий дом, учрежденный императрицей Марией Федоровной «для тех бедных и помощи достойных вдов, которые остались по смерти мужей в военной и гражданской службе Российской империи… и по старости и слабости или по каким-нибудь другим причинам безвинно не имеют никакого содержания».

Во время Крымской войны из вдов, живших здесь, образовали несколько отрядов, работавших в фронтовых госпиталях. Своей самоотверженной работой – на одну вдову приходилось до 200 тяжелобольных пациентов – они заслужили тогда добрые слова у многих.

В доме вместе с вдовами разрешалось жить и маленьким детям; так два года – с 1874 по 1876 г. – провел здесь вместе с матерью Александр Куприн, вспомнивший о Вдовьем доме в рассказе «Святая ложь».

Раньше Вдовий дом отделялся от проезжей Кудринской улицы садом, но в советское время началась коренная перепланировка площади: снесли торцевой дом на Новинском бульваре, уничтожили сад перед Вдовьим домом и снесли церковь напротив.

Возможно, что Покровская церковь была приходской для села Кудрино и, следовательно, впервые выстроена еще в незапамятные времена, при князе Владимире Андреевиче. Однако письменных свидетельств того времени о церкви не сохранилось, и первые сведения о ней относятся к сравнительно позднему времени – в 1660 г. сообщалось, что она «прибыла вновь», то есть построена (или перестроена) заново. К 1713 г. было получено разрешение возвести новое каменное здание – небольшой четверик с окнами необычной круглой формы; уже в следующем году освятили Никольский придел, а вскоре и основное здание. В 1800–1819 гг. к нему пристроили трапезную и высокую колокольню. Церковь Покрова Пресвятой Богородицы закрыли в 1931 г. и в августе – сентябре 1937 г. ее сломали.

На месте церкви вырос один из московских небоскребов, построенных по указанию «отца народов» в послевоенной Москве, буквально задыхавшейся в тисках жестокого жилищного кризиса: люди жили в неописуемых условиях, ютясь целыми семьями на нескольких квадратных метрах в бараках и в донельзя перенаселенных коммунальных квартирах. На те средства, материалы, рабочую силу, затраченные на строительство лишь одного небоскреба, можно было бы улучшить жизнь многим и многим тысячам москвичей, но Сталину нужно было выстроить некую витрину процветающего под его «мудрым» руководством государства.

Всего воздвигли семь высотных зданий, из которых два были жилыми – одно на Котельнической набережной, закрывшее собой прекрасный вид на Москву со Швивой горки, а другое здесь, на Кудринской площади (проект М.В. Посохина и А.А. Мндоянца). Его начали весной 1949 г., а закончили постройкой в 1954 г.

Центральная часть – 22-этажное здание со шпилем, общей высотой 152 метра, а по бокам – 18-этажные крылья; внизу находился продовольственный магазин, неудобно разделенный на несколько частей. Все это стоит на высоком стилобате, который предназначался для ателье, парикмахерской, двухзального кинотеатра, складов и прочих вспомогательных помещений.

Состояние этого дома может служить ярким примером пренебрежения экономической стороной не только строительства здания, но и дальнейшей его эксплуатации: коммуникации пришли в негодность, облицовка валится, здание, как в осаде, загорожено ограждениями. Ремонт стоит безумных средств, которых неоткуда взять, и теперь приходится платить горькую цену за манию величия…

Из старых на Кудринской улице осталось здание бывшей Пресненской полицейской части (№ 4), которое и сейчас занимается пожарными и милицией[1]. В начале XVIII в. здесь находилось владение князя Ю.С. Нелединского-Мелецкого, а в конце того же столетия оно, так же как и соседний апраксинский участок, перешло к медицинской конторе. В начале следующего столетия тут располагался инструментальный завод Главной аптеки. В 1812 г. постройки сгорели, и впоследствии в поправленных и построенных заново зданиях поместили Пресненскую полицейскую часть.

Кудринская улица подходит к перекрестку нескольких важных городских магистралей, в названии которых недаром присутствует слово «Большая». Прямо идет Большая Пресненская

Конюшенный двор, откуда и пошло название улицы, а также соседних Большого и Малого Конюшковских переулков, располагался среди хозяйственных построек слободки крестьян Новинского монастыря, находившейся к югу от села Кудрина. Рядом еще в начале нашего века были два пруда – Средний и Нижний, образованные запруженной рекой Пресней. При плотинах в глубокой древности, при князе Владимире Храбром, стояли мельницы, а одна из них – «пильная» – дожила до XIX в. (она показана на плане Москвы 1859 г.).

По обоим берегам прудов шли две улицы – Нижняя Прудовая (Дружинниковская) с западной стороны и Верхняя (Конюшковская) – с восточной. Обе эти улицы были застроены небольшими деревянными домиками, среди которых на Нижней Прудовой стоял и дом (на углу с теперешним пер. Капранова, тогда Нижним Предтеченским, № 11) с обязательными перед ним колоннами, принадлежавший знаменитому московскому хирургу Матвею Яковлевичу Мудрову, который перешел потом к его зятю И.Е. Великопольскому, знакомому и сопернику Пушкина на зеленом поле карточного стола. Он был тороватым хозяином и славился своими балами; об одном из них вспоминал петербургский литератор И.И. Панаев, побывавший там с В. Белинским и К. Аксаковым: «Дом Великопольского был набит битком гостями, оркестр гремел, танцы были во всем разгаре… Толпы любопытных собрались у дома. Сад на Пресненских прудах был также наполнен гуляющими…»

Такие же небольшие деревянные дома, выстроенные в основном после пожара 1812 г., находились и на Верхней Прудовой улице, а также позади нее – в Большом и Малом Конюшковских переулках. Деревянный дом (№ 8, не сохранился) на Верхней Прудовой принадлежал известному филологу А.И. Соболевскому; в Большом Конюшковском переулке в 1825 г. жил В.К. Кюхельбекер.

У самого вестибюля станции метро «Краснопресненская» на левой стороне Конюшковской улицы среди газона, разбитого на месте снесенных строений, за забором одиноко стоит здание (№ 31), выстроенное к 1895 г. по инициативе профессора А.П. Богданова для бактериолого-агрономической станции ботанического сада Императорского общества акклиматизации животных и растений. Финансировал постройку и исследования, проводимые станцией, владелец самой известной в досоветской России аптеки В.К. Феррейн. Автором здания был архитектор Р.И. Клейн, для которого оно перед постройкой Музея изящных искусств на Волхонке явилось своеобразным «полигоном» использования деталей древнегреческой архитектуры в таком масштабе в современном здании. В продолжение длительного времени это незаурядное здание стояло покинутое, приговоренное к сносу, но благодаря заботам ревнителей старины оно сохранилось, более того, было поставлено на охрану и недавно отреставрировано.

Нижняя Прудовая улица в 1922 г. была переименована в Дружинников-скую в честь тех дружин, которые вели здесь ожесточенные бои с правительственными войсками в декабре 1905 г. Центром сопротивления была мебельная фабрика Николая Шмита, которая находилась на месте участка № 9 по Нижней Прудовой улице (между нынешними Рочдельской и пер. Капранова). Сам владелец сочувствовал большевикам, помогал деньгами (он даже завещал им свое состояние), прятал революционеров у себя дома и на фабрике. Войска буквально разгромили фабрику Шмита, сровняв ее с землей, а сам владелец был арестован и заключен в тюрьму. В 1920 г. на месте фабрики Шмита поставили гранитный камень, который находится на территории детского парка. В память капиталиста-революционера близлежащий Смитовский проезд, проложенный владельцем котельного завода англичанином Ричардом Смитом, был переименован в Шмитовский.

Еще одним памятником борьбы между восставшими и властями служит восстановленный Горбатый мост, который когда-то разделял Средний и Нижний Пресненские пруды. В декабре 1905 г. мост был укреплен баррикадами, так как он имел большое стратегическое значение – вел к фабрике Шмита и Прохоровской мануфактуре, центрам мятежников. В последние дни декабрьского восстания здесь происходило ожесточенное сражение боевиков и солдат Семеновского и Ладожского полков, подкрепленных артиллерией. Памятник этим событиям (1981 г., скульптор Д. Рябичев), представляющий двух дружинников, раненого и здорового, и женщину со знаменем в руках, находится около моста.

У моста стоит всем известное здание, так называемый Белый дом, который волей случая оказался связанным с несколькими критическими периодами в недавней истории России.

Быстро привилось это название в Москве, данное в августовские дни 1991 г. Московский Белый дом ассоциировался тогда с оплотом демократии в мире – американским Белым домом в Вашингтоне, но создателям московского «аналога», наверное, и во сне не могло явиться такое сопоставление. Архитектор Д.Н. Чечулин выстроил к 1980 г. большое здание для Верховного Совета и Совета министров Российской Советской Федеративной Социалистической Республики (РСФСР), до тех пор «ютившихся» в бывшей духовной семинарии в Божедомском переулке (см. главу «Сущево»). Здесь было выстроено еще одно парадное советское здание, только более помпезное, чем десятки других партийно-советских, выраставших в те времена в разных краях страны.

В этом здании в августе 1991 г. находилась штаб-квартира сторонников Б.Н. Ельцина во время борьбы с узурпаторами власти. После разгрома заговорщиков в Белом доме остался Верховный Совет Российской Федерации, ставший на путь конфронтации с Б.Н. Ельциным, которому народ неоднократно выражал свою поддержку. В октябре 1993 г. пришлось применить силу для обуздания толп вооруженных хулиганов, направляемых противниками реформ, и Белый дом подвергся обстрелу из танков, расположившихся на Новоарбатском мосту. В здании возник пожар, оно было серьезно повреждено. После дорогостоящего ремонта в нем ныне находится Правительство Российской Федерации.

Почти напротив на Конюшковскую улицу выходит странного вида здание – большой куб мрачного темно-красного цвета с частыми проемами окон, огражденный низкими распластанными строениями, образующими замкнутый двор. Это комплекс зданий посольства Соединенных Штатов Америки. Американцы были настолько наивны, что предоставили постройку нашим «специалистам», которые буквально нашпиговали здание подслушивающей аппаратурой. После сдачи здания жучки были все-таки обнаружены; советская пресса неистово все отрицала, но американцы отказались въезжать в только что выстроенное здание, на которое были затрачены миллионы долларов. Что теперь с ним делать, так и непонятно – есть предложение все снести и выстроить здание заново из американских строительных материалов и американскими рабочими. Надо сказать, что если при этом и проект будет изменен, то будет только хорошо – этот куб выглядит уж очень неприглядно.

Недалеко отсюда, в Большом Девятинском переулке, находится Девятинская, «что за житным Патриаршим двором», церковь. Ее главный престол освящен в честь девяти мучеников Кизических (то есть из города Кизик на берегу Дарданелльского пролива в Малой Азии: Антипатра, Феогнида, Руфа, Артема, Феостиха, Магна, Феодора, Фавмасия и Филимона, замученных за христианскую веру в III в.). Посвящение объяснялось тем, что патриарху Адриану прислали с Востока частицы мощей этих мучеников, и в 1698 г. он по этому случаю выстроил деревянную церковь. Еще с 1732 г. рядом с ней стала строиться каменная церковь. Деревянная сгорела, а каменную закончили в 1735 г. Трапезную с придельным храмом Св. Варвары (на средства двух Варвар – Нерской и

Почти рядом с апсидами Девятинской церкви – здание, обращающее внимание своим пилястровым портиком, перед которым стоят две скульптуры обязательных дворянских львов, но это не произведение архитектора прошлого века, а недавняя имитация классического стиля. На углу Большого Девятинского переулка находится восстановленный дом (№ 1/17, это копия деревянного дома, выполненная в кирпиче), в котором в детстве жил Александр Сергеевич Грибоедов. В семью Грибоедовых этот дом перешел в 1801 г., когда мать Александра Настасья Федоровна купила его у своего брата, послужившего прототипом Фамусова в комедии «Горе от ума». В немногие свои приезды в Москву Грибоедов иногда останавливался здесь. Дом продали в марте 1834 г., уже после трагической гибели поэта.

По соседству – невыразительное жилое здание постройки 1960-х гг., а рядом (Новинский бул., 11) – одно из самых представительных сооружений предреволюционного строительного московского бума, «дом Щербатова». В плане это П-образное сооружение, с крыльями, выходящими к красной линии улицы и образующими cour d’honneur, и с поставленным на самый верх одноэтажным особняком.

Богатый любитель искусств князь Сергей Александрович Щербатов задумал выстроить в Москве дом-дворец, соединив в нем и обычный доходный дом, и жилище богатого собственника. «Обосновавшись прочно в Москве, горячо любя Москву, – писал Щербатов, – я решил построить в ней большой дом, оставив некую художественную ценность и дав ему после своей смерти особое назначение. Одновременно мне хотелось создать для себя и для жены такую обстановку жизни, которая бы вполне соответствовала художественным вкусам и потребностям». Щербатов просил архитектора, имя которого ранее было мало известно, Александра Таманяна, спроектировать ему такой дом.

Нарочно изучались различные интерьеры (в особенности английские, норвежские, шведские – «как самые уютные»), у входа были каменные львы и железные фонари «изысканного рисунка, стоявшие со дня основания Московского университета на входной наружной его лестнице, проданные на слом». Новое здание сразу же привлекло к себе пристальное внимание – многие газеты и журналы отметили его, а на конкурсе лучших городских фасадов этот дом получил первую премию. Автор проекта приобрел известность, после Октябрьского переворота он уехал в Армению и стал основоположником современной армянской архитектуры, построив много замечательных зданий в Ереване.

Свой дом Щербатов собирался завещать городу Москве для «Городского музея частных коллекций». Имея в виду это, внутренняя планировка могла быть легко трансформирована, и квартиры превращались в анфиладу залов, особняк же предназначался им для «культурно-художественного центра объединения художников, актеров и литераторов».

Удобные квартиры в новом доме сразу же стали заселяться. В одной из них жил А.Н. Толстой (с осени 1912 по 1914 г.). После большевистского переворота старых жильцов выгнали, а дом превратился в «коммуну» Трехгорной мануфактуры.

Рядом с этим произведением архитектуры начала XX столетия, так искусно заимствовавшим классические мотивы, стоит барский дом (№ 13), выстроенный в конце XVIII в. Владельцами его были князья Оболенские, здесь жил декабрист Евгений Оболенский, в этом доме собиралась Московская управа Северного общества. Дом помещен в альбомы лучших московских строений конца XVIII в. и считался несохранившимся, но благодаря исследованиям москвоведов был найден и в 1983 г. искусно реставрирован.

На другом углу Большого Девятинского переулка – основное здание посольства США, находящееся на месте старинного «Патриаршего житного двора», который находился на месте владения боярина князя В.В. Голицына. Современный дом был выстроен в 1952 г. по проекту архитектора Е.Н. Стамо и арендуется посольством с 1954 г.

Еще в сталинском плане реконструкции Москвы 1935 г. была предусмотрена крупная магистраль, ведущая на запад. Прокладывать ее начали со строительства моста (инженеры М.С. Руденко, С.Я. Терехин, М.С. Крючков, архитектор К.Н. Яковлев), который был открыт точно в назначенный срок – 6 ноября 1957 г., к 40-летию Великой Октябрьской революции. Сам проспект начали пробивать сквозь жилую застройку в 1961 г. Тогда были сметены десятки ценных зданий, составлявших гордость города, целый район старой Москвы, созданный после пожара 1812 г. в стиле «московского» ампира, где было много уютных деревянных зданий, так хорошо передававших облик старого дворянского города. Проспект погубил один из самых поэтичных уголков старой Москвы – Собачью площадку.

За Садовым кольцом проспект прошел по трассе Большого Новинского (Новинского) переулка, названного по Новинскому Введенскому Богородицкому, что на Бережках, мужскому монастырю. Новинками обычно назывались выселки, новые поселения, образовавшиеся рядом со старыми. Таким поселением, вероятно, и был митрополичий, позже патриарший, а потом синодальный монастырь.

Монастырь, ставший его домовым, основал митрополит Фотий за городом, на берегу Москвы-реки, близ устья речки Пресни. В отводной грамоте начала XV в. на земли нового монастыря говорилось, что: «…и Фотей митрополит ту землю со всем с тем дал в свой новый монастырь Введения св. Богородицы на Присну и при животе Фотея в том монастыре многая игумены были». При монастыре возникла слободка, где жили слуги монастырские, крестьяне, ремесленники – в 1646 г. в переписной книге монастыря было записано: «Пречистыя богородицы Новинского монастыря вотчина слобода под монастырем, а в ней 72 двора крестьянских». Монастырь часто видел в своих стенах московских иерархов. Вот запись о «хождении» патриарха Иоакима в свой монастырь: «191 (то есть 1683) года, мая 21, в вечеру, святой патриарх ходил на Пресню и указал, где рыть новый пруд и, осмотря место, в Новинском монастыре слушал вечерни и из Новинского монастыря идучи, зашел в Федоровский монастырь, что за Никитскими вороты и в час ночи пришел в Кремль».

В монастыре находились три церкви: главный монастырский собор во имя Введения во храм иконы Казанской Божьей Матери и Иоанна Предтечи.

Надо думать, что Введенский собор первоначально был выстроен самим основателем митрополитом Фотием и был, конечно, деревянным. Есть сведения, что его возвели заново после пожара 1565 г., а в 1674 г. полностью перестроили – тогда были сделаны традиционные пять глав и надстроена колокольня. Казанская теплая церковь об одной главе относилась, по всему вероятию, к XVIII в. В 1869 г. ее разобрали вместе с пристроенной в 1818 г. трапезной из-за ветхости и поставили на месте престола часовню. В 1746 г. монастырь «перепрофилировали» – сделали женским и отдали грузинам – первой игуменьей его стала имеретинская царевна Нина. Но не долго ему пришлось жить – в 1764 г. вместе с многими другими его упразднили вовсе. Введенскую церковь сделали приходской, а в помещениях монастыря разместили военно-сиротское училище (что еще можно считать терпимым), далее фур-манный двор, где до 1812 г. хранились пушечные лафеты, потом там устроили Новинскую полицейскую часть и, в конце концов, женскую тюрьму!

Приходскую Введенскую церковь в 1854 г. стараниями двух прихожан – В.А. Куманина и Г.А. Москвина – существенным образом отремонтировали: заменили фундаменты, поставили шатер

На части территории бывшего Новинского монастыря были выстроены здания Центрального института курортологии (ул. Новый Арбат, 50, 1931–1934 гг., архитектор А.В. Самойлов), ставшего теперь Российским научным центром реабилитации и физиотерапии, а последние монастырские строения были снесены при строительстве здания СЭВ.

Одно из выразительных зданий архитектуры советского времени, так называемое здание СЭВ, то есть Совета экономической взаимопомощи, организации, призванной держать в общей экономической узде все советские страны-сателлиты, было построено в 1964–1968 гг. (авторы М. Посохин, А. Мндоянц, В. Свирский). Несмотря на стандартные тогда в Советском Союзе модные формы – высотный параллелепипед (31 этаж) и низкую распластанную у его подножия часть, авторы нашли выразительную форму для воплощения своего замысла: упругие кривые двух крыльев высотной части и круглые формы зала заседаний (украшенного мозаикой художника Г. Опрышко). Значительно менее выразительна гостиница «Мир», находящаяся позади здания СЭВ в Большом Девятинском переулке. После распада советской системы здание СЭВ стало принадлежать городским властям.

На левой стороне Большого Новинского переулка, во дворе дома (ул. Новый Арбат, 23/7), стоял одноэтажный с высоким мезонином деревянный дом, выстроенный в начале XIX в., памятный нам тем, что в нем жил и скончался в 1851 г. композитор А.А. Алябьев. Этот замечательный архитектурный и историко-культурный памятник сгорел в апреле 1997 г.

Южнее Новинского монастыря, между ним и Смоленской дорогой, за ложбиной ручья Проток – по его направлению проходит теперь Проточный переулок – на противоположной горке стояла церковь Св. Николая Чудотворца, а рядом слободские домики, разделенные несколькими улицами. Тут, на берегу ручья и Москвы-реки, в XVII в. находились дворцовый дровяной двор и лесной ряд – недаром Никольская слободская церковь называлась «что в Щепах». Ее каменное здание (1-й Смоленский пер., 20) построено в 1686 г. «по челобитью дворцовых помясов и хлебников, и сторожей», колокольня и Петропавловский придел – в 1813 г., и еще один придел – Симеона и Анны в 1884 г. Но, глядя сейчас на то, во что превратили новые хозяева Никольскую церковь, никак нельзя подумать, что искусствоведы Императорской археологической комиссии, обследовавшие ее в 1915 г., писали: «замечательна по зодчеству. Пристройки, исполненные по хорошему проекту начала XIX в., заслуживают полного внимания…»

Неподалеку от церкви, в Шубинском переулке (№ 2/3), была квартира писателя В.В. Вересаева, чья книга «Записки врача», появившаяся в 1901 г., наделала много шума – в ней рассказывалось о неприглядных сторонах медицинской профессии. Немалый отклик и даже шок вызвала и книга «Пушкин в жизни», свод свидетельств современников, выдержек из документов, представляющая непредвзятую, очищенную от славословия и наведения хрестоматийного глянца биографию Пушкина, что отнюдь не вызвало единодушного одобрения. Вересаев успешно прожил долгую писательскую жизнь в советское время, получив в недобром 1939 г. орден Трудового Красного Знамени, а в 1943 г. Сталинскую премию первой степени. В этом доме Вересаев жил более двадцати лет – с 1921 по 1945 г., и в последний день своей жизни он работал здесь над переводом «Илиады».

Шубинский переулок спускается к Смоленской набережной по склону приречного холма, который назывался «Варгунихиной горой» – имя, данное, вероятно, по известному в этих местах питейному дому. У подножия холма, недалеко от нынешнего Бородинского моста, стояла красивая церковь старообрядческой Николо-Смоленской общины. Она была выстроена по образцу псковских церквей в 1915 г. (проект архитектора В.Д. Адамовича) и освящена в честь св. Николая. Храм был разрушен в 1930-х гг.

Смоленская набережная почти полностью застроена новыми большими жилыми зданиями. На углу с Новым Арбатом – жилой дом, выстроенный в конце 1930-х гг. по проекту А.В. Щусева и А.К. Ростковского (№ 12), а рядом с ним возводится новое здание посольства Великобритании (проект архитектурной фирмы Ahrend Burton & Koralek).

Здесь к набережной выходит Проточный переулок. Он был одним из тех мест в Москве, которые «славились» безысходной бедностью обитателей, «соперничавших» в этом с самой Хитровкой. Особенно были известны «Арженовка», или «Ржанова крепость», «Зиминовка» и «Волчатник», называвшиеся по фамилиям своих владельцев купцов Арженова, Зимина и Волкова.

Л.Н. Толстой, желавший познакомиться с жизнью городской бедноты, принял участие в трехдневной переписи, проводившейся в Москве 23–25 января 1882 г., и выбрал самый неблагополучный участок рядом со Смоленским рынком. Толстой переписывал обитателей в доме Зимина (находившемся на месте дома № 11/27 на углу с 1-м Смоленским пер.). «На Проточный переулок, – писал Толстой, – выходят двое ворот и несколько дверей: трактира, кабака и нескольких съестных и других лавочек… Все здесь серо, грязно, вонюче – и строения, и помещения, и дворы, и люди. Большинство людей, встретившихся мне здесь, были оборванные и полураздетые». Впечатления, полученные им при посещении этого и других московских притонов, отразились в его публицистических и художественных произведениях. И.Г. Эренбург назвал один из своих ранних романов, опубликованных в 1927 г., «Проточный переулок». Писатель Александр Вьюрков в рассказе «Трущоба» так описывает эти места: «Проточный был заселен ремесленниками, мастеровыми, извозчиками, прачками и ворами… В Проточном бесследно исчезали не только краденые вещи, но и сами ограбленные. Когда начали ломать один из флигелей, в подвалах флигеля нашли несколько человеческих скелетов…»

Один из самых страшных притонов – «Ржанова крепость» – унылый длинный двухэтажный дом (Проточный пер., 11), занимал квартал между 1-м Смоленским и Малым Новопесковским переулками, заходя своими крыльями в оба переулка. Его сломали в начале 1970-х гг., но не полностью – осталась небольшая часть на углу с Малым Новопесковским переулком.

От Проточного переулка тянется по Смоленской набережной большой жилой дом (№ 5/13), построенный в 1954 г. по проекту Б.Г. Бархина, Н.И. Гайдарова, М.М. Лермана. Дом этот щедро украшен лепными декорациями – особенно на башне левой части, на крыше которой высится угрожающих размеров что-то вроде букетов. Внизу дом огражден решетками – того и гляди, чтобы какое-нибудь украшение не упало на голову прохожему. На доме несколько мемориальных досок: здесь жили в 1955–1990 гг. Е.Я. Савицкий, маршал авиации, и в 1955–1976 гг. А.А. Новиков, тоже маршал, но не простой, а главный; в 1955–1967 гг. адмирал И.С. Исаков; в 1954–1961 гг. режиссер А.Д. Попов и в 1955–1983 гг. артист А.А. Попов.

Дом идет до метромоста, части второй очереди метро, построенного в 1935 г. За ним – 11-этажный дом, состоящий из двух разновременных частей. Левая, более украшенная (№ 2а), построена в 1955 г., и правая (№ 2), почти спартанская – в 1930-х гг. Во дворе этого дома на холме стоит старое производственное здание бывшей шерстоткацкой фабрики торгового дома «Вдова М. Рыбакова и Ко». Угол со Смоленской улицей образует совсем непритязательное строение, на котором выложена дата его появления на свет

Возвратимся отсюда к перекрестку Кудринской улицы и Большой Пресненской (Баррикадной и Красной Пресни). С правой стороны – вход на старую территорию зоопарка (о нем см. в главе «Грузины»), где находится один из Пресненских прудов, образованных речкой Пресня, левым притоком Москвы-реки. Кроме него, все они засыпаны, а сама речка взята в подземный коллектор. Вторая речка, протекавшая в этих местах, – Бубна, вытекавшая из Козьего болота в районе Козихинских переулков, образовывает пруд на новой территории зоопарка и впадает в Пресню.

В 1681 г. царь Федор Алексеевич выбрал место около реки Пресни для строительства загородного дворца с домовой каменной Воскресенской церковью. К дворцу перенесли также деревянную Никольскую церковь с Курьих ножек (на современной Большой Молчановке), и со временем около него возникло поселение, в котором жила царская прислуга, – село Воскресенское. Река уже тогда была перегорожена несколькими плотинами, по которым шли проезжие дороги к воротам Скородома, крепости на месте современного Садового кольца.

П.В. Сытин в числе тысяч документов, впервые введенных им в научный оборот, опубликовал в первом томе своей «Истории планировки и застройки Москвы» карту части Москвы у Пресни, на которой показано положение как «Государева нового сельца Воскресенского», так и самой Воскресенской церкви – они находились у верхнего Пресненского пруда, в районе современных Грузинских улиц. Недалеко был и большой дворцовый сад площадью 63 гектара, «…а в том саду садового строения 2400 яблонь по местам на грядах; 560 привиков, 34 гряды почек, 250 кустов вишнягу, 112 гряд смородины красной. У того саду садовников 13 человек». В селе находился и Потешный двор, для которого в 1685 г. «на дело ларя белому медведю» отпустили 13 досок полуторных сосновых, да еще под ларь мастерили «колеса самые добрые».

В Воскресенском селе бывал Петр – тешился там фейерверками, новой для того времени забавой. Отсюда в 1694 г. пошел с походом под Кожухово И.И. Бутурлин вместе со стрелецкими полками, чтобы встретиться с Ф.Ю. Ромодановским в битве потешных с регулярными войсками.

Долгое время пруды находились в дворцовом ведомстве, у плотин стояли мельницы, а в прудах разводилась рыба для дворцового обихода. Их приходилось огораживать от любителей дарового угощения: так, в апреле 1762 г. газета «Московские ведомости» призывала явиться в Главную Дворцовую канцелярию желающих «огородить надолбами Пресненские пруды, так же и малинькой пруд, в котором сидит рыба карпия».

В начале XIX в. Пресненские пруды стали самым модным местом гулянья москвичей. Энергичный начальник дворцового ведомства П.С. Валуев в 1806 г. благоустроил их и открыл гулянье, о котором упоминали многие путешественники и мемуаристы. Автор известных записок Ф.Ф. Вигель вспоминал: «…все заняты были тогда важным домашним происшествием, открытием нового гулянья на Пресненских прудах. Я помню… случалось мне с товарищем проходить по топким и смрадным берегам запруженного ручья Пресни. Искусство умело тут из безобразия сотворить красоту. Не совсем прямая, но широкая аллея, обсаженная густыми купами дерев, обвилась вокруг спокойных и прозрачных вод двух озеровидных прудов; подлые гати заменены каменными плотинами, чрез кои прорвались кипящие шумные водопады; цветники, беседки украсили сие место, которое обнеслось хорошею железною решеткою. Два раза в неделю музыка раздавалась над сими прудами, стар и мал, богат и убог толпились вокруг них». А вот как путеводитель С.Н. Глинки 1824 г. описывал новое гулянье: «И сие место было некогда подобно Неглинной в болотном и тинистом состоянии. Вкус и искусство все преобразили. Деревья, непрестанно питаемые прохладною влагою, пышно раскидывают зеленые ветви свои, как будто любуются собою в прозрачной поверхности обширных прудов. Какое гулянье и какие виды!»

Зимой 1828 г. в газетах и журналах объявили об открытии катания на коньках на Верхнем Пресненском пруду. Гулянье на прудах продолжалось и в середине XIX в., здесь устраивались смотрины купеческих невест.

За прудами по направлению к Пресненской заставе в XVII – начале XVIII в. еще не было плотной застройки – там находились загородные владения, такие, как, например, «огородные земли» отставного обер-прокурора князя Хованского или графа В.Г. Орлова у Нижнего пруда, хотя, конечно, на главной улице – Большой Пресненской – застройка стала появляться, вероятно, раньше.

Большевики улицу назвали Красной Пресней, отмечая таким образом события осени и зимы 1905 г., о которых напоминает скульптура у наземного вестибюля метро «Краснопресненская», изображающая дружинника (1955 г., автор ее – А.Е. Зеленский, а вестибюля – архитектор К.С. Алабян).

По улице 20 октября 1905 г. прошли десятки тысяч москвичей за гробом убитого Н.Э. Баумана. 10 декабря здесь проходила демонстрация, вышли две девушки, державшие красный флаг, и обратились к казакам: «Стреляйте в нас, убейте нас, но живыми мы знамя не отдадим!» Казаки повернули коней и освободили дорогу демонстрантам. В разгар вооруженной борьбы с властью у зоопарка соорудили самую большую на Пресне баррикаду, оставленную восставшими только после артиллерийского обстрела.

Большая Пресненская начиналась от одноименного моста между Средним и Нижним Пресненскими прудами, показанного еще на планах начала нашего столетия. Теперь его уже нет: реку Пресню в 1908 г. перевели в подземную трубу, и вместо моста – шумный перекресток у входа на старую территорию зоопарка.

Еще в 1960 г. предполагалось возвести за вестибюлем метро, на углу Дружинниковской улицы, большое здание Киноцентра, но первым тут появилось Венгерское торговое представительство (№ 1, 1982 г., архитекторы В. Гинзбург, Ю. Филлер, Ю. Лебедев), а Киноцентр (Дружинниковская ул., 15) открыли только в апреле 1989 г. Хотя оба здания принадлежали одним и тем же авторам, но они никак не соотносятся друг с другом, просто поставлены рядом без всякой, даже малейшей попытки создать некий ансамбль, учесть соседство. В Киноцентре несколько зрительных залов, выставочные залы, технические помещения для съемок и монтажа фильмов, а теперь еще и ночные клубы.

Далее улица неузнаваемо изменилась – почти ничего не осталось от бывших здесь зданий. Первые ласточки большой перестройки появились на ней в 1940 г., когда выстроили жилой дом под № 9, и уже в недавнее время на улице долгим рядом выстроились современные жилые здания на месте снесенной в 1970—1980-х гг. старой застройки.

Несколько полнее сохранилась правая сторона Большой Пресненской улицы, но и то только за перекрестком с Волковым переулком. Одна сторона этого переулка граничит с территорией зоопарка и застроена очень мало – на углу с Большой Пресней жилой дом, построенный в 1904 г., и за ним – здание, выстроенное некоей «гражданкой Соединенных Штатов Региной Никодимов-ной Стабровской» по проекту архитектора О.О. Шишковского. На левой стороне переулка есть два примечательных здания. Одно из них – одноэтажный деревянный дом под № 9 с тремя большими прямоугольными окнами в центре, с входом в дом с правой стороны, где еще осталась

Он был выстроен в 1846 г. гвардейским полковником графом Платоном Зубовым, но не юным фаворитом стареющей Екатерины, давшим этой фамилии богатство и графский титул, а его племянником: за брата фаворита, также облагодетельствованного императрицей, вышла замуж «Суворочка», дочь знаменитого полководца, и от этого союза произошел владелец и строитель нашего дома. Он был назван Платоном в честь дяди. П.Н. Зубов обладал немалым состоянием, имел прекрасный особняк в Гранатном переулке (он сохранился), занимался коллекционированием, и, возможно, поэтому в его доме сделаны такие необычно большие окна, освещавшие домашнюю галерею (может быть, этот дом был и выстроен для его собрания живописи).

Другое здание в переулке, которое следует осмотреть, – особняк в стиле модерн под № 15, выстроенный архитектором В.Д. Адамовичем в 1904 г. для потомственного почетного гражданина В.К. Мельникова. Позади особняка сохранилось интересное деревянное здание с красивым резным карнизом и обрамлениями окон, в которых еще остались старые мелкие выпуклые стекла, а во дворе находятся незаурядные по красоте служебные постройки.

За Волковым переулком на Большую Пресненскую улицу глядят строения соседнего Охотнического переулка (название якобы по охотникам, жившим здесь; современное название с 1922 г. – Столярный переулок). В этом переулке еще остались здания мебельной фабрики фирмы «Мюр и Мерилиз», работы известного архитектора Р.И. Клейна, выстроившего магазин той же фирмы на Театральной площади. Теперь – это машиностроительный завод «Рассвет».

Только на последней части Большой Пресненской осталось несколько строений, о которых было бы необходимо упомянуть, – дом № 28 с несколькими эркерами и керамическими украшениями, выстроенный в 1904 г. владельцем коробочной и этикетной фабрики Б.И. Катламом по проекту архитектора Э.С. Юдицкого; рядом с ним маленький трехэтажный дом 1901 г. (архитектор Д. Зверев) и дом № 36 с дробной отделкой фасада – портиками, каннелиро-ванными колонками, мелкими окнами (1905 г., архитектор О.О. Шишковский для купца Моисея Кочубея). В архиве сохранилось описание этого дома, сделанное в 1922 г., по которому можно приблизительно представить себе, до какой разрухи дошла Москва во время переворотов, войн, установления новой власти: в доме исчезли все оконные переплеты, все балки перекрытия и стропила. В этом здании в 1913–1914 гг. жил В.В. Маяковский.

Дом № 46, принадлежавший Михайловскому монастырю Уфимской епархии, начал строиться в 1914 г. на пожертвованном ему участке земли. До октября 1917 г. его успели закончить только вчерне, но все-таки смогли совершить осенью 1918 г. освящение престола домовой церкви во имя Образа Иисуса Христа; если зайти во двор, то с правой стороны здания можно увидеть апсидный выступ церкви и ее высокие окна с полукруглыми завершениями.

Угол Большой Пресненской и площади Пресненской заставы (1905 г.) образует здание Краснопресненского универмага (№ 48/2), выстроенного в 1927–1928 гг. архитекторами братьями Весниными. Это одно из новых для Москвы 20-х гг. типов зданий, в разработке которых принимали участие лучшие архитекторы того времени. Универмаг построили на маленьком и неудобном участке, сделав переднюю плоскость гигантской витриной.

Почти равна Большой Пресненской улице Средняя (с 1922 г. улица Заморенова), идущая южнее. На этой улице в 1960-х гг. снесли замечательный памятник пушкинской Москвы, заменив его стандартной пятиэтажкой (№ 14–16). На ее месте находился дом, приобретенный в 1820 г. коллежским советником Николаем Васильевичем Ушаковым, служащим Комиссии для строений Москвы. Дом был двухэтажный: первый этаж его каменный, а второй – деревянный. За домом находился небольшой сад и хозяйственный двор с двухэтажным флигелем.

Дом Ушакова славился своими музыкальными салонами, о которых даже сообщали в журналах. Вот что писал «Дамский журнал» в марте 1829 г.: «По окончании симфонии Гайдна две прекрасные хозяйские дочери пели первую часть Stabat Mater знаменитого Перголези… и пели, как Ангелы… Концерт закончился блестящим финалом, а вечер веселым ужином. В числе гостей было много знатоков, любителей и любительниц музыки».

В этом доме, в большой семье Ушаковых – у них было пятеро детей: три сына и две дочери, – с зимы 1826/27 г. стал регулярно бывать Александр Сергеевич Пушкин. На одном из многочисленных московских балов Пушкина познакомили с очаровательной семнадцатилетней девушкой с темно-голубыми глазами и пепельными волосами – это была Катенька Ушакова, старшая из двух дочерей. Пушкин, бывший сосланный, изгнанник, не видевший общества несколько лет, немедленно влюбился в нее. В Москве стали поговаривать, что «…по-видимому, наш поэт, наш знаменитый Пушкин, намерен вручить ей судьбу жизни своей, ибо уже положил оружие свое у ног ее, то есть сказать просто, влюблен в нее».

Поэт посвятил Екатерине Ушаковой несколько стихотворений. Вот одно из них, написанное перед отъездом в Петербург, веселое и игривое, но с неожиданно серьезным концом:

В отдалении от вас

С вами буду неразлучен.

Томных уст и томных глаз

Буду памятью размучен;

Изнывая в тишине,

Не хочу я быть утешен,

Вы ж вздохнете ль обо мне,

Если буду я повешен?

Оно было написано в мае 1827 г., менее чем через год после того, как повесили пятерых декабристов…

Все думали, что поэт нашел, наконец, ту, которой суждено быть ему спутницей в жизни, но их отношения не переросли в настоящее чувство и остались чисто дружескими. Через несколько лет, уже после гибели Пушкина, Екатерина Ушакова вышла замуж, и ревнивый муж заставил ее уничтожить все написанное рукою поэта.

Напротив особняка Ушаковых участок (№ 11–15), принадлежавший купцу Ивану Ивановичу Вавилову. По улице стояли три небольших деревянных дома, в которых жили члены большой семьи: в среднем, самом поместительном (№ 13), – глава семьи и его жена Александра Михайловна с дочерью Лидией и сыном Сергеем, в доме № 15 – другая дочь, Татьяна, со своими дочерью и сыном, а в крайнем угловом – № 11 – старший сын Николай с семьей, продолжавший жить в нем некоторое время после большевистского переворота. Все дети купца Вавилова пошли в науку, но сыновья его приобрели всемирную известность: старший стал ботаником, а младший физиком. Судьба их поразительна, поистине трагична: старшего убили сталинские недочеловеки, а младшего назначили президентом сталинской же Академии наук…

Сергей Иванович Вавилов вспоминал, что в их усадьбе был большой сад «с великолепными яблонями и барбарисом», а дом был «…старый, дворянский, столетней давности, с колоннами внутри, с расписными стенами, с большим бальным залом, с дверями красного дерева». По архивным данным, дом существовал в начале XIX столетия в усадьбе бригадира Н.А. Сумарокова; одно время ею владела жена губернского прокурора С.П. Жихарева, знакомого Пушкина и автора известного дневника, источника многих сведений о жизни Москвы начала XIX в. В начале 1930-х гг. все эти дома сломали, чтобы на их месте построить стоящее и сейчас здание телефонной станции.

Далее по улице – образчик стандартной современной архитектуры, как эпидемическое

По соседству со Средней Пресней проходят Предтеченские переулки – Большой (Большевистская ул.) и Малый, Верхний и Нижний (пер. Капранова). Все они называются по церкви во имя Рождества Иоанна Предтечи, ухоженное здание которой стоит в Малом Предтеченском переулке (№ 2). Деревянная церковь впервые упоминается в 1685 г. По предположению автора книги об этой церкви Б.Б. Михайлова, она была освящена в память Рождества Иоанна Предтечи потому, что тут, возможно, происходили языческие празднования на день Ивана Купалы, когда христианская церковь отмечает Рождество Иоанна Предтечи.

В 1714 г. причт и прихожане просили выстроить вместо деревянного каменное здание. Разрешение было получено, но через полтора месяца каменное строительство запретили по всей России, за исключением Петербурга. Возведение церкви было закончено только в 1734 г., когда освятили главный престол. Колокольня более поздняя – 1810 г., как и трапезная, построенная по проекту архитектора Ф.М. Шестакова, согласно клировым ведомостям, в 1828 г. Среди жертвователей на строительство был прихожанин храма, известный медик, лечивший «всю Москву», профессор университета М.Я. Мудров. В трапезной был освящен престол во имя Софии премудрости Божьей (и жену, и дочь Мудрова звали Софья). В 1894 г. трапезную увеличили по проекту архитектора П.А. Кудрина.

Прямо напротив Малого Предтеченского переулка располагалось владение, на котором возникла знаменитая позже «Трехгорка», текстильная фабрика, заведенная Федором Резановым и Василием Прохоровым. Это место позже так и называлось – «Старый ткацкий двор». На большом участке площадью более 7000 квадратных саженей к 1807 г. был построен каменный особняк, возможно, сохранившийся в основе современного здания № 11а, стоящего на краю обрывистого откоса. Эти места до сих пор сохранили ощущение почти загородного места, особенно это чувствуется летом, когда все вокруг покрыто разросшимися кустарником и деревьями.

В 1820-х гг. этот участок разделился между Резановым и Прохоровыми – на документе о разделе сохранилась собственноручная расписка: «означинай обмер утверждаю московская купьчиха Екатирина Никифарава дочь Прохарова». В 1856 г. Прохоровы продали этот участок, так как он оказался довольно далеко от фабричных строений, переведенных ближе к Камер-Коллежскому валу. Перед Октябрьским переворотом 1917 г. участок принадлежал некоей первогильдейской купчихе Беляевой, сдававшей постройки то под обувную, то под конвертную, то под коробочную фабрики.

На правой стороне Малого Предтеченского переулка, напротив церкви Рождества Иоанна Предтечи, – деревянный домик священника, стоящий на углу Большого Предтеченского переулка, который в начале XIX в. назывался Малой Пресненской улицей, а в 1922 г. был переименован в Большевистскую улицу, так как в доме № 4 находился военно-революционный комитет Пресненского района во время переворота, предпринятого большевиками в октябре 1917 г. В нем открыли выставку, превратившуюся в историко-революционный музей «Красная Пресня», для которого в 1975 г. выстроили новое здание.

В этом же переулке, несколько далее, находится живописное, краснокирпичное, с белокаменной отделкой здание (№ 7) с высокими окнами – училище имени Ф.А. Копейкина-Серебрякова, выстроенное в 1904 г. по проекту архитектора Н.Н. Благовещенского. На здании – мемориальная доска, посвященная событиям революции 1905 г.

Почти напротив училища стоит двухэтажный дом приюта для бедных, автор которого архитектор В.М. Борин выстроил его вместе с домовой церковью в 1902 г.

Между этим переулком и соседним – Нововаганьковским (пер. П. Морозова) – находится комплекс зданий Гидрометеоцентра, родословная которого идет от обсерватории Московского университета, впервые ставшего «осваивать» Пресню в начале XIX в., когда ему подарили большой и почти пустой участок на берегу Москвы-реки.

О необходимости астрономической обсерватории в университете начали говорить в 1803 г. Сначала предполагалось построить ее в ботаническом саду на Первой Мещанской, но для обсерватории необходимо было возвышенное место. Благодаря богатому греку Зою Павловичу Зосиме такое место университет получил: меценат в 1827 г. подарил ему «дачу, находящуюся в Пресненской части на Трех Горах… на устройство на оном месте Обсерватории, или на что другое полезное с Высочайшего утверждения Его Императорского Величества», – говорилось в дарственной З.П. Зосимы.

Место действительно было вполне удобным для астрономических наблюдений и измерений: на высоком холме, где горизонт не загорожен строениями, достаточно далеко от больших проезжих улиц, где не было сотрясения от езды тяжелых экипажей.

В 1830 г. началось строительство – возвели деревянный дом для астронома-наблюдателя и хозяйственные строения по линии Нововаганьковского переулка (№ 5), а главное здание обсерватории, поставленное в глубине участка, было закончено осенью 1831 г. Автором строений был архитектор Д.Г. Григорьев, а все хлопоты по определению места постройки, наблюдению и приобретению инструментов лежали на профессоре университета Д.М. Перевощикове.

Многие известнейшие ученые работали в этой, одной из старейших русских обсерваторий, и многие астрономы получили здесь первые навыки работы с астрономическими инструментами. Кстати, с одним из них связана курьезная история, рассказываемая не шутя еще недавно партийными пропагандистами. В обсерватории университета работал профессор П.К. Штернберг, активно поддерживавший большевиков и ставший после их победы московским военным комиссаром. Так вот, профессор еще до большевистского переворота, пользуясь своим положением, получил право на топографические съемки, составил на их основе карту города, обозначил на ней важные объекты и прятал ее в течение многих лет в… астрономической трубе. Этой-то картой в ноябре 1917 г. и воспользовался Московский военно-революционный комитет. Все это звучало бы очень убедительно, если не знать, что точные карты города продавались тогда на каждом углу, и на всех этих картах были обозначены важные объекты.

Стараниями университетских астрономов здание обсерватории находится сейчас на государственной охране и как памятник архитектуры, и как памятник истории.

В Нововаганьковском переулке, на углу его со Средним Трехгорным (Малый Никольский) (№ 20/6), уже в угрожающем состоянии накануне развала стоит «памятник архитектуры», редкий образец нероскошного жилого деревянного дома, выстроенного для секунд-майора А.А. Верещагина еще в допожарное время. Когда-то по переднему фасаду дома проходила нарядная анфилада парадных комнат – кабинет, гостиная с угловыми печами, бальный зал.

Нововаганьковский переулок, на который выходят постройки обсерватории, называется по местности Новое Ваганьково – сюда перевели из Старого Ваганькова (напротив Кремля, у пересечения Моховой и Знаменки) государев «псарный» двор, а с ним и дворцовых служителей. Переулок назывался также Никольским, по церкви Св. Николая Чудотворца, огромное здание которой стоит меж трех переулков – Средним, Малым Трехгорным

До начала XX в. Никольская церковь, отстроенная в последней четверти XVIII в., была сравнительно небольшой, но в 1860 г. к ней пристроили пространную трапезную и высокую колокольню, совершенно не гармонировавшие со старой церковью. А в 1900 г. по проекту архитектора Г.А. Кайзера перестроили и саму церковь, освященную 1 декабря 1902 г. в память Живоносного источника – она обычно называлась по приделу Никольской (другой придельный храм посвящен св. Дмитрию Ростовскому).

Церковь была поставлена на высоком речном берегу, в урочище, известном в Москве под названием «Три горы»: действительно, на нивелирном плане прошлого века, снятом в то время, когда рельеф еще не был сглажен планировочными работами, четко видны три холмистых мыса, разделенные глубокими оврагами. Для многих москвичей оно более всего знакомо по одной из самых старых московских мануфактур – «Трехгорной», или более фамильярно – «Трехгорке».

Становление этой мануфактуры неразрывно связано с фамилией Прохоровых, основатель которой Василий Иванович Прохоров был сыном монастырского крестьянина Троице-Сергиевой лавры. Он был приказчиком у старообрядца, державшего пивоваренную фабрику, а потом и сам занялся изготовлением пива. Но, по рассказам, бытовавшим в семье, по настоянию жены, не желавшей, чтобы материальное благосостояние семьи зиждилось на зазорном деле – спаивании народа, он бросил пивное заведение и стал заниматься текстильным производством, тем более что его родственник Федор Резанов, уроженец Зарайска, знал ремесло набойщика. Они образовали компанию и сняли за речкой Пресней в Верхнем Предтеченском переулке два больших земельных участка, где основали в 1799 г. ситценабивную фабрику.

Дело развивалось – покупали миткаль и набивали его, сбывая в подмосковных городах. На фабрике тогда работало около 200 человек, производилось товара на 300 тысяч рублей, и они смогли выкупить земельные участки в собственность. Однако вскоре В.И. Прохоров разделился с компаньоном и стал вести дело самостоятельно. Его сын Тимофей, работавший колористом на текстильной фабрике купца Чванова около Девичьего поля, расширяет производство, занявшись ткачеством.

После пожара 1812 г. производство перемещается со «Старого ткацкого двора» в Верхнем Предтеченском переулке на новое место, поближе к Камер-Коллежскому валу и к Москве-реке, на Нижнюю Пресненскую улицу, где позже выстроили новые корпуса ткацкой и прядильной фабрик. Прохоровские изделия стали пользоваться успехом и известностью – платок этой фабрики, попавший в Англию, «возбудил, – как писал русский посол там, – удивление знатоков по тканям, материалам и краскам». Были открыты многочисленные склады и магазины в России и в Средней Азии. Т.В. Прохоров много делал не только для процветания текстильного дела, но и для рабочих фабрики – он основал одну из первых в России ремесленных школ, открыл театр при фабрике, он активно участвовал в деятельности попечительного над тюрьмами комитета.

Несмотря на разразившийся в середине XIX в. кризис и остановку в фабрике, его наследникам удалось еще более расширить дело. В 1874 г. было учреждено «Товарищество Прохоровской Трехгорной мануфактуры», в состав которого позднее входили ситценабивная, бумаготкацкая, отбельная и прядильная фабрики, ремонтная мастерская и даже газовый завод. В Донбассе товариществу принадлежали каменноугольные шахты, а основной капитал перед Первой мировой войной составлял более 8 миллионов рублей.

В 1912 г. Николай Иванович Прохоров и его потомки получили дворянское достоинство. П.А. Бурышкин, хорошо знавший московское купечество, приведя слова В.П. Рябушинского: «Родовые фабрики были для нас то же самое, что родовые замки для средневековых рыцарей», заметил: «В отношении Прохоровых это в особенности верно. Прохоровская семья, в лице ее мужчин, прежде всего жила своим делом. Выражение „прохоровский ситец“ было указанием не только на фабричную марку, а на творчество семьи и ее представителей. Поэтому Прохоровы мало проявили себя в общественной деятельности. Эта культурная и даровитая семья не дала ни городского головы, ни председателя Биржевого комитета. Даже гласным Думы, кажется, никто не был. Все время и все внимание уходили на фабрику». Правда, надо сказать, что Бурышкин был не совсем прав – Прохоровы активно участвовали в благотворительности, учреждая больницы и приюты. Он сам приводит пример талантливого скульптора Е.И. Беклемишевой, урожденной Прохоровой, устроившей в 1892 г. столовую для голодающих и тифозную больницу, где она заразилась и умерла.

Если спускаться вниз по Среднему Трехгорному переулку, то на краю холма можно увидеть особняк Прохоровых (№ 1). Его построили примерно в 1836 г., а во второй половине XIX в. пристроили новые помещения.

Другой прохоровский особняк – похожий на романтический средневековый замок – находится в Большом Трехгорном переулке, позади современного жилого дома № 1/26. Построен он был в 1884 г. архитектором В.Г. Залесским.

Грузины

В Москве есть две улицы, название которых напоминают о старинном поселении грузин, – Большая и Малая Грузинские.

Грузия, которая приняла христианство в IV в., всю свою долгую историю боролась за независимость с могущественными соседями, и естественным союзником в окружении мусульманских стран была для нее единоверная Россия. Еще в 1658 г. царь Теймураз I прислал к царю Алексею Михайловичу своего сына Ираклия с большой свитой для установления более близких отношений, но в то время России было не до далекой Грузии, хватило бы сил справиться с более насущными проблемами. Возможно, что некоторые члены свиты остались тогда в Москве и образовали первую грузинскую колонию. В 1685 г. в Москву прибыл царь Арчил, который провел здесь три года; сын его Александр остался при дворе и был товарищем детства Петра I. Он бывал с ним и за границей, и в военных походах, но под Нарвой попал в плен и, хоть Петр старался вызволить его оттуда, так и скончался в неволе в 1710 г. Похоронили Александра Арчиловича в Донском монастыре, где со временем образовался грузинский некрополь.

Поселение грузин в районе нынешних Грузинских улиц образовалось после того, как в 1729 г. эти земли были пожалованы царю Вахтангу IV и приехавшей с ним большой свите. Возможно, что примерно в то же время, то есть в 30—40-е гг. XVIII в., появилась проезжая дорога, соединявшая грузинскую слободу с Тверской улицей и с Пресненской («волоцкой») дорогой, шедшей на Волоколамск – нынешняя Большая Грузинская улица.

Она начинается от перекрестка Большой Пресни (Красной Пресни) и Кудринской (Баррикадной) улиц. Этот ее отрезок, называвшийся в начале XIX в. Набережной улицей, продолжался до Грузинской площади.

На самом углу с Кудринской находился участок, которым в первой половине XVIII в. владел окольничий князь Юрий Федорович

Возможно, что именно князь М.М. Щербатов в 1780-х гг. построил сохранившийся до нашего времени деревянный дом, вставший на небольшом пригорке над одним из Пресненских прудов. Чтобы увидеть его, надо пройти во двор дома № 4/6, мимо развесистого дерева с большими узловатыми ветвями, прожившего немало лет. Здание это не только замечательный архитектурный памятник конца XVIII столетия, образец загородного дворянского дома, но и выдающийся исторический мемориал. Какие имена связаны с ним! Кроме Щербатова – декабрист Д.И. Завалишин, лексикограф В.И. Даль, писатель П.И. Мельников-Печерский.

В конце XVIII – начале XIX в. часть владения (Большая Грузинская ул., 2–4) принадлежала графу Л.В. Толстому. После кончины графа она перешла к его дочерям; одна из них – Екатерина – стала женой И.Н. Тютчева и матерью поэта Федора Тютчева, а Надежда вышла замуж за И.И. Завалишина. Ее сын, будущий декабрист, вспоминал, как он жил в «…доме Льва Васильевича Толстого у Пресненских прудов, перешедшем потом через несколько лет во владение Владимира Ивановича Даля, товарища моего по службе и по походу в Швецию и Данию. Помню, что при осмотре Москвы я был еще так мал ростом, что мог входить в Царь-пушку». От Толстых дом перешел к надворному советнику Ф.С. Чаплину, а потом к князю В.Л. Шаховскому.

В 1859 г. владельцем дома стал знаменитый лексикограф Владимир Иванович Даль. В документах на этот дом он пишется действительным статским советником, одним из высших чинов в Табели о рангах России – ведь перед отставкой В.И. Даль был в Нижнем Новгороде главой удельного ведомства. Накануне переезда он просил С.Т. Аксакова присмотреть ему дом в Москве. Нашли в хорошем месте, на пригорке над Пресненскими прудами, с большим садом, тянувшимся до Садовой. В конце 1859 г. Даль поселился здесь вместе со всей семьей.

В этом доме продолжалась неутомимая работа над главным делом жизни Даля – составлением «Толкового словаря живого великорусского языка», начатая сорок лет назад, когда в марте 1819 г. Даль услышал от ямщика и записал новое для него слово «замолаживает». Работа над словарем была подвигом уже старого и немощного Даля, который, как рассказывали, зарабатывался иногда до обмороков. Достаточно сказать, что он держал до 14 корректур текста – всех его 330 авторских листов! Бывало, Даль говаривал: «Ах, дожить бы до конца Словаря! Спустить бы корабль на воду, отдать бы Богу на руки!»

Все издержки печатания словаря принял на себя император Александр II. Глубокая и печальная ирония заключалась в том, что ни один из русских университетов не почтил Даля, один только Дерптский университет прислал автору лучшего русского словаря латинский диплом… Словарь начали печатать в 1861 г. и закончили через шесть лет, а в сентябре 1872 г. В.И. Даль скончался в этом доме.

Здесь жил также П.И. Мельников-Печерский, приехавший в Москву из Нижнего Новгорода, где он и познакомился с Далем. Осенью 1868 г. Мельников поселился во флигеле с женой и шестью детьми и здесь закончил принесший писателю известность роман «В лесах». Ему приходилось работать не покладая рук, «…дни и ночи, не выходя из кабинета, работая поневоле, чтобы снискать пропитание семье, и нужно правду сказать, этой нужде много обязаны своим появлением лучшие беллетристические произведения его», – писала его дочь.

После кончины В.И. Даля в этом доме жил его сын Лев. Окончив с золотой медалью Академию художеств, он получил после путешествия за границу звание академика и стал автором таких выдающихся сооружений, как собор на территории ярмарки в Нижнем Новгороде, надгробие Минина и Пожарского там же, ему принадлежали мозаичные панно в храме Христа Спасителя, проект Смоленского рынка в Москве. Даль интересовался народным зодчеством, он много ездил по Русскому Северу, изучая его. Умер Лев Даль очень молодым, в 46 лет.

Деревянный дом Далей воистину чудом пережил все напасти; он уцелел в пожар 1812 г., который остановился буквально у его стен (еще недавно можно было видеть на правой торцевой стене незакрытые реставраторами обугленные бревна), во время оккупации французами в доме жил какой-то генерал и топил паркетом печи: дом пережил Великую Отечественную войну – в бомбе, упавшей неподалеку, вместо запала оказался… чешско-русский словарь!

На той же стороне улицы, несколько в глубине, видно здание двухэтажного особняка под № 4а/6. Он выстроен архитектором Б.Н. Шнаубертом в 1894 г. для дворянина А.А. Бионкур де Катуара, а в июне 1910 г. приобретен за 150 тысяч рублей известным собирателем Петром Ивановичем Щукиным. По воспоминаниям И.Е. Бондаренко, «он (Щукин. –Авт.) отделал его с большим вкусом, обставил стильной мебелью… но недолго были дни его семейной жизни, скоро красивый зал его нового дома огласился панихидным пением над утопавшим в цветах П.И. Щукиным. Он умер от аппендицита». В советское время тут находился 1-й интернациональный пионерский дом для детей-сирот, открытый в 1925 г. Теперь в доме Московское хоровое училище, основанное в 1944 г.

С левой стороны от этого участка – большой пруд, через который протекала речка Кабанка (или Кабанихин ручей). Рядом с ним находилось здание Александровского приюта для бедных престарелых священнослужителей, основанного на средства графини Анны Георгиевны Толстой, последней из рода князей Грузинских, живших в старинном московском урочище «Грузины». Для приюта она пожертвовала большую усадьбу с громадным садом, вековыми деревьями, липовыми аллеями и прудом, а также 100 тысяч рублей на содержание его вместе с домовой Троицкой церковью, куда завещала передать все ее драгоценные иконы и утварь. Только ковчег с мощами, перешедший к ней от ее предков – царей Грузии, Анна Георгиевна приказала передать в один из грузинских монастырей.

Она и ее муж, обер-прокурор Святейшего синода, граф Александр Петрович Толстой, были очень близки в последние годы жизни к Гоголю, который жил и умер в их доме на

Теперь в доме бывшего приюта помещается Институт физики земли, основанный Отто Юльевичем Шмидтом, – он работал в этом здании с 1950 по 1956 г.

Если зайти за новый жилой дом № 14, то позади него можно увидеть солидное четырехэтажное здание, стоящее как-то боком к линии Большой Грузинской улицы. Это следствие того, что до переворота октября 1917 г. предполагалось продолжить Кабанихин переулок (часть Зоологической улицы до резкого ее перелома) для соединения напрямую с Большой Грузинской улицей, и здание выстроили с учетом новой красной линии. Оно строилось в 1900 г. по проекту архитектора Р.И. Клейна для общежития Московского университета, получившего имя Николая II.

При большевиках здание занял Коммунистический университет имени Свердлова, а ныне тут организация с труднопроизносимым названием ВНИИ Стандартэлектро. До покупки участка университетом его владельцами были дворяне Перфильевы, переехавшие сюда в 1849 г. Помните ленивого, доброго, легкомысленного Стиву Облонского из романа Толстого «Анна Каренина»? Прообразом его был Василий Степанович Перфильев, сын владельца дома генерала от кавалерии С.В. Перфильева. «Кто не знал в те времена патриархальную, довольно многочисленную, со старинными традициями семью Перфильевых? Они были коренные жители Москвы. Старший сын генерала Перфильева от первой жены был московским губернатором и старинным другом Льва Николаевича», – вспоминала сестра Софьи Андреевны Т.А. Кузминская. Толстой, работая над «Войной и миром», приезжал к ним, беседовал со старшим Перфильевым, участником Отечественной войны 1812 г., а молодые Перфильевы были посажеными на свадьбе Льва Николаевича и Софьи Андреевны. Дом Перфильевых был известен и Гоголю, который, возможно, посещал их в Грузинах.

Недалеко от участка Перфильевых, вправо от Большой Грузинской, отходит Зоологическая улица; в 1951 г. в нее были включены два переулка – Бубнинский и Кабанихинский, который еще назывался Чухинским (по фамилии владельцев).

Все эти проезды в XIX в. проходили по почти не застроенной местности, где в оврагах и зарослях текли две речки – Бубна и Кабаниха. Местность эта носила название Медынцевые горы или в просторечии Медынка. Оно произошло не от мифического «медового» двора, якобы находившегося здесь, как сообщает справочник «Имена московских улиц», а от вполне реальных владельцев участка – купцов Медынцевых.

На Зоологической улице есть интересный исторический и архитектурный памятник – дом под № 13, стоящий на крутом переломе улицы, как раз там, где кончался Кабанихин переулок. Дом располагается по предполагаемой линии нового проезда в сторону Большой Грузинской – его башенка оформляла угол будущего проезда. За многие годы этот дом лишился своего оригинального фасада, большая плоскость которого оживлялась только тремя высокими готическими окнами и балконом. Теперь балкона уже нет, пробили много новых окон, пропустили через них трубы, и ныне на это когда-то интересное здание уже не обратишь внимания.

В 1915 г. художник Василий Дмитриевич Поленов приобрел участок на Медынке и при поддержке Саввы Мамонтова построил дом со зрительным залом, мастерскими, библиотекой, кабинетами для репетиций «секции содействия устройству деревенских, фабричных и школьных театров». Здание было спроектировано архитектором О.О. Шишковским и открыто 29 декабря 1916 г. в присутствии А.А. Бахрушина, С.И. Мамонтова, Г.С. Бурджалова, самого Поленова и многих других известных деятелей культуры. В театре ставились пьесы, написанные художником, в его же декорациях, специально разработанных для небольших самодеятельных театров. «Театральное дело на всю Россию», как называл эту секцию сам Поленов, было его любимым детищем. «Заживаясь в Москве до позднего лета, он по несколько раз в день, накинув черный баварский плащ, через сады, по прямой тропинке с Кудринской Садовой (он жил в доме № 7. –Авт.) на Медынку, бегает к своему излюбленному театральному дому», – вспоминала его дочь.

В советское время дом продолжал работать, но в 1928 г. в нем, переименованном в «Центральный дом искусств деревни» имени уже отнюдь не основателя его, а Н.К. Крупской, произошел пожар, уничтоживший поленовские декорации и почти все театральное имущество.

Левая сторона Большой Грузинской улицы начинается от недавно сооруженного входа в зоопарк, похожего на сказочный замок, несколько не подходящий по размерам здесь. Это так называемая «старая» территория зоопарка, его исконный первоначальный участок, на котором находится окруженный зеленью пруд, единственный сохранившийся из трех Пресненских. Вокруг него – вольеры и другие помещения Московского зоопарка, первого в России.

В конце XIX в. группа университетских ученых решила создать в Москве зоологический сад – не только как просветительское учреждение, но и место, в котором могли бы проводиться научные исследования. Несколько лет собирались средства на покупку животных, строительство помещений (автором их был архитектор П.С. Кампиони). Приходилось преодолевать много различных трудностей, и первое время животных приходилось даже держать на квартирах – например, гигантскому кенгуру некоторое время пришлось жить у профессора С.А. Усова.

Зоологический сад сначала предполагалось открыть в Нескучном, но, в конце концов, дворцовое ведомство отдало под него территорию вокруг Пресненского пруда, и 31 января 1864 г., после молебствия в Георгиевской церкви, на котором присутствовали великий князь Николай Николаевич Старший и принц Петр Ольденбургский, зоологический сад был открыт.

Новое развлечение сразу же приобрело большую популярность, тем более что в саду играл оркестр и был открыт ресторан, а зимой на пруду можно было покататься на коньках – помните встречу Левина и Китти в «Анне Карениной»? «В четыре часа, чувствуя свое бьющееся сердце, Левин слез с извозчика у Зоологического сада и пошел дорожкой к горам и катку, наверное, зная, что найдет ее там, потому что видел карету Щербацких у подъезда. Был ясный морозный день. У подъезда рядами стояли кареты, сани, ваньки, жандармы. Чистый народ, блестя на ярком солнце шляпами, кишел у входа и по расчищенным дорожкам, между русскими домиками с резными князьками; старые кудрявые березы сада, обвисшие всеми ветвями от снега, казалось были разубраны в новые торжественные ризы».

Зоопарк за более чем столетнее существование пережил много трудностей. В 1905 г. он особенно пострадал: тогда сгорела библиотека, погибла лаборатория, был разрушен аквариум; трудно было во время Гражданской войны и разрухи, в Великую Отечественную войну, да и в последнее время зоопарку было нелегко. Его давно надо было бы вывести из центра города.

Далее по Большой Грузинской улице можно обратить внимание на краснокирпичные дома (№ 3): они построены на участке, который принадлежал после пожара 1812 г. купцу первой гильдии Николаю Дмитриевичу Боткину, имевшему здесь красивый деревянный дом, выстроенный по образцовому проекту, – после пожара Комиссия по делам строений выпустила несколько альбомов с фасадами домов, рекомендованными к строительству в Москве. В 1908–1910 гг. владелец этого участка «личный почетный гражданин» Иван Шамин строит несколько жилых живописных зданий

Далее видны фигурные ворота, ведущие в глубь небольшого участка (№ 5), где стоит деревянный домик. В нем в июне 1981 г. открылся музей, собравший интересную коллекцию различных документов, картин и других предметов, рассказывающих об истории поселения грузин в Москве в XVIIXVIII вв. Но теперь тут запустение, никого нет, а ворота закрыты на большой замок. Недалеко от музея, в скверике, к 800-летию со дня рождения Шота Руставели поставили памятник поэту (скульптор М. Бердзенишвили).

По левой стороне улицы на углу с Зоологическим тупиком[2] выделяется четырехэтажное здание с большими окнами (№ 9) – это здание Пресненского попечительства о бедных, где находились богадельня, школа и ясли, построенное в 1910 г. на частные пожертвования по проекту архитектора А.Э. Эрихсона.

Теперь мы вышли к тому месту, где собственно находилось грузинское поселение. На небольшой площади, называвшейся Грузинской или Георгиевской по церкви Св. Георгия, здание которой стоит слева, в 1898 г. был устроен сквер.

Для того чтобы полнее представить себе сложную историю постройки церкви, необходимо посмотреть на нее со стороны Зоологического переулка, где можно увидеть маленькое церковное здание, притулившееся к значительно большему, краснокирпичному – тому, которое выходит на площадь. Впервые тут выстроили церковь при дворце грузинского царя Вахтанга в 1720-х гг. Она сгорела, и в 1749 г. генерал-майор и грузинский царевич Георгий просил о позволении выстроить для себя домовую церковь вновь, но церковное начальство решило, что «быть оной церкви приходской, понеже де при оном доме имеется построенных несколько домов, в которых живут Грузинские князья, дворяне и служители, дворов 50». Построили ее быстро – освящение состоялось 27 апреля 1750 г. Но она также сгорела, и в 1788 г. было выдано разрешение на строительство теперь уже каменного здания, которое возвели в 1792 г. (были использованы камень и кирпич от разобранной тогда Леонтьевской церкви возле университета). В 1793 г. освятили Рождественский придел, а настоящую церковь – 23 апреля 1800 г.

В этой церкви в 1866 г. был крещен поэт Вячеслав Иванов. В 1870 г. церковь несколько увеличили и построили колокольню по проекту Н.Н. Васильева. Новая постройка была возведена в 1895–1899 гг.: большое краснокирпичное здание (проект архитектора В.Е. Сретенского) пристроили к старой церкви, ставшей ее трапезной. Закрыли Георгиевскую церковь в 1928 г., но не сломали, и теперь перестроенное новое здание используется электромеханическим техникумом имени Красина, а в старой церкви недавно возобновилась служба.

Напротив грузинской церкви находилась армянская, выстроенная также в то время, когда царь Вахтанг IV получил здесь земли. Строителями ее были армяне, приехавшие в числе большой – три тысячи человек – свиты царя. Царь выделил им участок размером около 1000 квадратных саженей, на котором они и возвели скромную деревянную церковь, замененную в 1746 г. (возможно, по проекту архитектора Я.И. Алфеева) каменной, освященной в память Успения Богородицы. Рядом с церковью было и армянское кладбище. Успенская церковь простояла до 1935 г., когда ее сломали: она находилась примерно на месте дома № 20 по Большой Грузинской улице.

Соседом Георгиевской церкви стал особняк, принадлежавший посольству ФРГ (Большая Грузинская ул., 15). Здесь в начале XIX в. находился большой участок княгини Марьи Багратионовой. Ближе к площади стояли деревянный дом и хозяйственные строения, за ними, к западу, большой сад, спускавшийся к речке Пресне. После 1812 г. этот участок площадью около 6000 квадратных саженей (почти три гектара!) разделился на мелкие части. На одной из них находился небольшой деревянный дом титулярной советницы Ильинской, который «с имеющеюся в доме небольшою мебелью, заключающегося в трех стенных зеркалах с трюмами красного дерева, шести стулах и двух ломберных столах ольхового дерева» сняла в июле 1828 г. сестра поэта Константина Батюшкова. Ее брат сошел с ума, и она посвятила свою жизнь несчастному безумцу. Батюшкова лечили в Германии, потом решили перевезти в Москву, нанять доктора и попытаться лечить здесь. Для него нашли дом в тихой части Москвы, где он прожил несколько лет.

Сохранилась запись в дневнике, сделанная М.П. Погодиным после посещения поэта: «Чрез окно. Лежит почти недвижный. Дикие взгляды. Взмахнет иногда рукою, мнет воск… И так лежит он два месяца. Боже мой! Где ум и чувство? Одно тело чуть живое. Страшно!» На Пасху 1830 г. в доме, где жил Батюшков, по настоянию его тетки Е.Ф. Муравьевой отслужили всенощную, на которой присутствовал А.С. Пушкин. После службы он вошел в комнату Батюшкова. Вид больного поэта произвел на него тяжкое впечатление – возможно, именно этим посещением навеяны строки его стихотворения:

Не дай мне бог сойти с ума.

Нет, легче посох и сума;

Нет, легче труд и глад.

В.А. Жуковский писал в одном из своих писем: «О Батюшкове… весьма худые вести: он почти при конце жизни и надобно желать, чтобы эта жизнь кончилась, чтобы его высокая душа вырвалась из тех цепей, которые так страшно обременяли ее, надежды излечения для него нет никакой». В 1833 г. поэта увезли в его родной город Вологду, где он прожил еще много лет, пережив почти всех друзей, когда-то восхищавшихся его даром.

К 1880-м гг. дом вместе с участком переходит к первогильдейскому купцу из волжского города Плес А.К. Горбунову, для которого архитектор В.В. Барков в 1884 г. увеличивает старый дом пристройками справа и слева, а еще через 13 лет возводит уже для сына Горбунова пышный каменный особняк, пристраивая его с левой стороны к старому дому. На здании особняка под балконами можно увидеть цифры «1897» – дата окончания строительства, и вензель «ВГ» – начальные буквы имени и фамилии владельца Василия Александровича Горбунова.

После переворота октября 1917 г. в особняк пришли новые хозяева – его занял Краснопресненский райком партии большевиков. С 1940 по 1954 г. здесь помещалось Всесоюзное общество культурных связей с заграницей (ВОКС), и особняк стали посещать многие известные деятели политики и искусства, как советские, так и иностранные. Позднее особняк заняло управление советского имущества за границей, а недавно в нем помещалось посольство ФРГ.

Между Курбатовским (теперь это улица Климашкина – переулок назвали в 1965 г. по имени солдата, героя Великой Отечественной войны А.Ф. Климашкина, учившегося в школе неподалеку) и Большим Тишинским переулками на протяжении всего квартала расположились постройки посольства Республики Польша (А. Половников, Б. Топаз, Л. Сомершаф, Н. Крылова при участии архитекторов и инженеров Польской республики), а далее, до Тверской, Большая Грузинская улица застроена новыми домами.

Противоположная, правая сторона Грузинской улицы занята обычными стандартными жилыми домами, но, продвигаясь по направлению к Тверской улице, можно обратить внимание на два строения под одним и тем же № 32 – одноэтажный домик слева и высокий жилой дом справа. В начале

Рядом большой, выделяющийся своей обработкой жилой дом (№ 36), центр которого означен огромными колоннами, завершающимися капителями с изображениями пятиконечных звезд. Он был построен в 1937 г. Наркоматом оборонной промышленности «для руководящих работников» по проекту архитектора Ю.Ф. Дидерихса. Если зайти под большую арку во двор, то можно увидеть, как понижается местность к теперь уже исчезнувшему руслу засыпанного Кабанихина ручья.

До Тишинской площади по Большой Грузинской улице нет особенно интересных построек. Имя площади дало урочище «Тишина», названное так, вероятно, по удаленности его от шумных проезжих улиц. В XVIII–XIX вв.

здесь продавали сено и она называлась Тишинской сенной. На углу площади, примерно на территории рынка, в XIX в. находились известные в этом районе «вольноторговые народные» Ламакинские бани у прудов на Кабанихином ручье. Самое заметное сооружение на площади – памятник русско-грузинской дружбе. Он весьма необычен: огромная и какая-то корявая колонна, заканчивающаяся нелепым венком, составлена из трудноразличимых орнаментов, оказывающихся буквами грузинского и русского алфавитов, которые, как говорят, образуют слова «Мир», «Труд», «Единство», «Братство». Колонна стоит на широком плоском постаменте со свитками, на одном из которых начертаны слова из Георгиевского трактата, по которому Грузия вошла в состав Российской империи, а на остальных помещены цитаты из сочинений многих авторов, посвященных дружбе между Россией и Грузией.

Это экзотическое сооружение (скульптор З. Церетели и архитектор-поэт А. Вознесенский), прозванное «шампур с шашлыком», было открыто в 1983 г., в год празднования 200-летия заключения Георгиевского трактата.

Другое сооружение на площади, обращающее на себя внимание, правда, не столь экзотичное – большой жилой дом, занимающий весь квартал между Малым и Средним Тишинскими переулками (1979–1983 гг., архитекторы А.М. Половинкин, Ю.С. Хлебников, В.В. Агапов).

От Тишинской площади к Садовому кольцу ведет так и не переименованная улица, названная по фамилии одного из известных большевиков, стоявшего за многими секретными операциями, технического «мозга» партии, Красина. В 1918–1931 гг. она носила имя австрийского социал-демократа Фридриха Адлера, а до большевистского переворота – Владимиро-Долгоруковская. Это имя ей было дано вместо неблагозвучной Живодерки (да еще Старой), по имени и фамилии любимого москвичами генерал-губернатора Владимира Андреевича Долгорукова, возглавлявшего московскую администрацию с 1865 по 1891 г.

На Живодерке, выходя и на Садовое, находилась большая усадьба, которую посетил А.С. Пушкин в первые дни после приезда в Москву из Михайловского в 1826 г. Он виделся здесь со своим другом поэтом Петром Андреевичем Вяземским. Как вспоминал Ф.Ф. Вигель, Вяземские «жили в таком квартале, в котором ныне едва ли сыщется порядочный человек… Тут находился длинный, деревянный, одноэтажный несгоревший дом, принадлежавший Г. Кологривову, вотчиму княгини (Веры Вяземской, жены Петра Андреевича. –Авт.) с множеством служб, с обширным садом, огородами и прочим, одним словом – господская усадьба среди столичного города».

С Тишинской площади можно пройти в Соколовский переулок. Название его напоминает строфу из песни «Соколовский хор у Яра…», считается, что цыгане из знаменитого хора Ильи Соколова жили здесь. Однако значительно более вероятно, что название произошло, как это обычно бывало в Москве, от фамилии владельца: в 1818 г. ямщики Тверской ямской слободы продали большой участок незастроенной земли коллежской асессорше Соколовой, устроившей по левой стороне переулка бани около реки Пресни. В 1926 г. переулок переименовали в Электрический. В нем, как сказано в справочнике «Имена московских улиц», находилась некая «электросиловая установка» – согласно «логике» переименователей. Так можно было бы назвать почти любую улицу и переулок в Москве…

В переулке доминирует длинное когда-то трехэтажное (теперь с двумя надстроенными этажами) здание (№ 3), щедро украшенное деталями русского орнамента. Оно было построено в 1880 г. на участке у пересечения переулка с Грузинским валом. Владелец его, богатый лесопромышленник И.Г. Фирсанов, возвел здание по проекту архитектора М.А. Арсеньева и передал его «Братолюбивому обществу снабжения неимущих квартирами». Дом для вдов и сирот так и назывался – «Фирсановский». Напротив него – небольшой особнячок (№ 10), стоящий немного в глубине от линии переулка. Его построил для себя в 1884 г. «художник-архитектор» С.В. Соколов. Над входом – картуш с изображением обвитых ветвями циркуля и линейки – символ строительной и архитектурной профессий.

Западнее главной улицы слободы – Большой Грузинской – проходит Малая Грузинская, короче ее примерно на сотню метров. На этой улице два очень заметных здания: одно в готическом стиле, а другое – в русском.

На углу Курбатовского переулка среди одноэтажных деревянных домиков в начале века выросло необыкновенное для Москвы строение (№ 27): все в готических башенках, с выразительным порталом и резным переплетом круглого окна, которое выходит к Малой Грузинской улице. Это римско-католическая церковь Непорочного Зачатия Св. Девы, выстроенная архитектором Ф.О. Богдановичем и освященная 8 декабря 1911 г. По наблюдению исследователя московской готики А. Васильевой, башня над средокрестием церкви напоминает башню знаменитого Миланского собора: «церковь в Грузинах создавалась вскоре после проведения конкурса на проект реконструкции собора. По-видимому, некоторые черты этого известного памятника, и в частности схема композиции западного фасада, отразились в решении церкви Рождества Богородицы». Она же считает, что «…тонкая прорисовка западного фасада с ажурным резным порталом, впечатление необычайной легкости, которое производила эта краснокирпичная церковь на расстоянии, делали ее одной из лучших построек такого рода в России». Церковь хотя и уцелела, но потеряла многое из своего декоративного убранства. Теперь она передана московской польской общине.

Другое приметное здание (№ 15) на Малой Грузинской – яркий терем, похожий на расписной ларец. В нем находится Биологический музей; конечно, неплохо, что это здание занято музеем, а не, скажем, конторой или складом, но надо признаться, что биология ничего общего не имеет с этим колоритным теремом.

В 1891 г. богатый купец Петр Иванович Щукин купил на Малой Грузинской земельный участок, когда-то входивший в большую усадьбу князя Леона Грузинского, и стал строить специально для хранения своих коллекций дом в традициях древнерусской архитектуры. П.И. Щукин собирал все, что относилось к русской истории: различные предметы быта, рукописи и документы, старинные грамоты и акты, архивы декабристов, письма, целый комплекс документов, относившихся к истории Отечественной войны 1812 г., и еще многое другое, и, конечно, пришлось строить отдельное здание для всего собранного.

К проектированию и строительству здания

В новом музее с конца 1893 г. стали размещать щукинские коллекции, однако места все равно не хватало, и Щукин решил строить еще один дом, проект которого он заказал архитектору А.Э. Эрихсону. По красной линии Малой Грузинской улицы в 1898 г. возвели еще один «терем», но более строгий и не так связанный с русскими образцами XVII в. Оба здания соединялись тридцатиметровым подземным туннелем, а во дворе, слева от основных музейных зданий, осенью 1905 г. построили одноэтажное помещение для архива по проекту архитектора Ф.Н. Кольбе.

В 1905 г. Щукин подарил свое собрание вместе с домами и земельным участком государству. Сам же остался хранителем музея, оплачивая в то же время его содержание и пополнение.

Москвичи по достоинству оценили деятельность мецената: «Владелец музея с просвещенной любезностью допускает в него любителей древности… Скромно, без всякой шумихи, в отдаленной части города возникло и множится это достопочтенное хранилище для новых успехов Русского самосознания, на славу родной Москве». В музее Щукина работали Аполлинарий Васнецов, Василий Суриков, Валентин Серов, многие историки.

При коммунистах о сохранении цельности коллекции и уважении прав собирателя даже и не думали – коллекции были расформированы и переданы в Исторический музей, а здесь в 20-е и 30-е гг. находился музей Центрально-промышленной области, потом областной Музей Московского края и с конца 30-х гг. – Биологический музей.

Миусы. Ямская Тверская слобода

В Москве до сих пор сохраняется большое число интересных и много говорящих пытливому уму имен: Патриаршие пруды, Божедомка, Хамовники и другие. Некоторые из них сравнительно легко могут быть объяснены, если знать московскую историю, но другие упорно хранят тайну своего происхождения, и попытки объяснить их остаются только попытками. Так обстоит дело, скажем, со знаменитыми московскими «Курьими ножками», и также не поддается вразумительному объяснению название «Миусы», относящееся к местности, лежащей между Тверскими-Ямскими улицами и Новослободской.

Еще в прошлом веке в печати появилось несколько объяснений этого названия, но все они не выдерживают критики. Так, например, говорили, что в войске Степана Разина был казак по прозвищу Миуска, которого казнили здесь. В царской грамоте 1675 г. сообщалось о нем, что «…назвался будто тот вор нашим Великого Государя нашего Царского Величества сыном… Симеоном». Его поймали и пытали, но где он был казнен, известий не сохранилось. Вспоминали о реке Миус недалеко от Азова, и поскольку немалую роль во взятии Азова играл новый российский флот, то предполагали, что склад леса для флота находился на этой московской площади, чему также нет подтверждения. Ссылались на значение слова «миус» в тюркских языках: «угол», «мыс», но что за угол или мыс был здесь – неясно. Так Миусы и остались без объяснения.

Длительное время тут находилось пустое поле, подходившее на западе к незатейливым постройкам и огородам Тверской слободы ямщиков, на востоке к домам Новой Дмитровской слободы, на юге к избам слободы оружейных мастеров, а на севере к Камер-Коллежскому валу. На первом плане Москвы 1739 г., снятом с помощью геодезических инструментов, так называемом Мичуринском (по фамилии руководителя работ архитектора Ивана Федоровича Мичурина), на этом месте показано большое поле, использовавшееся частью, вероятно, для выпаса скота слобожан, а частью под пашню.

На другом плане Москвы, снятом примерно через 30 лет (так называемом Горихвостовском 1763 г.), в окружении слобод также показано пустое место. Возможно, только в конце XVIII в. этот пустырь был приспособлен под продажу лесных материалов – в «Историческом и топографическом описании Москвы» 1787 г. упоминается «торговая площадь, на которой торгуют разным лесом, в коей лавок деревянных 38». В продолжение почти всего XIX в. использование этой площади не менялось – так, путеводитель И.Г. Гурьянова 1831 г. писал о Миусской площади, как о «собственно для лесной продажи назначенной». То же мы видим на самом подробном московском атласе, так называемом «Атласе Хотева», изданном в 1852–1853 гг. На одном из его листов изображена Миусская площадь, в южной части которой находится «лесной ряд», в центре – «лесной рынок, что под вязками», а рядом с ним – небольшой «Миусский пруд».

Издавна вся эта местность была неблагоустроенной. Московский бытописатель Д.И. Никифоров рассказывает, как он в 1830 г. ездил на Миусскую площадь покупать лес для стройки: «Слабый свет фонарей едва мерцал, внизу у нас была пятая стихия, то есть грязь по ступицу, а сверху обдавал нас дождь. Мы ехали по безбрежному морю грязи. Наконец лошади остановились, выбившись из сил… Грязь на Миусской площади существовала даже в 1856 г. В коронацию Александра II я ехал с теперешней Долгоруковской улицы в павильон Ходынского лагеря, пересекая Миусскую площадь, и экипаж мой застрял в трясине Миусской площади, так что созванные ночью рабочие вытаскивали его рычагами».

Еще в середине XIX в., «обращая внимание на постепенное при перестройках домов в Москве исправление улиц», предпринимались попытки придать площади более цивилизованный характер. «Миюзская лесная площадь, – отмечали городские власти, – состоящая в Сущевской части, при неправильной своей фигуре, имеет размер весьма велик в сравнении оказывающейся в том надобности». Тогда с согласия генерал-губернатора А.А. Закревского часть земли, оставшаяся после урегулирования, поступила в собственность местных владельцев.

К концу XIX в. город решил отдать обширную площадь, расположенную так удобно – недалеко от его центра, под застройку, и в 1890-х гг. городские землемеры распланировали ее, проложив несколько улиц и переулков, которые стали называться Миусскими под различными номерами, оставив лишь в центре небольшую площадку для сквера. Но застраивать Миусское поле начали еще ранее утверждения планировки площади, и первыми на северной окраине обширного поля появились здания парка конно-железных дорог, получившего название Миусского.

На протяжении сотен лет москвичи в основном пользовались услугами извозчиков, число которых в XIX в. доходило до нескольких десятков тысяч. Среди них были и шикарные «лихачи», возившие седоков на лакированных экипажах с мягкими рессорами и надувными шинами, и «ваньки» – крестьяне окрестных селений, промышлявшие зимой в

Как и сейчас, так и много лет назад «водители» превышали скорость и не отличались вежливостью. Еще в 1744 г. отмечалось, что «Его Императорскому Величеству известно учинилось, что в Москве на лошадях ездят весьма скоро, от чего попадающих навстречу людей не точию бьют верховые плетью, но и лошадьми топчут безо всякого рассуждения и сожаления, и скверно бранятся».

С увеличением размеров города и числа его населения все сильнее ощущалась необходимость в развитии транспорта. Так, в 1847 г. двое предпринимателей образовали компанию конных линеек. Это были экипажи, похожие на две лавки, составленные вместе спинками, на каждой сидело по 5–6 пассажиров, которые прикрывались большим фартуком от грязи. Несмотря на неприглядность (в газетах о них так и писали: «известные своим безобразием линейки») и малую скорость, новшество москвичам понравилось. В 1863 г. известный предприниматель и богач В.А. Кокорев предложил Думе проект устройства конно-железных дорог, но тогда он не прошел, так как, отметила Дума, Кокорев хотел «обратить предприятие общественного значения в личное торговое дело».

Во время Политехнической выставки 1872 г. военное ведомство выстроило конно-железную линию, и в том же году компания, основанная В.К. Деллавос, Н.Ф. Крузе и А.С. Уваровым, получила концессию на создание «на собственный счет и страх» целой сети конно-железных дорог. Они получили у города большой участок в Миусах и начали устраивать здесь парк – мастерские, кузницы, конюшни. Строительство продолжалось и в 80-е и в 90-е гг. В 1895 г., когда конку по Долгоруковской улице в виде опыта перевели на электрическую тягу, выяснилось, что доходность ее увеличилась в 2 раза, и, таким образом, введение электрического трамвая было предрешено. В 1907–1909 гг. в Миусском парке выстроили большое здание на 214 трамвайных вагонов. В начале 1900-х гг. в городе стали возводиться электрические подстанции, и одной из первых была Миусская – ее живописное здание находится на 2-й Миусской улице (№ 7). Надо сказать, что прежде к созданию образа производственных зданий подходили творчески, их рассматривали как произведение искусства, и тут, конечно же, напрашивается сравнение отнюдь не в пользу унылых советских заводских строений.

На той же 2-й Миусской улице, на которую выходит Миусский парк, есть еще интересное сооружение, о котором необходимо рассказать. Так, в начале улицы стоит здание (№ 1/10) родильного дома, выстроенное на средства А.А. Абрикосовой. Ее наследники оставили городу 100 тысяч рублей для строительства бесплатного родильного дома (или, как тогда говорили, приюта) с тем только условием, чтобы новое медицинское учреждение было названо именем А.А. Абрикосовой. Город с благодарностью принял щедрый дар, выделил участок земли на бывшем Миусском поле, и в 1903 г. городская дума одобрила проект, автором которого был архитектор И.А. Иванов-Шиц. В 1906 г. родильный приют был выстроен. Наверху здания были выложены две надписи: слева – «городской родильный дом», а справа – «имени А.А. Абрикосовой». Сейчас, правда, вместо имени жертвовательницы красуется фамилия супруги Ленина: «имени Н.К. Крупской», которая никакого отношения к этому зданию не имела.

Середину Миусской площади занимает здание, предназначенное для районного Дома пионеров (1960 г., архитектор Ю. Шевердяев и другие), однако создается впечатление, что авторы явно не понимали, для кого они строят. Ведь это дом для детей, тут нужны выдумка, неожиданность, фантазия, сказка, а выстроено что-то сухое, чиновничье, в котором может поселиться и контора, и райсовет, и какое-нибудь проектное бюро – все, что угодно, но не дети. Перед Домом пионеров – памятник писателю А.А. Фадееву (1972 г., скульптор В. Федоров), композиция, представляющая писателя в окружении героев его произведений: слева из романа «Разгром», а справа – из «Молодой гвардии».

Если встать лицом к Дому пионеров, то слева первым будет комплекс зданий, занимающий почти весь квартал между 2-ми Миусскими: улицей и переулком и улицей Александра Невского (Миусская площадь, 3). Много лет он реконструируется, и на нем нет вывески, но ранее его занимала организация под туманным названием «министерство общего машиностроения».

До большевистского переворота при планировании Миусской площади городские власти предполагали отдать этот квартал для Археологического института, 11-й мужской гимназии и «Дома имени Пирогова», медико-просветительского учреждения, которое «содействовало развитию русской медицины, гигиены и педагогики». Успели выстроить только институт (о котором расскажем позже), а новая «народная» власть коммунистов стала строить очередную бюрократическую контору – для Главсахара и Главспирта. В 1930-х гг. тут воздвигли мрачновато-серое здание с внушительным четырехколонным портиком и гигантскими квадратными колоннами. В 1956 г. министерство надстроило сахарно-спиртовой дом и поменяло фасад, сделав его еще более помпезным.

Северо-восточная часть этого же квартала, выходящая на Миусский переулок, была застроена еще до переворота 1917 г.: Московская городская дума отдала участок для Императорского Археологического института имени Николая II.

Здание института возводилось в основном на пожертвования С.П. Рябушинского по проекту архитектора В.Д. Адамовича. Закладка здания происходила 24 мая 1913 г., в дни празднования 300-летия дома Романовых. Во время торжественной церемонии император Николай II обратил особое внимание на то, что «здесь работают из любви к искусству и делу», и действительно, сотрудники института не получали никаких привилегий, связанных с государственной службой, и даже не выслуживали пенсии, работая в институте. Это было «высшее учебное заведение и ученая корпорация, основанная группой лиц, преданных изучению родной старины».

К концу ноября 1913 г. здание института, в котором находились пять больших аудиторий, библиотека, научные кабинеты, было закончено вчерне, а на следующий год там уже начались занятия.

Учрежденный на частные пожертвования, институт ставил целью «научную разработку археологии, археографии и русской истории с ее вспомогательными дисциплинами», но он был не только научным, но еще и образовательным учреждением – студентами его становились те, кто уже имел высшее образование (могли, правда, поступить и без него, но только вольнослушателями). Обучение продолжалось три года, причем последний год полностью посвящался практическим занятиям – археологическим раскопкам и работе в архивах.

Педагоги в институте были словно на подбор – знаток московской топографии и истории московских церквей Н.А. Скворцов, лучший специалист по русской генеалогии Л.М. Савелов, филолог С.И. Соболевский, историки Н.Н. Ардашев и Н.Н. Фирсов, геральдик Ю.В. Арсеньев, искусствоведы В.К. Мальмберг и Н.И. Романов, археолог В.А. Городцов. Деятельность института была исключительно успешной: за несколько предреволюционных лет были изданы 11 томов «Записок», собирались съезды, сделаны важные археологические раскопки, проведены ученые экспедиции в России и за рубежом, подготавливался к открытию Русский археологический институт в Риме, но… в советское время институт прекратил свое существование.

На другой стороне Миусского переулка – жилое здание (№ 5), выстроенное в 1960 г. для преподавателей

К северной стороне Миусской площади выходит большой участок, на котором в разное время были построены несколько учебных заведений. Первым здесь возвели здание шелапутинского ремесленного училища (архитектор Р.И. Клейн), главный фасад которого смотрит на 1-ю Миусскую улицу (№ 3).

В досоветской Москве был хорошо известен Павел Григорьевич Шелапутин – многие школы, училища, институты носили его имя. Купеческая старообрядческая семья Шелапутиных появилась в Москве в конце XVIII в. – известно, что они торговали в городских рядах еще в 1792 г. Довольно быстро Шелапутины вышли в первые ряды московского купечества: один из них – коммерции советник Прокофий Шелапутин – в 1811–1813 гг. был городским головой, но самым известным в этой семье стал П.Г. Шелапутин, который в 1874 г. основал Товарищество Балашихинской мануфактуры, оснастил фабрику новой техникой, и она превратилась в одну из самых крупных в России – в 1903 г. на ней работало более трех тысяч человек, а тканей тогда произвели почти на 3 миллиона рублей.

Но богатство не принесло Шелапутину счастья: трое взрослых горячо любимых сыновей – Анатолий, Григорий и Борис – умерли, и он остался одиноким. П.Г. Шелапутин решил отдать нажитое на строительство и поддержание общественно-полезных учреждений. На Девичьем поле выстроили гимназию и педагогический институт, рядом – здание гинекологического института. Полмиллиона он выделил на сооружение женской учительской семинарии, жертвовал значительные суммы на ремесленные училища, дом призрения, богадельню, дом дешевых квартир. В Филях (где у него было имение) он отдал землю для постройки двухклассного училища, предоставил средства для одного из залов Музея изящных искусств. Поток пожертвований прекратился только с его смертью: Павел Григорьевич Шелапутин скончался 23 мая 1914 г. в возрасте 67 лет и похоронен на Рогожском кладбище. Еще тогда пытались оценить величину отданных им обществу средств: говорили о пяти или шести миллионах рублей. Было бы справедливо, если бы Москва вспомнила о нем и хотя бы некоторые его постройки отметили мемориальными досками.

Ремесленному училищу в 1-м Миусском переулке жертвователь дал имя одного из своих рано умерших сыновей – Григория. За пять лет училище подготавливало «сведущих ремесленников», знающих слесарное, токарное и кузнечное дело, причем наибольшее внимание уделялось художественному образованию учеников. Выпускники получали звание подмастерья, а успешно проработав не менее трех лет в одной мастерской, удостаивались звания мастера.

Перед шелапутинским ремесленным училищем, выходя на угол 2-й Миусской ул. (№ 10), стоит нарядный дом городских училищ имени императора Александра II, выстроенный по проекту архитектора М.К. Геппенера. Открытие дома, рассчитанного на 600 учащихся, состоялось 30 августа 1900 г.

Рядом с ним, с правой стороны находится (надстроенное в советское время двумя этажами) старое здание Химико-технологического института имени Д.И. Менделеева (Миусская п., 9), построенное на средства города для Московского промышленного училища в память 25-летия царствования императора Александра II, готовившее техников по механическим и химическим специальностям. Срок обучения составлял девять лет, из которых пять лет были равны курсу реального училища и еще четыре года технических классов.

Самым значительным учреждением, находящимся на правой, юго-восточной части Миусской площади (№ 6), является сейчас Российский гуманитарный университет, занявший здание Народного университета Шанявского.

Историю его надо начинать с рассказа об основателях – генерал-майоре Альфонсе Леоновиче Шанявском и его жене Лидии Алексеевне.

У А.Л. Шанявского (1837–1905) интересная и необычная судьба: мальчик, взятый девяти лет в рекрутский набор, отдан в кадетский корпус, вдали от родных мест польской Седлецкой губернии, вдали от родового поместья «Шанявы»; отличный ученик, выпущенный офицером в гвардию; первым окончивший труднейшую Академию Генерального штаба, он уезжает из Петербурга в Восточную Сибирь, в только что присоединенный Амурский край. Там встречает свою будущую жену, ставшую ему преданным другом, сотрудником, а потом, когда он серьезно заболел, и сиделкой. Он уходит с военной службы, находит золото и становится богатым. Покинув Сибирь, он отдает свою энергию и средства на становление народного образования.

Шанявский сформировался в то время, когда Россия жила ожиданием больших перемен – освобождения от крепостного права, реформ буквально во всех областях жизни, оживления общественной деятельности, свободы печати. Характерны для Шанявского, как и для многих других людей из его поколения, вера в науку, знания, твердое убеждение в том, что истинный прогресс возможен только в условиях свободы, а свобода может быть достигнута только образованными людьми. Еще в Сибири он жертвует 30 тысяч рублей на гимназию в Благовещенске, 1000 десятин земли на сельскохозяйственную школу, а уехав оттуда, передает 300 тысяч рублей на Петербургский женский медицинский институт. В 1901 г. Шанявский тяжело заболел – у него была аневризма аорты, и в любой момент, от малейшего напряжения, случайного кашля, могло случиться непоправимое: разрыв аорты – и мгновенная смерть. Только благодаря неустанной заботе Лидии Алексеевны жизнь его удалось продлить на четыре года: она окружила мужа постоянной заботой – никто не мог войти к нему без ее ведома, она подготавливала переговоры, все, могущее возбудить больного, было исключено – сняли звонок у парадного, мостовую перед домом застлали соломой.

Сознавая, что осталось жить совсем немного, Шанявский решил должным образом распорядиться своим состоянием. Его мечтой была организация вольного, независимого от властей университета, в который мог поступить каждый, невзирая на национальность, религиозные убеждения или уровень образования. После консультации со специалистами в вопросах образования он решает пожертвовать большие средства на будущий университет в Москве и 3 октября 1905 г. подписывает завещание.

Умер Л.А. Шанявский 7 ноября того же года – в день оформления нотариального акта на передачу в собственность городу дома на Арбате, доходы от которого предназначались на содержание университета. Согласно его воле, университет должен был открыться ровно через три года после подписания завещания, то есть не позже 3 октября 1908 г., в противном случае все средства должны пойти для Петербургского женского института. Казалось бы, срок вполне достаточный, но российская бюрократия противилась, как могла: Министерство народного образования желало взять под свой контроль новый университет, требовало его подотчетности, права ревизии учебных курсов и состава преподавателей. Дело решалось даже в Государственной

Новый университет приобрел большую популярность. Известный историк, профессор А.А. Кизеветтер писал о нем, будучи в эмиграции: «Московский городской народный университет, просуществовавший в Москве более десяти лет и насильственно умерщвленный в самом расцвете своей живой и плодотворной работы, представлял собою удивительное явление в истории русской культурной общественности…»

В первые годы университет ютился в разных зданиях – в Политехническом музее, реальном училище Мазинга, в бывшем голицынском доме на Волхонке, в Александровском коммерческом училище и в других помещениях, пока, наконец, на Миусской площади не поднялся его собственный дом.

Сделалось это возможным, в частности, благодаря исключительно щедрому дару – 225 тысячам рублей, – поступившему в 1910 г. с условием, что он идет на строительство университетского здания, обязательно с химической лабораторией при нем, и с тем, чтобы постройка началась весной 1911 г. Дар этот передало Думе «неизвестное лицо», но многие знали, что им была жена Шанявского Лидия Алексеевна, предпочитавшая не афишировать своих благодеяний. Земляные работы на участке, отведенном Думой, где раньше находился склад для камня, действительно начались весной 1911 г., в июне того же года московский градоначальник утвердил проектные чертежи, а 24 июля состоялась закладка здания. Авторами проекта были профессор А.А. Эйхенвальд – он составлял планы здания, проектировал аудитории, научные лаборатории, учебные кабинеты, и архитектор И.А. Иванов-Шиц – фасад, вестибюль, главную лестницу и фойе.

В октябре 1912 г. занятия начались уже в новом здании. Центральным ядром университета было академическое отделение, на котором слушатели получали основные знания по избранной специальности, а также особые курсы, отвечавшие запросам дня. Кроме того, существовал так называемый «маленький Шанявский», как прозвали подготовительное отделение университета.

Московский университет Шанявского был известен всей стране. Преподавать в нем считали за честь виднейшие ученые, а на студенческих вечерах в его аудиториях выступали известнейшие артисты. «Шанявцы» – так называли себя студенты и выпускники университета – устроили при нем библиотеку, столовую, бюро трудоустройства, общество взаимопомощи, театральное бюро.

Университет Шанявского, имевший такие благородные просветительские традиции, работал, жил полной жизнью и приносил пользу России, но большевики его закрыли. В его здании поселился новый хозяин – Коммунистический университет имени Свердлова. Этому пропагандистскому центру руководители большевиков придавали большое значение: многие из них преподавали в нем, а некоторые, в том числе Сталин, Бухарин, Троцкий, выступали перед слушателями. В 1932 г. университет стал называться сельскохозяйственным, потом школой пропагандистов, а с 1939 г. тут поселилась ВПШ, то есть Высшая партийная школа, прямой наследник так называемых «ленинских школ» и «коммунистических университетов», подготавливавший партработников для всего мира.

Естественно, что со временем этим пропагандистским учреждениям здесь стало тесно: участок рядом, слева от основного здания, заняли новые просторные помещения, выстроенные в 1934 г., а после войны по 3-й Тверской-Ямской (переименованную сначала в улицу Готвальда, а потом в улицу Чаянова) построили помпезное здание по проекту К.С. Алабяна и В.Я. Брыкина.

Пустовавший участок (Миусская пл., 4) через улицу от здания университета Шанявского городская дума отдала так называемому «Обществу Научного института в память 19 февраля 1861 г.» для постройки на нем физического института (1914 г., архитектор А.Н. Соколов). После коммунистического переворота здесь находился Институт биологической физики, возглавлявшийся академиком П.П. Лазаревым. Сюда привезли В.И. Ленина после покушения на него в августе 1918 г., чтобы сделать рентгеновский снимок. Это здание – свидетель трагических событий в жизни знаменитого ученого: Лазарев жил в помещении института и там его арестовали чекисты, а жена его покончила жизнь самоубийством – повесилась… После ареста Лазарева институт расформировали и сюда вселился некий авантюрист от физики, организовавший «институт спецзаданий». При переводе Академии наук из Ленинграда в Москву здание передали основанному С.И. Вавиловым физическому институту. Оно было надстроено И.В. Жолтовским в 1946 г. Теперь здание занято Институтом прикладной математики имени М.В. Келдыша.

Интересно отметить, что не только физический институт на Миусской площади был связан с памятью о реформе 1861 г. В честь этой реформы была названа улица, прилегающая к Миусской площади – улица имени 19 февраля 1861 г., имя которой в советское время просто исчезло – улицу включили в саму площадь.

Одно из самых знаменательных событий в русской истории – отмена крепостного права. Необходимость этого шага сознавали все, начиная с самых верхов и кончая низами, но приступить к нему вплотную смогли лишь с началом царствования императора Александра II. Крепостное право стояло непреодолимой преградой на пути развития страны, выхода ее из серьезного экономического, политического и нравственного кризиса. Как писал известный тогда публицист К.Д. Кавелин, крепостничество – это «неиссякаемый источник насилий, безнравственности, невежества, праздности, тунеядства и всех проистекающих отсюда пороков и даже преступлений».

Отмена крепостного права положила начало целой серии реформ и глубоких преобразований полуфеодальной страны. Все подверглось переменам: центральное и местное управление, финансы, военное дело, система народного просвещения, деятельность печати, суд… Вся страна была буквально перевернута, и результаты были впечатляющие: Россия на полной скорости стала выходить вперед, в ряды наиболее передовых стран, и в начале XX в. она далеко опережала по темпам роста и Соединенные Штаты, и Германию, и Францию – самые развитые страны Запада.

Началось же все с манифеста об отмене крепостного права, подписанного императором Александром II 19 февраля 1861 г. Почти сразу после его обнародования возникла мысль о сооружении храма в память этого выдающегося события. Она высказывалась в разных кругах: об этом говорили и известный историк М.П. Погодин, и безвестные оброчные крестьяне. Уже 5 июня 1861 г. создали комитет по сбору пожертвований и стали собирать по всей России деньги на строительство, но только к концу 90-х гг. выяснилась реальная возможность сооружения храма. Проект поручили академику архитектуры А.Н. Померанцеву: это был огромный, высотой 32 сажени (почти 70 метров), бесстолпный храм, увенчанный двадцатью одной главой. Внутри по всему храму должна была проходить надпись, объясняющая причину его возведения. Освятить его предполагали во имя св. князя Александра Невского, небесного покровителя императора-освободителя.

Город предоставил место для строительства на Миусской площади, которое долгое время было пустым – прямо напротив переулка Александра Невского. Закладка храма, на которой присутствовала великая княгиня Елизавета Федоровна, происходила 22 сентября 1913 г. Митрополит Московский Макарий подчеркнул в своей речи, что закладывается не обычная церковь, а как повелось издавна на святой Руси, храм-памятник, повествующий о важном событии в жизни государства.

Ко времени закладки был уже выведен первый этаж, и вскоре, несмотря на трудности военного времени, строительство храма вчерне было почти закончено: возвели стены и главы и 16 ноября

Конечно, после большевистского переворота о продолжении строительства нечего было и думать. Вскоре недостроенный храм стали приспосабливать для разных нужд: то устроили склад, то Дом пионеров, то хотели сделать фабрику-кухню, радиодворец или некий «Дом химии» имени Менделеева.

В газетах время от времени появлялись заметки под заглавием «Как использовать Миусский собор?». Вот одна из них: «Недостроенное здание колоссального храма во имя Александра Невского на Миусской площади, с порыжевшими от времени куполами, с черными, длинными щелями незастекленных окон, давно уже поставило вопрос о способах использования здания собора. Еще в 1925 г. возник проект для использования его под первый московский крематорий, но его пришлось отклонить ввиду нерентабельности. Стены собора сложены весьма прочно на цементном растворе, и разборка их не дала бы большого количества годного кирпича». Так и простояло грандиозное здание храма до послевоенных лет, когда остов его разобрали. Теперь же ничто тут не напоминает о нем.

Кроме распланирования самой Миусской площади, городские землемеры проложили рядом с ней и новые городские проезды, которые в конце XIX – начале XX в. стали интенсивно застраиваться новыми доходными домами и общественными сооружениями. Так, на большом участке на углу 5-й Тверской-Ямской (переименованной в 1967 г. в улицу Фадеева) в 1900 г. началась постройка Петровско-Александровского дворянского пансиона и приюта, предназначенных для детей бедных дворян. Ранее он находился в центре города, рядом с Российским дворянским собранием, а здесь, в заново возведенном здании (архитектор А.Ф. Мейснер), его открыли 20 января 1902 г. Основное помещение приюта (к заднему фасаду которого пристроено здание церкви Св. Николая Чудотворца), сооруженное на пожертвованные графом С.В. Орловым-Давыдовым 40 тысяч рублей, выходит на 1-й Тверской-Ямской переулок (№ 13), а квартирный корпус – на 5-ю Тверскую-Ямскую. Сейчас здесь – Институт нейрохирургии имени Н.Н. Бурденко. Здание его отмечено несколькими мемориальными досками в честь тех, кто работал в институте – А.И. Арутюнова, Б.Г. Егорова и самого Н.Н. Бурденко.

Недалеко от института, на улице Фадеева, привлекает внимание здание (№ 4) в виде плоского куба с большими витринами и скульптурной композицией – звонницей с колоколами, один из которых из села Новоспасского, родины М.И. Глинки. Его имя носит Музей музыкальной культуры, переехавший сюда из троекуровских палат в Охотном ряду. Новое здание выстроено в 1980 г. по проекту И. Ловейко, М. Фирсова, А. Афанасова. В коллекциях музея не только уникальные музыкальные инструменты и богатая фонотека, но и много документов известных композиторов. Музей проводит музыкальные вечера в своем концертном зале.

Получилось так, что музыкальный музей находится совсем рядом с домом, в котором жили известные композиторы. На улице Чаянова (бывшая 3-я Миусская), на доме № 10 можно видеть мемориальные доски, посвященные Р.М. Глиэру, жившему здесь с 1938 по 1956 г., и Ю.А. Шапорину – с 1938 по 1966 г.

Непосредственно с Миусами граничила ямская Тверская слобода. Ямские слободы начали образовываться в конце XVI столетия, когда московские власти были вынуждены обратить внимание на необходимость регулярного сообщения в пределах все более и более расширяющейся страны. Первые сведения о ямщиках восходят к царствованию энергичного и просвещенного Бориса Годунова. Он поселил за пределами Деревянного города, у его Тверских ворот, целую слободу ямщиков, тяглом (повинностью) которых была ямская гоньба – доставка почты и царских гонцов по важной дороге, соединяющей столицу с Тверью и Новгородом.

Слобода с течением времени постепенно увеличивалась: в 1638 г. в ней насчитывалось 65 дворов, в 1653 г. – 96, в 1686 г. – 107. Застраивалась она вдоль главной проезжей дороги длинными параллельными порядками домов с мелкими – узкими и длинными – участками. Эти улицы получили название Тверских-Ямских под разными номерами: справа от проезжей дороги, которая получила первый номер, находились 2-я и 3-я (2-я и 3-я назывались еще Средней и Задней Тверскими-Ямскими), а слева проходила также 2-я Тверская-Ямская и параллельно ей Ильинская. В 1870-х гг. во избежание путаницы эти улицы назвали Брестскими, так как они вели к недавно тогда открытому Брестскому (теперь Белорусскому) вокзалу.

Слобода в продолжение многих лет была застроена обычными деревянными избами. В 1812 г. они сгорели, и еще долго одна из главных улиц Первопрестольной представляла собой неприглядное зрелище; только в 1830-х гг. Николай I «благоволил назначить большия пособия жителям Ямской слободы, составляющей начало Тверской улицы, от заставы до Триумфальных ворот, и теперь, – как писал современник, – вместо прежних полуразвалившихся хижин все протяжение слободы застроено большими каменными домами. Нельзя не заметить этого, потому что прежде, то есть до французов, и даже лет двадцать после их вся эта часть города представлялась пустынею».

Город со временем надвигался на слободу, захватывая под застройку все новые и новые участки, а с развитием железнодорожных сообщений ямщики и вовсе стали исчезать как профессия: бывшая ямская слобода стала обычным районом города, где все чаще и чаще появлялись новые доходные дома и другие постройки. Прежде всего, была полностью заново застроена главная улица, продолжение Тверской, – 1-я Тверская-Ямская, а за ней новые здания стали появляться и на других улицах бывшей слободы. Например, крупный жилой дом на углу улиц Чаянова и 4-й Тверской-Ямской (1914 г., архитектор Н.Л. Шевяков), над входами в который видны буквы «ОД» – эмблема общества «Домохозяин», построившего здание, или дом № 24 на 4-й Тверской-Ямской улице (1913 г., архитектор Э.К. Нирнзее), или же дом № 50 на 2-й Тверской-Ямской (1912 г., архитектор К.А. Дулин).

Рядом с ним пример более раннего строительства – небольшой красивый особняк купца В.А. Аристова, выстроенный в 1873 г. (2-я Тверская-Ямская ул., 48). Но не только доходные жилые дома строились тут. Одним из интересных зданий стало подворье известного в России Валаамского монастыря (2-я Тверская-Ямская ул., 52). Оно занимает почти весь участок между двумя улицами, которым до конца 60-х гг. прошлого столетия владели ямщики. В самом конце века участок жертвуется монастырю, и он в 1890 г. строит здание подворья по проекту А.И. Роопа. Большая часовня на первом этаже, вмещавшая более тысячи молящихся, была освящена в память валаамских чудотворцев Сергия и Германа 8 октября 1901 г.

Любопытно, что при строительстве как часовни, так и подворья использовали гранит, привезенный с острова Валаам: нижний этаж облицевали серым, лестницу внутри, колонны в часовне и подоконники сделали из красного гранита.

После 1917 г. коммунисты часть подворья отобрали и устроили там «общежитие беспризорных женщин», а в газетах того времени раздавались призывы ликвидировать и последние остатки подворья: «Помещение можно использовать под жилую площадь!» Подворье и часовню окончательно закрыли в 1926 г., но ныне оно снова принадлежит знаменитому монастырю.

На 2-й Тверской-Ямской улице

На Брестских улицах – части Тверской слободы ямщиков – мало свидетелей прошлого, ибо большая часть обеих улиц перестроена. В начале 1-й Брестской находится здание «Главмосархитектуры» – этим несколько странным сокращением (так можно изобрести, скажем, «Главмосисторию») названа организация, объединяющая проектные и планирующие органы мэрии. Здесь же мрачноватое здание, где помещается постоянная выставка по градостроительству Москвы (2-я Брестская ул., 6). Далее несколько зданий были возведены для посольства бывшей Чехословацкой Республики, которая в начале 1993 г. разделилась на две – Чехию и Словакию. Посольство Словакии заняло бывшее чехословацкое торговое представительство (ул. Юлиуса Фучика, 17), а посольство Чехии осталось в своем старом помещении (ул. Юлиуса Фучика, 12/14), состоящем из трех зданий (среднее – административное, а два крайних – жилые), соединенных декоративными стенками с проездами, которые закрыты красивыми решетками; наверху свидетельства недавней истории Чехословакии – три проема, в первом из них буквы «CS», что означает Чехословацкая, средний пустой – там должна была быть буква «S», то есть Социалистическая, а в последнем – буква «R», то есть Республика. Здания посольства были выстроены в 1955 г. по проекту В. Андреева и К. Кисловой.

На Васильевской улице (Глазовский пер.) – знакомое всем любителям кино здание (№ 13), в котором находятся Союз и гильдия кинематографистов России. Эти учреждения заняли старый дом, который до советской власти был знаком другим любителям – «зеленого змия». В нем 5 октября 1909 г. был открыт народный дом столичного попечительства о народной трезвости имени цесаревича Алексея Николаевича.

На угол 2-й Брестской улицы выходит плоская стена нового помещения Дома кино, предназначенного для кинозала (1967 г., Е. Стамо, М. Полторацкий, К. Топуридзе). После пристройки его, так грубо не соответствующего своему старому соседу, пресса мягко намекала, что «было бы целесообразно архитектурно связать новый объем с существующим. Эту задачу архитекторы решили не до конца…» – думается, однако, что они и не пытались ее решить.

С Брестскими улицами соседствует обширная и еще в конце XIX в. слабо застроенная местность с огородами и лугами, где вдоль тоненьких ниточек дорог стояли избы ямщиков Тверской слободы. На юго-восточной границе проходила дорога к Ходынскому полю, носившая название Живодерки (или Староживодерного переулка) – тут, поодаль от города, находилась конная живодерня. Неблагозвучное название заменили в 1891 г. на Владимиро-Долгоруковскую улицу в честь многолетнего московского губернатора князя Владимира Алексеевича Долгорукова. При коммунистах улицу, конечно, переименовали, дав ей имя австрийского социалиста Фридриха Адлера, очевидно, за убийство премьер-министра Австрии, что должно было импонировать большевикам. Но Адлер оказался неправоверным марксистом, в связи с чем улицу опять переименовали – с 1926 г. она носит имя большевика Л.Б. Красина.

Одна из здешних улиц носила название Глазовской (теперь Васильевская) по фамилии владельца большого земельного участка. В.М. Глазов происходил из выслужившихся дворян и занимался адвокатурой, как говорили тогда, был стряпчим. «Он жил постоянно в Москве, в собственном доме в Грузинах, где у него было много земли, лавки, бани и тот знаменитый трактир, куда москвичи и их залетные гости ездили слушать грузинских цыган». По воспоминаниям современника, он видел, как однажды Глазовский трактир посетил Пушкин, любитель цыганского пения.

Цыгане почему-то облюбовали эту местность. Они появились тут задолго до 1812 г. «В неторговые дни они большей частью толкутся около своих домов, около трактиров, сидят на ступеньках и тумбах, иногда дрессируют лошадей или ищут покупателей. Вечером некоторые из них поют и пляшут в рощах, в ресторанах и в домах, опоражнивая карманы молодых и нередко пожилых, по-видимому, почтенных купцов и дворян», – писал в 1872 г. священник, автор книги о Георгиевской церкви и ее приходе.

Строительство в этих местах началось во второй половине XIX столетия. В 1870 г. крестьяне вотчины графа Панина села Поречья Ярославской губернии Николай и Василий Пыховы скупили у ямщиков Тверской слободы более 15 тысяч кв. сажен земли, распланировали ее и стали распродавать по отдельным участкам. Таким образом, застройка здесь появилась в основном в конце XIX – начале XX в. Так, например, в последние десятилетия XIX в. на Новой Чухинской улице (потом Тверской-Ямской переулок, а теперь улица Гашека) появляется табачная фабрика, получившая название «Дукат», а в 1914 г. ее владелец Илья Давидович Пигит, тот самый, в чьем доме на Садовой была булгаковская «странная» квартира, строит современный дом (№ 6). Соседний дом (№ 8) с надписью над входом «Центр Дукат», тщательно восстановленный и переделанный, сейчас занят банками и различными конторами, там, в частности, находится Международный банк развития и реконструкции. Большое жилищное строительство здесь производилось в 1960–1970 гг.

Новая слобода

Улица, идущая от Садового кольца на север к Савеловскому вокзалу и Дмитровскому шоссе, называлась Новослободской, по бывшей здесь когда-то Новой слободе, образовавшейся недалеко от старых Дмитровских слобод внутри Земляного города. Она была, очевидно, выселком и получила название Новой Дмитровской или просто Новой слободы.

В 1880-х гг. ее обитатели, полные благодарности московскому генерал-губернатору князю В.А. Долгорукову, обратились к нему же с просьбой назвать часть улицы от Садового кольца до пересечения с Селезневской Долгоруковской. Как сообщала газета «Русские ведомости», «препятствий к этому ни с чьей стороны не встретилось», и улица так называлась до 1924 г., когда ее переименовали в честь террориста Каляева, бросившего самодельную бомбу под коляску московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича, который был разорван взрывом буквально в клочья.

На своей главной улице слобожане выстроили церковь во имя св. Николая Чудотворца, первое упоминание о которой относится к XVI в., когда она была еще деревянной. В конце XVII в. они просили построить в слободе каменное здание церкви и получили разрешение царя Алексея Михайловича. Он пожаловал им икону св. Николая Чудотворца «с чудесами», с тех пор находившуюся в церкви. Строительство затянулось надолго – начали в 1672 г., а закончили в 1712 г. Именно эта церковь изображена В.И. Суриковым на картине «Боярыня Морозова».

Через двести лет церковь пришлось строить опять – Москва расширялась, все больше народу жило на бывших окраинах, и церковь стала тесной. В 1903 г. по проекту архитектора С.Ф. Воскресенского начали возводить новые трапезную, приделы и колокольню. К концу 1904 г. все, за исключением колокольни (ее построили через год), было закончено, и церковь, в которой прежде едва помещались 50 молящихся, стала достаточна для 4 тысяч. При сооружении трапезной,

В советское время церковь, конечно, была закрыта и ее приспособили для конторских нужд – там обосновался трест строительства набережных. В 1936 г. Моссовет распорядился устроить в ней Центральный антирелигиозный музей, который ранее помещался в Страстном монастыре, предназначенном под снос. Сейчас в бывшей церкви (№ 23) – студия мультфильмов.

Долгоруковская улица еще сравнительно недавно состояла в основном из маленьких домов, построенных в XIX в. небогатыми владельцами. Появление множества мелких строений на этой улице объясняется тем, что в Новой слободе, как и во многих других московских слободах, каждый участок был сравнительно небольших размеров, выходя на главную улицу своей узкой передней границей и протягиваясь в глубину длинным (до 100 м) садом.

Как в начале, так и в конце улицы находятся новостройки: в начале, у Садового кольца, вместо небольших домиков построен большой жилой дом, на первом этаже которого находится магазин фирмы «Стокманн», а рядом с ним – здание Стоматологического института. В конце же улицы, на перекрестке ее с Селезневской, также на месте небольшого здания выстроен крупный объем жилого дома с помещениями для банков внизу.

Между этими двумя новостройками на правой стороне улицы осталось лишь несколько зданий, построенных в конце XIX – начале XX в. Первым в этом ряду стоит двухэтажный дом (№ 32) с пышно украшенными оконными наличниками – результат «исправления» в 1910 г. архитектором И.А. Гущиным фасада здания, построенного в 1830-х гг.

Следующий дом (№ 34) привлекает внимание эркерами по обеим сторонам и купольным завершением – это произведение архитектора П.П. Щекотова (1898 г.), построенное им для потомственного почетного гражданина В.И. Ждановского. Дом № 36 сооружен в 1909 г. по проекту архитектора Ф.Н. Кольбе. На месте этого большого дома стоял маленький, принадлежавший певице, актрисе знаменитого частного мамонтовского театра Татьяне Спиридоновне Любатович. Она купила его у полковника В.С. Мышецкого 5 августа 1895 г. за весьма немалую сумму – 30 тысяч серебром – как злословили в Москве, на деньги Саввы Мамонтова. В этом одноэтажном деревянном домике происходили репетиции многих оперных спектаклей мамонтовского театра, а позади него, в дворовом флигеле, поселился Федор Шаляпин, незадолго до того (27 июля 1897 г.) женившийся на балерине Иоле Торнаги.

С бывшим участком Любатович соседствует солидный доходный дом № 38, выстроенный архитектором Н.И. Жериховым в 1913 г.

Левую сторону улицы открывает жилое строение 1930-х гг. (№ 5), а за ним два небольших здания, оставшиеся от старой застройки. Они заняты иностранными фирмами и потому содержатся в отличном состоянии: в доме № 17, возведенном по проекту В.И. Мясникова в 1902 г. для купчихи Евгении Ковригиной, помещается фирма Hoechst, в соседнем доме № 19, построенном в 1872 г. архитектором Д.А. Гущиным для купчихи Елены Финогеновой, – банк «Австрия».

В доме, находившемся на месте нынешнего № 17, поселился после успешного участия во Всемирной выставке в 1900 г. художник Константин Коровин. Здесь он создал одну из самых лучших своих работ – портрет Н.Д. Чичагова.

В начале XIX в. на этой же стороне улицы, за студией мультфильмов, находился большой участок купца Ивана Макарова – на улицу выходил деревянный дом, а позади простирался сад общей площадью 6000 кв. метров с прудом посередине. После пожара 1812 г. новая владелица, коллежская асессорша Е.П. Палицкая, выстроила по красной линии участка небольшой домик в три окошка, который и дожил до наших дней (№ 25, около 1830 г.). Уже в конце XIX в. участок разделился на две половины, одну из которых приобрел прусский подданный Август Зиберт, выстроивший в 1891 г. особняк (№ 27) по проекту одного из самых интересных архитекторов рубежа веков Романа Ивановича Клейна. Далее идет жилой дом (№ 29) статского советника М.И. Фишера, сооруженный в 1913 г. архитектором В.В. Воейковым, виртуозно решившим проблему размещения большого жилого дома на неудобном – узком и длинном – участке.

На Долгоруковской улице в доме Бутюгиной (№ 33, 1887 г., архитектор В.П. Загорский) жила семья Маяковских. Еще будучи гимназистом, Владимир Маяковский участвовал в революционном движении и по младости весьма неудачно: в 1908 г. его, попавшегося в засаду у подпольной типографии, арестовали и препроводили в расположенную неподалеку Сущевскую часть, но в скором времени выпустили. В этом доме перед Октябрьским переворотом и в первые годы после него была квартира ученого и писателя, расстрелянного коммунистами, А.Я. Чаянова, где находилась его великолепная библиотека, насчитывавшая около 5 тысяч томов.

У самого конца Долгоруковской улицы – вестибюль метро «Новослободская», построенный в 1952 г. (проект архитекторов А. Душкина и А. Стрелковой). Отсюда начинается Новослободская улица, идущая до Сущевского вала (части бывшего Камер-Коллежского, старой границы города). До перекрестка с Палихой и Лесной улицей она во многих местах существенным образом «вычищена» – вместо небольших рядовых строений, во многом определявших ее лицо, зияют пустыри. Только на правой стороне улицы еще остались неплохие доходные дома, возведенные в начале нашего столетия. Это дома № 10 (1910 г., архитектор В.И. Станкевич), № 12 и 14 (1909 и 1914 гг., архитектор С.А. Чернавский). При расчистке участка для станции метро «Менделеевская» снесли выступавший за красную линию жилой дом (№ 16), который ничем особенным не выделялся, за исключением любопытной надписи, выложенной керамическим кирпичом на его торце и чудом сохранившейся с досоветских времен: «Мясная и рыбная торговля».

Новослободская улица никогда не считалась престижной. Жизнь тут была дешевой, ее населяли мелкие чиновники, мещане, торговцы, ремесленники. На улице есть несколько памятных мест, связанных с именами русских художников, и надо думать, что выбирали они здесь жилье именно из-за дешевизны.

Недалеко от начала улицы, на правой ее стороне, жил выдающийся русский художник Василий Иванович Суриков. В июне 1884 г. он вернулся из поездки по Европе и поселился в доме некоего Ксенофонта Збука, владельца пуговичной фабрики (дом находился на месте современной пустой площадки около входа в метро «Менделеевская»).

Как вспоминал художник А.Я. Головин, «его (Сурикова. –Авт.) скромная мастерская… была недостаточно светла и недостаточно просторна для работы над большими полотнами… Василий Иванович занимал две небольшие квартиры, расположенные рядом, и, когда писал свою „Боярыню Морозову“, он поставил огромное полотно на площадке и передвигал его то в одну дверь, то в другую, по мере хода работы». Суриков, как обычно, делал множество подготовительных этюдов к картине: «Все с натуры писал… Я все за розвальнями ходил, смотрел, как они след оставляют, на раскатах особенно. Как снег глубокий выпадет, попросишь во дворе на розвальнях проехать, чтобы снег развалило, а потом начнешь колею писать. И чувствуешь всю бедность красок. И переулки все искал, смотрел, и крыши где высокие».

Суриков жил в доме Збука до весны 1887 г., когда, закончив «Боярыню Морозову», уехал в долгожданную поездку к родным в Красноярск. Вновь он

Здесь Суриков прожил довольно долго – до лета 1896 г., заканчивая картину «Исцеление слепого Иисусом Христом», начатую им в самую тяжелую годину, после смерти горячо любимой молодой жены (это с нее он писал Марию Меншикову в картине «Меншиков в Березове»). В этом же доме Суриков работал над этюдами к картине «Покорение Сибири Ермаком», а саму картину писал в одном из больших залов Исторического музея; здесь же он задумал писать «Переход Суворова через Альпы».

Рядом с домом Збука стояли винные склады купцов Трофима и Дмитрия Пановых, для которых в 1886 г. по красной линии улицы было выстроено двухэтажное здание (№ 24).

Несколько далее по улице, за палисадником, стоял небольшой одноэтажный домик с мезонином, который с июня 1882 г. принадлежал Ивану Федоровичу Червенко. Он был инженером на Московско-Курской железной дороге, а в возрасте 36 лет поступил в Училище живописи, ваяния и зодчества и получил специальность архитектора. У себя в саду Червенко построил мастерскую, где в конце 80-х – начале 90-х гг. XIX века работали молодые художники, составившие гордость и славу русского искусства.

В конце 1880-х гг. здесь поселяется молодой Константин Коровин, а позднее к нему присоединяется Валентин Серов, для которого Червенко строит еще одну мастерскую рядом. Вероятно, о новоселье в этой мастерской писал В.М. Васнецов к Е.Г. Мамонтовой 22 октября 1891 г.: «Серовы праздновали открытие мастерской. Пир удался блестяще и даже с оригинальностью художественной…

Были танцы, были споры, угощение на широкую ногу… Угощения составлены были на прилавке (как в магазине) целыми ящиками и бочонками – оригинально».

Вскоре к двум художникам присоединился третий. Коровин вспоминал: «Однажды в октябре (1889 г. –Авт.) поздно вечером я шел в свою мастерскую на Долгоруковскую улицу. Фонари светили через мелкий дождик. На улице грязно. „Костя Коровин“, – услышал я. Передо мной стоял Михаил Врубель».

Он только что приехал из Киева и решил поселиться у Коровина, который так описывал их быт: «Денег у Михаила Александровича не было ни рубля, он взял у меня двадцать пять рублей – у меня тоже было плохо, пошли в магазин на Кузнецкий мост и купили духи, мыло „Коти“… В мастерской утром делалась ванна – брался большой красный таз, грелась на железной печке вода, в нее вливались каплями духи – раз, два, три и т. д., потом одеколон. Михаил Александрович вставал ногами в таз и губкой от затылка выпускал пахучую воду. Еще купили самый лучший ликер, и через неделю у нас ничего не было. Михаил Александрович вздумал сам готовить. Послал дворника за яйцами, положил их в печь в уголок – они все лопнули. Я смеялся, он обиделся».

Сюда, к художникам, часто приходил после спектаклей Федор Шаляпин; тогда посылали дворника за снедью в ближайший трактир и сидели за полночь.

Мастерскую в доме Червенко Коровин и Серов занимали примерно около трех-четырех лет: в начале 1894 г. их там уже не было, и Н.Н. Ге хлопотал о том, чтобы получить одну из двух мастерских с верхним светом, прежде занимаемых ими.

Теперь, конечно, этого участка не узнать. Еще в конце XIX в. сам владелец решил извлечь побольше дохода из него и построил по своему проекту жилой дом по красной линии улицы, сохранившийся до нашего времени (№ 28). В 1903 г. владение Червенко было продано товариществу кондитерской фабрики «Реномэ», еще до этого приобретшему соседний участок. В глубине его сейчас можно видеть краснокирпичное производственное здание, построенное по проекту Ю.Ф. Дидерихса в 1901 г.

Далее по Новослободской улице, но уже не на территории бывшей Новой Дмитровской слободы, а за нею, за городом, в конце XVIII в. выстроили тюрьму и назвали ее по ближней солдатской слободе Бутырской.

Ее стены и здания не видны с улицы – они находятся за домом № 43. А.И. Солженицын писал о ней в книге «Архипелаг ГУЛАГ»: «У, какая суровая высокая стена на два квартала! Холодеют сердца москвичей при виде раздвигающейся стальной пасти этих ворот».

Это те самые зловещие Бутырки, приобретшие мрачную славу еще во времена отдаленные, но многократно «прославившиеся» за советское время. Сколько сломанных судеб, сколько загубленных жизней, сколько трагедий знают стены этой тюрьмы!

Вот слова того же Солженицына, вспоминавшего, как его привезли в эту тюрьму: «Освещенная из-под двух куполов двумя яркими электрическими лампами, камера спала вповалку, мечась от духоты: жаркий воздух июля не втекал в окна, загороженные намордниками. Жужжали бессонные мухи и садились на спящих, те подергивались… Остро пахла параша – разложение ускорялось в такой жаре. В камеру, рассчитанную на 25 человек, было натолкано не чрезмерно, человек восемьдесят. Лежали сплошь на нарах слева и справа и на дополнительных щитах, уложенных через проход, а всюду из-под нар торчали ноги».

Здание Бутырского тюремного замка, как тогда именовалась тюрьма, было построено в конце XVIII в. самим Матвеем Казаковым, знаменитым московским архитектором. В плане это был квадрат, окруженный стенами с башнями по углам, с внутренними корпусами и церковью во имя Благовещения посередине. В 1879 г. в Бутырском замке устроили церковь во имя св. Александра Невского – в связи с закрытием пересыльной тюрьмы в бывшем Колымажном дворе на Волхонке ее храм перевели сюда, в Бутырки.

С правой стороны от Новослободской улицы, на углу Бутырского вала и Приютского переулка, находится надстроенное здание бывшего приюта Василие-Кесарийской церкви (она находилась на 1-й Тверской-Ямской улице) с церковью Св. Александра, архиепископа Константинопольского (Бутырская ул., 26) (1892 г., архитектор А.С. Каминский).

Почти в конце нынешней Новослободской улицы уже на исходе XIX в. образовался Скорбященский монастырь.

В конце XVIII – начале XIX в. эти места, которые назывались Новым Сущевом, облюбовали богатые дворяне – Скавронские, Вадбольские, графы Толстые, устроившие тут загородные усадьбы. Среди них была и обширная – более 6 десятин – усадьба вдовы действительного тайного советника Н.В. Шепелевой. По воспоминаниям современника, «это была как бы подмосковная усадьба. Длинный одноэтажный деревянный дом… много служб и флигелей, обширный парк и большая луговина…».

В XIX в. в Москве, да и во многих местах России, дворянство стало беднеть и разоряться, и блиставшие роскошью усадьбы, в которых прежде предавались неге их титулованные обитатели, увидели новых посетителей: мещан, купцов и крестьян. Барская усадьба Шепелевой, перешедшая в 1837 г. к князю С.В. Голицыну, сдается внаем под увеселительные заведения, такие как Немецкий клуб и «Тиволи». О голицынской усадьбе вспоминал литератор Николай Греч, описывая поездку

Продолжалось, однако, веселье недолго: последняя владелица усадьбы княгиня Александра Владимировна Голицына решила закрыть «гнездо разврата»: она сильно занемогла и просила позволения у митрополита Филарета устроить домовой храм. Он позволил, но с условием открыть какое-либо богоугодное заведение, и Голицына основала в своем доме приют для 20 монахинь, сборщиц подаяний, для которого отделила восточную половину своего дома, где и была освящена церковь во имя иконы Скорбящей Божьей Матери. В 1889 г. приют преобразовали в женский монастырь, которому много жертвовала монахиня Рафаила (в миру Акулина Алексеевна Смирнова). Монастырь назвали Скорбященским по церкви.

В монастыре 26 мая 1891 г. заложили большой собор (проект архитектора И.Т. Владимирова), освященный с окончанием строительства и украшения его 25 октября 1894 г. Через три года в двухэтажном здании трапезной заложили храм во имя архангела Рафаила и окончили постройку в 1900 г., а через год освятили церковь Тихвинской Божьей Матери (проект Н.Д. Струкова). Еще один храм – кладбищенский Трехсвятительский – освятили 5 октября 1910 г.

В монастыре находились епархиальное училище, гимназия, богословские курсы.

Теперь же Скорбященский монастырь почти весь исчез – остались лишь обезглавленный и обезображенный Спасский собор и небольшая часовенка над погребением благотворительницы монастыря А.А. Смирновой. Не остановились и перед прямым надругательством: уничтожили монастырское кладбище. На нем среди других памятников выделялись сделанное по рисунку В.М. Васнецова надгробие на могиле журналиста В.А. Грингмута, его же памятник критику Ю.Н. Говорухе-Отроку, великолепное надгробие с «Пиетой» на могиле знаменитого адвоката Ф.Н. Плевако, памятники историку Д.И. Иловайскому, зоологу Н.Ю. Зографу, издателю популярной газеты «Московский листок» Н.И. Пастухову. Там же были похоронены философ Н.Ф. Федоров, книговед Н.М. Лисовский, дрессировщик А.Л. Дуров.

Участок Скорбященского монастыря находится на углу Вадковского переулка, название которого произошло от фамилии домовладельца 1775 г., полковника Егора Васильевича Вадковского.

Интересные здания расположены у пересечения переулка с Тихвинской улицей. На самом углу – особняк (№ 7/37) в стиле модерн с далеко выдающимся эркером и интересным козырьком над парадным входом. Он построен в 1904 г. для некоего потомственного почетного гражданина А.В. Маркина по проекту архитектора П.В. Харко: здесь теперь находится «представительство Святого престола», то есть посольство Ватикана.

Рядом с ним в переулке стоит примечательное, причудливой формы здание, состоящее как бы из нескольких различных объемов – это не только незаурядный архитектурный памятник, но также и значительный памятник истории культуры.

Здание спроектировал один из талантливых зодчих эпохи модерна Александр Устинович Зеленко. Он был приверженцем стилевого направления модерна, для которого характерно внимание к природным формам, воспроизводившимся во внешнем облике здания: многие его части похожи на фантастические образования, выросшие сами собой и соединившиеся в причудливое сообщество.

Это необычное здание было выстроено для одного из самых замечательных педагогических начинаний в старой России. В начале 1905 г. А.У. Зеленко вернулся из поездки по Соединенным Штатам, восхищенный тем, какое значение американцы придают воспитанию молодежи: он увидел «поразительную картину необычайной настойчивости американцев, серьезного труда, бодрости и силы, которые вкладывают в это дело все слои их общества – от миллиардеров, дающих огромные деньги, до простых работников на этом поприще, общими усилиями создающих великое национальное дело». Теми же воспитательными идеями был одержим и молодой педагог Станислав Теофилович Шацкий. Он окончил Петровскую сельскохозяйственную академию и уже подумывал о научной карьере, но, как писал он, «…меня охватила чрезвычайно сильная жажда реального дела».

Познакомившись, Зеленко и Шацкий решили посвятить себя воспитанию подрастающего поколения. Для своей работы они выбрали отдаленный район, населенный бедняками, – Сущево и Марьину Рощу.

В начале 1907 г. Зеленко и Шацкий собрали среди крупного московского купечества около 40 тысяч рублей, купили участок и весной приступили к строительству дома, который закончили в том же году. Поздней осенью здесь начали действовать детские кружки, учебные классы, мастерские, библиотека, небольшой театр. Особой известностью пользовалась обсерватория, где юными астрономами руководили ставшие позднее известными учеными К.Л. Баев, А.А. Михайлов, П.И. Попов. Она была оборудована трудами сына художника В.М. Васнецова, который получил математическое образование в Московском университете, а впоследствии стал священником.

Новое детское учреждение приобрело необычайную популярность не только по соседству, но и во всей Москве. Его заметили и власти предержащие, обнаружив, что основатели пытаются «ввести социализм в среду детей», что быстро послужило причиной для его скорого закрытия. Однако в те времена можно было обойти самые строгие запреты, и вскоре деятельность этого учреждения продолжалась под названием общества «Детский труд и отдых».

После большевистского переворота общество было преобразовано в «Первую опытную станцию по народному образованию», а через некоторое время вообще заглохло, только в 30-х гг. еще работала обсерватория. После войны здесь находился Дом пионеров, а теперь его занимают различные организации.

Сущево

К северу от центра города находится несколько улиц – Сущевская, Сущевский вал и Сущевский переулок, носящие название древнего села, которое существовало еще, вероятно, в XII–XIII вв. Оно впервые упоминается в 1433 г. в духовной князя Юрия Дмитриевича Галицкого: «А из Московских сел даю сыну своему Дмитрею… селце, что у города, Сущевьское…» Сын князя, получивший Сущево, был тем самым Дмитрием Шемякою, от прозвища которого пошло на Руси выражение «Шемякин суд», обозначающее скорую и несправедливую расправу.

Сельцо Сущево перешло к московским князьям: в своем завещании в 1461 г. Василий Темный записал: «А сына своего Ондрея благословляю, даю ему… у Москвы село Сущевъское и з дворы з городскими, что к нему потяг-ли». Судя по последним словам о городских дворах, село уже тогда вошло в состав города. Позднее тут находились две черные слободы: Старая и Новая Сущевские. Они были небольшими – так, в последней из них в 1632 г. насчитывался только 21 двор.

В слободах стояли две церкви. Одна

Вторая церковь (Тихвинский пер., 17) была освящена в память Тихвинской иконы Божьей Матери. На Руси икона пользовалась огромным уважением и почитанием – по преданию, она была написана самим евангелистом Лукой. В V в. икону перенесли из Иерусалима в Константинополь, а потом она исчезла. Ко всеобщему удивлению, икона «в лучезарном свете» объявилась в 1383 г. за тысячи километров от столицы Византии, в Северной Руси, близ города Тихвина, где соорудили деревянный храм и позже основали монастырь.

Церковь Тихвинской Божьей Матери была выстроена на средства купца Ивана Федоровича Викторова в 1694–1696 гг. Как обычно, колокольня церкви датируется более поздним временем – она возведена в 1812 г. Богатая прихожанка, вдова действительного тайного советника Н.В. Шепелева перестроила и украсила церковь в 1825 г., а последняя пристройка к церкви была сделана архитектором С. Яковлевым в 1902 г. В доме № 7 в Тихвинском переулке жил еще студентом в 1909 г. А.Я. Чаянов, впоследствии известный ученый-аграрник, убитый коммунистами в 1937 г.

В этом доме в 1918 году находилась Лига земельных реформ, а в 1919–1920 гг. жил двоюродный брат Чаянова С.А. Клепиков.

Улица, до сих пор сохраняющая название древнего села – Сущевская, проходит параллельно Новослободской, соединяя Селезневскую улицу с Палихой и Тихвинской улицами.

На правой, четной стороне Сущевской улицы есть интересные строения. Одно из первых, обращающих на себя внимание – здание библиотеки имени И.З. Сурикова, находящееся в глубине за каменной оградой (№ 14). Оно состоит из двух резко различающихся частей: фасадной, сложенной из кирпича и декорированной в духе суховатого модерна, и деревянной за нею, без украшений, с большим окном, выходящим на север.

Любопытна история этого здания. В 1825 г. здесь находился незастроенный (как говорили тогда – «пустопорожний») участок, оставшийся после возведения Сущевской полицейской части. В середине века он принадлежал коллежскому советнику Ф.Ф. Куртенеру, который, возможно, был автором одного из планов Москвы, изданных в 1805 г.

В 1878 г. часть этого владения приобрел действительный статский советник Н.П. Боголюбов, выступавший от имени своего брата, знаменитого тогда живописца Алексея Петровича Боголюбова.

А.П. Боголюбов окончил морское училище и стал моряком, но его всегда влекла к себе живопись: даже на выпускном экзамене он так увлекся, что вместо подготовки к ответу рисовал портреты – не очень-то благообразные – своих экзаменаторов, и его спасло лишь заступничество старшего брата. Как-то на корабле, на котором служил Алексей Боголюбов, в качестве пассажира находился президент Академии художеств герцог Максимилиан Лейхтенбергский. Он увидел рисунки молодого моряка и посодействовал его поступлению в Академию. Со временем Боголюбов стал известным маринистом, создавшим живописную историю русского флота, и пейзажистом, оказавшим большое влияние на многих русских художников. Из-за болезни он был вынужден постоянно (с 1873 г.) жить вне России, в Париже, где в продолжение многих лет являлся главой большой русской колонии.

Почти каждое лето А.П. Боголюбов приезжал в Россию и, как теперь выяснилось, подумывал о постоянной мастерской для себя в Москве. В октябре 1877 г. он выдал в Париже доверенность своему старшему брату (тоже моряку, но еще и автору нескольких книг и в том числе путеводителя по Волге, иллюстрированного А.П. Боголюбовым) на покупку участка «в той части города, где дозволяются Городскою Думою новыя деревянныя постройки».

Брат нашел такой участок на Сущевской улице и выстроил в 1878 г. на нем большую деревянную избу-мастерскую с низким каменным первым этажом и высоким вторым, с широкими квадратными окнами. Но художник, видимо, так и не воспользовался ею, продолжая жить за границей, где скончался в 1896 г.

В начале 1890-х гг. этот участок перешел к Николаю Сергеевичу Третьякову, представителю славной семьи текстильных фабрикантов, столь много сделавших для русского искусства и Москвы. Всем известен Павел Михайлович Третьяков, основатель галереи, собиратель произведений русских художников, значительно менее – его брат, Сергей Михайлович, также коллекционировавший картины, но еще и подвизавшийся на ниве общественной деятельности – он был московским городским головой в 1877–1881 гг.

Его сын Николай Сергеевич сам был художником. Он не только был очень способен к живописи, но вообще близок к искусству – писал стихи, был талантливым актером. П.М. Третьяков, жертвуя свое собрание Москве, назначил первым попечителем галереи своего племянника, но он прожил совсем немного и умер раньше Павла Михайловича, тридцати девяти лет, в 1896 г.

Когда Н.С. Третьяков приобрел боголюбовский участок, то решил оставить деревянное здание мастерской художника, но переделать фасадную половину дома, на месте которой архитектор А.Э. Эрихсон возвел представительное строение с парадным холлом, лестницей и красивыми залами.

В этом особняке после смерти хозяина долгое время жила его вдова Александра Густавовна, сестра инженера путей сообщения Константина Дункера.

Здесь вырос сын Н.С. Третьякова – Сергей Николаевич, ставший известным политическим деятелем – членом Временного правительства.

На соседнем участке Сущевской улицы мы видим краснокирпичное строение, выстроенное поодаль от красной линии в 1898 г. по проекту архитектора Н.Г. Фалеева; далее – украшенный по центру дом № 18 (1897 г., архитектор Н.А. Тютюнов) и небольшой особнячок с вензелем «ЕК», инициалами жены последнего владельца его Елизаветы Кротовой.

По Сущевской можно выйти к перекрестку с небольшой улицей, короткое название которой звучит необычно – Палиха. Возможно, такое ее написание – через «а» – результат обкатывания названия в устах акающих москвичей, первоначальное же имя улицы было Полиха, от поля, бывшего тут. В 1922 г. во время всеобщего переименования московских улиц ее было назвали опять Полихой, но она снова превратилась в привычную Палиху.

Здесь нет интересных памятников истории и архитектуры, можно лишь отметить красный с белой отделкой кирпичный дом, стоящий прямо напротив Сущевской улицы – пример довольно распространенного в конце XIX в. использования декоративных свойств кирпичной кладки.

Селезневская улица, или просто Селезневка, получила свое название от домовладельца И.Е. Селезнева, жившего неподалеку от места службы – штаб-лекаря в Почтамтской больнице, бывшей на том месте, где теперь Театр зверей имени В.Л. Дурова. На Сущевской улице находится один из интересных московских архитектурных памятников – здание Сущевской полицейской части (дом № 11). После пожара 1812 г. многие здания московской полиции строились или перестраивались заново. В 1817 г. действительный статский советник Д.И. Киселев продал

Здание бывшей полицейской части отреставрировали и поместили в нем Музей МВД. Восстановили и высокую каланчу с площадкой, по которой когда-то ходил часовой, обязанный сообщать о возникновении пожара. В этом случае на мачте поднимались черные шары в определенном сочетании, означавшем часть, в которой начался пожар.

В арестном помещении при части была заключена знаменитая в 70-х гг. прошлого века игуменья Митрофания, обвинявшаяся в подлоге. Там же дважды сидел малолетний революционер Владимир Маяковский. В первый раз он попался у подпольной типографии, но при аресте умудрился съесть толстый блокнот вместе с переплетом, в котором были компрометирующие записи, и его в скором времени выпустили; второй раз его арестовали по подозрению в связях с грабителями – так называемыми «экспроприаторами». Царские сатрапы создали арестованным совершенно «невыносимые» условия в Сущевской части. Володя Маяковский писал сестре из тюрьмы: «Дорогая Люда… Сижу опять в Сущевке, в камере нас три человека, кормят или, вернее, кормимся очень хорошо». Он просил прислать ему несколько десятков разнообразных книг, а также рисовальные принадлежности.

Сюда, к Сущевской части, в январе 1888 г. подъехал на извозчике Владимир Гиляровский, известный московский репортер и начинающий писатель, только что выпустивший свою первую книгу под названием «Трущобные люди». Книгу запретила цензура, автору сообщили, что весь тираж приговорен к сожжению. «Через несколько минут я был уже в Сущевской части, – вспоминал Гиляровский. – На большом дворе, около садика, стояло несколько человек пожарных и мальчишек. Снег был покрыт сажей и клочками сгоревшей бумаги. Я увидал высокую решетчатую печь, в которой догорал огонь». От тиража остался лишь один экземпляр, случайно оказавшийся у автора.

Акт сожжения книги Гиляровского был последним в технике борьбы со свободной прессой в России; с того времени в целях экономии власти предпочитали книги резать и перерабатывать в бумажную массу.

Далее по Селезневке – доходный дом (№ 13), построенный в 1901 г. по проекту архитектора П.П. Щекотова, а за ним живописные Селезневские (они еще назывались Самотецкими) бани. Вероятно, возникли они тут еще в XVIII в. – совсем рядом находились большие Неглиненские пруды. Строения бань в основном относятся к 1870-м гг., а в 1888 г. академик архитектуры А.П. Попов пристроил к ним с фасадной стороны еще два каменных здания: справа – для «простонародных», а слева – для «дворянских» бань.

Пройдя далее по Селезневской улице, можно увидеть на углу с 2-м Мариинским переулком (ныне пер. Достоевского), где проходит трамвайная линия, двухэтажный особняк, привлекающий внимание своими украшениями. История его начинается в 1859 г., когда коллежский секретарь С.А. Бессонов выстроил для себя одноэтажный деревянный дом. В 1866 г. купчиха Авдотья Ларионова увеличила его пристройками справа и слева, а потом и надстроила второй этаж. В 1889 г. другой купец разукрасил его согласно требованиям последней моды, и в таком виде особняк дошел до нашего времени.

От Селезневской улицы отходит Пименовская улица (с 1929 г. Красно-пролетарская), названная по храму Св. Пимена. Пименовская улица начинается от Садового кольца и, если рассматривать план этой местности, составляет, казалось бы, часть радиальной магистрали, идущей от Театральной площади. Но на самом деле проезжей магистрали тут нет, ибо улица не имела прямого выхода дальше за город. Возникла она еще в XIV в. как дорога от Кремля до села Высокого, где был поставлен Петропавловский монастырь, а позднее к ней присоединился Каретный ряд. В XVII в. дорога за Земляным городом протянулась к слободе переселившихся сюда из Белого города воротников.

Название этой слободы и урочища – Вороpтники – произошло от их жителей, охранявших многочисленные московские ворота. В Москве было два урочища, носившие название Воротников: Старые и Новые. Старые находились у Тверской улицы, у стены Белого города, недалеко от Тверской заставы Земляного города, где вокруг своей приходской церкви Св. Пимена первоначально и поселились воротники. С ростом города участки, близкие к его центру, постепенно захватывались разного рода обывателями, а слобожане вытеснялись на окраины. Вероятно, поэтому в 1658 г. слободу воротников переселили за пределы Белого города. Они образовали Новую Воротническую слободу и выстроили свою приходскую церковь, придел которой был посвящен также св. Пимену.

В Москве было четыре оборонительных стены – Кремль, Китай-город, Белый город и Земляной город, в которых было немало ворот, и неудивительно, что воротниками, исполнявшими «государеву службу», была населена целая слобода.

Слобода воротников была довольно замкнутым сообществом, ибо каждый из слобожан отвечал за поведение других. Тот, кто вступал в воротники, приводился «к вере», и с него бралась поручная запись: «Будучи в той воротничьей службе, всякую его государеву службу служить и на карауле стоять, где по наряду указан будет, с своею братьею в равенстве». Особо подчеркивалось, что, «стоя на карауле его великого государя, никакой казны не покрасть и хитрости не учинить и не пить и не бражничать и за воровством не ходить и с воровскими людьми не знаться и великому государю не изменить».

В начале XVIII в. воротники числились в артиллерийском ведомстве – их тогда насчитывалось 84 человека. С переводом столицы на берега Невы и с потерей военного значения московских укреплений они работу свою потеряли и постепенно превратились в обыкновенных городских обывателей.

Приходская церковь воротников стоит почти у самого конца Пименовской улицы, там, где слева от нее отходит Нововоротниковский переулок. Главный престол церкви воротники освятили во имя Св. Троицы, а единственный придел, так же как и в своей старой церкви – во имя св. Пимена.

Так почему же именно этот святой был патроном воротников? Существует предположение, что он стал им, так сказать, в назидание: поддавшись на обман, воротники открыли ворота врагам Москвы, и в день поминовения этого святого город подвергся страшному поруганию.

…Знаменитая победа в 1380 г. великого князя Дмитрия Ивановича на Куликовом поле была только первой трещиной в крепкой цепи, сковавшей Русь, которая еще долгих сто лет была данницей Орды. Куликовская победа далась очень тяжело. Оскудела Русь воинами: лучшие полегли в ожесточенной битве, и хану Тохтамышу, разгромившему Мамая, нетрудно было дойти до Москвы. Он решил наказать великого князя, грозные полчища его вторглись в русские пределы. Князь Дмитрий Донской ушел из города, за ним было потянулись бояре и сама великая княгиня, а следом митрополит, но москвичи, возмутившись таким предательством, княгиню выпустили, а остальных заставили остаться в городе. Они спалили посады и затворились в Кремле, ожидая прихода ордынцев. Осадив город, Тохтамыш несколько дней пытался штурмом овладеть

С тех пор святой Пимен и стал покровителем воротников, как бы напоминая об их обязанностях.

Когда же была выстроена Пименовская церковь (Нововоротниковский пер., 3)? Точную дату назвать трудно: в клировой ведомости утверждается, что ее построили в 1658 г., когда воротники были переведены сюда из слободы близ Тверских ворот, а из приходских книг Патриаршего казенного приказа известно, что в 1672 г. церковь была «обложена данью вновь», слова, означающие, что церковь могла быть тогда либо построена, либо перестроена. Возможно, что именно в начале XVIII в. здание церкви было выстроено каменным – она в 1702 г. именовалась новопостроенной.

Крупная перестройка церкви началась в 1879 г., когда причт и церковный староста сообщили в своем прошении, что «церковь наша оказывается по числу прихожан весьма тесною». К 1883 г. были увеличены приделы и выложены три новые апсиды по проекту архитектора Д.А. Гущина. По следующему прошению, датированному 1892 г., значительно увеличили трапезную и пристроили паперть (проект архитектора А.В. Красильникова), для чего понадобилось засыпать большой пруд, на берегу которого стояла церковь.

В конце XIX века прихожане решили радикальным образом изменить ее внутреннее убранство – они заказали модному тогда архитектору Францу Шехтелю новый иконостас, но не многоярусный до потолка, традиционный для русского православного храма, а низкую, резную преграду, такую, как была когда-то в византийских храмах. Подобный иконостас был до этого создан и во Владимирском соборе в Киеве. Интересно отметить, что отделка московского храма производилась явно под большим влиянием киевского: так, роспись возобновленной церкви Св. Пимена напоминает роспись В.М. Васнецова во Владимирском соборе. Освятили заново украшенный храм 7 октября 1907 г.

С 1936 г. Пименовский храм стал главной церковью обновленцев под главенством митрополита Александра Введенского, а после его кончины она в сентябре 1946 г. возвратилась в патриархию. В храме часто служил и почти всегда отмечал свое тезоименитство глава русской церкви с 1971 по 1990 г. патриарх Пимен, который здесь начал свой церковный путь.

Левая сторона Пименовской улицы (вместе с Кривым переулком), по сути дела, исчезла, уступив место длинному и, может быть, очень удобному, но скучному жилому дому, облик которого никак не украшает эту часть города. В противоположность левой, правая сторона Пименовской улицы сохранила строения, появившиеся в самое разное время, и даже плоские советские «шедевры» не совсем безнадежно портят улицу.

Первое в этом ряду – угловое с Садовым кольцом здание, начинающее Пименовскую улицу. Несмотря на весьма ответственное градостроительное положение, это здание, выстроенное в 1930-х гг., отнюдь не украшает ни Пименовскую, ни Садовую и может служить примером того, как не надо строить в городе. Это один из производственных корпусов завода «Тизприбор» (то есть точных измерительных приборов), занявшего почти всю правую сторону улицы.

При его строительстве не пожалели старинного классического особняка и сломали правую часть его, как раз по дорический портик. В начале XIX в. это был главный дом усадьбы князя Андрея Голицына, построенный, возможно, еще раньше – в конце XVIII в., когда усадьбой владел генерал-аншеф М.М. Салтыков. В XIX в. усадьба разделилась на несколько участков. Угловой, с бывшим усадебным домом, стал принадлежать купцу Петру Ильину, который занимался экипажным делом – здесь находилась его фабрика, бывшая, согласно отчету московского обер-полицмейстера за 1846 г., второй в Москве по выпуску продукции. В XX в. она превратилась в акционерное общество «Экипажно-автомобильная фабрика „П. Ильин“». В советское время ее переименовали в 4-й государственный автомобильный завод «Спартак». Клуб этого «Спартака» находился в небольшом деревянном здании, построенном в 30—40-е гг. XIX в., на той же Пименовской улице (№ 4) и отделанном уже в начале нашего столетия керамикой по фасаду в стиле модерн.

От 2-го Щемиловского переулка начинается большой участок типографии «Красный пролетарий».

В старой Москве она была одной из лучших российских типографий. Ее история насчитывает более ста лет. Типографию основал Иван Николаевич Кушнерев, издатель петербургской «Народной газеты» и журнала «Грамотей». Он получил назначение в Москву редактором «Ведомостей московской городской полиции», но решил заняться предпринимательством и основать собственное дело. В 1869 г. Кушнерев открыл новую типографию, которая начала работать на Тверской в доме на углу с Мамоновским переулком.

Постепенно дело расширялось: в 1873 г. он купил участок на Пименовской улице и выстроил там здание на 7 печатных машин и 80 рабочих. Если в первые годы типография исполняла различные мелкие работы, такие как печатание чеков, визитных карточек, рекламных материалов, то с 1878 г. она стала выпускать книги, а потом и журналы. Особенно выросло дело в 1900-х гг., когда «Товарищество И.Н. Кушнерева и Ко» стало вторым по величине после знаменитой сытинской фирмы. «Главным стремлением типографии с первого дня ее возникновения было относиться внимательно к интересам публики, исполняя заказы не только аккуратно и добросовестно, но в то же время и по возможности дешево», – в этом заключалась основа успеха кушнеревского предприятия.

В советское время типография значительно увеличилась, на улице появилось много новых строений, и надо сказать, современная архитектура особенно проигрывает, если сравнивать здание типографии, построенное в 1900-х гг. (автор его Ф.Ф. Воскресенский – отнюдь не первоклассный московский архитектор), с типографскими корпусами, выстроенными недавно.

К востоку от Пименовской улицы расположено старинное московское урочище Божедомка. Божьим домом, а скорее, убогим домом, домом для божьих людей, обездоленных, обиженных жизнью, называлось на Руси то печальное место, в которое свозили никому не известных умерших странников и тех, кто умер насильственной смертью. Издавна к ним на Руси было особое, жалостливое отношение, и вот для них-то и устраивались такие убогие дома. Часто они находились при монастырях, как, например, при мужском Воздвиженском Божедомском монастыре, стоявшем на севере Москвы, в верхнем течении Неглинной, от которого вся эта местность получила название Боже-домка – теперь здесь улицы Старая и Новая Божедомки (улицы Дурова и Достоевского), Божедомский (Делегатская улица) и Волконские переулки. В монастыре стояла деревянная Воздвиженская церковь, упоминаемая около 1539 г. Известно, что в 1635 г. к колоколу этой церкви «кузнец Ивашка делал колокольный язык». В документах

В 1908 г. вместо старой колокольни архитектор Н.С. Курдюков (на пожертвованные 40 тысяч рублей из выигрыша некоего Веденеева в 200 тысяч) построил новую: высокую и красивую. Большевики не пожалели эту колокольню-свечу, снесли и ее, и самую церковь Св. Иоанна Воина и на их месте по Старой Божедомке выстроили военную гостиницу (Екатерининская, теперь Суворовская пл., 2), Там, где сейчас вход в нее, находился юго-западный угол церкви Иоанна Воина, а ее алтари были позади нынешней гостиницы. Неприветливое, серое здание гостиницы выстроено по проекту архитектора Г.Г. Козлова в 1937–1941 гг., сметная стоимость составляла три миллиона рублей. С нависающим карнизом, с непропорциональными колоннами, отмечающими вход, оно производит неприятное впечатление. Никак не украшают этот советский шедевр две белые статуи между темными колоннами, изображающие что-то военное…

На той же Старой Божедомке, на углу с бульваром, высится и вовсе фантастическое сооружение – какое-то нагромождение различных геометрических фигур, облицованных керамической плиткой пронзительно-голубого цвета, на котором поставлены симпатичные фигуры дрессированных зверей. Рядом с этим сооружением два добропорядочных особняка прошлого века. Все это так называемый «Уголок Дурова», театр дрессированных зверей, основанный знаменитым клоуном Владимиром Дуровым. Он на заработки циркового артиста приобрел в 1911 г. один из особняков (принадлежавший, как писали уже в наше время для пущей важности, герцогу Ольденбургскому), и в конце того же года «Московская газета» сообщала: «Москва получила интересный рождественский подарок – „звериный уголок“… В.Л. Дуров носился с мыслью о создании такого уголка давно и, приобретя в собственность особняк, в четыре месяца преобразил его в музейное чудо». С тех пор «дуровский уголок» осаждают тысячи детей, жаждущих увидеть своими глазами чудеса, показываемые дрессированными зверями.

Особняки, входящие сейчас в «ансамбль» дуровского уголка, находились на большом участке, который в XIX в. занимала больница Московского почтамта. В 1873 г. участок перешел к Елизавете Мансуровой, а в 1881 г. его покупает Иоганна Вебер, муж которой, известный архитектор того времени Август Вебер, строит в том же году особняк (правый, если смотреть со Старой Божедомки). В 1894 г. большой участок делится надвое: одна часть, с особняком 1881 г., переходит к богатому торговцу бельем, владельцу модного магазина Мандлю, а на другой, оставшейся за Иоганной Вебер, в том же году Август Вебер строит еще один особняк. Именно этот дом (как выяснилось, никогда не принадлежавший герцогу Ольденбургскому) и покупает Владимир Дуров «для устройства, – как было написано в его прошении, поданном в Московскую городскую управу в декабре 1911 г., – зверинца и зоологического музея» по проекту гражданского инженера Н.Д. Поликарпова.

Современные здания «уголка» были построены по проекту архитектора Г. Саевич в 1980 г. (фигуры животных – скульптора Д. Митлянского, у здания театра – бюст его основателя работы скульптора С. Алешина).

Если пройти по Старой Божедомке, то можно выйти на Екатерининскую площадь, которую переименовали в 1918 г. в площадь Коммуны. Новое название площадь получила без всякой причины – просто надо было переименовать, а старое же было дано площади по Екатерининскому училищу. Теперь же она называется Суворовской.

В середине XVIII в. тут находилась усадьба генерал-майора графа В.С. Салтыкова, перешедшая к его сыну Алексею Владимировичу. В 1777 г. он задумал распродать отцовское имущество, и по сему случаю в марте газета «Московские ведомости» поместила такое объявление: «В доме Двора Ея Императорского Величества камер юнкера, Графа Алексея Володимеровича Салтыкова, состоящем в приходе Иоанна Воина, что на Убогом дому, желающие покупать априкосовыя, миндальныя, померанцевыя, апельсиновыя и прочия с плодами и без плодов оранжерейныя деревья и разныя цветы, да порцелиновый сервиз, все оное могут видеть в означенном доме, а о цене осведомиться у самого Графа Салтыкова или у служителя Егора Желыбина».

Вскоре за «порцелиновым» сервизом и «априкосовыми» деревьями с плодами и без оных в продажу пошла и вся усадьба. Часть ее купила за 25 тысяч рублей в августе 1777 г. Коллегия экономии и разместила в ней приют для неимущих отставных офицеров. В начале XIX в. было решено превратить офицерский приют в женское учебное заведение, ибо выяснилось, что «образование девиц столь же полезно, как и образование мужчин». Императрица Мария Федоровна приобрела инвалидный дом, подарила его новому училищу и сама составила проект «заведения для малолетних благородных девиц». Новое учебное заведение назвали Училищем ордена Святой Екатерины и открыли его 10 февраля 1803 г.

Перестраивал старые салтыковские палаты архитектор Джованни Батиста (или, как его называли в Москве, Иван Дементьевич) Жилярди: с 1804 по 1808 г. с обеих сторон здания делались пристройки. После 1812 г. решили училище расширить, прикупили у тайной советницы Прасковьи Мятлевой большой участок «с растущим в нем лесом, с прудами и находящеюся в них рыбою» и стали переделывать главный дом по проекту сына Ивана Жилярди Доменико (или Дементия) с участием А.Г. Григорьева. Здание, законченное в 1819 г., приобрело новые черты, свойственные несколько суровому стилю ампир: в центре торжественный портик с десятью дорическими колоннами и красивым фризом, более сдержанная декоративная обработка. В 1827–1830 гг. пристроили боковые корпуса. Интерьеры были заново отделаны – славились два больших торжественных зала в этом здании и церковь, внутреннее убранство которой было перенесено из Пречистенского дворца, выстроенного для Екатерины II архитектором М.Ф. Казаковым.

Но на площади доминирует не этот шедевр русской архитектуры, а совсем другое здание, выстроенное в виде… пятиконечной звезды, да еще и так, что форму его можно увидеть разве что с самолета. Это произведение архитекторов К.С. Алабяна и В.Н. Симбирцева, построенное в 1934–1940 гг. с благословения знатока искусств Ворошилова для армейского театра. В программе конкурса было записано основное требование: «В архитектуре театра отразить Красную армию».

И «отразили». Как писали авторы проекта, они «хотели передать идейную целеустремленность нашей Красной армии». Очевидно, с этой целью в проекте намеревались поставить наверху здания огромную фигуру красноармейца с винтовкой и со звездой из самоцветов, на пилонах по углам театра водрузить скульптурные группы, долженствовавшие изобразить все роды войск: «пехоту, авиацию, кавалерию, моточасти». Можно себе вообразить нависающие над посетителем театра моточасти с кавалерией… Над входом же проектировалась «скульптурная группа, символизирующая единение трудящихся». Но и без этих символов театр, оконченный в 1940 г., получился неудобным, залы с плохой акустикой, фасады его, обращенные в противоположную от площади сторону, угрюмы и скучны. Как

Екатерининская площадь за советское время приобрела какой-то милитаристский характер: кроме военного театра – рядом военный музей, у Самотечного бульвара – памятник полководцу Суворову (скульптор О.К. Комов, архитектор В.А. Нестеров), на самом бульваре – бюсты дважды героев Советского Союза летчика В.И. Попкова и маршала Ф.И. Толбухина, а Екатерининское училище стало армейским клубом, перед которым стоит бюст военачальника М.В. Фрунзе. В 1925 г. вышло такое постановление РВС (то есть Революционного военного совета, председателем которого был К.Е. Ворошилов): «Увековечить память тов. Фрунзе Михаила Васильевича постройкой в Москве Центрального дома Красной армии имени товарища Фрунзе Михаила Васильевича». Со временем решили, что на постройку нового здания тратиться не стоит, а можно приспособить здание Екатерининского института, и с 1928 г. здесь обосновался Дом Красной армии, ставший мощным пропагандистским военным центром.

В советское время, когда увлекались наглядной агитацией, на здании училища поставили доску с такими словами: «Я вижу всюду заговор богачей, ищущих своей собственной выгоды под именем и предлогом блага». Она, как и многие десятки подобных ей по всему городу, уже в 30-е гг. куда-то подевалась.

Теперь мы покинем площадь и пойдем на Новую Божедомку, которая с 1940 г. называется улицей Достоевского. На ней совсем рядом стоят два замечательных архитектурных памятника. Справа, под № 2, – здание Мариинской больницы, названной по имени своей основательницы императрицы Марии Федоровны, занявшейся благотворительностью после насильственной смерти мужа, императора Павла I. В 1802 г. она решила употребить часть доходов воспитательных домов, достигших к тому времени громадной суммы, 28 миллионов рублей, для устройства благотворительных заведений в Петербурге и Москве.

На окраине города у ямщиков Переяславской слободы приобрели участок земли и на нем в 1804 г. заложили здание больницы по проекту архитектора И. Жилярди. Законченное здание было освящено 1 июля 1806 г.

Любопытно отметить, что в Петербурге на Литейном проспекте находится очень похожее на московскую Мариинскую больницу строение. Это тоже больница и тоже Мариинская, здание которой было выстроено по проекту архитектора Д. Кваренги в 1803–1805 гг. Возможно, что Жилярди просто повторил проект именитого петербургского зодчего.

После кончины императрицы Марии Федоровны московской больнице официально присвоили наименование Мариинской и на фронтоне сделали надпись из ярких вызолоченных букв. В 1806 г. при ее мужском отделении освятили церковь Петра и Павла, в 1807 г. при женском отделении – храм во имя иконы Тихвинской Божьей Матери; несколько позднее – в 1807–1813 гг. – были построены северный и южный флигели. В середине XIX в. больница стала расширяться: архитектор М.Д. Быковский пристроил симметричные крылья и примерно тогда же флигели надстроили третьим этажом. Во дворе больницы на пожертвования купца Н.В. Лепешкина в 1856–1857 гг. выстроили церковь в память Успения Анны Праведной.

Мариинская больница оказывала бесплатную помощь «всякого состояния, пола и возраста и всякой нации бедным и неимущим людям». Как писала сама Мария Федоровна, «бедность есть первое право» на принятие в больницу.

Мариинская больница для бедных служила примером для подражания, ибо постановка дела была образцовой. В 1870-х гг. при ней основали Мариинское благотворительное общество, которое заботилось о выходящих из больницы – одевало их и приискивало им работу. Здесь же открыли бесплатную школу, устроили приют для неизлечимых больных и училище для фельдшериц. В больнице использовались последние достижения техники: в 1875 г. к каждой кровати провели электрический звонок. «Пуговки звонков, – говорилось в описании больницы, – находятся на стенах около каждой кровати, и от них проведены снурки к больному, так что больному не нужно даже подниматься на постели для того, чтобы позвать прислугу».

В 1821 г. в Мариинскую больницу «на вакансию лекаря при отделении для приходящих больных женского пола» был определен Михаил Андреевич Достоевский. Ему дали казенную квартиру в правом флигеле. В этой квартире 30 октября того же года в семье Достоевских родился второй ребенок, названный Федором. В 1823 г. семья переехала в другую квартиру, находившуюся в левом флигеле, где Достоевские жили до 1837 г.

По словам Андрея Михайловича Достоевского, младшего брата писателя, «отец наш, уже семейный человек, имевший в то время 4–5 человек детей, пользуясь штаб-офицерским чином, занимал квартиру, состоящую собственно из двух чистых комнат, кроме передней и кухни… Впоследствии, уже в 30-х годах, когда семейство родителей еще увеличилось, была прибавлена к этой квартире еще одна комната с тремя окнами на задний двор…». В этой квартире прошло детство и юность Федора Михайловича, в ней в возрасте тридцати шести лет умерла от туберкулеза его мать. После ее кончины все переменилось, братья Михаил и Федор уехали учиться в Петербург, а ушедший в отставку отец покинул казенную квартиру.

Теперь здесь музей великого писателя, открытый в 1928 г. Перед основным зданием больницы стоит памятник Достоевскому, одна из ранних работ скульптора С.Д. Меркурова, находившаяся раньше на Цветном бульваре. Памятник перенесли в скверик перед зданием в 1936 г., а в 1956 г., в 75-ю годовщину со дня смерти писателя, статую, стоявшую прямо на земле, поставили на высокий постамент (архитектор И.А. Француз).

В декабре 1903 г. с диагнозом «двустороннее воспаление легких» в Мариинскую больницу был положен Николай Федорович Федоров, оригинальный русский мыслитель и многолетний библиотекарь Румянцевской библиотеки, о котором с признательностью отзывалось множество ее читателей – он был, как тогда говорили, «идеальным библиотекарем». Н.Ф. Федоров скончался здесь 15 декабря 1903 г.

Здание Александровского института (№ 4) рядом с Мариинской больницей сначала было предназначено для Вдовьего дома, основанного императрицей Марией Федоровной. По указу от 5 февраля 1809 г. была начата его постройка по проекту И. Жилярди. Летом 1811 г. на окраине Москвы среди полей и огородов поднялось великолепное здание с выразительным восьми-колонным портиком, высоко поднятым на арочный цокольный этаж. Но вскоре Вдовьему дому передали строение на Кудринской площади, а на Божедомке разместили новое учебное заведение – «для детей неимущих дворян и разночинцев», названное в честь императора Александровским училищем (институтом оно стало в 1892 г.).

Напротив Александровского института, на углу с 2-м Мариинским переулком (с 1924 г. пер. Чернышевского), находится небольшое здание – произведение плодовитого московского архитектора Н.И. Жерихова, много строившего в районе Арбата и Пречистенки. Здание это находится на большом земельном участке Александровского училища, который сдавал его по частям в долгосрочную аренду. На одной из них арендатор, некий И.М. Мануйлов, в 1912 г. и выстроил этот особняк; отличительной чертой работ автора этого проекта было почти обязательное использование скульптуры в декоративном оформлении – и здесь можно увидеть лепной барельеф над входом с левой стороны здания.

Сам переулок, даже несмотря на то, что многие

Автором нескольких небольших зданий в этом переулке был архитектор Максим Карлович Геппенер, который много работал в Москве – в числе его построек были в основном приюты, училища, гимназии, пожарные части и пр. Здесь, во 2-м Мариинском переулке, почти у пересечения переулка с Новой Божедомкой, он выстроил особняк (№ 18) для себя, с эркером, выходящим во двор.

Этому же архитектору принадлежит проект особняка (№ 4), построенного в 1894 г. и выкрашенного сейчас в яркие белый и красный цвета. На их фоне выделяется вензель из двух букв – «С» и «М». Местные жители гордо утверждают, что они обозначают имя владельца – Саввы Морозова, «того самого». Но знаменитый меценат не имел никакого отношения к этому особняку: оказывается, он принадлежал не ему, а Константину Мейеру, торговцу резиновыми изделиями; вензель же составлен из первых букв его имени и фамилии в латинском начертании.

С правой стороны в глубине участка – тоже любопытный дом, переделанный Геппенером из хозяйственной постройки на территории усадьбы Мейера.

Далее можно по Новой Божедомке выйти на Бахметьевскую улицу, названную по домовладельцу XVIII в. С 1949 г. это улица Образцова, крупнейшего специалиста в области железнодорожного транспорта, отца более известного публике актера-кукольника. Академик В.Н. Образцов жил на этой улице в доме № 12 и долгое время преподавал в Институте инженеров железнодорожного транспорта (здания его находятся напротив того дома, в котором он жил).

Институт был основан в 1896 г. и первые 17 лет назывался Московским инженерным училищем. В нем готовили инженеров-строителей, которым после дополнительного испытания в Петербургском институте инженеров путей сообщения присваивалось звание инженеров-путейцев. Сперва институт не имел собственного помещения и находился на Тверской в том самом доме, который впоследствии переоборудовали под роскошный магазин Елисеева. Уже в конце 1896 г. был приобретен участок земли на Бахметьевской улице, и по проекту петербургского архитектора И.С. Китнера началось строительство учебных зданий, занятия в которых, еще не полностью отделанных, начались 20 сентября 1898 г. С первых же лет училище завоевало популярность и уважение – организованная первым его директором Ф.Е. Максименко гидравлическая лаборатория была уникальной, в училище преподавали такие маститые ученые, как химик И.А. Каблуков, физик А.А. Эйхенвальд, математики С.А. Чаплыгин и Н.Е. Жуковский.

Учеба была весьма напряженной – достаточно сказать, что студент был обязан выполнить не один, а три дипломных проекта: по мостам, железным дорогам и водным сообщениям. В 1913 г. училище преобразовали в Институт инженеров путей сообщения и назвали именем императора Николая II. В 1924 г. институт стал называться по имени уже не императора, а главаря чекистов, ответственного по совместительству за железнодорожный транспорт, Ф.Э. Дзержинского. Институт несколько раз «сливался» с другими учреждениями, потом «разливался», носил имя самого «вождя народов», и сейчас, уже значительно расширенный, называется Институтом инженеров железнодорожного транспорта.

Недалеко от института, на Бахметьевской же улице (№ 19а), стоят здания гаража – одна из этапных работ архитектора К.С. Мельникова, – построенные в 1928 г. (металлические перекрытия гаража разработаны знаменитым инженером В.Г. Шуховым) для выписанных из Англии автобусов фирмы «Лейланд». Это была новаторская (как и многие другие произведения архитектора) постройка: в рецензии на эту работу отмечалось, что благодаря новому принципу планировки были достигнуты «значительные эксплуатационные преимущества». Мельников сумел так спланировать внутренние помещения, что при въезде и выезде автобусов исключалось применение заднего хода, что значительно упрощало и ускоряло работу. Это строительство дало толчок работе над многими другими проектами Мельникова – как писал он: «…отсюда взвился мой ЗОЛОТОЙ СЕЗОН».

Божедомский переулок по величине превосходит одноименные улицы: он тянется от Садового кольца до Самотечной улицы, длина его составляет более 640 метров. В 1940 г. переулок назвали Делегатской улицей (различного рода делегаты останавливались в так называемом 3-м Доме Советов, здание которого находится в начале переулка). В Москве после Октябрьского переворота, как грибы, стали расти различные «Дома» – то Советов, то ЦИКов, то Союзов. Под эти названия маскировались либо жилые дома для новых хозяев, либо учреждения новой власти. Из гостиниц повыгоняли постояльцев и вселили новую бюрократию – лучшие здания города отдали бесчисленным учреждениям. Таким же образом конфисковали здание Духовной семинарии и устроили там еще один Дом Советов, где заседали делегаты многочисленных съездов.

Здание, в котором был этот самый «3-й Дом Советов» – московский дворец, один из замечательных архитектурных памятников. В XVIII в. тут находилось большое имение, принадлежавшее Стрешневым. Возможно, что и ранее им владел кто-либо из представителей этого рода, выдвинувшегося при царе Михаиле Федоровиче после того, как в 1626 г. царицей и великой государыней стала Евдокия, дочь незнатного дворянина Лукьяна Степановича Стрешнева.

Первый брак царя Михаила (в 1624 г.) был неудачен. Молодая жена его, княжна Марья Долгорукая, умерла почти сразу же после свадьбы, и царь Михаил Федорович долгое время не соглашался выбрать себе новую царицу, но после долгих уговоров матери и отца, патриарха Филарета, он наконец уступил. В 1626 г. в Москву свезли 60 самых пригожих девиц, но царю неожиданно понравилась незнатная девушка, бывшая в прислугах у боярышни Шереметевой. Повторилась история Золушки – Евдокия Стрешнева, к удивлению и зависти многих, стала новой царицей. Если о первой жене царя летописец утверждал, что ее «испортили», то про вторую жену этого сказать никак нельзя: от нее у царя Михаила родились семь дочерей и трое сыновей (в их числе царь Алексей Тишайший, отец великого Петра).

В Москве род Стрешневых владел городской усадьбой с каменными палатами на Большой Дмитровке (№ 7) и загородным имением тут, за Земляным городом. Возможно, что его владельцем первоначально был сам царский тесть – после его смерти здесь долгое время был огород, называвшийся «Стрешневым». В конце XVII в. участок принадлежал дальнему родственнику царицы Евдокии, боярину Родиону Матвеевичу Стрешневу, умершему в 1687 г., а потом его сыну. Последним же владельцем из рода Стрешневых был тайный советник и сенатор Василий Иванович Стрешнев. В 1773 г. он заложил усадьбу за 20 тысяч рублей своему родственнику графу Ивану Андреевичу Остерману, к

Его отец, Генрих Иоганн Фридрих, или, как его звали в России, Андрей Иванович Остерман, был государственным деятелем петровского царствования. Дотоле незнатный и неизвестный, он был замечен Петром, стал дипломатом, получил титул барона, занимал высшие посты в государстве, но, не поддержав «дщерь Петрову» Елизавету в ее борьбе за трон, был сослан в Березов, где и умер. Его жена, Марфа Ивановна, урожденная Стрешнева, разделившая с ним ссылку, вернулась в Москву и поселилась здесь. Их сын, Иван Андреевич Остерман, также разжалованный и лишенный вместе с отцом всех орденов и бывший в ссылке, достиг потом немалых чинов: стал государственным канцлером и президентом Коллегии иностранных дел. Выйдя в отставку в 1798 г., он зажил большим барином в своей усадьбе в Москве, где, по словам Пушкина, «пребывало богатое неслужащее боярство, вельможи, оставившие двор, люди независимые, беспечные, страстные к безвредному злоречию и к дешевому хлебосольству». На Иване Андреевиче прекратилась мужская линия Остерманов, но через его сестру Анну, вышедшую замуж за графа И.М. Толстого, фамилия перешла к внуку – графу Александру Ивановичу Толстому, ставшему Остерманом-Толстым, героем Отечественной войны 1812 г., отличившимся в битвах при Бауцене и Кульме.

Когда же был построен главный дом? Возможно, что сам граф Иван Андреевич Остерман выстроил во второй половине 1780-х гг. дошедшее до наших дней здание дворца, включившее в себя и старинные боярские палаты Стрешневых. Однако знаток Москвы Иван Михайлович Снегирев считал, что «построил здесь огромный и великолепный дом, который почитается одним из первых в Москве», еще Василий Иванович Стрешнев. По плану, снятому в 1792 г., в глубине участка стоял главный дом, соединенный переходами с двумя флигелями; между ним и улицей «у вала» (современного Садового кольца) находились два небольших пруда, а за зданиями усадьбы по Божедомскому переулку тянулся большой сад. Остатки его сохранились позади главного здания – теперь там детский парк, имеющий почему-то № 2.

В 1812 г. усадьба сгорела и очень долго не отстраивалась, пока ее не присмотрели для Московской духовной семинарии, которая ютилась прежде в Заиконоспасском монастыре на Никольской. Там было очень тесно, места для общежития не было, и студентам приходилось путешествовать в Китай-город со всей Москвы. Усадьба Остерманов оказалась довольно удобной для семинарии: немалый земельный участок, обширные здания, большой липовый парк. Старая усадьба была куплена 23 ноября 1834 г., и с того времени в уцелевших домах ее поселились студенты и преподаватели семинарии. Главное здание приспособили для нужд нового учреждения (возможно, по проекту М.Д. Быковского) только в 1844 г., и 1 ноября того же года начались занятия. Для новых жильцов устроили аудитории, светлые классы, теплые спальни для пансионеров, столовую, пища в которую доставлялась специальным лифтом, и, как писал современник при открытии семинарии, «здесь придумано все необходимое и приличное с благоразумной расчетливостью, без прихоти и излишества» (очевидно, лифт для подачи кушаний семинаристам не почитался тогда излишеством). При семинарии была и домовая церковь, освященная митрополитом Филаретом во имя святителя Николая.

Семинария давала широкое образование: кроме тех предметов, которые обычно преподавались в духовных учебных заведениях, сообщались сведения по естествознанию, сельскому хозяйству и народной медицине. Она была известна хорошим уровнем преподавания, и один из учеников писал, что программа по гуманитарным предметам в ней «была даже шире программа светских учебных заведений». Учеником этим был известный впоследствии артист МХАТ Б.Г. Добронравов – некоторые семинаристы избрали для себя отнюдь не благонравную карьеру священнослужителей, а беспокойную судьбу служителей подмостков. Кроме Добронравова семинарию окончил еще один известный актер – М.Н. Кедров.

Во время событий октября – ноября 1917 г. в семинарии жили члены церковного собора, съехавшиеся со всей России в Москву для выборов первого за почти двести лет синодального правления патриарха. В начале следующего года стало трудно с продовольствием, да и вообще наступили смутные времена, и семинарское начальство решило до поры до времени распустить семинаристов, однако, как было объявлено, «задавши воспитанникам на дом уроки». Ответить эти уроки было им не суждено: пришедшие к власти большевики семинарию закрыли.

В этом здании в 1918 и 1920 гг. трижды выступал В.И. Ленин. Он то убеждал делегатов более энергично поддерживать самого себя и свое правительство, то подавлял попытки кооператоров быть независимыми от новой власти, то выступал на очередном продовольственном совещании, окольным образом признавая крах своей политики насилия над крестьянством. Тут же, под крылом новой власти, в 1918 г. родилась коммунистическая партия Финляндии. В мае 1923 г. в доме проходил обновленческий собор, низложивший патриарха Тихона.

До 1981 г. в здании находился российский Совет министров, а после переезда его на Краснопресненскую набережную дворец отдали Музею декоративно-прикладного народного искусства.

С большой усадьбой Стрешневых граничила еще большая – Пушкиных. Да-да, тех самых Пушкиных: это было владение Льва Александровича Пушкина, деда поэта. Возможно, что этим участком владел еще прапрадед А.С. Пушкина стольник Федор Петрович Пушкин. Он остался бездетным и, как сообщается, оставил все свое имение племяннику, Александру Петровичу Пушкину. Правда, в этом утверждении сохраняются некие сомнения: дело в том, что в переписной книге города Москвы начала 1740-х гг. сообщалось, что этим участком владели «по крепости», что означает – участок был приобретен, а не получен по наследству. Документов на это имение не сохранилось, так как «данная» сгорела в огромный пожар 1737 г., что было подтверждено при межевании, произведенном в силу указа императрицы Елизаветы Петровны «о межевании земель во всем государстве» в 1758 г.

Площадь поместья составляла около 6 гектаров. Примерно напротив нынешнего 2-го Волконского переулка, несколько в глубине, стояло деревянное главное здание с двумя также деревянными флигелями по сторонам, образовавшими парадный двор. Позади жилой части усадьбы находился сад с оранжереями, спускавшийся по склону к запруженной Неглинной. В 1781 г. Пушкины прикупили к этому, и так обширному, участку еще один, и тоже немалый – князя Б.А. Голицына.

Внук Льва Александровича Пушкина считал, что во время переворота, совершенного Екатериной в 1762 г., его дед —

Как Миних, верен оставался

Паденью третьего Петра.

Попали в честь тогда Орловы,

А дед мой в крепость, в карантин…

Но, как выяснилось, Л.А. Пушкин никакого участия в судьбе своего законного государя Петра III не принимал, в крепости не сидел, во время переворота спокойно жил в своем московском доме и, более того, в числе виднейших московских дворян участвовал в церемонии «вшествия» Екатерины в Первопрестольную перед торжественной коронацией ее в сентябре 1762 г.

В том же году Л.А. Пушкин в чине подполковника артиллерии вышел в отставку и продолжал жить в своем доме до самой кончины

Новым владельцем поместья на Божедомке стал сенатор Василий Иванович Нелидов, и для него известный архитектор В.П. Стасов построил очаровательный небольшой деревянный павильон над Неглинным прудом, рисунок фасада которого включен в альбом лучших московских зданий, собранный М.Ф. Казаковым.

Сын Нелидова в 1817 г. продал участок главе московской администрации генералу А.П. Тормасову, который сделал усадьбу своей летней резиденцией, где украсил сад статуями и беседками, вырыл еще один пруд и посадил дубовую аллею. От Тормасова усадьба перешла к екатерининскому вельможе И.Н. Римскому-Корсакову, бывшему фавориту любвеобильной императрицы, которая не на шутку увлеклась им. «Нетерпеливость велика видеть лучшее для меня Божеское сотворение, по нем грущу более сутки уже, на встречу выезжала. Буде скоро не возвратишься, сбегу отселе и понесусь искать по всему городу», – писала она Ивану Корсакову. Екатерина буквально осыпала фаворита драгоценными камнями: «алмазное видение» – называла его англичанка Вильмот. К концу своего «случая» он получил два с половиной миллиона рублей и четыре тысячи крепостных. Главными чертами его характера были, по словам современников, легкомыслие и добросердечность, а об умственных способностях можно судить по такому рассказу: при заказе книг для библиотеки книгопродавец спросил его, какая область знания его интересует. «Об этом я не забочусь, это ваше дело, важно, чтобы внизу стояли книги большие, а наверху поменьше, точно так, как у императрицы», – ответил «книголюб».

В огромный сад своей усадьбы на Божедомке новый владелец позволял по воскресеньям входить всякому прилично одетому, и «Корсаков сад» стал популярным гуляньем москвичей. Лучший московский путеводитель начала XIX в., написанный И.Г. Гурьяновым, так отзывался о нем: «Приятность вечера, темнота аллей, чистота проспектов, иллюминация, звуки музыки, мелодические тоны песенников и разнообразие лиц и нарядов делают гулянье сие превосходным».

Примерно с середины XIX в. сад превратился в открытое увеселительное заведение и стал называться «Эрмитажем» – при входе в него (против нынешнего дома № 20) стояла хижина, в которой находилась статуя сидящего старца-отшельника («Эрмитаж» по-французски – жилище отшельника, «ermite» – отшельник; в переносном смысле слово «Эрмитаж» означало уединенное, пустынное место, хотя московский Эрмитаж уж никак нельзя было представить таким).

В то время сад был, наверное, самым популярным в Москве, чему немало способствовали изобретательность и выдумка его содержателей Борегара, Педотти, Мореля, Парадиза и, в особенности, знаменитого Лентовского. «Чего только не было в этом саду! – вспоминал К.С. Станиславский. – Катанье на лодках по пруду и невероятный по богатству и разнообразию водяной фейерверк со сражениями броненосцев и потоплением их, хождением по канату через пруд, водяные праздники с гондолами, иллюминированными лодками; купающиеся нимфы в пруду, балет на берегу и в воде… Два театра – один огромный, на несколько тысяч человек, для оперетки, другой – на открытом воздухе для мелодрамы и феерий, называемый „Антей“, устроенный в виде греческих развалин (проект архитектора Ф.О. Шехтеля. –Авт.). В обоих театрах были великолепные по тому времени постановки, с несколькими оркестрами, балетом, хорами и прекрасными артистическими силами. А наряду с театрами – эстрада, громадный цирковой амфитеатр под открытым небом… Семейная публика, простой народ, аристократы, кокотки, кутящая молодежь, деловые люди – все по вечерам бежали в „Эрмитаж“… вся Москва и приезжавшие в нее иностранцы посещали знаменитый сад».

Весной 1894 г. сад «Эрмитаж» был закрыт, огромный его участок владельцы решили разделить на множество мелких и отдать под застройку. На рубеже веков здесь, в четырех Самотечных переулках, выросли новые жилые кварталы, и ничто сейчас тут не напоминает о шумной славе московского «Эрмитажа».

Еще одно театральное место находилось в Божедомском переулке: на углу его и «проезда около Земляного вала», противоположном усадьбе Стрешнева-Остермана (Садовая-Самотечная ул., 3) стояла большая усадьба князя Михаила Петровича Волконского. Здесь, на сцене частного театра, после того, как осенью 1805 г. сгорел Петровский театр, играла труппа Императорского театра. «Театрик хоть куда: помещается 300 человек», – записал театральный завсегдатай С.П. Жихарев в дневнике. Первый спектакль – «Беглый солдат» – давали 12 ноября 1805 г., и тот же Жихарев отметил, что «пьеса шла не очень удачно». В декабре театр был переведен отсюда в дом В.А. Пашкова на углу Большой Никитской и Моховой.

В Божедомском переулке мы не увидим интересных построек, за исключением, может быть, здания на углу 2-го Волконского переулка (№ 20/1) – его первые два этажа обращают на себя внимание замковыми камнями над окнами: это явный XIX в., поздний ампир. Здесь находился участок коммерции советника А.П. Петрова, приобретенный в 1824 г. для ремесленной богадельни, то есть для благотворительного учреждения, в которое принимались исключительно представители ремесленного сословия (в Москве существовали сословные – дворянские, мещанские, купеческие, ремесленные – богадельни, приюты, больницы и прочие учреждения). Сейчас в надстроенном в советское время здании находится Стоматологический институт. Зайдя в переулок, можно увидеть апсиды домовой церкви, освященной в 1845 г. во имя Рождества Богородицы.

Сам 2-й Волконский переулок интересен прежде всего замечательным памятником московского ампира – это двухэтажный с мезонином в три окна и красивыми декоративными резными деталями дом под № 8, выстроенный в основе своей в 1806 г. Рядом с ним, также деревянное, но значительно более позднее здание с интересным декором небольшого мезонина, построенное в 1900 г. для статского советника Н.П. Поспелова архитектором А. Сергеевым. Напротив – жилое здание, украшенное керамическим кирпичом, медальонами и венками, возведенное по проекту архитектора Н.И. Жерихова в 1910 г. для крестьянина из села Мордыш Владимирской губернии Матвея Страхова.

Троицкая слобода

До недавнего времени было даже удивительно, что в центре Москвы, рядом с грохочущей магистралью Садового кольца, обстроенной громадами домов, сохранялся такой идиллически тихий уголок. Троицкие переулки, более похожие на провинциальный город, чем на центральную часть современной столицы, прихотливыми изгибами залегли на склоне холма к бывшему руслу Неглинной. Помнится спокойная тишина, зелень садиков, уютные деревянные дома и трава, пробивающаяся через трещины на асфальтовой, а то и на булыжной мостовой. Участь переулков и всего района окончательно предрешили Олимпийские игры 1980 г.: к северу от переулков очистили от застройки большую площадь для стадионов, по краю проложили новый Олимпийский проспект, а в самих переулках стали строить многоэтажные

Переулки называются Троицкими по подворью Троице-Сергиевой лавры. Крупнейший монастырь России, обладавший несметными богатствами, имел в Москве несколько подворий. Одно из них – Кремлевское (от него получила название Троицкая башня Кремля) – было отнято у монастыря в связи с секуляризацией монастырского имущества. Другое стояло на посаде, на Ильинской улице на углу с Карунинской (Биржевой) площадью и называлось Стряпческим, то есть хозяйственным. Еще одно подворье находилось далеко от города, среди полей, лесов и огородов, здесь, у Неглинной. Возможно, что земля под это подворье была дана монастырю еще в 1609 г., вновь закреплена за ним в 1613 г. и повторно в 1625 г., когда бояре стали самовольно захватывать ее. Тут, на большом участке, к 1760 г. выстроили двухэтажное здание покоев архимандрита лавры – дом этот сохранился в перестроенном виде в глубине квартала между 1-м Лаврским переулком и Троицкой улицей. В 1879 г. архитектор Н.Н. Никитин существенно перестроил его. Архимандрит лавры был по совместительству московским митрополитом, и в покоях Троицкого подворья жили многие известные церковные иерархи: митрополиты Платон, Филарет, Иннокентий, патриарх Тихон.

Он был арестован здесь и отвезен отсюда под домашний арест в Донской монастырь. В его покоях находилась крестовая церковь, где монахи Сергиевой лавры ежедневно совершали положенное по уставу богослужение. Рядом с алтарем помещалась небольшая моленная, уставленная иконами; в ней патриарх молился во время богослужения, когда не служил сам. По воспоминаниям, «служить он любил и часто служил в своей крестовой церкви. Дом окружен небольшим садиком, где патриарх любил гулять, как только позволяли дела. Здесь часто к нему присоединялись и гости, и близко знакомые посетители, с которыми лилась приятная, задушевная беседа, иногда до позднего часа. Садик уютный, плотно отделенный от соседних дворов, но детишки-соседи взбирались иногда на высокий забор, и тогда патриарх ласково оделял их яблоками, конфетами. Тут же и небольшой фруктовый садик, и огород, и цветник, и даже баня – но все это было запущено за время революции».

Домовая церковь в покоях была освящена 18 августа 1767 г. митрополитом Платоном, как ни удивительно, не в честь преподобного Сергия, основателя лавры, а в честь апостолов Петра и Павла. Выбор этот митрополитом не случаен: ведь освящение происходило в присутствии его ученика великого князя Павла Петровича, будущего императора Павла I. Правда, в 1813 г. престол все-таки переосвятили в память Сергия Радонежского, а в 1875 г. прибавили еще придел Иверской иконы Богоматери.

В Троицкой слободе была своя приходская церковь, здание которой (2-й Троицкий пер., 10) и сейчас стоит на самой кромке холма: как писал в прошлом столетии автор «Исторического описания» ее, «весьма приятно смотреть отселе на величественный Кремль, который по причине Трубного проезда, не преграждаясь никакими зданиями, открывается во всем великолепии». Впервые церковь упоминается в документах 1632 г., в пожар 1689 г. ее деревянное здание сгорело, а каменное построено в конце XVII или начале XVIII в. Возможно, что восьмерик основного здания церкви и завершение колокольни были перестроены в 1726 г. В середине XIX в. пристроили (архитектор А.А. Мартынов) придел иконы Владимирской Богоматери, оформленный с применением декоративных мотивов XVII столетия.

В продолжение многих лет священники Троицкой церкви происходили из одной семьи: сначала Авксентий Малиновский, начавший служить в 1721 г., потом его сын Федор, определенный в помощь отцу в 1760 г. Его заподозрили в связях с Новиковым, и, как сообщалось его биографом, он был уволен из-за «мрачной клеветы низких людей». Последние годы он был священником Татьянинской университетской церкви.

Необыкновенные сыновья были у Федора Малиновского – в семье русского православного священника, в атмосфере уважения к просвещению, к родной истории воспитывались они, ставшие гордостью русской культуры. Алексей Малиновский, проработавший шестьдесят лет в Московском архиве Коллегии иностранных дел, издал множество документов, написал несколько исторических работ и в том числе описание Москвы, изданное благодаря трудам известного архивиста С.Р. Долговой; Павел Малиновский был близок к пушкинской семье: именно он был поручителем на свадьбе Сергея Львовича с Надеждой Осиповной; Василий Малиновский – дипломат, педагог, первый директор Царскосельского лицея, выдающийся писатель, автор одного из первых проектов освобождения крестьян. Сын его Андрей был причастен к декабристскому движению, другой сын, Иван, был другом Пушкина; поэт на смертном одре скорбел, что нет с ним Малиновского. «Мне было бы легче умирать», – говорил он. Дочь Анна вышла замуж за декабриста А.Е. Розена и последовала за ним в сибирскую ссылку, а вторая дочь – Мария – вышла замуж за лицейского товарища Пушкина декабриста Владимира Вольховского, еще одного из лицейских товарищей Пушкина.

К церкви Троицы ведут 1-й и 2-й Троицкие переулки, в которых, несмотря на последние перестройки, еще остались свидетели прошлого. К Троицкому подворью относится жилой дом под № 6 по 2-му Троицкому переулку: украшенный деталями, заимствованными из арсенала русской архитектуры, он построен в 1914 г. по проекту архитектора А.А. Латкова. Другое здание (№ 4), строгих пропорций, лишь скупо украшенное скромным портиком и замками над окнами первого этажа, построено в послепожарное время (возможно, в 1820-х гг.). Сам 2-й Троицкий переулок уже почти исчез, превратившись в большую строительную площадку, и только у начала его каким-то чудом уцелел красивый деревянный домик (№ 7/1) с резными украшениями. Если внимательно осмотреть его, то можно заметить, что он состоит из двух разновременных частей: одна, ближайшая к углу, выстроена к 1820 г. титулярной советницей О.Н. Еиновой, а другая была пристроена к первой к 1848 г. купцом П.Ф. Недыхляевым.

Большой участок на Троицкой улице (№ 5/2) напоминает нам о славной семье Щепкиных. С 1848 г. он принадлежал сыну знаменитого артиста Николаю Михайловичу Щепкину, вместе с К.Т. Солдатенковым основавшему известное во второй половине XIX в. книгоиздательство.

О жизни в этом доме вспоминал его сын Николай Николаевич Щепкин: деревянный дом стоял на самом углу Троицких улиц и переулка, а позади него расстилался старый запущенный сад «…с вековыми вязами, кленами, липами, большой яблоней и старой дикой грушей, полный сирени, шиповников и других кустов, цветущих с весны… Троице-Сергиевское подворье… примыкало к обширным пустырям, занятым огородами, выгонами, речкой… и непрерывными садами и пустырями, сливавшимися с полями перед Марьиной рощей, которая в те времена была действительно березовой рощей и местом для загородных прогулок». Ближе к 4-й Мещанской (теперь просто Мещанской), писал он, находился «громадный плодовый питомник, плодовый сад и ананасник садовника Красноглазова. Одним словом, жили мы на краю какого-нибудь провинциального города, в садах и пустырях».

Судьба Н.Н. Щепкина была трагической. Он примкнул к тем честным русским интеллигентам, которые, с приходом большевиков, «не могли примириться с насильническим игом власти, во имя „революции“ презревшей все революционные завоевания, все заветы демократической мысли – все, чем

Николай Николаевич Щепкин был крупным общественным деятелем досоветской России, гласным Московской городской думы, депутатом Государственной думы III и IV созывов, главой Московского комитета партии кадетов. Когда было получено сообщение о перевороте в Петрограде, он первым выступил на заседании Московской думы с требованием привлечь к ответу большевистских депутатов, и он же был организатором одного из первых подпольных вооруженных формирований в Москве, начавших борьбу с большевиками. Н.Н. Щепкина арестовали 22 августа 1918 г., и 23 сентября газета «Известия» сообщила о расстреле 67 лиц во главе с ним.

На главной улице слободы – Троицкой – сохранилось совсем немного интересных зданий – вот только у конца ее, у перекрестка с Мещанской, находится здание особняка (№ 21/7), в основе которого был деревянный дом с каменным первым этажом, выстроенный, возможно, к 1816 г. Ф.П. Мартенем по одному из апробованных, то есть одобренных, типовых проектов. Этот дом неузнаваемо изменился в 1896 г., когда архитектор В.И. Мясников придает его фасаду совершенно новый вид; возможно, что переделка была связана с помещением там 6-й женской гимназии, находившейся в этом доме до 1903 г.

На том же участке, но уже фасадом к Троицкой улице стоит небольшой особнячок, выстроенный в 1900 г. архитектором М.А. Аладьиным – с правой стороны особняка одно трехчастное окно, а два других окна его обработаны декоративными портиками. Справа от особняка до недавнего времени можно было видеть небольшой деревянный дом, в котором в начале XIX в. жил Иван Михайлович Снегирев.

Рассказывая о нем, надо многократно употреблять слово «впервые». Он впервые приступил к тщательному и подробному изучению Москвы, он впервые описал русские пословицы, впервые рассматривал народные лубочные картинки, как вполне серьезный предмет, которому его современники отказывали в праве на серьезное изучение, и он же впервые исследовал русские праздники и обряды. Только одного такого «впервые» было бы вполне достаточно для того, чтобы остаться навеки вписанным в историю русской культуры.

Снегирев не имел предшественников и разрабатывал темы, никем до него не затронутые, и, как часто бывает, с первопроходцами или первооткрывателями, идущими по неизведанным путям, он подвергался суровой критике. Не были исключением и работы Снегирева по истории Москвы, раскритикованные, и во многом справедливо, И.Е. Забелиным, не учитывавшим, однако, того, что Снегирев был все-таки первым…

И.М. Снегирев – коренной москвич: он родился на Большой Никитской и всю жизнь провел в родном городе. Учился в Московском университете и каждый день, кроме субботы, от дома в Троицкой слободе «хаживал пешком с узелком книг и тетрадок на утренние и вечерние классы, то есть верст восемь в день», – вспоминал он. Много лет Снегирев проработал в университете, а после ухода оттуда в 1836 г. посвятил почти все свое время исследовательской и литературной работе – в газетах и журналах в продолжение многих лет печатаются его многочисленные статьи, выходят книги о памятниках московской древности и русской старины, о московских монастырях, селах и прочих достопримечательностях.

Иван Михайлович Снегирев был подлинным знатоком Москвы – читаешь его дневник и диву даешься, как много и часто он ездил по городу, пытливо вглядываясь в московскую старину, беседуя со старожилами, ища следы богатой московской истории. «Никто из ученых, – писал его биограф, – не знал так хорошо, как он, все урочища древней столицы, никто больше его не исходил и не исследовал до малейших подробностей московские церкви, монастыри и другие остатки московской старины, никто не знал столько разных сказаний и анекдотов, связанных с разными местностями и памятниками древней столицы». Его называли «самым опытным, самым бывалым путеводителем по Москве».

Нельзя не сказать и о цензорской деятельности И.М. Снегирева. Как многие другие профессора университета, он был цензором, и совершенно несправедлива безапелляционная характеристика его в путеводителе «Пушкинская Москва», изданном в 1937 г., – «цензор-мракобес». Таким он, конечно, не был. Снегирев не пропустил несколько слов во второй главе «Евгения Онегина», а также язвительные замечания Пушкина на его критиков и неблагоприятно отозвался о «Сценах из Фауста». Но, несмотря на все это, Пушкин и Снегирев продолжали встречаться и сотрудничать: в 1836 г. Пушкин приезжает в последний раз в Москву, и 15 мая его посещает Снегирев. Они беседуют о снегиревском труде «Русские в своих пословицах», Пушкин обещает написать рецензию и приглашает Снегирева к сотрудничеству в журнале «Современник».

Пушкин бывал и у самого Снегирева. Так, 16 мая 1827 г. поздно вечером в дом Снегирева в Троицкой слободе приехали Соболевский и Пушкин, подняли его с постели и увезли на вечер к издателю телеграфа Н.А. Полевому на 1-ю Мещанскую, где «собрались все пишущие друзья и недруги; пировали всю ночь и разъехались уже утром».

Иван Михайлович известен был в Москве и своими шутками, нередко весьма острыми: о том же вечере Полевой вспоминал, что собравшиеся выслушивали «резкие сарказмы Снегирева». Так, Снегирев, несмотря на видимое уважение к пастырям церкви, не скрывал их не всегда благопристойные увлечения: архиепископ Августин был известен в Москве склонностью к некоей даме по фамилии Кроткова, и Снегирев в биографии этого известного церковного деятеля не преминул заметить, что иерарх любил-де жизнь тихую и кроткую, причем отметил, что в книгу вкралась опечатка: слово «кроткую» надо писать с большой буквы…

Деятельность Снегирева-цензора окончилась для него неудачно: он пропустил статью об истории университетской типографии в «Московских ведомостях», где сообщалось о деятельности Н.И. Новикова. Боявшимся всего властям этого было достаточно, чтобы уволить Снегирева, и, несмотря на все хлопоты, возвратиться на службу ему не пришлось. Конец жизни его был печален – он поехал в Петербург хлопотать о пенсии, остановился у жены, с которой он не ладил, и ни она, ни сын его не позаботились о Снегиреве, когда он заболел. Его поместили в больницу для бедных, и И.М. Снегирев умер, покинутый всеми, 9 декабря 1868 г.

Дом же его в Троицкой слободе продали еще при жизни И.М. Снегирева – в августе 1867 г. с публичных торгов за долги какому-то купцу. Это был небольшой деревянный домик в пять окон, с мезонином, который приобрел в 1798 г. его отец Михаил Михайлович Снегирев, профессор университета по дисциплине «Естественное, Политическое и Народное Права». Старый дом М.М. Снегирева в Троицкой слободе в пожар 1812 г. сгорел, и по возвращении

В начале XX в. лавра решила извлечь побольше дохода из своего обширного земельного участка и предложила городу распланировать часть его, занимавшуюся огородами, и отдать под застройку. Так образовалось несколько переулков, и в частности 1-й Троицкий (с 1954 г. переулок Васнецова). На углу его с Мещанской находится жилой дом (№ 11), выстроенный по проекту архитектора П.В. Харко в два приема – в 1902 и 1906 гг., а далее в переулке сохранилась замечательная московская достопримечательность – Дом-музей В.М. Васнецова.

Теперь его одноэтажный домик с бревенчатой башней кажется совсем чужим в окружении надменно смотрящих на него бетонных жилых домов, выстроившихся геометрически правильными рядами. Но так было не всегда, еще сравнительно недавно его окружали примерно такие же, как он, небольшие домики, прятавшиеся под старыми деревьями среди буйно разросшихся кустов.

В 1893 г. в Троицкую слободу решил переселиться известный тогда художник, автор нашумевших произведений, с восторгом встреченных современниками, – «После побоища Игоря Святославича с половцами», «Аленушка», «Богатыри» – Виктор Михайлович Васнецов. Художник мечтал о собственной мастерской давно, еще в то время, когда он только-только приехал в Москву, но средств у него не было, и пришлось ждать много лет для исполнения своей мечты. Только когда Васнецов получил деньги за эскизы росписи киевского Владимирского собора, он смог с помощью Саввы Мамонтова начать строить собственный дом. Место для него Васнецов присмотрел тоже очень давно. «Возвращаюсь я как-то от Мамонтовых на Садовой, – вспоминал художник. – Дело было ночью. Вместо того, чтобы идти домой на Остоженку, пересек Садовую, взобрался по горке вверх и остановился среди маленьких домиков, из которых наибольшими были двухэтажные. Посмотрел с пригорка вдоль – к Тверской, Кудрину, Кремлю и подумал: вот бы где хорошо устроить собственное гнездо!»

Он приобрел небольшой участок в Троицкой слободе, на котором уже стоял одноэтажный домик, выходивший своими окнами на Троицкий переулок. Васнецов просил строительное отделение управы позволить ему построить деревянный жилой дом с большой мастерской при нем, помещавшейся в высокой, также деревянной пристройке, но ему в этом было отказано, так как по противопожарным соображениям в городе запрещалось возводить высокие деревянные строения. Васнецов 22 сентября 1893 г. отправляет новое прошение в городскую управу, объясняя, что «…помещаться мастерская должна по возможности не близко от земли во избежание рефлексов земли и ближайших зданий… Я смог бы надеяться, – писал Васнецов, – что Управа, сочувствуя развитию отечественного искусства, обратит внимание на мое объяснение и разрешит мне в городе Москве устроить мастерскую художественной деятельности», прибавляя, что «строить для себя каменный дом… я, к сожалению, средств не имею».

Разрешение было получено, и Васнецов стал строить собственный дом: «…в месяцы стройки я был архитектором, плотником, подрядчиком. Я радовался каждому венцу растущих стен, каждой положенной половице пола, каждому поставленному окну или двери». С 1894 г. Васнецов поселился в новом, еще не отделанном доме и тут же перевез туда большую картину «Богатыри», над которой тогда работал: «…это был один из счастливейших дней моей жизни, когда я увидел стоящих на подставке в моей просторной, с правильным освещением мастерской милых моих „Богатырей“. Теперь они могли уже не скитаться по чужим углам, не нужно было выкраивать для них подходящее место в комнате».

В этом доме В.М. Васнецов работал, здесь он принимал своих друзей – и кого только не было на вечерах Васнецова! А.П. Чехов, Ф.И. Шаляпин, М.В. Нестеров, В.Д. Поленов, М.А. Врубель, В.И. Суриков, И.Е. Репин посещали его. Он прожил здесь до своей кончины: 23 июля 1926 г. его отпевали в приходской церкви Свв. Адриана и Натальи на 1-й Мещанской.

С 1953 г. здесь находится музей, где сохраняются мастерская художника, его картины, обстановка.

На левой стороне Мещанской улицы можно обратить внимание на здание под № 15, в центре фасада которого круглый фронтон, где когда-то находилось изображение Креста и благословляющей руки. Это – «богадельня имени Козьмы Терентьевича Солдатенкова, в память 19 февраля 1861 года», выстроенная архитектором Г.П. Пономаревым в 1867 г. В нее принимались преимущественно бывшие дворовые, участь которых после уничтожения крепостной зависимости была печальна – не привыкнув за всю свою жизнь ни к чему, кроме обслуживания господ, они оказывались совершенно не приспособленными к новой вольной жизни.

Солдатенковы происходили из крепостных крестьян, в конце XVIII в. они стали купцами. Известность эта фамилия приобрела в России благодаря Кузьме Терентьевичу Солдатенкову, ставшему меценатом, прогрессивным издателем и собирателем живописи. Он торговал пряжей, занимался учетом векселей, очень удачно вкладывал средства в различные предприятия, нажил большое состояние, но одновременно всю жизнь глубоко интересовался историей, живописью, театром. В молодости Солдатенков сблизился с кружком западников, с Грановским и Кетчером, одним из первых стал собирать картины русских художников, основал издательство, выпустившее значительные сочинения в различных областях знания. После его кончины на средства, оставленные им, была построена больница, названная его именем – Солдатенковская (теперь она известна под именем Боткинской).

Далее к северу, на той части Троицкой слободы, где она выходила к Старой Божедомке, в конце XVIII в. находились два больших владения – купца Н.И. Медведкова, с большим садом и прудом на самом углу Мещанской с улицей Дурова, и рядом с ней по Мещанской – коллежского советника, известного тогда юриста и профессора Московского университета З.А. Горюшкина, которого называли «законоискусником». Интересна судьба этого профессора, вышедшего из самых низов. Он еще почти ребенком начал служить в канцелярии, а потом в страшном Сыскном приказе, и карьера его, казалось бы, складывалась, как обычно бывало тогда. После долгих лет хождения на службу он мог надеяться на маленькую пенсию, но так велика была его жажда выбиться в люди, что уже взрослым, женатым, он начал учиться, начиная с азов, с величайшим трудом осиливая арифметику, историю, богословие, юриспруденцию. Напряженный труд преодолел все препятствия, и в конце концов Горюшкин стал таким знатоком законов, что его пригласили преподавать в Московский университет: «Он был оракулом для многих; к нему прибегали за советами в затруднительных случаях и запутанных делах вельможи, сенаторы и профессоры». В Троицкой слободе у него дома был заведен небольшой театр, он собрал ценную коллекцию древних документов, которыми пользовался Карамзин

После 1812 г. владения и Горюшкина, и Медведкова разделились на несколько мелких участков. На одном из них теперь находится дом (№ 26/21) в стиле модерн, построенный в 1905 г. (архитектор Д. Топарев) и занятый теперь посольством Буркина-Фасо.

Напрудная слобода

Напрудная слобода находилась на северо-востоке Москвы, на берегах речки Напрудной. Она брала начало в районе нынешнего Рижского вокзала, далее протекала вдоль Екатерининской улицы и по территории сада Екатерининского училища, где было несколько прудов, богатых рыбой (отсюда, вероятно, и названия этой речки – Напрудная и Рыбная), проходила по Самарскому переулку и впадала в реку Неглинную.

Слобода стояла на землях древнего села Напрудского, существовавшего, возможно, еще в XII–XIII вв. Первый раз оно упоминается в старинной духовной грамоте (завещании) московского князя Ивана Калиты в 1339 г.: «Се дал юсмь сыну своему болшему Семену… село Напрудское у города». Примерно через сто лет село, по сути дела, вошло в состав города – в духовной (или, как он пишет, в «грамоте душевной») великий князь Василий Васильевич уже упоминает об этом селе вместе с городскими дворами: «А из Московских сел даю своей княгине Напрудское у города и з дворы з городскими».

Напрудная слобода принадлежала дворцу и была небольшой: в 1632 г. в ней насчитывалось 17, а в 1638 г. – 20 дворов.

Надо думать, что в слободе издавна стояла деревянная приходская церковь, освященная во имя св. Трифона. С постройкой ее связан рассказ о царе Иване Васильевиче Грозном, охотившемся вместе с большой свитой в этих краях, болотистых и богатых дичью. В свите был и князь Трифон Патрикеев, державший любимого царева сокола и как на грех упустившего его во время охоты. Не миновать бы князю Патрикееву царского гнева, не сносить бы ему головы. Горячо молился князь перед небесными заступниками, прося помочь ему, и святой Трифон указал ему место, где найти сокола. Князь с торжеством возвратил сокола царю, а на том месте, где нашел его, соорудил храм во имя святого.

В окрестностях села Напрудного действительно было много дичи, о чем свидетельствовал большой любитель соколиной охоты царь Алексей Михайлович, охотившийся в этих краях, «промеж Сущова и рощи, что к Напрудному».

Ранее на наружной стене церкви находилась очень любопытная фреска, изображавшая всадника на коне, держащего в вытянутой руке сокола. По преданию, она изображала святого Трифона, но в житии его, однако, ничего не говорится о том, что он увлекался охотой.

Первые достоверные указания на существование церкви в селе находятся в документах Патриаршего приказа за 1625 и 1626 гг., а в 1646 г. она упоминается уже как каменная: «Дворцовое Напрудное село, за Сретенскими вороты, на Переславльской дороге, подле Москвы, а в селе церковь мученика Трифона каменная». Однако есть сведения, что церковь была построена значительно раньше первых упоминаний о ней: при обследовании церкви в 1936 г. реставратор П.Д. Барановский обнаружил на южной стене надпись, которая может датироваться 1492 г., а по словам историка Москвы И.М. Снегирева, в церкви находились надгробия 1570 г. Судя же по документам и натурным обследованиям, церковь была сложена из тесаного камня в первой половине XVI в. и имела раннее покрытие по трехчастному своду, восстановленное уже в наши дни.

В XIX в. приход увеличивается, и церковь начинает перестраиваться: в 1825 г. с юга к церкви пристраивается придел Св. Николая, в 1839 г. – строится колокольня, в 1861 г. – северный придел во имя св. Филарета милостивого, а в 1890–1895 гг. архитектор П.П. Зыков возводит высокую колокольню и обширную трапезную с приделами Св. Николая Чудотворца и Св. Филиппа Митрополита (освященные в ноябре 1896 г. и сентябре 1898 г.).

Работы по исследованию и восстановлению первоначального облика памятника начались еще в 1920 г. Д.П. Суховым, потом они были продолжены П.Д. Барановским, С.А. Тороповым и Л.А. Давидом, который в тяжелые дни осени 1941 г. произвел обмер здания церкви. Сейчас ни колокольни, ни трапезной уже нет, осталась лишь изящная церковь (Трифоновская ул., 38), восстановленная полностью (гипотетична лишь форма звонницы) в 1948–1953 гг. и в 1970–1975 гг.

В церкви хранилась икона, в которой были заключены несколько частиц от мощей св. Трифона, которые сохранялись в сербском городе Которе. В начале XIX в. мастер-серебряник Трифон Добряков пожертвовал туда серебряную раку, а в ответ сербский митрополит Петр Негош прислал ему три частицы мощей святого, которые мастер подарил императору Александру I; впоследствии они были вложены в икону, находившуюся в Трифоновской церкви. Теперь эта икона находится в церкви Знамения, «что в Переяславской слободе» (2-й Крестовский пер., 17).

Недалеко от Трифоновской улицы расположены строения одной из самых крупных московских больниц, известной под аббревиатурой МОНИКИ, что означает Московский областной научно-исследовательский клинический институт (ул. Щепкина, 61/2, ранее 3-я Мещанская). Больница была основана в 1776 г. по указу Екатерины II, почему долгое время и носила ее имя.

В 1771 г. в Москве появилась вселявшая страх азиатская гостья – чума, и тысячи москвичей стали ее жертвой. Рядом с Напрудной слободой устроили карантин, находившийся у Троицкой (или Крестовской) заставы, стоявшей на дороге на Переславль, Ростов и Ярославль. По указу Екатерины II в деревянных зданиях открылась больница: «Усмотря, что в числе скитающихся по миру и просящих милостыни в здешнем городе есть престарелые и увечные больные, которые трудами своими кормиться не в состоянии, а также и никому не принадлежащие люди, о коих никто попечения не имеет, заблагорассудили мы по природному нашему человеколюбию учредить под ведомством здешней полиции особую больницу…» Но так как после эпидемии, по словам указа, «оказываются в здешнем городе множество молодых ленивцев, приобыкших лучше праздно шататься, прося милостыни, нежели получать пропитание работою», Екатерина, «дабы прекратить им средства к развратной праздности», указала учредить при больнице у заставы работный дом и «содержать там мужского пола ленивцев, употребляя оных для пиления дикого камня». Для «ленивцев» женского пола употребили здания бывшего Андреевского монастыря около Калужской заставы.

Однако в скором времени работный дом упразднили и все помещения отдали Екатерининской больнице, предназначенной в основном для простого люда: «Больница принимает больных всякого рода, как в отношении их звания, так и в отношении их пола, возраста и болезней». В 1812 г. в ней лежали как русские, так и французские больные и раненые. После того, как в 1828 г. в доме князя Н.С. Гагарина у Петровских ворот открыли филиал больницы, получивший имя Ново-Екатерининской, больница у Крестовской заставы стала называться Старой.

В 1840-х гг. Старо-Екатерининской больницей заведовал знаменитый врач Ф. Гааз, усердно благоустраивавший ее, в ней появились водопровод, души и модные тогда в Европе серные ванны.

Первым каменным зданием Старо-Екатерининской больницы стал корпус для персонала и прислуги, выстроенный в 1898 г., а

Почти все здания, выстроенные до советского времени, возводились на частные средства – на пожертвования врачей или таких филантропов, как Каверины, Морозовы или Крестовниковы.

Интересно, что одно время больница называлась Американской – в начале 1920-х гг. Комитет медицинской помощи США взял, в сущности, на себя ее снабжение медикаментами и прочими нужными вещами, но вскоре большевики отказались от помощи из-за границы. Больницу переименовали в Московский клинический институт; потом, правда, вернули ей название Екатерининской больницы, но уже имени профессора А.И. Бабухина (известного гистолога); ныне же это опять институт, носящий имя М.Ф. Владимирского, медика по образованию, но большевика, умудрившегося безнаказанно для себя пробыть в продолжение почти четверти века – с 1927 по 1951 г. – на посту председателя Центральной ревизионной комиссии большевистской партии.

У Трифоновской улицы находилось первое московское городское кладбище, основанное в 1748 г. Императрица Елизавета Петровна на пути из Кремля в свою резиденцию в Лефортове проезжала мимо многочисленных церквей и кладбищ при них. Убоявшись заразы и убегая печального вида их, императрица соизволила запретить хоронить при этих церквах и повелела отвести для кладбища приличное место подальше от пути ее следования. Архитектор Д.В. Ухтомский нашел такое недалеко от старинного иноземного кладбища среди полей у Трифоновской церкви, где в 1748–1750 гг. устроили новое: огородили его забором, поставили ворота и соорудили небольшую деревянную церковь во имя Лазаря, отчего кладбище получило название Лазаревского.

Каменное здание церкви (2-й Лазаревский пер., 2, ул. Советской армии) строилось в конце XVIII в. на средства, пожертвованные богатой купеческой семьей Долговых. Глава семьи – Лука Иванович Долгов – был одним из самых богатых московских купцов. Прибыв в Москву из Калуги, он почти сразу стал первогильдейским купцом, а за пожертвования, сделанные им во время чумы 1771 г., получил чин титулярного советника и дворянство. От двух браков у него было 14 детей, его дочери сделали прекрасные партии: одна из них вышла замуж за князя Горчакова, другая – за гвардейца Колычева, третья – за профессора университета врача Зыбелина, четвертая – за архитектора Баженова, пятая – за Назарова, тоже архитектора.

Ему-то, своему зятю Елизвою Семеновичу Назарову, и поручил купец выполнить богоугодное дело – постройку новой церкви на Лазаревском кладбище. В 1783 г. Л.И. Долгов просил дозволения выстроить церковь «каменную о трех престолах и при ней в особливом отделении несколько каменных же жилых покоев для пребывания бедных». Церковь строилась в 1784–1787 гг. – это была небольшая ротонда с трапезной, украшенной с запада двумя башенками для колокольного звона, и портиком между ними. В 1902–1904 гг. по проекту архитектора С.Ф. Воскресенского трапезную построили заново: сделали ее значительно шире и длиннее, сохранив и портик, и обе колоколенки. В трапезной находились два придельных храма – Воскрешения Лазаря и евангелиста Луки, главный же престол был освящен во имя Сошествия Св. Духа.

В советское время почти полностью уничтожили внутреннее убранство – в церкви устроили общежитие, тогда же исчезла и доска с эпитафией храмоздателю, в которой рассказывалось о самом Луке Ивановиче Долгове: «Тут погребено тело Луки Ивановича Долгова. Родился 1722 года октября 10 дня. День ангела 18 октября. Скончался 1783 года апреля 19 дня. Был по выборам Гражданства Президентом Московского магистрата, во время заразительной болезни в Москве членом Предохранительной комиссии. За сии усердные труды имянным указом пожалован титулярным советником. В жизнь свою расположась на сем месте создать храм Сошествия Св. Духа с двумя приделами – Луки евангелиста и Воскресения праведного Лазаря, в последний год своей жизни оный расположил по плану и фасад, согласно своему намерению, проектированному затем его зятем Статским советником и Правительствующего Сената архитектором Елизвоем Семеновичем Назаровым, предназначена в исполнение привести по кончине его. Вследствие чего сия святая церковь и сооружена оставшими по нем».

Большое Лазаревское кладбище, когда-то бывшее за городской границей, в XIX в., оказалось внутри города. На памятниках кладбища можно было прочесть многие и многие дорогие и памятные нам имена. Анна Григорьевна Достоевская вспоминала, как во время приезда в Москву в 1867 г. «в одно ясное утро» Федор Михайлович повез ее на Лазаревское кладбище, «где погребена его мать, Мария Федоровна Достоевская, к памяти которой он относился с сердечной нежностью. Мы были очень довольны, что еще застали священника в церкви, и он мог совершить панихиду на ее могиле».

На Лазаревском кладбище были похоронены известные люди: среди них юрист Н.Н. Сандунов, его брат артист С.Н. Сандунов, филолог Р.Ф. Тимковский, медики С.И. Зыбелин и А.И. Кикин, ботаник П.Ф. Маевский, богослов А.П. Смирнов. Там же были и могилы архитекторов Е.С. Назарова и П.Е. Баева, поэта Ф.Б. Миллера, профессора Московского университета, отца известного историка Москвы М.М. Снегирева, москвоведов С.М. Любецкого и Н.А. Скворцова.

Большевистские хозяева Москвы, ничтоже сумняшеся, решили превратить кладбище в… детский парк. Все надгробия были вывезены, могилы разровнены, и на костях предков заиграли счастливые дети Страны Советов.

Как тут не вспомнить бессмертные слова Пушкина: «Неуважение к предкам есть первый признак дикости и безнравственности…»

Мещанская слобода

Мещанской слободе повезло в истории Москвы: хотя она и просуществовала менее чем многие другие московские слободы, но была исследована тщательнее их. Так получилось потому, что, во-первых, сохранился целый комплекс документальных источников по Мещанской слободе, а во-вторых, разработкой этого архива занялся крупнейший историк Сергей Константинович Богоявленский. Его исследование по истории Мещанской слободы при жизни (он умер в 1947 г.) не было опубликовано и только сравнительно недавно увидело свет.

Откуда же произошло такое название – Мещанская? Во время русско-польских войн второй половины XVII в. жители многих пограничных городов, местечек и деревень, оказавшиеся в зоне военных действий, либо выражали желание переехать в Россию, либо были насильственно переселены туда. В число последних входили не только военнопленные, но и мирные граждане, захваченные русскими и обращенные ими в холопство. После Андрусовского перемирия, заключенного в 1667 г., многие вернулись в родные места, но некоторые решили остаться в России. В Москве их стали расселять в особой слободе, названной Мещанской, от польского слова mieszczanin,

Официально слобода была учреждена в конце 1670 г. или в начале 1671 г. Всеми делами ее заведовал Посольский приказ, во главе которого стоял всесильный боярин Артамон Матвеев, пользовавшийся неограниченным доверием царя Алексея Михайловича. Для слободы отвели за Сретенскими воротами Земляного города выгонную городскую, а также полевую землю, взятую у соседних Напрудной и Троицкой слобод, и несколько загородных частных дворов. Нормой наделения мещан землей был участок в 10 саженей поперек и 20 саженей в длину (1 сажень = 2,13 м), но многим, особенно тем, кто жил ближе к городу, давались участки и 5 саженей в поперечнике. Так как землей обитатели слободы наделялись от государства бесплатно, то при всяких спорах считалось, что в слободе «ценят и отдают хоромное строение, а земель никому не отдают для того, что те земли мещанам даные», следовательно, слобожане могли продать или завещать только строения на участке.

В планировке Москвы до сих пор остались следы этой слободы: несколько длинных, параллельных друг другу улиц, до недавнего времени сохранявших название Мещанских. Главная улица бывшей слободы, 1-я Мещанская, в 1957 г. в связи с проходившим тогда в Москве Всемирным фестивалем молодежи была переименована в проспект Мира (после Октябрьского переворота она короткое время называлась 1-й Гражданской); 2-я Мещанская в 1966 г. стала улицей Гиляровского, 3-я в 1962 г. – улицей Щепкина, а 4-я – сохранила свое имя, превратившись в 1966 г. просто в Мещанскую улицу.

Неудивительно, что именно 1-я Мещанская стала главной улицей всей слободы – ведь улица была значительно старше ее: по 1-й Мещанской проходила одна из главных сухопутных дорог, соединившая центры нескольких княжеств: Москву, Переславль-Залесский, Ростов, Ярославль. По улице тянулись обозы купцов, сновали экипажи, со времени основания Троицкой обители брели богомольцы. С XVI в. по улице шли из Архангельска торговые обозы иноземных купцов.

Сравнительно плотная застройка находилась лишь с левой стороны улицы, с правой же, за лентой строений, простирались обширные поля и выгоны ямщиков Переславской ямской слободы.

Сама улица долгое время была относительно спокойной, с неширокими тротуарами и небольшими домиками, за палисадниками с деревьями и кустами сирени. Изменяться улица стала в начале нашего столетия, особенно после открытия движения по Московско-Виндавской дороге, когда постепенно на ней стали появляться большие дома и магазины. Но наибольшие перемены наступили в конце 1930-х гг. – улица стала парадным подъездом к сельскохозяйственной выставке, и потребовалось соответствующее оформление ее.

Первые признаки такого парадного оформления встречают нас в самом начале: небольшие и неказистые дома «украшены» двумя башенками с одинаковыми барельефами на них, изображающими этаких бодрых селян с огромными снопами в высоко поднятых руках; под правым барельефом сохранились цифры: «1954».

В XVIII в. в начале 1-й Мещанской с ее левой стороны находилось несколько больших и богатых усадеб, от которых еще остались немые свидетели. Так, если войти во двор дома под № 3 (выстроенного по проекту академика архитектуры В.П. Загорского в 1893 г.), то можно увидеть трехэтажный дом с остатками классического декора. Он и сейчас кажется немаленьким, но можно представить себе, каким огромным он выглядел в окружении одноэтажных строений вокруг.

В конце XVII в. несколько дворов тяглецов Мещанской слободы были здесь скуплены богатым купцом Матвеем Евреиновым, когда-то бедным еврейским мальчиком, взятым в плен во время русско-польской войны, привезенным в Москву и проданным торговцу. По царскому указу его уже юношей освободили и поселили в Мещанской слободе, где он стал торговать сам и со временем превратился в богатого и уважаемого купца первой гильдии, учредителя первой в Москве шелковой фабрики (строения ее находились на Ильинке на бывшем Посольском дворе и здесь, на Мещанской). После его смерти усадьба перешла к сыну, а потом – внуку Матвею Андреевичу Евреинову. На плане его участка на 1-й Мещанской, датированном 1779 г., уже тогда были показаны каменные палаты, которые сохранились до нашего времени во дворе дома № 3. В конце XVIII – начале XIX в. палаты, как и вся усадьба, принадлежали тайному советнику (один из высших чинов российской Табели о рангах) Николаю Семеновичу Лаптеву.

В одной из квартир дворового корпуса происходили собрания «нечаевцев», кружка студентов Петровской академии «Народная расправа», подпавших под влияние фанатика, некоего Нечаева, не брезговавшего ради выполнения своих целей самыми грязными методами: подозревая в предательстве члена кружка студента Иванова, он решил убить его. Вот здесь, на Мещанской, осенью 1869 г. и разрабатывался план убийства: Иванова поздно ночью завлекли в грот в парке Петровской академии и убили. Преступление, взволновавшее всю Россию, было раскрыто, сообщников Нечаева арестовали и судили. Сам же Нечаев бежал за границу, но позднее его выдали России как уголовника и заключили в Петропавловскую крепость, где он, по-видимому, покончил с собой.

Рядом с этой немалой усадьбой находилась еще более обширная, образованная покупкой восьми дворов сыновьями М.Г. Евреинова Петром и Яковом. Последний был самым видным из братьев Евреиновых: он находился в числе тех, кого Петр послал за границу обучиться цивилизованным методам ведения купеческого и мануфактурного дела, затем его назначили российским консулом в Испании, потом советником Мануфактур-коллегии и, наконец, президентом Коммерц-коллегии. На плане его участка, снятом в 1778 г., показаны каменные палаты. Позже владельцем их был действительный тайный советник Михаил Федорович Соймонов, старший сын Ф.И. Соймонова, исследователя Каспийского моря.

М.Ф. Соймонов родился в Москве и учился в артиллерийской школе, находившейся недалеко отсюда, на Земляном валу. Он был одним из крупных деятелей на ниве русского образования и горной промышленности: основал Горный институт в Петербурге, руководил Берг-коллегией и монетным департаментом. В 1781 г. М.Ф. Соймонов вышел в отставку и переехал в Москву, где и скончался в 1804 г.

Усадьба его протянулась на 65 саженей (около 130 метров) по улице и выходила на соседнюю 2-ю Мещанскую. В правой ее части находился двухэтажный каменный господский дом, по обеим сторонам которого стояли флигели, образующие полукруглый парадный двор – курдонер. Если войти со 2-й Мещанской во двор дома № 7–9, то еще можно увидеть остатки дворового флигеля и барского дома бывшей усадьбы М.Ф. Соймонова.

В начале XIX в. соймоновскую усадьбу купил подполковник Иван Родионович Кошелев, прадед которого Родион Кошелев разбогател и сделал хорошую карьеру, ему, возможно, помогла женитьба на дочери пастора Глюка, служанкой которого была будущая императрица Екатерина I. Родион Кошелев имел большой дом на Девичьем поле (он сохранился в перестроенном виде; см. главу «Девичье поле»), жил широко, нерасчетливо тратя свое состояние, так что наследникам осталось не так уж и много. И.Р. Кошелев дослужился до чина подполковника, но во время павловского царствования почел за лучшее выйти в отставку и уехать в Москву, приобретя усадьбу на 1-й Мещанской,

Его сын Александр Иванович Кошелев стал известным деятелем славянофильского движения, издателем журнала «Русская беседа», автором мемуаров. Он родился в этом доме на Мещанской 9 мая 1806 г., получил хорошее домашнее образование под руководством профессоров Московского университета, в числе которых были X. Шлецер и А.Ф. Морошкин. У них учился и живший рядом Иван Киреевский, будущий издатель запрещенного с первого номера журнала «Европеец», философ и убежденный славянофил.

В 30-х гг. XIX в. эта дворянская усадьба перешла к чаеторговцам братьям Василию и Ивану Алексеевичам Перловым. Чай в России появился в 1638 г., когда монгольский хан прислал четыре пуда его в подарок царю Михаилу Федоровичу, а с XVIII в. он стал национальным напитком. Чай, особенно в центральных губерниях России, был настолько распространен, что перед Первой мировой войной Россия занимала второе после Англии место по его потреблению, и чайная торговля была весьма прибыльной.

Перловы были одними из самых крупных чаеторговцев в России. Основатель фирмы, некий Алексей Иванович, открыл в 1787 г. торговлю в рядах на Красной площади и принял в 1806 г. фамилию Перлов. Сын его Василий (1784–1869) купил в 1836 г. дом Кошелевых на 1-й Мещанской улице и открыл тут чайный магазин. Его потомки разделились на две ветви: внук Семен Васильевич (1821–1879) и правнук Василий Семенович (1841–1892) продолжали жить и торговать на 1-й Мещанской под фирмой «В. Перлов с сыновьями», а другой внук, Сергей Васильевич (1836–1911), обосновался на Мясницкой улице. Он приобрел там участок (под № 19) и построил по проекту Р.И. Клейна жилой дом с магазином на первом этаже. Причудливый «китайский» вид дом на Мясницкой получил в 1896 г., когда в связи с ожидаемым приездом видного китайского сановника С.В. Перлов решил переделать фасад своего дома, однако сановник посетил другого Перлова на 1-й Мещанской.

«Мещанские» Перловы весьма успешно торговали: если до 1857 г. у них был только один чайный магазин на 1-й Мещанской, то с 1858 по 1897 г. число магазинов выросло до 88, и не только по всей России, но и за границей – в Австрии, Германии и Франции. На 1-й Мещанской Перловы выстроили по проекту архитектора Р.И. Клейна пятиэтажное доходное здание (№ 5).

За ним советские постройки, которыми стали оформлять эту магистраль с конца 1930-х гг. Несколько странные декоративные украшения, похожие на вставленные в стену дома заклепки, и худосочные колонки лоджий отнюдь не способствуют созданию монументального образа дома (№ 7–9), к которому явно стремился автор, архитектор Д.Д. Булгаков, так как предполагалось, что дом будет стоять по красной линии нового магистрального проезда, который должен был пересекать 1-ю Мещанскую. Если зайти справа за угол дома, то можно увидеть его парадный фасад: в центре дома устроен проезд во двор, над которым автор поместил повторяющиеся изображения молотов и серпов с продетыми через серпы свитками. Дом этот сразу после его окончания подвергся уничтожающей критике: журнал «Архитектура СССР» отметил, что «весь фасад представляет собою образчик фальшивой, насквозь ложной декорации».

Дом строился для министерства связи с весны 1937 г. и достраивался уже во время войны, его окончили в декабре 1944 г. В архиве сохранилась любопытная переписка министра связи некоего Пересыпкина с архитектурным надзором по поводу министерского требования изменить внутреннюю планировку дома для того, чтобы вставитъ туда большую квартиру для самого себя. Надзор возражал, так как перепланировка изменяла уже одобренный фасад здания, а министр настаивал, присылая письма с лично подписанными планами своей квартиры.

Как раз на месте левого угла этого здания находились апсиды слободской церкви Свв. Адриана и Натальи. В 1672 г., почти сразу после основания слободы, мещане выстроили деревянную церковь, богато ими украшенную: в 1674 г. воры, проникнув в нее, смогли унести драгоценных предметов на огромную тогда сумму в 160 рублей. Каменное здание церкви начали строить после пожара 1688 г., но мещане, однако, не смогли оплатить всю постройку и обратились с просьбой к казне о вспомоществовании. Откликнувшись на просьбу, великие государи Иван и Петр Алексеевичи повелели «в ту новопостроенную церковь к дверям и к окнам на затворы дать двести досок железа ис того, которое собрано с кровли государственного Посольского приказа и положено на Посольском дворе в анбары».

Внутри церкви над иконостасом и снаружи вокруг колокольни на изразцовом поясе находилась надпись, повествующая о построении церкви: «Лета 7194 июня повелением великих государей царей и великих князей Иоанна Алексеевича и Петра Алексеевича и великия государыни благоверныя царевны и великия княжны Софии Алексеевны… зачата бысть сия церковь… и совершена в лето 7196 июня в 24 день».

Церковь получилась великолепная, украшенная богатыми изразцами: тут уж постарались мещане, мастера ценинного дела, выходцы из белорусских городов. Со стороны Мещанской церковный участок ограждала изящного рисунка решетка, поставленная в середине XVIII в. Главный престол посвящался апостолам Петру и Павлу, но москвичам церковь была более известна по имени придела свв. Адриана и Натальи. В этой церкви в 1897 г. отпевали знаменитого врача Григория Антоновича Захарьина, а в 1926 г. художника Виктора Михайловича Васнецова. Церковь сломали в 1936 г., когда было решено превратить 1-ю Мещанскую в улицу-витрину, ведущую к выставке достижений социалистического сельского хозяйства.

Через небольшой сад – здание (№ 13), выстроенное в 1912 г. архитектором Г.А. Гельрихом для «Московского общества призрения, воспитания и обучения слепых детей» с церковью Марии Магдалины. В конце XVIII в. здесь было владение содержателя скипидарной и канифольной фабрики А.Ф. Евреинова с каменными палатами. В 1812–1825 гг. двором владел С.А. Норов, отец декабриста.

За жилым семиэтажным зданием, предназначавшимся для «общежития рядового состава Управления милиции гор. Москвы» (1939 г., архитектор К.И. Джус), находится строение, вызывающее недоуменный вопрос: почему это на нем изображено «№ 8»? Оказывается, что оно было выстроено для восьмой электроподстанции московского трамвая. Вполне утилитарные постройки, производственные сооружения трамвайного хозяйства, сделаны были с выдумкой, со вкусом и поистине красили город. Особенно хороша была эта Мещанская подстанция, выстроенная к концу 1911 г., украшенная московским гербом, двумя башенками и декорацией в стиле русского модерна, но ее теперь так изуродовали, что прежней красоты и не предположишь.

На углах перекрестка 1-й Мещанской с улицей Дурова два совершенно разных строения: правое (№ 19), с дробным орнаментом, «надетым» на кирпичный конструктивный остов, выстроено в 1903 г. (архитектор Н.П. Матвеев), слева современное (1981 г.) уродливое строение из стандартных бетонных плит, где находятся Дом моды и салон-магазин «Слава Зайцев».

На той же левой стороне улицы особняк (№ 25), принадлежавший до 1917 г. текстильному фабриканту С.П. Моргунову; однако построен он был не для него, а для купчихи второй гильдии С.Ф. Циммерман в 1902 г., когда архитектор А.С. Гребенщиков значительно переделал старый дом надворной советницы

На участке дома № 27, принадлежавшем статскому советнику А.Г. Оппелю, в начале XIX в. жил «московский купец Николай Алексеев сын Полевой», тот самый Полевой, который в продолжение многих лет был кумиром молодежи, издавал популярный журнал «Московский телеграф», буквально произведший переворот в русской журналистике. Полевой понял, что в издательской деятельности надо ориентироваться на более широкие массы читателей, а не на очень тонкий слой высокообразованных людей. В продолжение 10 лет «Московский телеграф» был самым популярным журналом, и современная молодежь зачитывалась им. «У тогдашнего молодого поколения, – писал Аполлон Григорьев, – есть предводитель, есть живой орган, на лету подхватывающий все, что носится в воздухе, даровитый до гениальности самоучка, легко усвояющий, ясно и страстно передающий все веяния жизни, увлекающийся сам и увлекающий за собою других… „купчишка Полевой“, как с пеной у рта зовут его, с одной стороны, бессильные старцы, а с другой – литературные аристократы».

На этом участке, выходившем и на 2-ю Мещанскую, стояли несколько строений каменных и деревянных. Здесь же находился водочный завод, и можно представить насмешки «литературных аристократов», когда они узнавали, что издатель знаменитого журнала был не только купцом, но и – о ужас! – содержал водочный завод.

Полевой пригласил участвовать в журнале П.А. Вяземского, на страницах его печатались А.С. Пушкин, Е.А. Баратынский, В.А. Жуковский, А.Ф. Вельтман, И.И. Лажечников и многие другие известные литераторы. Журнал Полевого писал об успехах промышленности и торговли, отмечал значение купеческого сословия в России. Но… обычная судьба мало-мальски талантливого начинания в тоталитарном государстве: журнал Полевого взял да и запретил император Николай. Полевой отрицательно отозвался о патриотической пьесе поэта Н.В. Кукольника «Рука Всевышнего Отечество спасла», так понравившейся коронованному самодуру, и «Московский телеграф» погиб. Тогда по рукам ходило такое стихотворение:

«Рука Всевышнего» три чуда совершила:

Отечество спасла,

Поэту ход дала

И Полевого удушила.

Пушкин, один из тех «литературных аристократов», с которыми Полевой вел войну, не без злорадства записал в дневнике при известии о запрещении журнала: «„Телеграф“ достоин был участи своей; мудрено с большей наглостью проповедывать якобинизм перед носом у правительства».

В доме на Мещанской Н.А. Полевой жил вместе с семьей и братьями Евсеем, Петром и Ксенофонтом, автором интересных воспоминаний; в них он рассказывал, что Пушкин после освобождения из михайловской ссылки неоднократно посещал Полевого. Последний раз он побывал здесь весной 1827 г., перед отъездом в Петербург: Полевой устроил у себя литературный вечер, «где собрались все пишущие друзья и недруги; ужинали, пировали всю ночь и разъехались уже утром. Пушкин казался председателем этого сборища и, попивая шампанское с сельтерской водой, рассказывал смешные анекдоты, читал свои непозволенные стихи, хохотал от резких сарказмов И.М. Снегирева, вспоминал шутливые стихи Дельвига, Баратынского и заставил последнего припомнить написанные им с Дельвигом когда-то рассказы о житье-бытье в Петербурге. Его особенно смешило то место, где в пошлых гекзаметрах изображалось столько же вольное, сколько невольное убожество обоих поэтов, которые „в лавочку были должны, руки держали в карманах (перчаток они не имели)“».

Далее в застройке улицы зияет провал, сделанный в ходе выполнения олимпийского строительства, в результате которого погибло многое и, в частности, исчез милый московский топоним «Серединка», как назывался небольшой переулочек, находившийся посредине расстояния от начала до конца 1-й Мещанской улицы. Тут, на небольшой площади с колодцем для извозчичьих лошадей, был дом с колоннами и мезонином, принадлежавший деду мемуариста и московского бытописателя Д.И. Никифорова, который в юности жил в нем.

Слева видно здание церкви Св. Филиппа Митрополита. Церковь была построена на месте встречи мощей задушенного по приказу Ивана Грозного святого митрополита Филиппа, перенесенных в Москву из Соловецкой обители, куда отправился сам Никон, «собинный» друг царя Алексея Михайловича. Он привез их в столичный город 9 июля 1652 г., толпы народа встречали мощи на всем пути до Кремля, и сам царь вышел навстречу: «…а на Государе было платья: зипун, отлас червчат, кафтан становой, шапка горлатная первого наряду с колпаком, опашень, обьярь бруснична, с круживом и посох индейский с костьми».

На месте встречи построили сначала деревянную, а в 1686 г. каменную церковь. В середине XVIII в. перестроили трапезную с приделом св. Алексея, человека Божия, тогда же возвели новую колокольню и освятили их в июле 1750 г. В конце столетия решили перестроить и сам храм, оставив трапезную и колокольню в неприкосновенности. Прихожане пригласили архитектора М.Ф. Казакова для строительства новой церкви, начатого в 1777 г. и законченного через одиннадцать лет. В результате получилась странная комбинация трех никак не гармонирующих друг с другом строений колокольни, трапезной и самой церкви, в здании которой бросается в глаза непропорциональность убывания объемов: ротонда Филипповской церкви была первой в ряду любимых Казаковым центрических сооружений, и, может быть, поэтому она получилась у него не совсем удачной.

Подкупольное пространство церкви очень маленькое, и в нем непропорционально большими выглядят грузный карниз и огромные колонны с развитыми капителями и каннелюрами. Интерьер церкви очень торжественен, хотя и не совсем приличествует освященному веками облику православного храма – вкусы людей конца XVIII столетия существенно переменились. Церковь перед войной была уже предназначена к сломке, но «благодаря» войне уцелела. Ныне она действует, к ней пригородили большой участок, на котором в 1997 г. сооружен целый комплекс «Сибирского подворья» с часовней просветителю Иннокентию Иркутскому.

Далее по 1-й Мещанской скромный дом (№ 39) с красиво оформленным окном на втором этаже, построенный в 1908 г. архитектором Ф.Ф. Воскресенским для купца П.П. Золотарева.

За ним одно из самых заметных зданий на улице – особняк «короля» русского фарфора М.С. Кузнецова. Он поселился на 1-й Мещанской в 70-х гг. XIX столетия, купив большую усадьбу, владельцем которой в послепожарное время был князь Н.С. Долгоруков.

От многих строений кузнецовской усадьбы остались лишь два, стоящие по обе стороны от нового вестибюля станции метро «Проспект Мира» (вестибюль стоит на месте дома князя Долгорукова). Здание слева (№ 41) составлено из нескольких разновременных частей: его крайние части являются флигелями старой, конца XVIII в., усадьбы, а центральная часть встроена в 1893 г. молодым и позднее известным архитектором И.С. Кузнецовым. В 1898 г. другой архитектор, В.Г. Иванов, надстраивает все сооружение вторым этажом и изменяет фасад. Мощные фигуры атлантов лепил скульптор С.Т. Коненков. В доме на этом участке до своей вынужденной эмиграции жил скульптор Э.И. Неизвестный.

Далее идут жилой дом № 45 (1936–1938 гг., архитектор В.Н. Баранов) и также жилой № 47, спроектированный архитектором А.Н. Новиковым в 1914 г. За ними огромный, резко выделяющийся среди всей застройки дом, выстроенный для Министерства угольной промышленности СССР (1950 г., архитекторы К.М. Метельский, Б.С. Виленкин, Б.С. Бабьев).

Это здание стоит на углу с Капельским переулком, в котором выделяется живописное здание (№ 49) в стиле модерн, построенное в 1904 г. архитектором И.П. Машковым для важного чиновника – председателя Московского цензурного комитета В.В. Назаревского.

На другом углу Капельского переулка находилась церковь Св. Троицы, «что на Капельке». Ее название в народе было, конечно, объяснено самым простым образом – от слова «капля», причем не какой-нибудь, а той самой, которая остается на дне стакана с водкой. Церковь выстроили на доходы, якобы полученные от водочных остатков содержателем кабака, стоявшего недалеко от церкви. Автор «Седой старины Москвы», изданной в 1893 г., И.К. Кондратьев, так передает бытовавшую легенду: «Невдалеке от нее (от Троицкой церкви) находился кабак. Целовальник его, а по-тогдашнему полный хозяин, древний почтенный старик, славился своей хорошей жизнью и долгое время был церковным старостой при этой церкви. Он не имел после себя прямых наследников и был одинок, и притом, как говорится, скопидом. Ему пришла благая мысль употребить все свое наличное состояние на построение нового каменного храма на месте старого. Но для этого дела не достало бы его собственного капитала, а собирать прямо на построение церкви ему не хотелось, и он придумал простое средство. Кабак его стоял на большой Троицкой дороге, а в те времена, как и теперь, эта дорога была одна из проезжих, да и народ тогда был не хитрый, простой, и никто не считал за стыд зайти в кабак отогреться и даже повеселиться, следовательно, посетителей у старика-целовальника всегда было много. С тех пор как старик возымел благочестивую мысль о построении храма, он каждого из своих посетителей просил не допивать всего налитого ему вина, а слить „капельку“ на церковь».

Однако объяснение названия церкви значительно проще и достовернее: она стояла на берегу речки Капли, которая протекала по направлению переулков Капельского (отсюда и его название) и Самарского и впадала в Неглинную у парка Екатерининского института. Троицкая церковь строилась в 1708–1712 гг. не только на «мирские» пожертвования, но на пожалования императрицы Екатерины I. С увеличением прихода здание церкви пришлось перестраивать: по проекту архитектора И.С. Кузнецова в 1907–1908 гг. сооружается большая трапезная с приделами св. Иоанна Воина и Митрофания Воронежского. В церкви хранился уникальный резной образ св. Федора Стратилата скульптора Степана Заруцкого 1672 г. Церковь Троицы дожила до начала массового разрушения церковных зданий в Москве, ее сломали в 1931–1932 гг. и соорудили на этом месте в 1938 г. жилой дом для ТАСС с колоннадой первого этажа (№ 51, архитектор Г.И. Глущенко; угловая башня построена в 1953 г.).

В этом доме в 1937–1960 гг. жил, как написано на мемориальной доске, «физиолог и изобретатель» С.С. Брюхоненко, сконструировавший первый в мире аппарат искусственного кровообращения. Его опыты с оживлением трупов и с отрезанной головой собаки, жившей на лабораторном столе и даже кусавшей экспериментаторов, вызвали сенсацию и послужили стимулом для написания фантастического романа А.Р. Беляева «Голова профессора Доуэля».

О доме № 71, выстроенном в 1938 г. для сотрудников НКВД, в книге «Москва. Архитектурный путеводитель» 1960 г. сказано, что он «отличается нагромождением архитектурных элементов». Авторы его П.А. Нестеров и И.В. Миньков работали в составе «комсомольской бригады» в мастерской профессора Д.Ф. Фридмана, и в рецензии на проект отмечалось, что руководитель, видимо, не уделял внимания своим подопечным. Следующий дом № 73 был еще до войны отмечен на конкурсе премией Моссовета (1938–1939 гг., архитектор Л.О. Бумажный).

Эта сторона 1-й Мещанской заканчивается монументальным строением под № 79 с рустовкой нижнего этажа (1938–1951 гг., архитектор П.И. Фролов).

Вернемся к началу улицы, к ее правой стороне. Издавна тут, около крепостных ворот, было торговое место – на одном из планов последней трети XVIII в. обозначены «постоялый двор», «кузницы», «надворная печь и при ней очаг, в котором обваривают сайки», и прочие необходимые строения. Почти все начало правой стороны 1-й Мещанской улицы состоит из небольших, выстроенных в основном после пожара 1812 г. домов, первые этажи которых, как правило, предназначались для лавок, а на вторых находились жилые комнаты, сдававшиеся внаем. Со времени постройки они неоднократно изменялись, и некоторые из них приобрели в начале нашего века модные фасады. Дом № 2 принадлежал до советской власти торгово-промышленному товариществу «П. Малютина сыновья», и оно еще в 1890 г. подало прошение о полной перестройке здания по новой красной линии, проведенной со значительным отступом от старой, для того, чтобы расширить узкий проезд у Сухаревой башни. Перестройку производил архитектор Г.П. Воронин.

Следующий дом (№ 4) дожил до наших дней с 1816 г., когда тогдашняя владелица участка «купеческая дочь» Степанида Габлова выстроила небольшое здание с лавками. В 1841 г. к нему сзади были сделаны пристройки, а в 1909 г. архитектор С.Ф. Кулагин строит не сохранившийся до нашего времени жилой дом в глубине участка и, вероятно, тогда же меняет фасад дома по красной линии.

Дом № 6 также дошел до нашего времени с послепожарных времен: в 1826 г. купец К.М. Романов уже владел двухэтажным каменным домом с лавками, построенным по одному из «образцовых» проектов. Рядом здание под № 8, фасад которого напоминает дом № 4. Первый этаж, занятый лавками, был каменным, а второй деревянным; в те времена, то есть примерно в 1820-е гг., жилые покои предпочитали все-таки строить из дерева. Архитектор М.Г. Пиотрович в 1910 г. заменил деревянный мезонин каменным этажом, и он же изменил фасад главного дома и построил позади флигели.

Дом № 10 был в 1816 г. двухэтажным, каменным, с небольшим мезонином, и, возможно, он был построен еще в XVIII в. В 1905 г. владелец участка врач А.В. Вердеревский подает прошение о постройке по улице дома по проекту архитектора В.В. Шеймана.

Далее идет большой участок (№ 12) с тремя строениями по красной линии. В конце XVII и в XVIII в. он принадлежал купцам Исаевым, родственникам Евреиновых. Основатель этой богатой купеческой династии Иван Исаев происходил из города Дубровны в Белоруссии, был также взят в плен, привезен в Москву

В конце XVIII в. это владение перешло от наследников И.И. Исаева к купцу Василию Солодовникову; в 1803 г. принадлежало купцу А.К. Колыбелину, после 1812 г. купчиха Наталья Лобкова строит справа и слева от главного дома каменные служебные корпуса, позади главного дома был хорошо распланированный сад с несколькими дорожками, беседками и «вишневой аллеей». В 1862 г. новый владелец участка, зубной врач Карл Бари, превращает здание по линии улицы (справа от среднего) из торгового в жилое и надстраивает вторым этажом, а в 1873 г. один из членов большой и талантливой семьи архитекторов Чичаговых (возможно, Михаил Николаевич) слева от основного здания строит трехэтажный жилой дом для купчихи Фелисаты Баскаковой. По давней традиции считалось, что в этой усадьбе жил знаменитый сподвижник Петра Великого Яков Брюс, которого народные легенды считали чародеем, гадавшим в Сухаревой башне по волшебным книгам. Брюс действительно жил на 1-й Мещанской, но при тщательном исследовании выяснилось, что не здесь, а дальше по улице, на участке под № 34.

Такой же большой участок находился рядом (№ 14). В конце XVIII в. примерно посередине участка, по линии улицы, стояли большие каменные палаты (в основе которых еще более ранняя постройка) – они сохранились до нашего времени, в них сейчас краеведческий музей. Владельцами участка в разное время были люди совершенно различного общественного положения, отражавшего перемены в статусе владельцев московской недвижимости: если в начале XIX в. его хозяином был действительный камергер обер-егермейстер и граф из французских эмигрантов Гавриил Карлович де Реймонд-Моден, в середине того же века некий коллежский асессор Шамардин, то в нашем столетии там поселилась московская первогильдейская купчиха Лия Гуревич.

Дом № 16 по 1-й Мещанской вошел во все курсы по истории русской архитектуры, ибо он, как считают исследователи, является произведением самого Баженова, построившего его для тестя, богатого московского купца Луки Долгова. В начале 1740-х гг. купец прибыл в Москву из Калуги в надежде разбогатеть. Это ему удалось – если в 1752 г. он смог выстроить на своем участке (нынешний № 16–20) небольшой деревянный дом, то уже через четыре года он владелец обширных каменных палат, значительно расширенных в 1770 г. Две дочери его были замужем за архитекторами – одна за Е.С. Назаровым, автором такой значительной постройки, как церковь Св. Духа на Лазаревском кладбище, а другая за В.И. Баженовым, самым, наверное, талантливым и самым таинственным из русских зодчих (ему приписываются многие шедевры русской архитектуры, в том числе знаменитый дом Пашкова, но документы, подтверждающие его авторство, так и не найдены).

В 1816 г. владельцами усадьбы были купеческие сыновья Николай и Лука Долговы, ставшие лейб-гвардии прапорщиками. После смерти Николая его брат разделил усадьбу на две части и отделал старый отцовский дом по фасаду. В дальнейшем правой частью (№ 16–18) владели купцы, а левую (№ 20), также с каменными палатами, в 1863 г. приобрел Григорий Антонович Захарьин, знаменитый московский эскулап, гроза и последняя надежда заболевших московских богатеев. Он был крупнейшим ученым, основоположником русской клинической терапии, проложившим новые пути в медицине, блестящим лектором и необыкновенным диагностом, о котором ходили легенды – он якобы с первого взгляда распознавал любую болезнь. Рассказывающие, правда, частенько забывали, что перед тем как поставить диагноз, Захарьин посылал своего ассистента к больному, а потом сам его осматривал и опрашивал буквально часами. Когда он входил в дом, «высокий, бледный, с пронзительными, умными глазами», все трепетали перед ним. К его визиту припасали коробку конфет, которую так и называли «захарьинские»: всем была известна слабость его к сладкому. Особенно боялись Захарьина богатые купцы; он третировал их безжалостно, беря не менее 100 рублей за визит. Практика у него была огромной, гонорары высокими, на них Захарьин приобрел не только дом на Мещанской, но и большой участок с несколькими доходными зданиями на Кузнецком Мосту, стоивший более миллиона.

Захарьин жертвовал крупные суммы на деревенские школы, помогал нуждающимся студентам, поддерживал научно-медицинские общества и журналы, а перед смертью завещал почти все состояние на благотворительные цели. Интересно сравнение известных врачей и писателей, сделанное медиком и литератором А.П. Чеховым: по таланту он уподоблял Боткина Тургеневу, а Захарьина Толстому.

После Захарьина дом перешел к сыну медицинского светила Сергею Захарьину, умершему (грустная ирония…) в молодом возрасте от туберкулеза. Здание в 1909 г. приобрел симбирский купец Василий Афанасьевич Арацков. Он заказал молодым архитекторам, братьям Весниным, переделать старый дом: появился балкон по переднему фасаду, окна были расширены, антресоли разобраны, изменились интерьеры, а во дворе были выстроены торговые склады (сейчас позади этого дома стоит новое здание префектуры).

Около дома Захарьина – Арацкова еще один, который сейчас полностью переделан для одного из десятков новых банков, выросших, как грибы после дождя. Каменное здание на этом участке обозначено на плане 1816 г., когда оно принадлежало коллежскому асессору А.И. Старову. К концу XIX в. владельцем становится Серафимо-Дивеевский монастырь, по прошению которого в 1911 г. в левой части здания архитектор П.В. Харко строит красивую часовню, от которой не осталось никаких следов.

Рядом, почти вплотную, стоит любопытный образец неоклассического направления русского модерна особняк (№ 22), с точно воспроизведенными деталями греческой классической архитектурной декорации. Перед переворотом октября 1917 г. им владел присяжный поверенный В.Э. Репман, а выстроен он был в 1901 г. для потомственного почетного гражданина А.П. Богданова по проекту архитектора А.О. Гунста. Внутри чудом сохранились прекрасная мебель из орехового дерева в стиле модерн.

Последнее в этом ряду здание выстроено по проекту Н.А. Тютюнова в 1891 г. Оно находится на углу с Грохольским переулком, который своим названием обязан владельцу как раз этого углового участка – в начале XVIII в. он принадлежал тяглецу Мещанской слободы Ивану Грохольскому.

Ныне в этом переулке и рядом немного интересных построек; можно отметить новые здания посольств Португалии и Ирландии на правой стороне (1966 г.), и на левой – высокое 18-этажное здание лечебно-хирургического корпуса института имени Склифосовского (архитектор И. Ярдов и другие).

Грохольский переулок назывался еще Коптельским по питейному дому «Коп-телка», радом с которым был и пруд Коптелка, называвшийся также Балкан. По соседству с ним в середине XVIII в. находились бойни

За прудом Балкан смотрели и ухаживали, чистили его и углубляли, но в 1886 г. он внезапно обмелел: ушли подземные ключи, питавшие его, и пруд пришлось засыпать; теперь на его месте между Грохольским, Глухаревым и Живаревым переулками тенистый сквер с большими деревьями. Рядом с прудом издавна обосновались колокольные заводы, и в частности, завод Струговщикова, ставший известным позже под фирмой Самгина (заводчик Н.А. Самгин купил его в 1809 г.), находившийся на месте домов № 9 по 1-му Коптельскому переулку (ранее был частью Спасской улицы), и Н.Д. Финляндского (на месте современных жилых домов № 30 в Глухаревом переулке). По воспоминаниям писателя А.П. Милюкова, который в детстве жил в этих местах, вокруг все время разносился колокольный звон: нововылитые колокола подвешивались на заводских дворах, и каждый, «у кого только была охота и чесались руки», мог названивать на них сколько душе угодно. «Благодаря этим заводам, – продолжает мемуарист, – наша сторона была для всей Москвы источником самых экзотических сплетен и вымыслов. У колокольных заводчиков испокон веку установилось поверье, что для удачной отливки большого колокола необходимо распустить в народе какую-нибудь нарочно придуманную сказку, и чем быстрее и дальше она разойдется, тем звучнее и сладкогласнее будет отливаемый в то время колокол. От этого-то и сложилась известная поговорка: „колокола льют“, когда дело идет о каком-нибудь нелепом слухе».

По пруду Коптелка называются переулки, отходящие от Грохольского под прямым углом. В одном из них, в 1-м Коптельском, среди маловыразительной застройки сохранилось здание середины XIX в. (№ 24) – невысокое, двухэтажное, с плоскими пилястрами. В начале XIX в. здесь еще не было домов, вся территория была занята садами и огородами, только к середине века тут оформляется обычная усадебная застройка – главный дом по красной линии переулка, позади него обширный двор с хозяйственными строениями, садом и прудом. С переходом усадьбы в 1860-х гг. к купчихе О.И. Богдановой начинаются изменения в облике усадьбы: в частности, на месте старого и уже тогда обветшавшего главного дома строится новый с каменным первым и деревянным вторым этажами. В 1912 г. позади него архитектор В.А. Мазырин строит жилой дом с несколько комичными кургузыми колоннами у входа.

По проспекту Мира за Грохольским переулком – зелень и низенькие строения в небольшом оазисе в гуще городского движения, шума и машинной копоти. Это ботанический сад Московского университета, старейший в России, наследник царских аптекарских садов, переданный Петром Великим во всеобщее пользование. Сюда в 1706 г. он перенес аптекарский «огород», разбитый у стен Кремля. По преданию, он сам посадил в новом саду несколько деревьев, из которых сохранилось одно – сибирская лиственница. С переходом сада в 1805 г. во владение университета в нем стали проводиться занятия со студентами-медиками, работали крупные ботаники, занимавшиеся систематикой и морфологией растений. При ботаническом саду в 1824–1834 гг. жил его заведующий профессор М.А. Максимович, бывший не только ботаником, но историком и литератором. Н.В. Гоголь, друживший с ним, навещал его здесь. В начале прошлого века сад был популярным местом, «…он очень хорош, в нем позволяют прогуливаться, в оранжереях соблюдают отличные цветы». Особенного процветания сад достиг в конце XIX в. при его директоре профессоре И.Н. Горожанкине, выдающемся морфологе. В то время в саду значительно расширили старые и построили новые теплицы, устроили новую пальмовую оранжерею.

Сейчас сад является филиалом ботанического сада Московского университета. Он располагает богатой коллекцией различных растений, дендропарком, альпинарием, декоративными цветочными культурами, некоторые же виды настолько редки, что культивируются только здесь. Ныне университет начал восстанавливать свой первый ботанический сад.

За входом в ботанический сад наше внимание останавливает особняк (№ 30) с характерными для стиля модерн криволинейными очертаниями. За последнее время много невзгод пришлось пережить ему, он долго стоял заброшенным, не оправившись после пожара, но теперь особняк заново отделан. На фасаде его мемориальная доска с надписью: «В этом доме жил, творчески работал и умер Валерий Брюсов, поэт, историк, ученый, член ВКП(б), 1873–1924». Можно, конечно, поиронизировать над тем, что авторы текста, возможно, не без основания считали, что историк и ученый понятия разные, но согласитесь, что упоминание в одной строчке поэта и члена ВКП(б) говорит уже о многом. Авторы знали, о чем они писали: то, что Брюсов после насильственного взятия власти в октябре 1917 г. стал большевиком, имело большое значение для них. Известный поэт, один из основателей нового течения в русской литературе, издатель элитарного журнала, стал после переворота в октябре 1917 г. активнейшим сотрудником бесчисленных советских учреждений. Поэт так выразил свое отношение к перевороту, произведенному большевиками:

Был Октябрем сменен февраль.

Мне видеть не дано, быть может,

Конец, чуть блещущий вдали,

Но счастлив я, что мной был прожит

Торжественнейший день земли.

В этот дом Брюсов переехал в 1910 г. и прожил в квартире на первом этаже до кончины 9 октября 1924 г. Особняк принадлежал крупному обувщику Ивану Кузьмичу Баеву, который в 1909 г. существенным образом перестроил по проекту архитектора В.И. Чагина старый дом, возведенный после пожара 1812 г. Этот же архитектор сделал слева к дому пристройку с островерхой крышей щипцом, большим окном второго этажа и распластанной аркой входа.

В сторону ботанического сада выходит брандмауэр доходного дома (№ 36, 1912 г., архитектор А.Н. Новиков), на котором написано слово «мир» на разных языках. К стене этого дома притулилось небольшое строение, возведенное в 1981 г. для Советского комитета защиты мира. Теперь здесь чуть ли не десяток самых разных учреждений – те же комитеты «защиты мира», но теперь уже не советские, потом какие-то «центры», «ассоциации» и «федерации», а рядом процветают пиццерия и бар.

Далее высокий жилой дом с встроенной в него станцией метро «Проспект Мира» (А.Е. Аркин, А.В. Машинский, 1950–1953 гг.), потом здание № 40, построенное для Наркомата совхозов (1938–1941 гг., И.Н. Соболев), которое находится почти на углу Протопоповского переулка, названного новой властью в пылу борьбы с религией в 1924 г. Безбожным, хотя старое название не имело никакого отношения к ней – оно произошло от фамилии здешнего владельца земельного участка коллежского асессора И.Г. Протопопова.

В переулке сохранились строения одного из самых крупных благотворительных московских учреждений – Набилковской богадельни (№ 25). Название оно получило по фамилии основателей братьев Василия и Федора Набилковых, крестьян Ярославской губернии, крепостных графов Шереметевых. Оба они, Василий в Петербурге, а Федор в Москве, стали торговать красным товаром, то есть мануфактурой, тканями, преуспели и выкупились из крепостного состояния. Братья получили известность в Москве своими благотворительными деяниями: приобретенный

В 1828 г. состоялась закладка, а в 1831 г. открытие первого (западного) корпуса богадельни. Считается, что автором проекта был архитектор А.Г. Григорьев. Строительство зданий Набилковской богадельни продолжалось в течение почти всего XIX в. В 1831–1835 гг. выстроили домовую церковь Св. Троицы, к концу 1830-х гг. возвели правый восточный корпус на пожертвования купца З.П. Чернышева, в 1847 г. заложили два здания для мужского отделения и больницы, а также Всехсвятскую церковь. Почти все эти постройки и содержание их были обеспечены Ф.Ф. Набилковым, который до своей кончины 4 июля 1848 г. на 74-м году жизни пожертвовал для богадельни и училища более 300 тысяч рублей.

Но и впоследствии благотворительность не замерла. На земле богадельни в 1871 г. основали Мариинский приют. В том же году во дворе богадельни построили здания для Маросейско-Усачевской богадельни. Вместе с этой богадельней сюда перевели и «семейный приют для бесплатного содержания гувернанток до приискания ими работы», а в 1880 г. основали также бесплатную глазную лечебницу на пожертвования П. и А. Волудских; для нее на углу Протопоповского и Астраханского переулков выстроили специальное здание по проекту архитектора П.А. Ушакова.

Год открытия Набилковской богадельни для Москвы, как и для России, был очень тяжелым: свирепствовала холера, смертность была высокой и оставалось много детей-сирот. В Набилковской богадельне не только присматривали за ними, ухаживали, кормили их и лечили, но и давали детям образование: кроме общеобразовательных предметов, им преподавали типографское искусство, различные ремесла, бухгалтерский учет. При богадельне открыли училище, которое поместили в красивое здание с классическим портиком, выходящим на 1-ю Мещанскую (пр. Мира, 50), выстроенное еще к 1816 г. тогдашними владельцами Лобковыми (сохранился лишь его левый северный флигель, а правый, южный, был сломан еще в 1920-е гг.).

В 1827 г. дом приобрел Федор Набилков и уже через четыре года пожертвовал его для училища Императорскому человеколюбивому обществу. «При училище, – как писалось в книге о Набилковской богадельне, – заведены весьма изрядная библиотека для чтения, многие учебные пособия, музыкальные инструменты и гимнастика». Набилковское коммерческое училище считалось одним из лучших средних учебных заведений в Москве. В нем, в частности, учились артист, исполнитель устных рассказов и писатель И.Ф. Горбунов и известный краевед А.Ф. Родин.

Если пройти за основное здание Набилковской богадельни в Протопоповском переулке, то там можно увидеть несколько зданий, расположенных параллельно друг другу правильными порядками. Это дома «Братолюбивого общества снабжения в Москве неимущих квартирами» (Протопоповский пер., № 19), председательницей которого долгие годы была графиня Прасковья Сергеевна Уварова. В 1870-х гг. здесь находились 11 одинаковых деревянных строений, в которых помещались дешевые квартиры. В конце XIX в. и начале XX в. деревянные дома постепенно заменялись основательными каменными зданиями. Почти все они были построены архитектором И.П. Машковым, за исключением трех из них, которые проектировались А.К. Ланкау и Н.С. Курдюковым.

Самое, вероятно, интересное из всех зданий Братолюбивого общества то, в котором находится народный суд (стр. № 6). Оно было сооружено в русском стиле архитектором И.П. Машковым в 1901 г. для богадельни, в которой находилась и домовая церковь, освященная во имя св. князя Владимира и Марии Египетской. Она была выделена шатровой башенкой над правой частью здания, а в центре самого здания, в большом проеме с фигурными колонками, висели колокола.

На северной стороне к участку Братолюбивого общества примыкает участок детской больницы имени св. Ольги, вход в которую находится в Орлово-Давыдовском переулке (№ 2а). Она была основана на 400 тысяч рублей, пожертвованных графом С.В. Орловым-Давыдовым в память его матери Ольги Ивановны. Каменные здания больницы были построены в 1880—1890-х гг. по проекту К.М. Быковского и В.В. Баркова – они выделяются резким контрастом красного кирпича и белых декоративных деталей. На этих зданиях сохранились редкие мозаичные изображения святого целителя Пантелеймона и покровительницы больницы святой Ольги.

На участке № 46–48 по 1-й Мещанской строительство началось в конце 1920-х гг., когда в глубине его возводили здание для Высшей пограничной школы ОГТУ (автор А.Я. Лангман), по улице же сломали чудесный особняк тонких пропорций и построили жилой дом для Артиллерийской академии в 1936–1938 гг. (архитектор М.С. Шерфединов); вторую очередь этого же дома, но для ОГИЗа (объединения государственных издательств) начали в 1940 г., а окончили в военном 1944 г., но уже для сотрудников Наркомата электростанций.

С левой стороны от здания бывшего Набилковского училища (№ 50), о котором рассказано ранее, два небольших, соединенных переходом особняка, которые занимает посольство Замбии (дом № 52а). Правый дом старый, выстроенный, вероятно, еще в начале XIX в. для купца В.И. Ерофеева, а левый значительно моложе – он возведен в 1896 г. архитектором В.И. Чагиным для обувщика Ивана Денисовича Баева. Доходный дом № 52 на том же участке выстроен в 1910 г. (архитектор И.С. Кузнецов) в период увлечения ампирными декоративными формами.

Дом № 54 был начат перед войной по проекту архитектора А.В. Власова для сотрудников автомобильного завода «КИМ» что означало «Коммунистический Интернационал Молодежи». Был такой завод, предназначенный для производства малолитражных автомобилей и успевший выпустить одну опытную модель. После войны он перешел на производство немецких автомобилей «Опель-Олимпия», ставших у нас «Москвичами». Окончательно дом № 54 достроили в 1946 г. и поселили там сотрудников Министерства транспортного машиностроения.

По этой же стороне проспекта можно обратить внимание на дом № 62 с сильно выступающей левой частью и небольшим эркером на два этажа – это постройка 1905 г. (автор Р.И. Клейн). Дом № 68 с 12-этажной частью на углу Банного переулка выстроен в 1956 г. по проекту архитектора А.Е. Аркина, далее семиэтажный дом № 70 (1952 г.), проект А.В. Машинского и Б.С. Мезенцева, потом № 74, облицованный каменными плитами (1951 г., архитекторы Н.И. Хлынов и А.Г. Рочегов). Заканчивает улицу дом № 78 (1950–1952 гг., архитектор А.М. Горбачев). Как и здание напротив, он оформляет высокой башней выход улицы к площади Рижского вокзала.

Вокзал в старой Москве назывался Виндавским, так как дорога шла до конечной станции, портового города Виндава, ставшего затем Вентспилсом. Здание его, нарядное, все в узорочье мелких украшений, выстроено в 1899–1902 гг. по проекту Ю.Ф. Дидерихса (возможно, однако, что автором был архитектор Московско-Виндавской железной дороги С.А. Бржозовский). Открытие вокзала состоялось 14 июля 1902 г.

С 1742 г. на площади находилась застава Камер-Коллежского вала, которая стала называться Крестовской

Тут, по обе стороны Камер-Коллежского вала, на окраине города, среди полей и лесов, в конце XVIII в. находилась большая (площадью более 10 десятин) усадьба Дарьи Пашковой, жены владельца роскошного дворца «Пашкова дома» напротив Кремля, на Моховой. Она приобрела эту огромную усадьбу в 1792 г. у тайного советника, сенатора А.А. Ржевского. В усадьбе был каменный дом, окруженный огромным парком, украшенным садовыми затеями, беседками, гротами, статуями, лабиринтами, с оранжереями, парниками и целой системой прудов и каналов. Еще в 1880 г. были видны развалины каменных палат и оранжерей бывшей усадьбы. Долго они были известны под именем «Пашковских огородов».

В 1893 г. у заставы по обеим сторонам дороги возвели две высокие водонапорные башни – они назывались Крестовскими – Мытищинского водопровода, наверху которых находились два бака емкостью 150 тысяч ведер каждый. Проект этого интересного инженерного сооружения принадлежал архитектору М.К. Геппенеру. После Нижегородской выставки 1896 г. в одной из башен разместили экспонаты, рассказывавшие о московском городском хозяйстве; отсюда и получил начало Музей истории Москвы. Крестовские башни снесли летом 1939 г. – лучшего применения, как на кирпич, им тогда не нашлось.

Недалеко от заставы, почти у самого вала, в Переяславской слободе иждивением прихожан поставлена, вероятно, во второй половине XVI в. приходская церковь Усекновения главы Иоанна Предтечи. После пожара 1712 г. в построенном заново деревянном здании церкви главный престол освятили во имя Знамения Пресвятой Богородицы. Нынешнее здание строилось с 1757 г. и было закончено в 1766 г., а в 1890 г. оно было увеличено пристройками придельных храмов, оформленными так же, как и основное здание – в стиле барокко. Так как во время массового закрытия церквей большевиками ее не тронули, то в ней сохранились многие реликвии: распятие из Спасского монастыря, иконы из церквей Св. Трифона и Свв. Адриана и Натальи. Роспись церкви относится ко второй половине XIX в.

На 2-й Мещанской (с 1966 г. ул. Гиляровского), начинающейся также у Садового кольца, можно отметить несколько построек, среди которых заслуживает внимания дом № 5, выстроенный в 1906 г. по проекту архитектора Н.И. Жерихова; по той же стороне дом № 19 с псевдоклассическим фасадом, выделенным двумя большими портиками с полуколоннами ионического ордера на три этажа, завершенный плоским фронтоном (1913 г., архитектор Л.И. Лозовский). В парадном подъезде этого здания еще осталась декоративная обработка стен и потолка.

На правой стороне улицы интересно скромное двухэтажное строение (№ 6) с пилястрами на оба этажа – оно сохранилось от усадьбы, принадлежавшей в конце XVIII столетия подполковнику Г.С. Кушникову.

За большим доходным домом № 16, выстроенным в 1909 г. архитектором А.В. Петровым, на том же участке, почти вплотную находится двухэтажное здание на высоком подвальном этаже, с межэтажной тягой и развитым карнизом, выстроенное в XVIII в. Двухэтажный дом № 18 весьма интересен, он, возможно, также XVIII в., но отделка его замковыми камнями, рустом и барельефом относится к послепожарному времени.

В квартале между 2-й и 3-й Мещанскими по Старой Божедомке находятся строения бывшей полицейской части. В основе здания, выходящего углом на 3-ю Мещанскую, возможно, сохранилось строение, бывшее на участке графа Алексея Орлова-Чесменского в конце XVIII в.

По той же стороне, за Старой Божедомкой, виден необычный силуэт особняка (№ 20), в котором находится посольство Мозамбика: с правой стороны его возвышается полубашенка, с левой – острый щипец, а в середине – переход от одного объема к другому. Это особняк некоей «потомственной дворянки» Екатерины Ломакиной, выстроенный около 1909 г.; имя автора этого оригинального здания найти в архивах не удалось.

За площадью с церковью Св. Филиппа Митрополита – последний отрезок 2-й Мещанской улицы. На ее левой стороне сохранилось двухэтажное здание (№ 39), надстроенное двумя этажами, с полукруглыми окнами второго и замковыми камнями над окнами первого рустованного этажа. Оно связано с именем барона Андрея Ивановича Дельвига, известного инженера, основателя и первого председателя Императорского русского технического общества, строителя многих шоссейных и железных дорог, обновившего систему московского водопровода, автора пространных мемуаров, в которых он рассказывает о встречах со многими известными деятелями русской культуры и истории на протяжении своей долгой жизни.

Дельвиг долгое время был инспектором частных железных дорог в России, и в знак признательности его заслуг такие именитые железнодорожные деятели, как Ф.В. Чижов, И.Ф. Мамонтов, К. фон Мекк, П.И. Губонин, С.С. Поляков, решили основать железнодорожное техническое училище и назвать его Дельвиговским. В 1872 г. открыли первый класс училища на Новой Басманной, а после того, как поступили пожертвования на собственный училищный дом (до 150 тысяч рублей), начали строительство на 2-й Мещанской. В 1878 г. здание училища по проекту архитектора И. Левицкого было построено.

Дельвиговское училище пользовалось большой популярностью – при необычайном развитии русских железных дорог в конце XIX в. требовалось большое количество техников, и многие стремились поступить в училище: конкурс достигал двух человек на место. Первым председателем совета училища был Ф.В. Чижов, а после него С.И. Мамонтов.

На 2-й Мещанской улице находится целый комплекс благотворительных учреждений, называвшихся Солодовниковскими домами.

В мае 1901 г. умер богач Гаврила Солодовников, о непомерной скупости которого ходили по Москве легенды: он скудно питался, воровал яблоки у разносчиков, на коляске поставил резиновые шины только на задние колеса, «а у кучера не желаю» и т. п. Богатство свое он приобрел ростовщичеством, причем, по рассказам, не напоминал должникам об их долге, а дожидался срока уплаты и внезапно предъявлял вексель. Свои миллионы (есть сведения, что общая сумма капитала, завещанного на благотворительные цели, достигала невероятной тогда цифры – 20 миллионов рублей!) Солодовников завещал городу на благотворительные дела, оставив недовольных наследников, судившихся из-за наследства в течение многих лет.

На часть капиталов выстроили огромные по тому времени, да и сейчас не маленькие дома дешевых и бесплатных квартир. В 1906–1909 гг. на углу 2-й Мещанской и Трифоновской улиц (№ 65/74) выстроили два дома – ближе к центру для семейных (проект И.Е. Рерберга), подальше – для одиноких (проект М.М. Перетятковича, строительство проходило под руководством архитектора Т.Я. Бардта).

В Солодовниковском доме для семейных было 183 заранее меблированные однокомнатные квартиры, каждая площадью от 16 до 21 квадратного метра; на этаже находились 4 кухни с холодной и горячей водой, с отдельными столами для каждой семьи, холодными кладовыми, русской печью, помещениями для сушки верхнего платья, а также комнатой для прислуги,

В Солодовниковских домах жили в основном учащиеся, приказчики, конторщики и прочий небогатый народ; попасть туда было непросто, «свободных квартир никогда не имеется благодаря огромному наплыву желающих жить там», – сообщалось в отчете городской думы.

У начала еще одной улицы слободы – 3-й Мещанской (с 1962 г. ул. Щепкина) – недалеко от Садового кольца стоит небольшой особняк на низком полуподвале и с высоким бельэтажем (№ 6), выстроенный в 1882 г. архитектором В.И. Веригиным для купца второй гильдии И.Г. Урина. В нем в августе 1919 г. открыли так называемый «6-й пролетарский музей» – так тогда называли музеи, устраивавшиеся в покинутых хозяевами богатых особняках. Далее пятиэтажный дом № 8 (1913 г., архитектор Н.И. Жерихов), облицованный керамическим кирпичом, с двумя ризалитами, украшенный вазонами. За ним проходил исчезнувший Адриановский переулок, ведший к церкви Свв. Адриана и Натальи.

Дом № 20, надстроенный двумя этажами, с очень высоким вторым парадным этажом построил архитектор А.А. Никифоров в 1889 г. Рядом большой земельный участок, шедший до пересечения со Старой Божедомкой, который после пожара 1812 г. стал принадлежать купцам Болотновым, выстроившим на нем фабрику, доставлявшую соседям в этом тихом жилом районе немало беспокойства. К концу прошлого века наследники фабрику упразднили, участок разделили и на оставшейся у них части выстроили особняк по проекту С.М. Гончарова (№ 24, там теперь посольство Шри-Ланка). На проданной же части новая владелица воздвигла целый жилищный комплекс (№ 22, архитектор Г.А. Гельрих), со сложной обработкой фасада: центр его выделен двумя эркерами, соединенными балконом, с глубокими лоджиями, большими пилястрами, на капителях которых изображены театральные маски и путти.

Этот участок 3-й Мещанской улицы по левой стороне заканчивают два доходных дома № 25 (1905 г., архитектор Г.А. Гельрих) и № 27 (1893 г., архитектор К.Л. Розенкампф).

Дальше улица, по сути дела, исчезает в оголенных пространствах около олимпийских сооружений. Вокруг них асфальтированная пустыня, на которой нелепо торчат остатки старых домов, позади стадиона выходят какие-то технические устройства: надо было спешно построить спортивный комплекс к Олимпийским играм, а о том, чтобы привести в порядок территорию вокруг, не было ни охоты, ни возможности подумать.

Олимпийские игры 1980 г. рассматривались руководством СССР как важнейшее пропагандистское мероприятие, для которого не пожалели средств. Главное строительство осуществлялось здесь, в тихих уютных переулках около Мещанских улиц. До сих пор перед глазами тенистый Тополев[3] переулок, действительно заслуживший свое название, и тихий Выползов переулок, в котором оставили здание единственной тогда московской мечети, построенной в 1904 г. по проекту архитектора Н.А. Жукова. В 1990-х гг. рядом возвели здание для медресе (школы) с большим куполом.

Для Олимпиады выстроили два огромных сооружения: стадион и бассейн (1976–1980 гг., архитекторы М. Посохин, Б. Тхор, Л. Аранаускас и другие). В связи с появлением их в плотной городской ткани возникает вопрос о том, рационально ли строить такие сооружения в городе, оправдывают ли они те разрушения, которые неизбежно тянутся за ними, есть ли смысл в огромных пустых пространствах вокруг?

Стадион отделен от 3-й Мещанской несколькими зданиями, оставшимися от застройки улицы. Издалека виден острый силуэт жилого дома с башенкой на углу, выстроенного в 1914 г. по проекту архитектора Э.К. Нирнзее.

За ним деревянный небольшой домик, давно уже стоящий в лесах. Это дом, в котором жил великий русской актер Михаил Семенович Щепкин. Он переехал из Воротниковского переулка (дом № 12) в конце 1850-х гг. и прожил тут последние годы жизни. При доме был большой сад, в котором «шумели развесистые березы и цвела сирень и кусты малины, смородины и крыжовника, точно где-нибудь в деревне». В доме жила многочисленная семья великого актера, его друзья с семьями и ученики, там нашли гостеприимный кров престарелые артисты, когда-то блиставшие на сцене. С утра до позднего вечера дом шумел, кипел, играл, носились стайкой дети, приходили соседи, приезжали знакомые, друзья, почитатели таланта артиста. Часто заходил собиратель русских сказок А.Н. Афанасьев, живший также на 2-й Мещанской, гремел звучным басом Н.X. Кетчер, которому нужно было только перейти дорогу и очутиться у своего друга. Щепкина посещали чуть ли не все известные представители русской интеллигенции. Оказывалось и так, что за столом, «между посещающими, иногда бывали случайные гости, неведомо откуда явившиеся, и вряд ли кому приходило на ум навести справки об этих сюрпризных гастрономах». Натура общительная, гостеприимная, М.С. Щепкин был рад шуму и веселью вокруг него, но если он играл вечером в спектакле, то старался уединиться и даже не участвовал в общей трапезе, довольствуясь маленьким кусочком черствого хлеба и кружкой клюквенного морса. К вечеру дом постепенно затихал: в 12 ужинали и к двум часам все уже спали, только в кабинете Щепкина горела свеча – артист готовился к выступлению.

Из этого дома он уехал в Крым на лечение, но поездка оказалась последней для него: 1 августа 1863 г. он скончался в Ялте. Гроб с телом артиста привезли в церковь Св. Филиппа, где совершилось отпевание. Похоронили его на Пятницком кладбище, около Т.Н. Грановского. Могила Щепкина была вся засыпана цветами, принесенными Кетчером, опустошившим весь свой сад для друга.

Николай Христофорович Кетчер, врач, переводчик Шиллера, Гофмана, Шекспира, в последние годы жизни крупный чиновник, в молодости вошел в кружок Герцена и Огарева и принимал живейшее участие в их жизни. Чрезвычайно привлекательный портрет его нарисовал А.И. Герцен в «Былом и думах», посвятив Кетчеру, «любившему до притеснения» своих друзей, целую главу. «Гнев и милость, смех и крик Кетчера раздаются во все наши возрасты», – писал Герцен.

Друзья любили и заботились о Кетчере: Тургенев, Грановский и Щепкин в складчину купили ему маленький домик на 2-й Мещанской улице (№ 44), где он проводил целые дни, копаясь в саду, окруженный несметным сонмом подобранных им бездомных кошек и собак. Особенно тепло Кетчер относился к Грановскому и Щепкину – он на много лет пережил своих друзей и завещал похоронить себя между их могилами на Пятницком кладбище, как бы надеясь не расставаться с ними и после смерти.

За пустынями около олимпийского стадиона 3-я Мещанская улица продолжается зданиями МОНИКИ, то есть Московского областного клинического научно-исследовательского института (о нем см. в главе «Напрудная слобода»).

Наиболее интересные здания последней из улиц бывшей Мещанской слободы – 4-й Мещанской, по сути дела, находятся уже на территории соседней слободы (см. главу «Троицкая слобода»).

Каланчевка. Спасская слобода. Красное Село. Сокольники

Возможно, это самое суматошное место во всей Москве – три больших вокзала (да еще железнодорожная станция на соединительной ветке), и в придачу к ним огромный универсальный магазин. Десятки тысяч прохожих снуют по всем направлениям, тут

Все это современная Комсомольская площадь, бывшая до 1932 г. Каланчевской или просто Каланчевкой, а еще раньше Каланчевским полем. Поле было обширным – от Земляного вала и до Красного пруда (то есть от нынешних Садово-Спасской и до Краснопрудной улиц). На южной окраине стояло болото, откуда вытекал ручей, а на северо-западе, на краю поля, ближе к Спасской улице возвышалась высокая каланча над деревянным зданием царского дворца, который так и назывался – Каланчевским, а от него и само поле также прозывалось Каланчевским.

На планах 1739 и 1763 гг. только в западной части поля, ближайшей к Земляному валу, обозначены строения, которые на экспликации к планам называются «Шеиным двором» с церковью Спаса (она стояла примерно там, где теперь соединяются Большая Спасская и Каланчевская улицы). Фамилия бояр Шеиных была известна в России: один из них – Михаил Борисович Шеин – получил трагическую известность: его обвинили в измене после капитуляции русских войск полякам в 1634 г. и казнили, хотя и вины его в том не было; другой же Шеин – боярин Алексей Семенович – разбил стрелецкое войско в 1698 г. под Новым Иерусалимом. Он имел редкий тогда титул генералиссимуса и был формальным командующим русским войском под Азовом (фактическим был сам Петр).

Возможно, что «Шеин двор» перешел в казенную собственность и стал царским дворцом. Около него образовалась слобода, где жили обслуживавшие дворец конюхи, повара, дворники и прочий полезный для царского обихода люд.

Название слобода получила от Спасской церкви, стоявшей на нынешней Большой Спасской улице, там, где ныне типовое школьное здание (№ 15). От церкви не осталось ничего, только каменные ворота и основание ограды.

Саму же ограду еще можно увидеть – она спасена от уничтожения и перенесена на Новую Басманную улицу к Петропавловской церкви.

Церковь сломали в 1937 г. Ее здание было построено в 1689–1701 гг. на месте более старого, деревянного. В середине XVIII в. оно перестраивалось и было существенно увеличено, а в 1885 г. архитектор П.П. Зыков выстроил новую краснокирпичную высокую колокольню и выдвинул алтари приделов на одну линию с главным.

С левой стороны от бывших церковных ворот стоит дом причта, а еще левее – небольшое здание со скромной обработкой оконных проемов красивым орнаментом, столь модным в конце XIX в. Это строение принадлежало Балашевскому приюту имени Дорошевич для престарелых женщин. Несколько далее доходный дом (№ 5), выстроенный в 1904 г. домовладелицей крестьянкой Екатериной Чичулиной по проекту архитектора Н.И. Жерихова.

Справа же от церковного участка находится памятник архитектуры, жилой дом (№ 19) – двухэтажный, с пилястрами, лепными украшениями и замковыми камнями над окнами первого этажа. Он находится на территории усадьбы, которая была приобретена в 1774 г. богатыми купцами Дроздовыми у князя А.Н. Путятина. Возможно, что они и выстроили этот дом. Год его постройки точно не известен – сохранились только планы 1773 г., когда он еще не был показан, и 1800 г., где этот дом уже зафиксирован.

В некоторых справочниках этот дом приписывается известному в XVIII в. поэту Василию Майкову. Однако это не так – семье Майковых он стал принадлежать только во второй половине XIX в. Его владельцами тогда становятся Ольга Ефимовна Майкова, правнучка одной из Дроздовых; потом он переходит к ее детям Ольге и Аполлону Майковым. Последний был не только двоюродным братом и тезкой знаменитого поэта А.Н. Майкова, но и выдающимся славистом, членом Академии наук, автором многих сочинений, имеющим большое значение для исследования истории и языкознания славянских народов, а также действительным статским советником и камергером, управлявшим московскими императорскими театрами при А.Н. Островском, который принял обязанности заведующего репертуаром только при условии назначения Майкова.

В начале XX в. часть этого владения переходит к городу, и на нем в сентябре 1913 г. открывается большое здание Сухаревского отделения городского ломбарда (архитектор И.М. Рыбин). Тогда же построили и небольшое скромное здание для служащих ломбарда, учитывая его соседство, в традициях классицизма – оно стоит справа от классического особняка под № 19.

На угол Глухарева переулка, названного по домовладельцу в 1801 г. купцу А.П. Глухареву, выходила самая большая (площадь ее составляла 23 тысячи кв. метров) усадьба в этих местах – первогильдейского купца Никифора Калинина, владельца шелковой фабрики и дома на Ильинке (тогда и переулок назывался по его фамилии – Калининский). Главный дом усадьбы находился на самом углу с Большой Спасской улицей, а практически вся территория усадьбы была почти не застроена. На другом углу – с 1-м Коптельским переулком – стояло деревянное строение «Большого Коптельского» питейного дома (до 1828 г.). На части усадьбы строится колокольный завод, принадлежавший Н.Д. Финляндскому. Его здания выходили на Глухарев переулок (на месте нынешних домов № 30), проходивший по берегу пруда Коптелка (или Балкан).

Совсем недавно, в 1992 г., на месте значительного архитектурного памятника – главного дома усадьбы XVIII в. – выстроили здание (№ 25), которое никак не гармонирует с окружающими зданиями, но ему, правда, нельзя отказать в живописности островерхих крыш и угловой башенки.

По южному краю Каланчевского поля проходила дорога от Мясницкой, мимо Красного пруда, к селу Стромынь и во Владимирскую землю, а в северной части поля находился Артиллерийский полевой двор, где хранились орудия и производились учения артиллеристов.

Улица, бывшая частью прежней дороги, ближайшая к Земляному валу, как и площадь, также получила название Каланчевской. Начало ее застройки, возможно, относится к концу XVIII в., когда сюда перевели с Чистых прудов лесной ряд, выстроив лавки для торговли строительным материалом. Лесной ряд существовал здесь еще более полстолетия, и только после постройки Николаевского вокзала на улице начинают появляться жилые дома, сначала деревянные, а потом, к концу XIX столетия, и каменные.

Короткая Каланчевская улица может «похвалиться» двумя высотными московскими зданиями – одно из них на углу с Садовым кольцом, а другое ближе к Каланчевской площади. В начале прошлого столетия на месте первого, выходя фасадом к Садовому кольцу, стоял двухэтажный дом, принадлежавший генерал-майору Ф.Н. Толю, у которого нанимала квартиру семья Лермонтовых. В этом доме в ночь с 2 на 3 октября 1814 г. родился сын Михаил, которого крестили в ближней церкви Трех Святителей, стоявшей напротив (рядом с теперешней станцией метро «Красные Ворота»). Лермонтовы недолго жили здесь – в апреле следующего года они уехали в Тарханы.

На месте дома, где родился поэт, построили в 1953 г. высотный, в основной части которого поместили министерства, в крыльях же квартиры, а о доме Лермонтова напоминает лишь мемориальная доска на самом углу высотного сооружения. Другое высотное здание – гостиница «Ленинградская», вызывающая удивление у заезжих иностранцев своим экзотическим обликом, – строилось с марта 1949 г. по октябрь

На Каланчевской улице, поблизости от вокзалов, в прошлом веке открылось несколько гостиниц и меблированных комнат; из них сохранилась только одна гостиница «Петербург» (№ 11), выстроенная в 1852 г. коммерции советником А.Л. Торлецким. В ней в 1855 г. останавливался хирург Н.И. Пирогов, и несколько раз – в 1884, 1890 и 1891 гг. – писатель Г.И. Успенский.

На этой же улице, где в небольших домиках можно было нанять дешевую квартиру, жил писатель И.К. Кондратьев, у которого часто бывали его закадычные приятели, потопившие свои таланты в водке – художник А.К. Саврасов и писатель Н.В. Успенский.

У высотного здания за железнодорожной эстакадой открывается обширная Каланчевская (ныне Комсомольская) площадь, которая начала застраиваться в середине XIX в. – здесь было решено построить вокзал второй русской железной дороги, долженствовавшей соединить две столицы: Петербург и Москву. По первоначальному проекту любимец Николая I архитектор К.А. Тон предполагал поставить по северной границе Каланчевской площади протяженный фронт застройки, в центре которого находился сам вокзал, выделенный башней с часами и богатым декором, а по бокам два здания со значительно более сдержанной отделкой – таможня слева и жилой дом справа. Дом так и не построили, а таможня (№ 1а) и вокзал были выстроены к 1851 г. В то время железная дорога Петербург – Москва была самой длинной в мире двухпутной дорогой, со сложнейшим техническим хозяйством. Назвали и железную дорогу, и вокзал в память инициатора постройки Николаевскими, и, как ни странно, эти названия продержались до 1924 г., и, только когда переименовали Петроград, дорогу назвали Октябрьской.

Железную дорогу открыли 16 августа 1851 г. В этот день первый поезд с императором, сопровождающей свитой и двумя батальонами гвардейцев Семеновского и Преображенского полков проехал от Петербурга до Москвы, и осенью того же года москвичи могли узнать в газетах о том, что московский генерал-губернатор «…объявляет жителям Столицы, что с первого числа ноября месяца начнется движение по С.-Петербурго-Московской железной дороге, и на первое время будет отходить в день по одному поезду. Пассажиры приезжают за час, а багаж за 2 часа. Доезжают за 22 часа».

Дорога сначала вызывала и страх и неподдельное удивление. В народе сложили стишок, расходившийся в лубках по России:

Близко Красных ворот

Есть налево поворот.

Место вновь преобразилось,

Там диковинка открылась,

И на месте, на пустом,

Вырос вдруг огромный дом.

На дому большая башня,

И свистит там очень страшно

Самосвист замысловатый,

Знать, заморский, хитроватый.

Там чугунная дорога,

Небывалая краса,

Это просто чудеса.

В два пути чугунны шины,

По путям летят машины,

Не на тройках, на парах,

Посмотреть, так прямо страх.

Ну, признаться, господа,

Славны Питер и Москва.

До чего народ доходит,

Самовар в упряжке ходит.

Но вскоре железная дорога стала привычной: беспрецедентное железнодорожное строительство буквально преобразило страну. Именно оно послужило своеобразным рычагом, потянувшим за собой и промышленность, и земледелие. Вторым решающим фактором был интенсивный приток иностранных инвестиций, которые позволили России преодолеть в считаные годы пропасть, отделявшую ее, полуфеодальную страну с неразвитым транспортом, отсутствием промышленности и товарного земледелия, от передовых и развитых стран Запада, подойти к промышленной революции и совершить ее.

Рост железнодорожного строительства в России в конце XIX в. впечатляет даже и по сегодняшним меркам – в среднем за год укладывалось более 2,5 тыс. километров путей. Именно в это время на окраинах Москвы растут один за другим железнодорожные вокзалы, а на бывшем Каланчевском поле построены даже три – Николаевский, Ярославский и Рязанский.

После Николаевского вокзала здесь появился Ярославский или, как его тогда называли, вокзал Троицкой железной дороги, ибо путь протянули сначала только до Сергиева Посада, где находилась Троицкая лавра. Первоначально предполагалось выстроить вокзал на 1-й Мещанской, на месте университетского ботанического сада, но университет не согласился отдать его, и тогда решили сосредоточить все вокзалы в одном месте. Новый вокзал Троицкой дороги, построенный, по свидетельству известного инженера, инспектора частных железных дорог России А.А. Дельвига, по проекту архитектора М.Ю. Левестама, был небольшим и невидным зданием. Московский митрополит Филарет 18 августа 1862 г. совершил молебствие и освятил вокзал перед открытием железной дороги, хотя он считал, что дорога, ведущая в Троице-Сергиеву лавру, будет «…вредна в религиозном отношении», и вот почему: «Богомольцы будут приезжать в лавру в вагонах, в которых наслушаются всяких рассказов, и часто дурных, тогда как теперь они ходят пешком, и каждый их шаг есть подвиг, угодный Богу».

В связи с тем, что позднее дорога достигла Архангельска и соединила Москву с огромными территориями Русского Севера, которому многие, и в их числе владелец дороги Савва Мамонтов, предрекали большую будущность, вокзал, вернее, его фасадную часть перестроили полностью. Автором этого весьма необычного и по сегодняшним меркам здания был Ф.О. Шехтель (1902 г.). Главный акцент – на входе в вокзал, напоминающем открытые крепостные ворота в нижнем ярусе могучей башни. На здании вокзала помещены лепные гербы Москвы, Ярославля и Архангельска.

И наконец, последним на этой площади выстроили вокзал дороги на Рязань, первый участок которой – до Коломны – открыли для движения 20 июля 1862 г. (он, возможно, единственный в России с левосторонним движением: «виновниками» этого были английские проектировщики и инженеры). Вокзал – длинное одноэтажное здание с центром, выделенным башенкой, выстроенный по проекту архитектора А.П. Попова, оказался тесным по мере расширения движения и присоединения новых линий, и вместо него в 1914 г. заложили новый, более обширный, по проекту молодого и талантливого А.В. Щусева (любопытно, однако, отметить, что еще в 1911 г. существовал проект другого архитектора, маститого Ф.О. Шехтеля, удивительно схожий со щусевской постройкой – то же сочетание деталей древнерусского зодчества, то же использование декоративных мотивов, та же высокая башня, то же распределение зданий по фронту застройки…).

Архитектор внимательно исследовал многие русские постройки XVII в., заимствуя и творчески перерабатывая их детали: так, мотивы декоративной обработки портала большого арочного проема

До советской власти вокзал так и не окончили, его строили до 1926 г., а отделывали до 1940 г.: перед войной вокзальное здание решили сделать роскошным и поэтому облицевали его ценным уральским мрамором «уфалей», не гармонирующим с замыслом всего сооружения. Отделку интерьеров вокзального ресторана и вестибюля выполнил художник Е.Е. Лансере. Живописное соединение разновысоких объемов, объединенных одним декоративным решением, переработанные детали русской архитектуры конца XVII в., доминанта всего ансамбля, башня Сююмбике, высотой 73 метра, копирующая башню в Казанском кремле, красивые часы со знаками зодиака – все это делает здание Казанского вокзала (как он стал называться после продления линии до Казани) одной из архитектурных достопримечательностей Москвы. В последнее время Казанский вокзал преобразился: к старому зданию пристроили новое, в том же стиле, со стороны Рязанского проезда (у путей соединительной ветки) и Новорязанской улицы (архитектор В.М. Батырев). Над семнадцатью железнодорожными путями, подходящими к зданию вокзала, было сооружено огромное застекленное покрытие – площадь его более 19 тыс. кв. метров, опирающееся всего на восемь опор. Под вокзальными зданиями проложен самый длинный в Москве тоннель, по которому можно попасть в любой из трех вокзалов на площади.

К вокзалу с левой стороны примыкает массивный полукруг здания, не предусматривавшегося оригинальным проектом – это «КОР», то есть Клуб имени Октябрьской революции, также спроектированный Щусевым и выстроенный к 10-й годовщине революции. Сюда Ильф и Петров решили поставить стул мадам Петуховой, тот самый, где и были спрятаны бриллианты, в поисках которых концессионеры Остап Бендер и Киса Воробьянинов исколесили полстраны.

Надо отметить, что эти три вокзала – Николаевский, Ярославский, Казанский – не единственные вокзальные сооружения на Каланчевской площади. О четвертом знают немногие – еще есть так называемый царский павильон, построенный в 1896 г. Теперь это станция Каланчевская на соединительной ветке железной дороги, проходящей над площадью по эстакаде.

Площадь, превратившуюся еще в прошлом столетии в важнейший транспортный узел города, в советское время решили соединить линией метро с центром. И здесь находятся две станции – одна радиальная, первой очереди 1935 г. (архитектор Д.Н. Чечулин), на капителях колонн которой изображены таинственные буквы «КИМ» (что означает «Коммунистический Интернационал Молодежи»), и вторая, кольцевая, 1952 г., автор которой А.В. Щусев вернулся к теме оформления Казанского вокзала. Но если на здании вокзала детали русского архитектурного орнамента, даже преувеличенно большие, смотрятся еще более или менее нормально, то под землей, даже несмотря на большие размеры станции метро, они кажутся уже гротескными.

От площади далее на северо-восток идет Краснопрудная улица, названная так потому, что она проходила у Красного пруда, который находился рядом с нынешним Ярославским вокзалом, на месте современных домов № 1, 3 и 5. Застройка на этой улице появилась сравнительно недавно – в основном в XIX и XX вв., раньше же это была сельская дорога, вьющаяся среди полей и огородов через Каланчевское поле, мимо пруда и Сокольников, к Яузе и дальше на северо-восток.

У пруда раскинулось большое село Красное, название которого сохранилось в именах улиц Верхней и Нижней Красносельских и станции метро первой очереди. Существовало оно, надо думать, с давних времен, но в документах село упоминается впервые в 1423 г. в завещании великого князя Василия II: «А благословляю своего сына, князя Василья, своею вотчиной, чем мя благословил отец мои… А из сел даю сыну своему князю Василью: …селце оу города оу Москвы над Великим прудом…»

В документе 1461 г. подчеркивалось, что к селу Красному «тянут» городские дворы, откуда можно заключить, что тогда село, по сути дела, стало уже частью города. Пруд действительно был Великим – по площади почти равным всему Кремлю. Потом он стал называться так же, как и село, Красным, то есть красивым. У пруда в Троицын и Духов дни было так называемое «русальное» гулянье, и хотя Стоглав, свод правовых норм, принятый в 1551 г., порицал эти игрища, дошедшие от языческих времен, но мне кажется, что авторы его не смогли сдержать невольной симпатии при описании предосудительных действий: «сходятся там мужие, жены и девицы на ночное плещевание и бесчисленный говор, и на бесовские песни, и на плясание и на скакание и егда нощь мимо ходит, тогда к реце идут с воплем и кричанием, аки беси, и умываются водою бережно».

Село у пруда было богатым и большим: иностранец Конрад Буссов, бывший в Москве в начале XVII в., писал, что в селе «жили богатые купцы и золотых дел мастера». Село стало известным в летописях Смутного времени тем, что именно его жители первыми под Москвой встретили хлебом и солью посланцев самозванца Лжедмитрия.

В петровское время на пруду устраивались потехи: так, на Масленице 1697 г. «у Красного села на пруде, сделан был город Азов, башни и ворота и коланчи были нарядные и потехи были изрядные, и государь изволили тешиться». Через два года подобная же потеха повторилась в именины государя, 28 июня: «сделано было три городка на воде, и с тех городков была пальба, а также и пушечная пальба, также и пехотная из мелкова ружья, а кругом пруда была пехота. А около тово пруда были шатры Государевы, и в тех шатрах были столы, и в тех шатрах Великий Государь изволил кушать, и бояре, и все полатные люди».

В селе стояла церковь во имя иконы Тихвинской Божьей Матери, построенная, вероятно, в XV в., деревянное здание которой заменили в 1692 г. каменным. Главный престол освятили во имя Воздвижения, а придельные – Тихвинской иконы и епископа Симеона. Там же находилась и другая церковь, но не сельская приходская, а дворцовая: у села стоял деревянный царский дворец с церковью во имя Спаса Нерукоторного Образа, упраздненной в 1776 г.

Невдалеке от села жили в своих загородных поместьях богатые вельможи, и, вероятно, поэтому в селе построили театр, для которого находилось достаточное количество зрителей. Театром заведовал некий Жан-Батист Локателли, прибывший в Россию сначала в Петербург, а потом переехавший в Москву. В апреле 1758 г. он получил позволение завести театр «на своем коште», и 19 января 1759 г. газета «Московские ведомости» сообщила, что «господин оперист Локателли начнет свои представления на будущей неделе». На Масленицу в театре Локателли состоялся первый маскарад, участникам которого от Московской полицмейстерской канцелярии объявлялись следующие правила: «Все, кто будет находиться в масках и маскарадных платьях, могут входить на место, где имеют быть танцы; в самых же подлых платьях маски впускаемы не будут…» Тех же, кто не в маске, пускали только в ложи, «где они могут

Возможно, что в начале XVIII в. около Великого пруда появились большие хозяйственные дворы: ближе к городу Артиллерийский полевой двор и дальше – Фуражный и Житный дворы. В сентябре 1812 г. в грандиозный московский пожар на Артиллерийском дворе произошел взрыв, да такой, что звук от него был слышен за много десятков верст.

Как писал современник, громадный Красный пруд до появления железной дороги «блистал своей зеркальною чистотою, изобиловал рыбою и походил на порядочное озеро, по которому плавали постоянно огромные стаи уток», но со временем он постепенно приходил в упадок: город надвигался на сельские избы своими заводами, фабриками, складами. В пруд стали спускать нефтяные остатки, и было решено его засыпать: начали в 1901 г. и закончили почти через 10 лет. На части бывшего пруда разместили склады угля и леса, а также пути и товарную станцию Ярославской железной дороги, а другую часть отдали под застройку – теперь о пруде уже ничего не напоминает, за исключением названия Краснопрудной улицы.

По плану реконструкции Москвы улица мыслилась как часть огромной магистрали, прорезавшей весь город, так сказать, «от Ленина до Сталина»: от Дворца Советов со статуей Ленина до громадного стадиона имени Сталина у Измайлова, и должна была застраиваться монументальными сооружениями, обязанными отразить величие сталинской эпохи. Неудивительно, что на ней начали появляться помпезно украшенные дома в крупных формах. Длинное и затейливое здание (№ 3–5) было начато по проекту архитектора Б.В. Ефимовича в 1940 г. и окончено в 1948 г. уже по несколько измененному проекту архитектора А.Д. Хильковича. Интересно отметить, что как раз под его средней частью протекает река Чечера. Следующее здание (№ 7–9), с двумя большими 12-этажными башнями и длинной колоннадой по первому этажу между ними, строилось для работников метрополитена в продолжение 1953–1958 гг. в несколько приемов (архитектор Г.И. Волошинов).

Другая сторона Краснопрудной улицы более разнообразна и даже живописна. Почти сразу за Клубом железнодорожников – крупные формы универсального магазина «Московский» (1983 г., руководитель авторского коллектива А.Г. Рочегов), предназначенного, по мысли проектировщиков, перехватывать тогда хоть часть нескончаемого потока покупателей со всего Советского Союза. По той же стороне Краснопрудной улицы – высокое 22-этажное здание центра билетно-кассовых операций, на нем – необычное дело – доска с именами его создателей: «Здание сооружено в 1980 году по проекту архитектора Нестерова Вениамина Александровича, инженера Велькина Аркадия Львовича…» Рядом с ним – изящная, как небольшая коробочка, Краснопрудная трамвайная электроподстанция (№ 18), построенная в начале нашего столетия. Далее, за жилым домом (№ 20) общества Московско-Казанской железной дороги, идет длинный, до Нижней Красносельской улицы, «дом ударников-железнодорожников» (одна из первых работ архитектора З.М. Розенфельда), строившийся в основном в 1935–1939 гг., а также после войны, в 1946–1949 гг. и в 1956–1959 гг.

Тут мы подошли к перекрестку с двумя Красносельскими улицами – Верхней и Нижней.

На Верхней Красносельской улице – постройки Алексеевского монастыря, переведенного сюда в 1837 г. Основанный московским митрополитом св. Алексием в XIV в. (около 1360 г.), монастырь поменял три места за пятьсот лет своего существования. Сначала основатель замыслил поставить его среди полей и лугов Остожья, на берегу Москвы-реки: его сестры Евпраксия и Юлия претворили замыслы митрополита и были первыми монахинями, но в 1547 г. монастырь перенесли на новое место, в Чертолье, у впадения Чертольского ручья в Москву-реку.

Можно было думать, что тут Алексеевский монастырь будет стоять вечно, и он бы простоял, если бы не желание императора Николая I выстроить именно здесь храм Христа Спасителя – другого места для храма в Москве не нашлось, несмотря на то, что еще Александр I по совету автора первого проекта храма Витберга выбрал Воробьевы горы – на виду у всего города. Можно себе представить, насколько величественной была бы картина огромного храма, поставленного на высоком холме над рекой.

После краха витберговского проекта Николай приказал строить на новом месте, выбранном уже им. В те времена отнюдь не было возможности свободно выражать свое отношение в печати к различным событиям, так что нам остается лишь гадать, как современники восприняли столь неординарное событие – разрушение древнего монастыря, существовавшего около 400 лет, однако не думаю, что было много таких, кто одобрил эту затею. Не пожалели строители древних замечательных построек монастыря, и только об одной из них, прекрасной двухшатровой церкви, мы можем судить по рисунку.

Так или иначе, но пришлось переселяться. Переход монахинь – это был действительно переход, всю многоверстную дорогу на далекую глухую окраину Москвы шли пешком – совершился 16 октября 1837 г., и с того времени Алексеевский монастырь начал отстраиваться на новом месте. Старую приходскую Воздвиженскую церковь расширили и заново отделали по проекту М.Д. Быковского в 1841 и 1857 гг. (в ней похоронены известные московские благотворители муж и жена Ф.Ф. и М.В. Набилковы); по его же проекту в 1853 г. выстроили в центре монастырской территории церковь Алексия – человека Божьего, с приделами иконы Грузинской Богоматери и св. Павла Латрского; в 1879 г. построили больничный храм Архангела Михаила и последней в 1887–1891 гг. высокую Всехсвятскую церковь на новом кладбище по проекту архитектора А.А. Никифорова (она была освящена 30 июня 1891 г.).

В этой церкви славился беломраморный иконостас, а расписана она была иконописцами Троице-Сергиевой лавры.

На кладбище Алексеевского монастыря были похоронены художник И.М. Прянишников, писатели А.Ф. Вельтман и С.А. Юрьев, публицист М.Н. Катков, скульптор Н.А. Рамазанов, филолог П.М. Леонтьев, мемуарист Ф.Ф. Вигель, историк, издатель журнала «Русский архив» П.И. Бартенев, врач А.Я. Кожевников, физик П.Н. Лебедев, архитекторы А.С. Каминский, В.Н. Карнеев, А.С. Никитин, основатель народного университета А.Л. Шанявский, нотоиздатель П.И. Юргенсон, декабристы Ф.Г. Вишневский, П.Н. Свистунов и многие другие. Теперь же и следов кладбища нет.

На новом месте монахини устраивались, как видно, теперь уже надолго, но… пришли большевики: монастырь закрыли, часть его порушили, храмы приспособили для разных своих нужд, а кладбище уничтожили. Главный храм обители настолько перестроили, что его теперь совершенно невозможно узнать в обычном учрежденческом здании, в котором помещается Институт рыбного хозяйства и океанографии и «Росрыба» (Верхняя Красносельская, № 17); Михайлоархангельскую церковь снесли и построили жилое здание (дом № 17/2), в Алексеевской церкви устроили Дом пионеров (он находится позади института), а во Всехсвятской

Далее по Верхней Красносельской улице, совсем рядом с бывшим монастырем, стоит здание богадельни в память потомственного почетного гражданина И.Н. Геера, вдова которого Наталья Петровна пожертвовала городу обширный участок и средства для постройки богадельни. Богадельню (№ 15) и храм во имя св. Иосифа Обручника выстроили в 1895–1898 гг. по проекту архитектора Л.Н. Кекушева и передали городу, в знак чего наверху изобразили герб города Москвы.

Участок Геера был действительно большим, но составлял только часть когда-то еще большего. Им, площадью более 13 гектаров, с аллеями, несколькими прудами и огромным садом, в конце XVIII – начале XIX в. владел секунд-майор А.Л. Демидов, потом участок приобрел знаменитый герой Отечественной войны генерал А.П. Ермолов, а у него в 1859 г. купил первогильдейский купец Геер, о котором вспоминал П.И. Щукин: «Часто бывал у моих родителей швейцарский консул, старик, Осип[4] Николаевич Геер, который жил в своем доме близ Алексеевского монастыря, где имел прекрасный сад-парк и водочный завод. В саду созревали груши-дюшесы, а гееровские водки и наливки пользовались заслуженной славой. Однажды отец, стоя у закусочного стола, представил О.Н. Геера какому-то гостю. „Пивал“, – сказал гость, вероятно, вспомнив о гееровских водках».

Часть своего большого участка И.Н. Геер в 1869 г. продал за 20 тысяч купцу Владимиру Занегину, выстроившему в 1864 г. особняк (№ 7), поставленный с отступом от красной линии, обильно декорированный, с красивым балконом на переднем фасаде и остатками террасы на заднем. От старинной усадьбы остался флигель, очевидно, XVIII в., стоящий торцом к улице. Далее – построенный к 1930 г. хлебозавод, бывший тогда крупнейшим в Москве.

Ближе к концу Верхней Красносельской улицы, на углу Малой Красносельской и Проезжей (ул. Лобачика), можно полюбоваться интересным образцом московского модерна – особняком, находящимся на территории бывшей фабрики Абрикосовых. Это была одна из самых крупных «сладких» фабрик в Москве. Она и еще «Эйнем» на Берсеневской набережной и «Сиу» на Петербургском шоссе держали пальму первенства. Основатель дела, потомок крепостных крестьян Алексей сын Иванов, начал свою аппетитную деятельность в 1840-х гг., и говорят, что самой своей фамилией был обязан необыкновенно вкусным абрикосовому варенью и пастиле.

Сначала его заведение было небольшим и находилось в центре города, но постепенно под умелым руководством основателя оно расширялось, и в 1873 г. Абрикосов в прошении московскому генерал-губернатору сообщал, что его заведение «приняло такие размеры и такой оборот по числу рабочих рук, что оно вполне заслуживает переименования его в фабрику». Тогда же он ходатайствовал о позволении установить «взамен рук рабочих паровую машину в 12 сил». В 1872 г. абрикосовская фабрика выработала 31 200 пудов конфет, варенья и пряников на 32 500 рублей (заметьте, пуд сладостей стоил тогда 1 рубль). Наследники его – сыновья Николай и Иван – образовали в 1874 г. фирму под названием «А.И. Абрикосова сыновья» и задумали перенести фабрику на новое, более просторное место, где она могла бы свободно развиваться. Они приобрели участок на окраине Москвы и заложили большие фабричные производственные здания, выстроенные в 1885 г.

На углу двух улиц построили особняк в модном, несколько разудалом модерне (1905 г., архитектор А.М. Калмыков). В 1890 г. на фабрике произвели 53 тысячи пудов конфет и 4,5 тысячи пудов варенья; фирма открыла несколько магазинов в самых людных местах города – на Кузнецком мосту, на Тверской, в Верхних торговых рядах, на Мясницкой. На Всероссийской выставке в Нижнем Новгороде 1896 г. было отмечено, что «фирма эта первая в России начала приготовлять в Крыму, из местных фруктов, высокого качества глазированные плоды и начала вытеснять привозные из-за границы продукты этого рода».

При большевиках фабрика продолжала действовать, став с 1922 г. Бабаевской – по имени П.А. Бабаева, секретаря Сокольнического райкома партии большевиков.

Нижняя Красносельская улица отходит к юго-востоку от главной магистрали этого района. На правой стороне ее стоит Покровская церковь, здание которой сохранилось в обезображенном виде (Нижняя Красносельская ул., 12). Но хоть сохранилась – ведь в 1932 г. Президиум Моссовета постановил срочно снести ее, так как она, видите ли, «затрудняет всякое (!) движение по одной из магистралей города».

Здание церкви Покрова было выстроено в 1701 г., трапезная с двумя приделами и колокольней – в 1751 г., а в 1838 г. построили новое завершение церкви.

За перекрестком с двумя Красносельскими улицами Краснопрудная продолжается до автомобильного путепровода. Левую сторону этого отрезка Краснопрудной улицы начинает приземистое строение наземного вестибюля станции метро первой очереди «Красносельская» (1935 г., архитектор Б. Ви-ленский), а напротив него – пример того, как должна была застраиваться эта улица в довоенные годы – помпезный жилой дом (№ 26/1) с отделкой мощным рустом и огромной аркой на несколько этажей. Стоит зайти под эту арку, чтобы понять всю бессмысленность ее: пространства под ней никак не используются, здесь только мерзость запустения (1935–1937 гг., проект И.С. Рожина). На доме мемориальная доска: в 1958–1978 гг. в нем жил композитор, один из создателей советской музыки, Д.Я. Покрасс, автор популярнейших песен, – талантливые люди прославляли сталинскую диктатуру. На той же стороне Краснопрудной улицы в 1952–1956 гг. был выстроен огромный жилой дом (№ 30–34) Министерства путей сообщения по проекту архитекторов В.А. Сычева и М.П. Бубнова.

Почти напротив него – фабричные постройки, находящиеся на территории когда-то роскошной дачи московского главнокомандующего во времена Отечественной войны Федора Васильевича Ростопчина. Летом 1812 г. он жил на даче, и к нему сюда съезжались многие москвичи узнать о последних новостях. До Ф.В. Ростопчина дача (он приобрел ее в 1808 г.) принадлежала графине Е.Я. Мусиной-Пушкиной-Брюс, а после него брату декабриста майору Платону Фотиевичу Митькову, купившему весь участок в 1833 г., а потом его сыну, тайному советнику Михаилу Платоновичу.

У пруда, довольно близко от дороги, стоял большой каменный двухэтажный дом, выстроенный, вероятно, в последней четверти XVIII в., когда увлекались псевдоготикой. За домом далеко вглубь шел внушительных размеров сад с лугами и огородами с протекавшей по ним речкой Рыбинкой. По рассказам бытописателя Москвы прошлого века, эту дачу «посещали приглашенные, но она не была чужда и для прочей публики, потому что и местность, и устройство ее были прекрасны».

В конце XIX в. по этому участку стали прокладываться новые улицы, прошла ветка железной дороги и начали строиться дома и фабрики. У самой дороги, которая до 1921 г. называлась Сокольническим шоссе (теперь это часть Русаковской улицы, названной в 1921 г. именем

В конце XIX в. на бывшей ростопчинской даче построили еще несколько фабрик и, в частности, большую макаронную на 3-й Рыбинской улице. На этой улице два любопытных архитектурных памятника, стоящих напротив друг друга и представляющих откровенно противоположные направления в архитектуре: с левой стороны – особняк, построенный в стиле модерн архитектором А.М. Калмыковым для владельца фабрики «гамбургского гражданина» Иоганна Динга – соединение живописных объемов, украшенных декором, и напротив него – произведение архитектора К.С. Мельникова (1927–1929 гг.), аскетичное, совсем без декоративных деталей, с акцентом на голые геометрические формы – рабочий клуб фабрики «Буревестник».

За путепроводом по Русаковской улице – комплекс скромных небольших домов (№ 7), выстроенных в 1925 г. архитекторами Б.М. и Д.М. Иофанами. Далее улица подходит к оживленной площади у станции метро «Сокольники» (1935 г., И.Г. Таранов и Н.А. Быкова). Все кругом нее перестроено, и везде выросли новые бетонные коробки, среди которых кажется совсем чужим здание церкви Воскресения Господня, чудом пережившей все превратности большевистского господства. Странным и неподходящим соседством стал для нее большой жилой дом, выстроенный почти вплотную – наглядный пример необходимости соблюдения охранной зоны архитектурного памятника.

Воскресенская церковь – любопытный пример поисков образа православного храма, предпринятых в начале XX столетия многими архитекторами, соединявшими традиционные взгляды с творческим переосмыслением новых представлений. В этих поисках особенно интересных результатов добились И.Е. Бондаренко, А.В. Щусев, В.А. Покровский, но автором церкви в Сокольниках был малоизвестный до того архитектор П.А. Толстых, и здание Воскресенской церкви ему удалось: массы основания выгибают неудержимым напором полукружия сводов, заостряют своды закомар, прорываются свечами восьми маленьких главок, чтобы завершиться пламенем центрального шатра. Прекрасен интерьер ее – простой, почти не украшенный живописью, он очень просторен и светел.

Церковь Воскресения начала строиться в 1909 г. на 300 тысяч рублей, собранных прихожанами, а освящение ее происходило 22 декабря 1913 г. В этой церкви в январе – феврале 1945 г. заседал Поместный собор, выбравший московским патриархом Алексия I.

Рядом с Воскресенской церковью расположен вход в парк «Сокольники». Как можно предположить по названию, местность эта, или, как говорили в прошлом – урочище, была как-то связана с соколами.

В 1645 г. престол русских царей занял сын первого царствовавшего Романова Алексей Михайлович. В его поведении и характере проявились новые для русских той поры черты – наряду с приверженностью старым обычаям, царь не был чужд и тому, что еще недавно рассматривалось как тяжкий грех. Был он, видно, человеком увлекающимся, отнюдь не чуждым радостей жизни – впервые при его дворе стали разыгрывать театральные пьесы, которые царь смотрел, не вставая, как зачарованный, многие часы; он мог устраивать пирушки с иноземными танцами и музыкой. Алексей Михайлович первым стал – неслыханное дело – собственноручно подписывать указы и, более того, писать письма! И многие из них касались одной страсти его – охоты.

Царь был завзятым охотником, и немало мест под Москвой видели пышный охотничий царский поезд. Особенно он любил соколиную охоту, к которой царь составил даже особое руководство под названием «Уложение сокольничья пути». Часто охотился он в лесу, простиравшемся на северо-восток от города, между проезжими дорогами на Стромынь и Троицкую лавру, получившем прозвание Сокольники. Произошло это, вероятно, после того, как около Стромынской дороги у опушки леса устроили Сокольничий двор – поселили особой слободкой сокольников с соколами. Один из тех соколов, по прозванию Ширяй, дал название целой местности – Ширяевому полю.

В течение долгого времени Сокольники официально не были частью городской территории – они принадлежали дворцовому ведомству, и только в 1879 г. перешли в полное владение города, когда Министерство государственных имуществ продало их за 300 тысяч рублей. Но, по сути дела, Сокольники примерно с XVIII столетия стали местом гулянья горожан, а в XIX в. (в основном с 1820-х гг.) превратились в популярную дачную местность.

Самое известное гулянье в Сокольниках происходило 1 мая и называлось когда-то «Немецкими станами» или «столами». Это название пошло, как говорят, от шведских пленников, «учителей» Петра I, поселенных им невдалеке. Они собирались 1 мая в Сокольниках и отмечали там весенний праздник, а со временем к ним присоединились и русские, перенявшие у них этот обычай. Первомайский праздник в Сокольниках стал самым, наверное, многолюдным в Москве. Вот как о нем писала газета «Московские ведомости» в 1756 г.: «…в загородном месте, так называемом Немецкие Столы, по причине благополучныя погоды, такое великое множество находилось, что примечено около тысячи карет, и прогуливались до самой поздней ночи». Об этом же гулянье через полстолетия писал С.П. Жихарев: «Москва в больших приготовлениях к гулянью 1 мая. В Сокольниках разбиваются пренарядные палатки и устраиваются кавалькады… Сколько народу, сколько беззаботной, разгульной веселости, шуму, гаму, музыки, песен, плясок и проч.; сколько богатых турецких и китайских палаток с накрытыми столами для роскошной трапезы и великолепными оркестрами и простых хворостяных, чуть прикрытых сверху тряпками шалашей с единственными украшениями – дымящимся самоваром и простым пастушьим рожком для аккомпанемента поющих и пляшущих поклонников Вакха… Нет, признаюсь, я и не воображал видеть такое великолепное, разнообразное и живописное гулянье, на какое, наконец, попал я вчера (1 мая 1805 г. –Авт.) в Сокольники!»

Еще через полстолетия первомайскому гулянью в Сокольниках посвящались такие немудрящие стихи:

Кипит и хлопочет все с утра в Москве,

Сумятица всюду такая…

У всех лишь одна только мысль в голове:

Поедем на Первое мая!

Куда же все едут, куда ж все спешат?

Трещит и гремит мостовая, —

В Сокольниках нынче гуляют, кутят —

Сегодня ведь Первое мая!

В Сокольниках на Ширяевом поле 1 мая 1867 г. московское купечество принимало царскую семью: самого императора Александра II, наследника с супругой и третьего сына императора великого князя Владимира. Все делалось на энтузиазме устроителей: было собрано несколько десятков тысяч, молодой архитектор А.С. Каминский в одну ночь составил планы и смету громадного павильона на 1200 человек, выстроенного за шесть дней, и, к довершению всего, устроили чудо из чудес: площадка перед павильоном освещалась, как сообщали газеты, «двумя электрическими солнцами больших размеров».

Во второй половине XIX в. Сокольники стали модным дачным местом, и, как писали тогда, их «можно назвать небольшим городком». Вот описание этой местности из московского путеводителя

С увеличением населения Сокольников возникла необходимость в церкви, и богатые дачники, в числе которых были Д.С. Лепешкин и И.А. Лямин, ходатайствовали перед митрополитом Филаретом о постройке храма за их счет. Церковь, освященную 14 июля 1863 г. в честь св. Тихона Задонского, выстроили по проекту архитектора П.П. Зыкова у конца Майского проспекта.

Планировка Сокольников проста и удобна: от центра – «Круга» – веером расходятся несколько радиальных аллей, которые в Сокольниках носят название лучевых просек (интересно, что они сохранили в Сокольниках старинный мужской род – «просек», а не обычную сейчас форму женского рода – «просека»). Только один из таких просеков называется Майским проспектом – он, по преданию, был прорублен по указу самого Петра.

Постепенно Сокольники благоустраивались и превращались в городской парк: в 1873 г. там появилось керосиновое освещение, в 1875 г. в Сокольники можно было приехать уже на конной железной дороге, в 1883 г. выстроили павильон на «Кругу», где проходили танцевальные вечера и концерты.

Сокольники упоминаются в «Войне и мире»: после происшествия, случившегося в Английском клубе на торжественном обеде в честь Багратиона, Пьер Безухов вместе с секундантом в восемь утра приехал в Сокольницкий лес и нашли там уже Долохова, Денисова и Ростова. Дуэль окончилась счастливо для Пьера, а Долохова увезли из Сокольников раненого.

С Сокольниками связаны события в жизни многих известных деятелей – так, летом 1873 г. на даче в Сокольниках отдыхал композитор А.П. Бородин, на окраине Сокольников, у Яузы (Ростокинский пр., 3), в 1910-х гг. построил себе мастерскую художник Н.А. Касаткин, проживший там до конца жизни; в Сокольниках на гуляньях выступал исполнитель народных песен, основатель известного хора М.Е. Пятницкий, в концертном зале прошло первое выступление С.С. Прокофьева как пианиста – 7 августа 1912 г. он исполнял свой фортепианный концерт.

В 1931 г. Сокольники объявили «парком культуры и отдыха», на его территории устроили однодневный дом отдыха, а потом построили выставочные помещения, где в 1959 г. проходила памятная москвичам американская выставка, вызвавшая необычайный ажиотаж, а также выстроили целый стадион со всеми сопутствующими ему постройками.

От Сокольнической площади на северо-восток идет улица Стромынка (ранее Матросская), сохранившая направление древней дороги, называвшейся по подмосковному селу Стромынь. Объяснение это хотя и является общепринятым в последнее время, но не кажется убедительным: село никогда не было особенно богатым и не было причин называть большую дорогу от Москвы по имени этого села (там, правда, находился Троицкий Стромынский монастырь, основанный еще св. Сергием Радонежским около 1379 г., но он не был особенно известен). Возможно, что дорога, ведшая на северо-восток, в частности, к Костроме, называлась Костромынской дорогой, Остромынкой, а отсюда совсем близко до Стромынки.

В самом начале улицы, на ее правой стороне, выделяется стройная башня-каланча пожарной части, выстроенной по проекту архитектора М.К. Геппенера – это теперь единственное так хорошо сохранившееся здание пожарной части, с изящной вышкой и обходной галереей, поддерживаемой ажурными кронштейнами, где ходил часовой, в чьи обязанности входило сообщать о занявшемся пожаре. Далее, сразу же за зданием дворца спорта «Сокольники» (авторы В.А. Нестеров, А.М. Половников, Б.И. Шапиро), видно необычное строение, из которого агрессивно выпячиваются какие-то отростки. Это рабочий клуб имени Русакова (архитектор К.С. Мельников, 1927–1929 гг.), который должен был быть построен в виде шестеренки, и этой странной идее пришлось подчинить расположение помещений внутри здания. Вот что писали вскоре после окончания строительства: аудитории «оказались крайне неудобными для наблюдения за сценой», «акустическая сторона этих помещений также заставляет желать много лучшего» и «в целом, – заключал рецензент, – количество „неполадок“ настолько велико, что их перечисление заняло бы слишком много места». Но надо сказать, однако, что в оригинальности автору не откажешь.

Во второй половине XIX в. Стромынки, как городской улицы, не существовало – и справа и слева от нее простиралось обширное поле, на котором только в конце века началось строительство. В Москве есть несколько мест – например, Миусы, Девичье и Сокольническое поля, – как бы сосредоточений общественных учреждений, больниц, богаделен, училищ, выстроенных в конце XIX – начале XX в. на больших участках земли, принадлежавших городу.

Так стало застраиваться Сокольническое поле, лежавшее напротив заставы Камер-Коллежского вала. Сначала город отвел 41 десятину для строительства больницы на пожертвованные братьями Бахрушиными 450 тысяч рублей. Сперва возвели один больничный корпус (ул. Стромынка, 1; открыли его в 1887 г.) по проекту архитектора Б.В. Фрейденберга, с церковью Св. Пантелеймона Целителя, сломанную в начале 1970-х гг. В 1890 г. к больнице прибавилось еще и здание богадельни, выстроенной также на средства Бахрушиных, потом – в 1892 г. – дом призрения на 200 мест и в 1903 г. родильный приют (архитектор И.А. Иванов-Шиц), а в 1913 г. амбулатория по проекту А.И. Роопа. Ныне Бахрушинская больница стала городской клинической больницей имени А.А. Остроумова.

И Бахрушинская больница, и находящиеся напротив здания еще одного благотворительного учреждения, представляют собой ансамбль, созданный примерно в одно время: построенные из красного кирпича, они украшены обильной декорацией из деталей русской и ренессансной архитектуры.

В 1894 г. на пожертвования Н.И. Боева в сумме 750 тысяч рублей выстроили здания для благотворительных учреждений имени братьев Боевых по проекту архитектора А.Л. Обера (ул. Стромынка, 10). Там были дом призрения, дешевые квартиры и школа для детей тех, кто жил в них. В центре Боевской богадельни находилась церковь Св. Николая Чудотворца, освященная летом 1894 г., в которой через два года был похоронен сам благотворитель. Теперь в здании противотуберкулезный диспансер.

На 4-й Сокольнической улице (ул. Барболина, 3) находятся здания городской больницы, выстроенной в основном на средства города. Сокольническая больница проектировалась для инфекционных больных, и поэтому в ней возводились (проект архитектора А.И. Роопа) отдельные каменные и деревянные корпуса. Многие из них и сейчас радуют глаз своей живописностью. Хорошо виден корпус больницы, выходящий на красную линии 2-й Боевской улицы – он красив ярко-белыми деталями отделки на красном фоне кладки. Церковь при Сокольнической больнице была выстроена в 1903 г. и освящена в начале следующего года в честь иконы Богоматери «Утоли мои печали», здание ее находится на углу улиц Матросская Тишина и Бабаевской (бывшая 5-я Сокольническая). Открытие Сокольнической больницы состоялось в 1906 г. Недалеко от участка больницы город отвел большую территорию для Сокольнического трамвайного парка и вагоноремонтных мастерских (теперь это завод СВАРЗ), где сохранилось

За исключением больших общественных зданий, Сокольническое поле было застроено в основном маленькими деревянными домиками, прятавшимися в буйной зелени. Ныне бывшее поле неузнаваемо – везде воздвиглись высокие 12—16-этажные жилые дома, и от старой застройки осталось очень немного. На 2-й Сокольнической улице стоит краснокирпичное строение городского училища, на котором помещена мемориальная доска в честь летчика, героя Великой Отечественной войны Николая Францевича Гастелло, учившегося в нем в 1915–1921 гг. Его самолет 26 июня 1941 г. был подбит, и он направил его на скопление танков и автомашин противника.

Другое старое здание находится на 3-й Сокольнической улице (№ 5). Оно было выстроено в 1908 г. архитектором И.Г. Кондратенко на 60 тысяч рублей, завещанных богатой купчихой Э.К. Рахмановой для бесплатных квартир, предназначавшихся для тех, кто, как было сказано в уставе, «случайно впал в бедность либо вследствие потери места, либо по причине болезни или расстройства дел». В доме находилось 15 двухкомнатных и 5 однокомнатных квартир, представлявшихся «на время в общем не свыше 6 месяцев». Теперь дом этот совсем неузнаваем, его богатое оформление исчезло в советское время при надстройке двумя этажами.

Еще один крупный центр больничных и богаделенных учреждений находился к северу от Стромынки. Там – Ермаковская богадельня, Коронационное убежище и Дом призрения имени И.Д. Баева.

Богадельня была построена Флором Яковлевичем Ермаковым, текстильным фабрикантом, щедро жертвовавшим на благотворительные учреждения в Москве и других городах. На нынешней улице Короленко, которая до 1925 г. вполне справедливо называлась Ермаковской, он перестроил в 1876 г. здание (№ 2) бывшей фабрики под богадельню на 500 человек, преимущественно крестьян. При богадельне построили и церковь, освященную во имя Живоначальной Троицы 22 августа 1876 г. (здание ее сохранилось во дворе). Сам благотворитель был похоронен в этой церкви 21 июня 1895 г.

Напротив богадельни – целый комплекс зданий Коронационного убежища, названного в честь коронования Николая II и Александры Федоровны и предназначавшегося для «лиц, нуждающихся в уходе, призрении и заботе о себе». Строительство было начато в 1898 г. по проекту архитектора А.Л. Обера, а после его кончины строительство закончил А.Ф. Мейснер. Коронационное убежище было открыто 14 мая 1901 г. Тот же Мейснер выстроил церковь, освященную в память Смоленской иконы Божьей Матери в 1910 г. Церковный иконостас был пожертвован великой княгиней Елизаветой Федоровной.

Рядом с ним находятся здания Дома призрения имени Ивана Денисовича Баева-старшего, основателя одной из самых крупных обувных московских фирм. Братья – Иван-младший и Кузьма – пожертвовали в его память 400 тысяч рублей на строительство и содержание дома призрения. Автором зданий, открытых 21 ноября 1902 г., был архитектор И.С. Кузнецов. Теперь тут Институт кожных и венерических болезней.

Позади зданий Коронационного убежища виднеются строения бывшего работного дома, вернее, его Сокольнического отделения (основные здания находились в Большом Харитоньевском переулке). Город в 1897 г. приобрел земельный участок с несколькими фабричными корпусами у некоего Борисовского и устроил там работный дом. Самое видное и заметное здание тут – с высоким мезонином – мастерские работного дома. В Сокольническом отделении была домовая церковь, устроенная по проекту Н.Л. Шевякова на средства О.А. Титовой и освященная 15 января 1917 г. В ней было два престола – наверху – во имя Рождества Иоанна Предтечи, а внизу апостола Матфея, освященная в июне 1917 г.

Преображенское. Матросская слобода

Село Преображенское располагалось у Яузы по обе стороны большой дороги, ведшей от центра города по Мясницкой, мимо села Красного, на северо-восток.

В истории России и Москвы Преображенское занимает особое место. Волею случая именно в нем занялась заря новой жизни России, именно отсюда шагнул в бессмертие царь Петр, ставший великим преобразователем огромной страны. Здесь прошли первые семнадцать лет его жизни, когда мать, царица Наталья, оттесненная от трона и от власти после смерти мужа, царя Алексея Михайловича, родственниками его первой жены Милославскими, принуждена была поселиться в одной из удаленных царских усадеб – Преображенском.

Преображенское не найдешь в древних московских документах, в которых московские князья внимательно расписывают принадлежащие им угодья. Известность это село приобрело лишь со времени царя Алексея Михайловича: оно впервые упоминается в связи с его страстью – охотой, которой царь отдавал немало времени. Царь часто приезжал охотиться на север Москвы – в леса, остатки которых еще сохранились в нынешней Москве, в Сокольники и Лосиный остров. Позднее царь решил обосноваться тут, купил землю, построил деревянные хоромы с Воскресенской церковью и стал наезжать сюда уже не только для охоты, но и для отдыха: так, после свадьбы (22 января 1671 г.) с Натальей Нарышкиной царь поселился в Преображенском дворце 20 мая и жил там до глубокой осени. В 1672 г. здесь же, подалее от Кремля, соборов и внимательных глаз своих подданных царь устроил себе «комедийную хоромину» – первое театральное здание в России, где он часами предавался зазорному занятию. «Комедийные хоромы» были огорожены высоким забором с воротами, к которым от реки вел настил. Здание было не маленьким: площадью, как предположили исследователи, около 90 квадратных саженей (более 400 квадратных метров). Внутри амфитеатром поставили лавки, обитые сукном, стены также покрыли сукном – червчатым (красным) и зеленым, потолок подбили голубой крашениной, «построили потешное платье» для актеров и сделали «рамы перспективного писма», то есть декорации.

Вот тут, в полном воспоминаний Преображенском, проводила оставшаяся вдовой царица Наталья свои дни, внимательно и ревниво следя за происками Софьи. И здесь, в Преображенском, а не в душной атмосфере кремлевских теремов, где каждый шаг был регламентирован, заранее предусмотрен, а на вольном воздухе загородного царского имения складывался живой, непосредственный характер Петра. И очевидно, здесь, в Преображенском, Петр был приуготовлен самой природой к подвигу, совершенному им во имя будущего его страны.

Начало коренного перелома в русской жизни было заложено, не желая того, только подчиняясь неодолимым велениям времени, еще отцом его. «Во второй половине XVII в. русский народ явственно тронулся на новый путь; после многовекового движения на восток он начал поворачивать на запад, поворот, который неизбежно должен был вести к страшному перевороту, болезненному перелому в жизни народной, в существе народа, ибо здесь было сближение с народами цивилизованными, у которых надобно было учиться, которым надобно было подражать», – писал С.М. Соловьев. Но только Петр вывел страну на новый путь, путь великой державы, и именно Преображенское стало колыбелью новой России.

С возмужанием Петра, со времени его

В 1692 г. на берегу Яузы, между современными 2-м и 3-м Электрозаводскими (Генеральными) переулками, построили под смотрением Моисея Буженинова новые хоромы для государя. Эти хоромы совсем не были похожи на царский дворец, и иностранцы обязательно отмечали это обстоятельство. Вот как описывал приезд в Преображенское камер-юнкер голштинского герцога: «Мы немало удивились, когда, подъехав к дому императора, узнали от нашего кучера, что мы перед императорским дворцом: это старинный, маленький и плохой деревянный дом… Стоит он в узком и дурном переулке, к которому с большой улицы ведет очень тесный проход, и окружен небольшим частоколом. Глядя на него снаружи, нельзя не принять его за жилище простого человека».

Тут же недалеко был и зловещий Преображенский приказ, во главе которого стоял боярин Федор Юрьевич Ромодановский, чью очаровательную характеристику оставил нам современник, князь Борис Куракин: «Сей князь был характеру партикулярного; собою видом как монстра; нравом злой тиран; превеликой нежелатель добра никому; пьян по вся дни».

Здание Преображенского приказа также находилось на берегу Яузы, возможно, примерно у нынешнего Палочного переулка. Остатки приказа видел в конце XVIII в. Н.М. Карамзин. «Подите в село Преображенское, которое наделяет Москву хорошею водою, – писал он, – там, среди огородов, укажут вам развалины небольшого каменного здания: там великий император, преобразуя отечество и на каждом шагу встречая неблагодарных, злые умыслы и заговоры, должен был для своей и государственной безопасности основать сие ужасное судилище… Я видел глубокие ямы, где сидели несчастные; видел железные решетки в маленьких окнах, сквозь которые проходил свет и воздух для сих государственных преступников».

Преображенское село стало колыбелью новой русской армии. Здесь родились первые русские полки нового строя из тех «потешных», сыновей слуг, конюхов, егерей и прочих дворцовых служителей, которым приказали быть при мальчике Петре для его потехи. Сам царь начал в этом игрушечном войске служить барабанщиком – самое, наверное, завидное было дело для него. Сохранились «росписи потехам» – документы об изготовлении и посылке «в поход, в село Преображенское… барабанца потешного, прапоров тафтяных, топоров круглых, булав, пистолей», а также «пушечки со станком и с колесцы». Со временем потешных становилось все больше, и они были расквартированы в солдатских слободах, в нарочно построенных для них домах, стоявших ровными порядками на высоком берегу реки Яузы у сел Преображенского и соседнего Семеновского. И сами названия первых потешных полков были даны им по тем селам, в которых и были они размещены – Преображенский и Семеновский.

Строения солдатской Преображенской слободы тянулись вдоль левого берега реки Яузы – к северу от речки Хапиловки на месте современных улиц Генеральной, Бужениновской, Девятой Роты, Суворовской (отнюдь не в память знаменитого полководца, а по фамилии владелицы дома на улице в конце XVIII в. – премьер-майорши Анны Васильевны Суворовой), и нескольких небольших переулков, пересекающих их – Палочного, 1-го и 2-го Генерального (Электрозаводских 2-го и 3-го); Семеновская слобода находилась южнее, за рекой Хапиловкой, там, где ныне проходят Большая и Малая Семеновские улицы, соединяемые Медовым (где готовили мед для царского стола), Барабанным и Мажоровым переулками, названия которых напоминают о военной терминологии (Мажоров – по тамбурмажору, то есть старшему барабанщику в полковом оркестре).

Недалеко от Преображенской солдатской слободы (по одним рассказам, на берегу Хапиловского пруда, а по другим – на высоком берегу Яузы) построили потешную крепость, которая, как положено, имела стены с башнями, под стеной шел ров с подъемным мостом, над воротами возвышалась высокая – в три этажа – башня с часами. У крепости стали устраивать правильные маневры с осадой, стрельбой и штурмом.

Преображенское было свидетелем рождения не только русской армии, но и флота. Увиденное Петром в Измайлове небольшое суденышко перевезли в Преображенское и спустили на воду реки Яузы, однако места было мало: «бот не всегда ворочался, но более упирался в берега», да еще тут негде было лавировать парусом, так что пришлось отсюда переезжать на Переславское озеро.

Приходская церковь села Преображенского (она находилась на Преображенской площади), освященная во имя святых апостолов Петра и Павла, построена в камне уже в конце XVIII в. (в 1685 г. сообщали о «строеньи новой каменной церкви»), а до этого она была деревянной, впервые, возможно, появившейся вместе с солдатской слободой: на это указывает посвящение ее престола небесным покровителям царя апостолам Петру и Павлу. Второй престол, Преображения Иисуса Христа, по которому она стала известна, появился только в 1750 г. Строительство большого нового каменного здания церкви было предпринято, по одним сведениям, иждивением сержанта Преображенского полка Ивана Елисеевича Третьякова, а по другим – усердием прихожан. Известно, что в мае 1765 г. выбрали новое место для нее в 4 саженях от старой деревянной; в 1766 г. выдали храмозданную грамоту, и, вероятно, в 1768 г. церковь была выстроена и освящена. В 1781 г. возвели колокольню, в 1886 г. перестроили трапезную с Петропавловским приделом и освятили новый придельный храм во имя св. Александра Невского.

В иконостасе церкви находилось несколько чтимых икон: Божьей Матери «Целительницы», «Отрады и утешения», «Знамения» и большая икона Преображения Господня, пожертвованная лейб-гвардии Преображенским полком в день полкового праздника 6 августа 1856 г.

В послевоенное время церковь была кафедрою для известного церковного иерарха и проповедника, митрополита Крутицкого и Коломенского Николая (Ярушевича).

Эта церковь пала жертвой новой антирелигиозной компании, предпринятой Хрущевым в 1960-е гг., когда массовым порядком закрывали и уничтожали церкви по всей стране. Под предлогом того, что Преображенская церковь мешает строительству метро на площади, ее вознамерились снести. Конечно, прихожане воспротивились, пытались не допустить вандализма, но… сила солому ломит, и сейчас ничто не напоминает о церкви – там просто пустое место у входа на станцию метро «Преображенская площадь».

Уже за пределами Камер-Коллежского вала и формально за пределами Преображенской слободы находятся строения Преображенского кладбища.

В Москве было две крупные старообрядческие

Еще в ранние годы существования раскола в русской церкви многие приверженцы древних обрядов и книг ушли на север Русской земли, туда, где их не могла достать длинная рука московских властей. Там, в Поморье, возникло так называемое поморское согласие – направление старообрядчества, называвшееся также «беспоповщиной», так как на далеком севере приходилось обходиться без рукоположенных священников, и их обязанности постепенно стали выполнять сами члены общины. Старообрядцы-беспоповцы позднее разделились на два течения – «приемлющие» и «неприемлющие брак», а последнее, в свою очередь, поделилось на филипповское и федосеевское согласия, которое еще называлось «Федосеевским старопоморским благочестием» по имени дьячка Феодосия Васильева, основавшего его.

В 1771 г. во время чумы купец Илья Ковылин подал московским властям прошение, в котором он писал о бедственном положении многих жителей города и предлагал устроить за чертой города кладбище с приютом и больницей. Присланный с широкими полномочиями из Петербурга князь Григорий Орлов разрешение дал, и за Преображенской заставой, у самого Камер-Коллежского вала, служившего границей города, Ковылин огородил большой участок для кладбища и двух монастырей – мужского и женского. С тех пор и ведется долгая история Преображенской старообрядческой общины, ставшей главным в России центром федосеевского согласия. Со временем она богатела и обстраивалась – ведь многие старообрядцы были людьми весьма состоятельными, и они щедро жертвовали на украшение общины.

Строения обоих монастырей находятся на Преображенском валу. Слева (№ 17) бывший женский монастырь (или, как он еще назывался, богаделенный дом), а справа (№ 25) – мужской. Они разделяются дорогой, ведущей на кладбище.

Сначала постройки были, конечно, деревянные, но глава общины Илья Алексеевич Ковылин, владелец кирпичных заводов, сумел получить разрешение на постройку каменных зданий. В конце XVIII – начале XIX в. в Преображенском проводится большое строительство – возводятся церкви (так называемые моленные), каменные стены с башнями, увенчанными шатрами, украшенные резьбой по камню ворота, кельи, служебные здания.

Возможно, что в начале XIX в. в строительстве принимал участие архитектор Ф.К. Соколов, бывший одно время главным московским архитектором.

В XVIII в., особенно при Екатерине II и Павле I, старообрядцы пользовались относительной свободой, но с воцарением императора Николая I свободе этой пришел конец, правительство все более и более вмешивалось во все сферы общественной жизни: рука квартального тяжело легла на плечи общества. Стали закрывать старообрядческие храмы, душить налогами предпринимателей-старообрядцев, преследовать старообрядческие общины. Еще в 1847 г. Николай I повелел «…принять меры к постепенному освобождению Преображенского богадельного дома от раскольнического характера». По инициативе митрополита Филарета в 1866 г. в Преображенском устроили центр единоверия (см. главу «Рогожская слобода»). Мужской богаделенный старообрядческий дом перевели в помещения женской обители, а в его строениях Филарет открыл Никольский монастырь, игравший важную роль как центр распространения единоверия в России. Тогда перестроили Успенскую моленную, устроили там алтарь с престолом в честь св. Николая и возвели высокую колокольню.

Если смотреть с улицы, то женская старообрядческая обитель находилась с левой стороны (Преображенский вал, 17). На улицу выходит двухэтажное здание, где находилась Преображенская домашняя моленная самого Ильи Ковыли-на. построенное в 1804 г., с воротами во двор, украшенными когда-то замечательными рельефами, по которым они назывались «львиными». Они, украшавшие, по гипотезе исследователя истории Преображенского ансамбля И.К. Русакомского, Потешный дворец в Кремле, были приобретены после перестроек, ведшихся там в начале XIX в., и приспособлены для здания женского богаделенного дома в Преображенском. Ворота ведут к действующей Крестовоздвиженской церкви, построенной в 1805 г.; справа и слева от нее – симметричные, одинаково декорированные здания келий также 1805 г.: слева мужские палаты (переведенные сюда после образования Никольского единоверческого монастыря), а справа – женские. В начале XIX в. были выстроены здания детских палат (слева от мужских) и больницы (справа от женских палат).

В бывшую мужскую обитель (Преображенский вал, 25) можно войти через арочный проход в здании, расположенном в центре монастырской стены. Это здание было выстроено в 1806 г. вместе с надвратной Воздвиженской церковью, возвышавшейся над ним своими пятью куполами.

Против арки стоит стройная колокольня, средства на строительство которой дали богатые купцы, в их числе И.В. Носов и А.И. Хлудов.

Фамилия последнего записана золотыми буквами в историю русского собирательства – Алексею Ивановичу Хлудову принадлежала богатейшая библиотека старинных рукописей. Хлудовы появились в Москве в начале XIX в.

и только в 1820 г. записались в купеческое сословие. Сыновья основателя открыли в 1845 г. в Егорьевске текстильную фабрику, ставшую одной из самых крупных в России. А.И. Хлудов, не оставляя управления фабриками, со страстью отдается собиранию рукописей. Его собрание включало более 500 рукописей и 700 старопечатных книг. Среди рукописей была такая редкость, как греческая псалтирь IX в. с миниатюрами, неизданные труды Максима Грека, списки Стоглава и многие другие раритеты. А.И. Хлудов еще при жизни передал многие рукописи Московской духовной академии и Румянцевскому музею, а основное ядро коллекции он завещал Никольскому единоверческому монастырю, где ее поместили в специальное здание. Его собранием, что важно отметить, могли пользоваться все желающие.

Колокольня была построена архитектором Ф.Ф. Горностаевым в 1878 г. (9 мая этого года на нее поднимали колокола), за нею находится самое старое здание в Преображенской общине – Успенская моленная 1784 г. в стиле псевдоготики, перестроенная в 1854–1857 гг. одним из двух братьев архитекторов Вивьен (Александром или Вильгельмом) для единоверческой Никольской церкви.

Храм в центре Никольского монастыря принадлежал единоверцам до 1922 г., а потом его передали так называемым «обновленцам» (см. главу «Новая слобода»), которые обосновались в трапезной с Никольским приделом, а старообрядцам отдали восточную половину церкви, и тогда они отгородились друг от друга каменной стеной. Теперь же в одном и том же церковном здании, не признавая друг друга, молятся одним и тем же святым, одному и тому же Богу православные, принадлежащие к официальной патриаршей церкви, и старообрядцы.

За Никольской церковью – корпус больничных палат, выстроенный до 1801 г. У входа на Преображенское кладбище стоит необычное здание – небольшая кладбищенская часовня (1771–1772 гг., есть также указания на то, что она была выстроена в 1804–1805 гг.), выполненная в стиле псевдоготики, романтического стиля, ставшего столь модным в конце XVIII в. Это причудливое сочетание природных российских форм с грубоватыми формами европейской готики. Заказ старообрядцев неизвестному архитектору, надо думать, был сделан

Недалеко от этой часовни находится еще одна, у могилы основателя Преображенской общины Ильи Ковылина, умершего в 1809 г. на 78-м году.

Перед стеной, ограждающей бывшую Преображенскую старообрядческую женскую обитель, находится оригинальное краснокирпичное строение с большими окнами, выделенным центром, красивыми навесами над крыльцами. Это здание (Преображенский вал, 19) было выстроено талантливым архитектором Л.Н. Кекушевым в 1912 г. для больницы старообрядческой общины.

От Преображенского кладбища улица, составлявшая часть Камер-Коллежского вала, идет под гору, к бывшему руслу заключенной в трубу речки Хапиловки. Тут разливался Хапиловский пруд, бывший для старообрядцев «иорданью», в которой перекрещивали переходивших в «древлеправославную» веру. На левом берегу пруда находилось село Семеновское, где также были поселены петровские потешные. Немного поодаль от солдатских домиков, ближе к берегу Яузы, примерно там, где теперь соединяются Большая Семеновская и Электрозаводская улицы, стоял дворец князя Александра Даниловича Меншикова. Подполковник шведской армии Филипп-Иоанн Стралленберг, проведший много лет в русском плену, писал об этом дворце, как об увеселительном. После того, как в 1706 году дворец сгорел, Петр пожаловал Меншикову другой, построенный для Лефорта в Немецкой слободе. В Семеновской слободе был и съезжий двор (центр управления), цейхгауз, госпиталь и «прачешный дом», а кроме того, потешный соколиный двор, где в петровское время содержались не только соколы, кречеты и ястребы, но и животные покрупнее, в частности, даже три льва.

В селе Семеновском было кладбище, устроенное после чумы 1771 г., на котором до 1855 г. церкви не было. Купец М.Н. Мушников пожертвовал крупные средства на строительство кладбищенской церкви (проект архитектора А.П. Михайлова), и митрополит Филарет 17 июля 1855 г. освятил в ней главный алтарь в честь Воскресения Словущего и придельные – иконы Всех Скорбящих Радости и св. равноапостольного князя Владимира (в 1901 г. на хорах освятили придел святителя Николая).

Семеновское кладбище исчезло полностью. В 1927 г. президиум Бауманского райсовета «…вследствие того, что участок, на котором ныне находится кладбище, необходимо использовать под муниципальное и кооперативное строительство», решил закрыть его. Кладбище находилось сразу же за Семеновской заставой Камер-Коллежского вала, за перекрестком нынешних улиц Большой Семеновской и Семеновского вала, у начала Измайловского шоссе. Осталось только существенно перестроенное здание бывшей кладбищенской церкви (Измайловское шоссе, 2), без глав, с измененным декором уличного фасада. Сохранилась обработка дворового фасада, и еще видны две апсиды.

Уничтожая Семеновское кладбище, не пожалели тогда могилу поэта Александра Полежаева, отданного в солдаты по личному распоряжению Николая I за свободолюбивые стихи. На кладбище были могилы артиста Малого театра Н.Е. Вильде, историка искусства В.В. Згуры.

В самом селе Семеновском стояла деревянная Введенская церковь. Сохранилось упоминание о том, что она была построена супругой Михаила Федоровича царицей Евдокией Лукьяновной в 1643 г. При церкви были похоронены родители А.Д. Меншикова и его дочь Екатерина. Церковь эта в 1728 г. сгорела, и слобожане выстроили в 1736 г. каменное здание на новом месте, ближе к Яузе, на берегу пруда, называвшегося Прачешным. Колокольня ее была построена в начале XIX в., трапезная перестроена в 1871–1875 гг. В церкви хранились старинная утварь и лампады с надписями: «От господ офицеров».

Историк В.Ф. Козлов так рассказывает о последних годах церкви: «В 1929 г. рабочие электрозавода подали ходатайство о сносе храма „с целью расширения территории сквера“; Центральные государственные реставрационные мастерские (ЦГРМ) не возражали, и 20 мая того же года Моссовет рабочих поддержал. Жалоба верующих несколько отдалила печальный исход, но в конце июля верховные власти дали добро на сломку церкви, которая началась в октябре, после вывоза церковного имущества. Во Введенском храме, зачисленном ЦГРМ в разряд „не имеющих историко-архитектурного значения“ (хотя его основная часть относится к первой половине XVIII в.), находились замечательные своей древностью иконы. В его алтаре, иконостасе и на стенах было около четырех десятков образов, написанных не позже XVII в., а некоторые из них датировались даже XV в.! По свидетельствам специалистов, столь древние иконы могли быть вывезены из Новгорода».

На месте Введенской церкви теперь находится школьное здание, позади клуба электролампового завода – самого заметного здания на нынешней площади Журавлева.

Сама площадь образовалась после 1797 г., когда Павел I в связи с жалобами местных жителей приказал очистить Яузу, обеспечить реке свободное течение, берега ее отделать и уничтожить красильные фабрики. Одновременно со спуском прудов на Яузе ниже Дворцового моста в 1798 г. велено было спустить Покровский прачешный пруд (на плане города 1800 г. пруд еще показан) – так и появилась Введенская площадь, названная по церкви (в 1929 г. она переименована по фамилии участника революции и Гражданской войны И.Ф. Журавлева).

Пышный портик, большие колонны с советским гербом в капителях, крупные декоративные детали клуба электролампового завода, – все это говорит о том, что здание было построено в 40—50-е гг. XX столетия. Однако это не так: к этому времени относится только его внешний облик, а само здание выстроено значительно ранее. Оно проектировалось архитектором И.А. Ивановым-Шицем для Введенского народного дома, культурного центра всего окрестного района, изобилующего фабриками и заводами. Освящение построенного здания состоялось 23 декабря 1904 г., а через три дня на его сцене шло первое представление – была поставлена пьеса А.Н. Островского «Свои люди – сочтемся». В народном доме для местных жителей устраивались бесплатные утренние спектакли, показывали «туманные картины» (то есть диапозитивы), работал синематограф, устраивались музыкальные вечера, читались лекции на самые разнообразные образовательные темы. Заведующим народным домом был не кто иной, как сам Алексей Александрович Бахрушин, знаменитый меценат и собиратель, основатель Театрального музея.

После Октябрьского переворота народный дом переименовали в «рабочий дворец», в 1947 г. сюда перевели театр имени Моссовета, для чего дом перестроили по проекту Б.В. Ефимовича. С 1959 г. в этом здании работал Телевизионный театр, а сейчас – Дворец культуры соседнего электролампового завода.

Справа от него – ряд небольших зданий, из которых заслуживает внимания дом № 6 с пышным портиком. В основе своей это здание начала XIX в., в нем находилась Покровская полицейская часть; в 1870-х гг. дом переделывался для владельцев купцов Степана и Тихона Шелаевых. Одноэтажное здание (№ 8) с двумя портиками выстроено архитектором Ф.Ф. Воскресенским в 1893 г.,

В начале Малой Семеновской улицы, на небольшом холме стоит двухэтажное здание (№ 1), принадлежавшее фабрикантам Носовым, владельцам близлежащей текстильной фабрики.

Основатели ее, братья Василий, Дмитрий и Иван Носовы, были простыми ткачами. Накопив первоначальный капитал, они стали самостоятельно заниматься ткацким и красильным делом, основав в 1829 г. небольшую фабричку на берегу Хапиловского пруда, выпускавшую драдедамовые платки (сделанные из особой ткани, драдедама, легкого дешевого сукна). Братья сами ткали, сами красили, сами сушили платки, а жены их делали бахрому. Позднее братья переключились на обычное сукно, которое во все большем количестве требовалось для армии, расходилось по России и экспортировалось в Персию. Одним из самых распространенных изделий носовской фабрики были так называемые кавказские сукна, из которых на Кавказе шились местные черкески. Фабрика стала процветать. Носовы скупили несколько соседних участков и выстроили новые фабричные здания. (Теперь еще более расширенная бывшая носовская фабрика называется «Освобожденный труд».)

Главой дела в продолжение многих лет был сын одного из братьев-основателей Василий Дмитриевич Носов. Он приобрел в 1880-е гг. у купца Н.О. Жучкова недалеко от фабрики земельный участок на Малой Семеновской улице, на котором построил деревянный жилой дом для себя и своей семьи. Позднее к нему неоднократно делались различные пристройки, как деревянные, так и каменные. После того, как его сын Василий женился, В.Д. Носов решил отдать молодым этот особняк, а себе построить деревянный новомодный дом (Лаврентьевская ул., с 1929 г. Электрозаводская, 12), более похожий на какое-нибудь альпийское шале. Он пригласил одного из самых известных мастеров того времени Льва Николаевича Кекушева, и архитектор построил ему на берегу речки Хапиловки легкое красивое сооружение, в формах которого явно видны стилевые особенности модерна. Его внук вспоминал, что дед был неравнодушен ко всему новому и «задумал свой дом со всеми последними достижениями комфорта – водяным отоплением, горячей и холодной водой из кранов и тому подобным. Вместе с тем здание возводилось не из кирпича, а из дерева – это, по мнению деда, и ускоряло стройку, с которой он спешил, и имело свои преимущества для житья – более здоровый воздух в помещениях, сохранение тепла и так далее… Дом был разделен на две половины – мужскую и женскую. Внизу жил дед и располагалась мужская прислуга – наверху тетка-барышня и женская прислуга».

Сын В.Д. Носова Василий Васильевич женился на дочери Павла Михайловича Рябушинского Евфимии, и молодые начали переделывать старый особняк на Малой Семеновской: так, в 1910 г. они пристроили левое крыло по проекту гражданского инженера А.Н. Аггеенко.

Красавица Евфимия Павловна привнесла в семью Носовых атмосферу искусства, художества, артистизма. В доме она устроила художественно-литературный салон, в котором, по воспоминаниям М. Сарьяна, ставились пьесы Алексея Толстого и Михаила Кузмина; портреты хозяйки дома писали К.А. Сомов и А.Я. Головин, скульптурный бюст ее лепила А.С. Голубкина. Е.П. Носова собирала коллекцию русской живописи, где были картины Рокотова, Боровиковского, Венецианова, Кипренского и которую она хотела передать, по примеру П.М. Третьякова, вместе с особняком городу Москве. Носова предполагала сделать сам особняк своеобразным музейным экспонатом, «…ее мечта, чтобы выдающиеся и нравящиеся ей современные русские художники в этом доме сделали нечто». Архитектор И.В. Жолтовский построил в особняке парадный столовый зал, три стены которого должен был расписывать В.А. Серов. Художник уже сделал несколько эскизов, по отзыву И.Э. Грабаря, «…изобилующих чудесными деталями и хитроумными выдумками», но не успел приступить к росписи – он вскоре скончался от сердечного приступа. Е.П. Носова пригласила художника М.В. Добужинского отделать парадную лестницу. Он работал в особняке с октября 1912 по апрель 1913 г. и создал оригинальную роспись: на темном, почти черном фоне, переходящем в синий, таинственно сияют золотые орнаменты. Но мечта Носовой не осуществилась – после большевистского переворота ей пришлось уехать за границу, где она жила в Риме и умерла там в преклонных летах.

После 1917 г. в носовском особняке открыли Пролетарский музей, который, как и другие, в недолгом времени расформировали, а в доме устроили сначала детские ясли, потом Дворец культуры и, наконец, Дом комсомольца и школьника, для чего особняк стали перестраивать, а его интерьеры просто изуродовали. Дом частично реставрировали, и в нем устроили местный историко-краеведческий музей.

На Малой Семеновской улице сохранился любопытный памятник деревянной архитектуры второй половины XIX в. – одноэтажный жилой дом (№ 11), выстроенный в 1885 г. для купца Н.А. Егорова, отделанный красивой пропильной резьбой на наличниках и изогнутыми большими кронштейнами под карнизом.

Введенская площадь открывается в сторону Лаврентьевской улицы, названной (как и продолжающая ее Генеральная) в 1929 г. Электрозаводской, по Электрозаводу имени В.В. Куйбышева. Его здание, необычное даже и для тех времен, когда отнюдь не пренебрегали средствами архитектурной декорации для достижения определенного эстетического эффекта, кажется необычным. Вход на завод оформлен двумя высокими башнями, похожими на башни средневекового замка (1915 г., архитектор Г.П. Евланов). Во время войны завод не был выстроен весь, и его достраивали уже в 1920-х гг., что можно заметить по значительно более упрощенной отделке других заводских корпусов.

Формально правый берег Яузы не относится к Преображенскому, но исторически он оказался тесно связанным с ним. Еще царь Алексей Михайлович облюбовал для себя правый берег Яузы и выстроил небольшой дворец, в котором останавливался во время приездов своих для охоты в ближних лесах. Дворец находился к северу от Стромынки, в районе Колодезной улицы, названной по известному в Москве колодцу. Возможно, что и царский дворец построили рядом с этим колодцем, имевшим «превосходящую по своему вкусу и легкости воду». Этот колодец использовался и позднее – в XVIII в. из него «во время Высочайшего присутствия, не только в Москве, но и во все из нее случающиеся походы, берется вода для Двора и Ея Императорского Величества», а в обычное время она подавалась в Матросскую богадельню.

Петр I также оставил следы своей деятельности в этих местах – он построил на правом берегу реки Яузы милую его сердцу парусную фабрику и поселил рядом с ней матросскую слободку. Возможно, поэтому улица, проходящая параллельно берегу Яузы, и переулок рядом называются Матросскими (нынешняя Русаковская набережная тоже называлась Матросской). Полное же название улицы Матросская Тишина было обязано, очевидно, удаленности ее от шумного центра города.

Парусная фабрика помещалась в двух каменных строениях, расположенных под углом друг к другу на большом участке (ул. Стромынка, 20), где находилось еще много мелких производственных и складских строений. В 1771 г. фабрику перевели в Новгород, и Екатерина II, «…желая, чтоб Престольный наш город Москва

После ремонта и приспособления сюда перевели призреваемых из инвалидного Салтыковского дома (позднее ставшего Екатерининским институтом на одноименной площади – см. главу «Сущево»). В 1787–1790 гг. здесь началось большое строительство – к основным корпусам пристроили еще два, которые образовали большой четырехугольник – каре зданий. В 1790 г. освятили Воскресенскую церковь в центре каре, перемещенную во второй половине XIX в. в новое помещение на стыке двух корпусов в северо-западном углу. Те строения, которые сейчас находятся в центре двора современного здания, были построены позднее для хранения продуктов и имущества призреваемых. В 1808 г. в богадельне устроили госпиталь для раненых воинов, а после 1812 г. здесь принимали целые семейства пострадавших от пожара и разорения во время Отечественной войны.

Богадельня существовала много лет, и даже в советское время тут был инвалидный дом почему-то имени Радищева, пока в начале 1930-х гг. богадельню не разогнали и устроили вместо нее студенческий городок, потом здесь находились учебные институты, для которых надстроили второй и третий этажи.

Рядом с богадельней – строения (ул. Матросская Тишина, 20) Преображенской больницы, старейшего в Москве учреждения, предназначенного для лечения душевнобольных. Впервые серьезно на эту проблему обратил внимание император Петр III, подписавший указ о постройке особых для них больниц, которые тогда получили название долгаузов – от немецкого Tollhaus, что означало дом для сумасшедших. Сначала для больных определили помещение при Старо-Екатерининской больнице, но позднее их перевели в Матросскую богадельню. В начале XIX в. городские власти принялись за строительство особого здания. Есть сведения, что средства для строительства были получены из несколько необычного источника: московское дворянство собрало средства для того, чтобы отметить достойным образом коронационные торжества императора Александра I, но он – это был один из первых шагов его царствования – предпочел отдать деньги на более полезное дело – строительство больницы.

Построили протяженное двухэтажное каменное строение с выделенным портиком центром, в тимпане фронтона которого и сейчас можно видеть цифры «1808» – это дата открытия больницы. В больнице работали крупные психиатры В.Ф. Саблер, С.С. Корсаков, Н.Н. Баженов, В.А. Гиляровский, именем которого она стала называться с 1978 г.

В XIX в. Преображенская больница получила известность из-за одного из своих пациентов, некоего Ивана Яковлевича Корейши. Явно слабоумный, да еще и нечистоплотный, он привлекал множество посетителей, которые верили в бессмыслицы, изрекавшиеся им. Наплыв был так велик, что в больнице ввели даже специальные билеты для посещений, и она имела довольно значительные средства от пожертвований почитателей. Этот Корейша получил столь большую известность, что о нем даже упоминалось в нескольких художественных произведениях того времени. В пьесе А.Н. Островского «На всякого мудреца довольно простоты» скорбит богатая вдова Турусина: «Какая потеря для Москвы, что умер Иван Яковлич! Как легко и просто было жить в Москве при нем. Вот теперь я ночи не сплю, все думаю, как пристроить Машеньку: ну, ошибешься как-нибудь, на моей душе грех будет. А будь жив Иван Яковлич, мне бы думать не о чем: съездила, спросила – и покойна! Вот когда мы узнаем настоящую-то цену человеку, когда его нет!» Поистине, во все времена неистребима слепая вера в нечто потустороннее, во всяких астрологов, колдунов и прочих шарлатанов!

Далее по улице Матросская Тишина – тюремные здания. Когда в конце XVIII в. обсуждался вопрос об использовании зданий бывшей парусной фабрики, то решили туда перевести не только инвалидный дом, но все учреждения, управляемые Приказом общественного призрения и в том числе работный и смирительные дома, которые позже превратились в тюрьму, для которой построили отдельное здание. Тюрьма эта получила известность в августе 1991 г., когда в нее заключили главных действующих лиц неудавшегося переворота.

Южнее – большой участок детской больницы Св. Владимира. В Москве довольно долгое время не было детских больниц вообще, до тех пор, пока стараниями генерал-губернатора Д.В. Голицына не была открыта первая на Малой Бронной в 1842 г. Она в продолжение более чем 30 лет была единственной в городе, и только благодаря пожертвованию Павла Григорьевича фон Дервиза Москва получила еще одну детскую больницу. У него, богатого железнодорожного деятеля, умер сын Владимир, и фон Дервиз решил устроить образцовую детскую больницу, назвав ее именем святого князя Владимира, пожертвовав 400 тысяч на покупку участка и строительство.

В 1876 г. город приобрел у купца Ф.А. Гучкова землю со старинной рощей и несколькими каменными и деревянными строениями текстильной фабрики и начал строить больничные здания при консультации детского врача К.А. Раухфуса, который перед тем основал большую детскую больницу в Петербурге. Проект, учитывавший последние достижения медицины, был составлен архитектором Р.А. Гедике. В начале нашего века писали, что «детская больница Св. Владимира долгое время являлась одной из лучших детских больниц в мире и послужила образцом при устройстве не одной больницы в Западной Европе и России». Самое близкое участие в устройстве ее принял тогдашний московский городской голова князь А.А. Щербатов. Торжественное открытие больницы состоялось 15 июля 1876 г., но строительные работы продолжались еще несколько лет. В 1883 г. на территории больницы по проекту А.П. Попова вдова П.Г. фон Дервиза выстроила Троицкую церковь, где в подклете находились захоронения фон Дервизов. Долгое время тут были всякие подсобные службы, работали насосы, но теперь церковь возрождена – в апреле 1994 г. она была освящена вновь.

Далее улица Матросская Тишина подходит к землям бывшего села Покровского, часть которых занята еще с прошлого века военным ведомством – в разное время тут находились лагерь Военной семинарии, казармы учебного карабинерного полка и другие военные учреждения. В 1906 г. по улице выстроили по типовому проекту, разработанному для храмов при военных частях, краснокирпичное здание Благовещенской церкви при саперном батальоне, казармы которого стоят на противоположной стороне улицы.

Идя теперь обратно по той же стороне улицы Матросская Тишина, мы проходим мимо зданий Сокольнической больницы, главный вход в которую находится на 4-й Сокольнической улице (ул. Барболина, 3; см. главу «Каланчевка. Спасская слобода. Красное село. Сокольники»). На левом углу Матросской Тишины с 5-й Сокольнической (с 1922 г. Бабаевской) улицей – краснокирпичное здание больничной церкви во имя иконы Богоматери «Утоли мои печали», выстроенной по проекту архитектора А.И. Роопа в 1904 г. На правом углу – строения бывшего Сокольнического

Басманная слобода

Название Басманной слободы произошло от слова «басман», значение которого, казалось бы, известно – у Даля это «дворцовый или казенный хлеб» – так, в 1690 г. подано было патриарху «столового кушанья: хлебец, колцо, шесть папошников, десять басманов, икра зернистая». От названия хлеба пошли пекари-басманники, а от них, живших в этой слободе, и ее название. Это распространенная версия; однако трудно поверить, что в Москве было так много пекарей, делавших специальный хлеб, что они образовали особую слободу, да и немалую, судя хотя бы по протяженности главной ее улицы – Старой Басманной, идущей от Земляного вала до Разгуляя, или же по количеству ее жителей: в 1638 г. их насчитывалось 64 двора, а в 1679 г. – 113 дворов.

Откуда же в таком случае произошло слово «басман»? Как правило, именно ремесленники давали название слободам (вспомните гончаров, кузнецов и кожевников), и в районе теперешней Старой Басманной, возможно, жили ремесленники-басманники, которые «басмили», то есть делали узорные украшения на металле или коже, которые были широко распространены. Металлическими тонкими листами с выдавленными рельефными узорами обкладывали – «басмили» – деревянные кресты или оправы икон, и такие листы назывались «басмами»: «крест древяной, обит басмы медными, золочеными». Басмой также называлось послание с выдавленной на нем ханской печатью, и развитие слова могло быть таким: сначала ханская «басма», потом вообще рельефные изображения, и, возможно, что «басманом» назывался особый вид хлеба, на котором выдавливалось какое-либо клеймо.

Главная улица Басманной слободы была частью большой проезжей дороги от Кремля на восток, к берегам Яузы. Избы слобожан стояли вдоль дороги, а за ними шли огороды, поля, выпасы. Вероятно, в конце XVII в. к северу от Басманной слободы поселили военных и, может быть, именно тех, кто служил в полках нового иноземного строя. Курляндец Якоб Рейтенфельс, посетивший Москву в 1670–1673 гг., писал, что в этой слободе жили те иноземцы, кто перешел на русскую службу и принял православие; то же самое повторяет другой иностранный путешественник – Эрколе Зани – в своей реляции о путешествии в Московию. Эти военные образовали так называемую Капитанскую слободу вдоль дороги, шедшей от Мясницкой к Басманной слободе. Дорога эта получила со временем название Новой Басманной, в отличие от ее соседки – Старой.

Старая Басманная начинается от площади Земляного вала, перекрестка Садового кольца и улицы Покровки, и ее первый отрезок ограничивается мостом через соединительную ветку железной дороги.

С левой стороны Старой Басманной возвышается угловая башня большого жилого дома (№ 11–13 по Садовой-Черногрязской), возведенного по проекту В.Д. Кокоринова еще до войны, но отделанного в послевоенные годы. Вплотную к нему примыкает жилой дом (№ 5), выстроенный в 1907 г. в стиле модерн архитектором К.Л. Розенкампфом по заказу крестьянина Николая Козлова. Далее – участки бывших дворов кремлевского Вознесенского монастыря и купца Луки Девятова, на которых по улице стояли ряды лавок, а внутри несколько деревянных жилых и нежилых строений. Именно по участку Воскресенского подворья прошла соединительная ветка железной дороги, над которой перекинут мост.

В XVII в. к северу от Старой Басманной улицы, по ее левой стороне, находился большой загородный двор и огород Вознесенского монастыря площадью 3 десятины 454 кв. сажени (то есть почти три с половиной гектара), который был пожалован ему царем Алексеем Михайловичем в 1654 г. Этот двор со временем значительно уменьшился, часть его была распродана, и по его земле были проложены городские проезды. Одним из таких проездов и был Хомутовский, доходивший до нынешней улицы Лукьянова (Бабушкина переулка) и продолжавший Хомутовскую улицу, выходившую к Земляному валу с западной стороны. Ныне это небольшой тупик, упирающийся в железнодорожные линии соединительной ветки.

В Хомутовском тупике находятся несколько зданий, о которых можно сказать особо. Это, во-первых, особняк (№ 5а), принадлежавший Хлудовым, по фамилии которых тупик одно время назывался Хлудовским. Он находится на территории довольно значительного участка, который принадлежал в конце XVIII в. жене генерал-лейтенанта А.Н. Сухотина. В 1800 г. участок перешел по закладной к князю А.В. Урусову, при котором в глубине усадьбы, ближе к западной ее границе, стоял одноэтажный каменный особняк, уцелевший в пожар 1812 г. В 40-е гг. XIX в. усадьбой владела графиня Евдокия Максимовна Толстая с дочерью Прасковьей. Графиня была прелестной цыганкой Авдотьей Тугаевой, покорившей сердце отчаянного игрока, бесстрашного дуэлянта графа Федора Толстого, убившего на дуэлях, как говорили, одиннадцать человек. Его дети, все дочери, умирали одна за другой, и он верил, что это была кара за убитых им. Выжила только одна Прасковья, вышедшая замуж за Василия Степановича Перфильева, хорошего знакомого Л.Н. Толстого, прототипа Стивы Облонского в «Анне Карениной». Супруги Перфильевы были посажеными отцом и матерью на свадьбе Толстых.

В 1850–1853 гг. усадьбой владел один из братьев Мамонтовых – Иван Федорович, переехавший тогда в Москву и занявшийся железнодорожным строительством. Его сыновья, Савва и Анатолий, сыграли большую роль в истории русской культуры – Анатолий стал книгоиздателем, а Савва основателем известного театра, гончарной мастерской, меценатом. С 1853 г. усадьба стала собственностью семьи текстильных фабрикантов Хлудовых, дело которых, по словам купца Н.А. Варенцова оставившего воспоминания о семье Хлудовых, «гремело в Москве».

Первым владельцем усадьбы был Алексей Иванович Хлудов, создавший вместе с братьями текстильную фабрику в Егорьевске. По отзывам, был он «человек неподкупной честности, прямой, правдивый, трудолюбивый, отличавшийся силой ума и верностью взглядов».

А.И. Хлудов в 1864 г. ломает старый дом, ставший для него тесным и непрезентабельным, и строит новый двухэтажный особняк, с роскошно оформленными интерьерами. Хлудов собирал древние рукописи и старопечатные книги, в его коллекции находилась такая ценность, как греческая Псалтырь IX в. с миниатюрами. По словам очевидца, комната, где хранились его книги и рукописи, была «отделана в стиле, с мозаичным полом и расписанным сводчатым потолком и даже люстрой в древнерусском стиле».

После его смерти в 1882 г. дом перешел к сыну Василию. В 1897 г. с правой стороны от дома, по красной линии тупика, было выстроено каменное здание (№ 7а) для конторы и квартир. Под домом находился большой подвал, соединенный подземным переходом с другими строениями в усадьбе.

У В.А. Хлудова в доме бывали известные деятели русской культуры: С.И. Танеев, Д.С. Мережковский, В.С. Соловьев, М.И. Драгомиров, Н.Е. Жуковский, С.А. Муромцев. У него часто можно было слышать музыку, в парадной зале второго этажа был установлен орган и стояли два рояля, ведь вся семья была музыкальной.

В.А.

В советское время главный дом занимала средняя школа, впоследствии больница. В 1950-х гг. он был надстроен третьим этажом и соединен с флигелем переходом.

Рядом, с правой стороны, находилась еще одна усадьба (№ 7), принадлежавшая Хлудовым. Его владельцем был известный в Москве Михаил Алексеевич Хлудов, второй сын А.И. Хлудова, который, по словам того же Варенцова, «был субъект патологический: где бы ему ни приходилось жить, везде оставлял за собой ореол богатырчества, удивляющий всех… к сожалению, все его духовные силы поглощались низменными чувственными желаниями, именно: пьянством и развратом». По Москве ходили рассказы о его ручной тигрице, с которой он везде появлялся, о его грандиозных кутежах и выходках. О нем писали В.А. Гиляровский, Н.Н. Каразин (в романе «На далеких окраинах»), художник К.А. Коровин, артист Л.М. Леонидов, его вывел в образе Хлынова А.Н. Островский в пьесе «Горячее сердце».

Гиляровский вспоминал, что он видел его в последний раз в 1885 г. на собачьей выставке в Манеже: «Огромная толпа окружала большую железную клетку. В клетке на табурете в поддевке и цилиндре сидел Миша Хлудов и пил из серебряного стакана коньяк. У ног сидела тигрица, била хвостом по железным прутьям, а голову положила на колени Хлудова. Это была его последняя тигрица, недавно привезенная из Средней Азии, но уже прирученная им, как собачонка». В этом же году, 31 мая, он умер на даче в Сокольниках. Почти все свое имущество он завещал жене Вере Александровне, а дом в Хлудовском тупике отдал под детскую больницу: его маленький сын скончался от черепной травмы, случайно упав с лестницы в училище. Однако дом в Хомутовском тупике был неудобен для больницы, его продали и для нее выстроили отдельное здание на Большой Царицынской (Пироговской) улице.

Напротив этого участка сохранился особняк, стоящий у пешеходного моста через железную дорогу. Он был построен в 1911 г. для некоего «люксембургского подданного», члена торгового дома, имевшего дело с каменным углем и торфом, Камилла Германа Федора Карловича Тронше, по проекту архитектора В.И. Дзевульского. Можно обратить внимание на классический барельеф с левой торцевой стороны с изображениями укрощения коня, воинами с копьями и женскими фигурами с амфорами. С правой стороны от этого особняка стоял небольшой деревянный дом, который принадлежал талантливому и разностороннему художнику и архитектору Леониду Михайловичу Браиловскому.

В начале XX в. были популярны его акварели с архитектурными пейзажами, он плодотворно работал для театра, оформлял спектакли Малого. Браиловскому принадлежал выразительный надгробный памятник на могиле Чехова в Новодевичьем монастыре. Он скончался в 1937 году, и можно было бы уже подумать недоброе, но умер он в Риме и, следовательно, своей смертью: он эмигрировал с приходом большевиков и жил с тех пор в основном в Италии.

Вернемся на Старую Басманную. На другой стороне путепровода – представительный дом (№ 11) Московско-Курской и Нижегородско-Муромской железных дорог (1898–1899 гг., архитектор, автор проекта старого Курского вокзала Н.И. Орлов и инженер М.А. Аладьин), в котором находились как управление службы дорог, так и квартиры.

Дом № 13, потерявший свои оригинальные завершения, выстроен потомственным почетным гражданином А.П. Половинкиным в 1908 г. по проекту С.Ф. Воскресенского. Рядом с ним, на участке под № 15, находятся три строения по улице: одно в стиле модерн, с женскими масками и растительным орнаментом, выстроенное в 1902 г. архитектором В.В. Шаубом, за ним – двухэтажное, выходящее за красную линию застройки, и далее, за входом в сад имени Баумана, – протяженное, также двухэтажное строение с декором середины XVIII в. Самое интересное и загадочное из них – среднее, совсем невидное – простой кубический объем с ризалитом в центре. Серьезные исследователи сообщают, что дом характерен для XVII – начала XVIII в., но во многих популярных работах он упорно называется «путевым дворцом Василия III», хотя прямых указаний, документов или иных свидетельств этому нигде нет.

История соседнего здания (под тем же № 15, его занимает Российский фонд культуры и проводит там выставки) начинается, очевидно, с 1740-х гг., когда на старом основании строится одноэтажный каменный дом, в котором в 1767 г. освящается домовая Рождественская церковь, а в 1780 г. надстраивается второй этаж, и дом, владельцем которого в конце XVIII в. становится князь М.П. Голицын, попадает в альбомы лучших московских зданий, собранных М.Ф. Казаковым. Князь М.П. Голицын решает продать это не очень-то представительное для него владение и приобрести что-нибудь более соответствующее его положению; он присматривает себе совсем недалеко, тоже на Басманной, но на Новой, демидовский дворец (№ 26), который сразу же перестраивает и увеличивает, а его усадьба на Старой Басманной переходит в купеческие руки.

Участки под № 17 и 19 представляют собой яркие иллюстрации того, какой была планировка Басманной слободы – протянутые в глубину на добрую сотню метров, они выходят на улицу узкой передней стороной. Дом № 17 с двумя флигелями, стоящий несколько в глубине участка, был выстроен в 1884 г. архитектором Р.А. Гедике для одного из семьи купцов Прове, обосновавшихся в то время в районе Басманных улиц. Также для них архитектор К.В. Трейман в 1902 г. построил еще один особняк, похожий на небольшой замок, но его уже никак не увидишь с улицы – он расположен далеко в глубине узкого участка.

Дом под № 19 построен в 1902 г. гражданским инженером П.К. Микини для купца первой гильдии Т.А. Кудрявцева, который часть своих строений сдавал женской гимназии Е.Б. Гронковской (в ней до советского времени преподавала В.И. Цветаева, дочь основателя Музея изящных искусств).

За жилым домом недавней постройки начинается территория одной из самых представительных дворянских усадеб на Старой Басманной, принадлежавшей «бриллиантовому» князю Александру Борисовичу Куракину, прозванному так потому, что он появлялся на балах в костюме, сплошь усыпанном алмазными украшениями. Куракин воспитывался вместе с цесаревичем Павлом и после его воцарения стал канцлером и кавалером высших орденов и, будучи богатым, получил еще пять тысяч десятин земли и 20 тысяч крепостных. Но, как часто бывало, от немилости Павла никто не был гарантирован, и князь Куракин удаляется от двора в Москву, где на Старой Басманной в конце 1798 г.

приобретает участок у кригскомиссара П.И. Демидова (а он купил его у лейб-гвардии секунд-майора А.Г. Гурьева в 1796 г.) и начинает перестраивать бывший там большой дом под руководством архитектора Р.Р. Казакова (в отделке его принимал участие известный живописец Дж. Скотти).

Куракинский дворец, оконченный в 1801 г., был протяженным зданием, фасад

Французская художница Луиза Виже-Лебрен с восхищением отзывалась об отделке куракинского дворца, об изысканной мебели, дорогих коврах, прекрасных люстрах и редких картинах, украшавших его.

Князь недолго прожил в Москве; назначенный послом в Париж, он удивлял Западную Европу своим богатством, костюмами, роскошными праздниками. Там и произошло с ним то, что ускорило его кончину: во время одного из балов произошел пожар, Куракин, пропуская впереди себя женщин, был сильнейшим образом обожжен из-за раскалившейся золотой отделки, сплошным узором покрывавшей его костюм.

Княжеский дворец наследники его, внебрачные дети бароны Вревские, продали за 160 тысяч Министерству юстиции в 1836 г. для Межевого института, выпускавшего весьма нужных для России с ее частным землепользованием межевых инженеров, занимавшихся съемкой и размежеванием. Небольшие переделки для института произвел архитектор Е.Д. Тюрин.

Как ни странно это звучит, но первым директором института на Старой Басманной был не специалист и не чиновник, а просто дворянин и помещик, будущий писатель – С.Т. Аксаков. Он помог Белинскому, оказавшемуся в трудном положении, получить место преподавателя русского языка в институте, но, правда, тот не долго удержался в нем, поступив туда в марте 1838 г. и уйдя в октябре того же года.

Межевой институт (он назывался Константиновским по имени великого князя, сына императора Павла) занимал это здание до 1867 г., когда был переведен в бывший демидовский дом на Гороховом поле, а здесь Министерство юстиции разместило свой огромный межевой архив, занимавший здание до постройки собственного архивного на Девичьем поле; после этого на Старой Басманной обосновывается Александровское коммерческое училище, возникшее в связи с тем, что в быстро развивающейся пореформенной России не хватало образованных коммерсантов, могущих быть на равной ноге с европейскими.

Училище, основанное в 1880 г. в память освобождения крестьян от крепостной зависимости, долго работало в различных помещениях в Москве, пока Министерство юстиции не уступило для него куракинский дворец. В июне 1885 г. архитектор Б.В. Фрейденберг начал перестройку, закончившуюся через два года; в феврале 1888 г. полностью измененное здание было освящено. Во время торжеств заболел и через несколько дней умер первый директор училища выдающийся математик А.В. Летников, много сделавший для его организации. В Александровском коммерческом училище преподавали выдающиеся ученые: математик В.Я. Цингер (он был и директором училища), историки В.И. Пичета и Д.В. Цветаев (много писавший об истории Москвы, особенно московских иноверцев), астроном П.К. Штернберг, а в числе окончивших училище – писатель А.М. Ремизов, химик А.Е. Чичибабин, предприниматели Э.Э. Липгарт, И.И. Прохоров, А.А. Найденов и многие другие из известных российских купеческих фамилий.

Со временем рядом с училищем в Бабушкином переулке основали торговую школу для мальчиков, а на Новой Басманной выстроили большое здание для женской торговой школы. В советское время в здании Александровского училища находились: школа второй ступени, различные политехникумы, Промышленно-экономический институт. В 1929–1932 гг. здание бывшего училища было надстроено, и с 1933 г. в нем находится Институт (ставший в 1993 г. Академией) химического машиностроения. В 1936 г. институт окончил известный впоследствии оригинальный мыслитель Д.М. Панов, много лет сидевший в коммунистических лагерях и после освобождения сумевший уехать из России.

За Бабушкиным переулком – один из замечательных образцов московского классицизма, изящный одноэтажный деревянный дом, отделанный скульптурными барельефами. После многих лет небрежения московской общественности удалось устроить там Музей декабристов – ведь дом принадлежал Ивану Матвеевичу Муравьеву-Апостолу, отцу трех декабристов: старшего Матвея, приговоренного после восстания к каторжным работам, среднего Сергея, повешенного в Петропавловской крепости, и младшего Ипполита, раненного на юге при восстании Черниговского полка и застрелившегося, не желая сдаться преследователям.

История дома полностью не выяснена. Участком – огородной землей – вдоль переулка, который назывался Бабушкиным, владели купцы и фабриканты Бабушкины. Дочь одного из них стала княгиней, выйдя замуж в 1795 г. за князя, премьер-майора Ю.Н. Волконского, и предполагается, что Волконские выстроили существующий дом в конце XVIII – начале XIX в. Один из последующих владельцев, капитан П.И. Яковлев, значительно перестроил его, продав дом в 1805 г. надворному советнику А.И. Яковлеву, который, в свою очередь, перепродал графине Е.А. Салтыковой в 1810 г.

Вероятно, только в послепожарное время усадьба была куплена Муравьевым-Апостолом. Дата покупки в точности не известна, но, судя по исповедным ведомостям церкви Св. Никиты Мученика, фамилия владельца дома тайного советника И.М. Муравьева-Апостола впервые появляется в 1815 г. (тогда вместе с ним были записаны бывшие на исповеди его жена Прасковья Васильевна, урожденная Грушецкая, дочь Екатерина, сыновья Сергей, Ипполит и Матвей), а с 1818 г. Муравьевы-Апостолы уже не упоминаются в приходе этой церкви. В 1816 г., также согласно исповедным ведомостям, здесь жил «гвардии штабс-капитан Константин Николаевич Батюшков» – добрый друг семьи и известный русский поэт.

Изящный классический особняк, более похожий на миниатюрный дворец, украшен соразмерным шестиколонным коринфским портиком, арочными нишами и барельефами. Отличительной особенностью этого очаровательного создания является угловая полуротонда, которая когда-то была открытой.

С середины XIX в. в доме помещался Александро-Мариинский детский приют.

Далее по улице несколько неприглядных жилых домов, а за ними, несколько в углублении от улицы, новое здание городской клинической больницы, главный корпус которой выходит на Новую Басманную, и далее два серых, вплотную стоящих друг к другу высоких и солидных жилых дома.

Если внимательно приглядеться к первому из них (№ 31), то он окажется двухэтажным особняком, надстроенным еще тремя этажами, и надо сказать, что таких умело сделанных надстроек старых домов (1945–1946 гг., архитектор Н.П. Баратов) в Москве немного: умело соблюдены пропорции, сдержанно применен тот же по духу декор, и весь дом кажется построенным в одно время. Особняк, ставший, так сказать, основанием для всего дома, был выстроен архитектором В.С. Масленниковым в 1913 г. для М.Е. Башкирова, главы торгового товарищества. Внутри еще видны следы отделки парадной лестницы, плавно поднимающейся на второй парадный этаж бывшего особняка. Криволинейные очертания левой стены здания и изогнутая линия дворового проезда вызваны тем, что участок, на котором выстроен особняк, имел несколько странную форму, резко уходя вправо под углом от красной линии Старой Басманной. В 1912 г. тот же архитектор строит и соседний доходный дом (№ 33). В этом доме жил художник-конструктор В.Е. Татлин, устроивший на чердаке мастерскую, где он работал над оригинальными проектами башен и аэропланов.

Одиноко стоящее среди пустырей и развалов, образовавшихся после сноса угловых домов, последнее на левой стороне улицы четырехэтажное строение имеет в основе каменные палаты XVIII в., принадлежавшие братьям Сергею и Федору Еропкиным.

Известен документ 1757 г., по которому содержатель кабака, или, как тогда говорили, «фартины», просит разрешения пристроить избу «для продажи французской водки». После 1812 г. угол между двумя Басманными улицами оформляется каменным двухэтажным домом с полуротондой, в котором еще до 1860-х гг. помещался питейный дом «Разгуляй». Это было особое место в Москве, оно недаром заслужило свое разудалое название. Возможно, что об этом месте писал Бернгард Таннер, побывавший в Москве с польским посольством в конце XVII в.: «…есть у них общедоступное кружало (кабак), славящееся попойками, и не всегда благородными; однако со свойственными москвитянам удовольствиями. У них принято отводить место бражничанью не в самой Москве или предместье, а на поле, дабы не у всех были на виду безобразия и ругань пьянчуг». А в начале XIX в. автор московского путеводителя И.Г. Гурьянов так описывал Разгуляй: «Это небольшая трехугольная площадка, на которую сходятся улицы Старая и Новая Басманная. Здесь трактир, ресторация, питейный дом и несколько лавочек. Говорят старожилы, что здесь лет за 50 было место, где большей частию буйная юность собиралась, так сказать, погулять и повеселиться. Здесь свободно могли приносить жертвы Бахусу и Венере, здесь так называемые ухарские извощики, фабричные песельники, цыганки и карманные друзья помогали неопытным и не искусившимся в разврате превращать в ничто тот металл, который, может быть, будучи иначе употреблен, мог бы ощастливить бедняка, мог осушить слезы страдальца. Шумная веселость препятствует размыслить о сем и влечет своего поклонника к позднему раскаянию».

В 1979 г. все строения, образовывавшие пересечение Басманных улиц, были снесены.

С правой стороны Старая Басманная начиналась у Земляного вала большой усадьбой графа Петра Александровича Румянцева, знаменитого полководца, одержавшего многочисленные победы в Русско-турецких войнах, а потом его сына, государственного канцлера Николая Петровича Румянцева. Усадьба состояла из двух половин – на одной, правой, ближайшей к проезду у Земляного вала, стоял деревянный жилой дом, выстроенный в 1769 г., и два каменных флигеля, образующие курдонер, на другой был сад с прудом. Как ни странно, графская усадьба находилась совсем рядом с толчеей и сумятицей площади на пересечении Басманной с проездами у Земляного вала, где стучали кузницы, толпился народ у питейного дома и многочисленных харчевень и лавок. В 1819 г. Н.П. Румянцев продал всю усадьбу купцу М.К. Варенцову, и этот купеческий род – необычный случай в Москве – владел ею в продолжение почти ста лет (правда, в XX столетии она не была такой большой, как при Румянцевых; сад еще в 1830-х гг. продали, и на его территории выстроили жилые дома). Сейчас улицу начинает жилой дом ИТР (что значит инженерно-технических работников), поставленный в глубине так, что перед ним образовался небольшой сквер. Дом закончили в 1934 г. (проект архитектора А.А. Кесслера); в нем жили известные ученые – математик А.О. Гель-фонд, физиолог X.С. Коштоянц, экономист Л.А. Леонтьев, физик И.Е. Тамм.

Далее по улице, на первых этажах домов, построенных во второй половине XIX в., за большими витринами находились магазины, а на верхних этажах и в строениях во дворах селились небогатые квартиранты. Самое последнее на этом отрезке улицы здание выстроено в 1880 г. и расширено в 1903 г. по проекту архитектора Н.И. Жерихова, который придал ему модную тогда декоративную обработку.

За линией железной дороги после сноса строений, выходивших на улицу, стал виден стоящий в глубине неплохой жилой дом с небольшим аттиком, построенный в 1874 г., как явствует из подписи под проектом, «свободным художником» Н. Колыбелиным. Далее доходный дом под № 12 инженера О.О. Вильнера, представительный, богато обработанный декоративными украшениями, построенный в 1904 г. для явно состоятельных жильцов – работа того же плодовитого мастера Н.И. Жерихова. Дом этот граничит со строением (№ 14) причта церкви Св. Великомученика Никиты, впечатляющее здание которой находится на левом углу Гороховского переулка.

Есть сведения, что впервые церковь упомянута в рассказе летописца о принесении икон в Москву при великом князе Василии III. В 1517 г. из Владимира в Москву принесли несколько икон, и в их числе Владимирскую Богоматерь, «поновити многими леты состаревшаяся и обетшавшая». Иконы пробыли в стольном городе почти год, после чего их «отпустиша в славный город Володимерь», и на том месте, где с ними прощались, «поставиша церковь нову во имя пречистыя владычицы нашея Богородицы, честнаго и славнаго Ея сретения и провожания».

Возможно, что этот первоначальный храм дожил до середины XVIII столетия, когда выяснилось, что он стал тесным: причт и прихожане подали в 1745 г. челобитье о «разобрании церкви с двумя каменными приделами и о построении на том же месте вновь церкви пространнее». К концу 1750 г. она уже была выстроена, а в мае следующего года состоялся указ об освящении главного престола во имя иконы Владимирской Богоматери и приделов – Св. Никиты Мученика и Рождества Иоанна Предтечи. Эту постройку связывают с именем самого блестящего архитектора Москвы середины XVIII в. князя Дмитрия Ухтомского. Интересно сравнить мнения двух именитых искусствоведов об этой церкви. И.Э. Грабарь писал о ней, что церковь «по… грубости форм и деталей относится как будто к эпохе развала», а автор капитального исследования о творчестве Д.В. Ухтомского А.А. Михайлов считал, что «как общая композиция храма, так и его детали нарисованы мастерской, уверенной рукой, и в них нет никакой упрощенности или робости».

Каким-то чудом церковь уцелела в лихие советские годы – в марте 1933 г. Президиум Моссовета уже вынес такое решение: «принимая во внимание, что участок земли по ул. К. Маркса (прежнее название Старой Басманной) № 16, на которой находится церковь так называемого Никиты, подлежит застройке Домом Советов Бауманского района, Президиум… постановляет: церковь т. н. Никиты по ул. К. Маркса закрыть, а здание ее снести».

Василий Львович Пушкин жил в приходе этой церкви, и его отпевали 23 августа 1830 г. в ней. В церкви присутствовал весь цвет литературной Москвы, представители всех направлений – И.И. Дмитриев, П.А. Вяземский, М.П. Погодин, Н.А. Полевой, П.И. Шаликов, И.М. Снегирев и многие другие. По словам Вяземского, «Никиты мученика протопоп в надгробном слове упомянул о занятиях его по словесности вообще и вообще говорили просто, но пристойно». А.С. Пушкин взял на себя все хлопоты по погребению дяди и проводил тело его из церкви на Донское кладбище.

В Никитской церкви

Сразу же за Никитской церковью, близко от ее апсид, стоит пышно разукрашенный дом, построенный в 1878 г. архитектором М.А. Арсеньевым для Нефеда (Мефодия) Мараева, богатого серпуховского фабриканта, потом перешедший к его жене Анне Васильевне, имевшей прекрасную коллекцию картин в Серпухове.

Мараевы, отпущенные на волю крестьяне графа Орлова-Давыдова, завели текстильные фабрики в Серпуховском краю и стали миллионерами, владельцами двух фабрик, нескольких домов в Серпухове и Москве, одиннадцати имений в разных уездах. После смерти мужа его вдова была вынуждена вести процесс о наследстве, которое хотел отобрать брат мужа. И как раз в это время ей случилось приобрести собрание картин камергера Ю.В. Мерлина, важного московского чиновника, который нуждался в деньгах: говорят, что именно он содействовал прекращению процесса Мараевой. Советскими властями собрание Мараевой было национализировано, и в ее серпуховском особняке открылся музей.

За особняком Мараевых – дом сравнительно более сдержанный в декоре, выстроенный в конце XVII в. или начале XVIII в., представляющий собой редкий образец старинных палат. Окна на их фасаде расположены неравномерно и отвечают внутренней планировке. С левой стороны от этого дома – здание, выстроенное в 1787 г. на месте ветхих деревянных хором, в XIX в. оно было расширено и перестроено.

Напротив куракинского дворца и Бабушкина переулка – самое высокое здание (№ 20) на Старой Басманной, построенное в начале 1930-х гг. для кооператива «Бауманский строитель», восьмиэтажное, выстроенное с некоторым отступом от линии улицы, с одноэтажной пристройкой для магазинов и с неплохими отделками балконов, разрушающих монотонность оконной сетки фасада. В доме жил разведчик Н.И. Кузнецов, который прославился дерзкими похищениями и убийствами немецких военачальников во время войны.

К сожалению, дом закрыл собой памятник архитектуры – старинные палаты начала XVIII в., вошедшие в состав более поздней, примерно 1770-х годов, постройки, стоявшей на большой усадьбе фабрикантов Бабушкиных. Андрей Иванович Бабушкин сначала торговал текстилем и занимался питейным подрядом, потом стал содержателем фабрик в Китай-городе, на Ильинке, у Троицы в Сыромятниках и здесь, на Старой Басманной (№ 20), как раз напротив переулка, она заведена в 1717 г. Это была одна из самых крупных шелковых фабрик в Москве, на которой в 1775 г. насчитывалось 105 станов (на самой большой – Панкрата Колосова – было 120 станов).

Примерно в середине XIX в. этот участок приобретает табачный фабрикант Михаил Бостанджогло, который, по словам московского бытописателя, «едва ли не первый нанес жестокое поражение чубукам и трубкам, измыслив для замены их бумажные гильзы или патроны». Основанная в 1820 г. табачная фабрика Бостанджогло имела два собственных магазина в Москве на фешенебельном Кузнецком Мосту и деловой Никольской и была одной из самых известных в досоветской России.

К этому большому участку прилегает меньший, с одноэтажным каменным домом по красной линии улицы (№ 22). Этот участок в начале XIX в. принадлежал Александру Васильевичу Сухово-Кобылину, потом перешел к его сыну, поручику Александру Александровичу, а он продал дом и участок мануфактур-советнику И.И. Усачеву. В 1856 г. после пожара новый владелец, купец Федор Кармалин, строит существующий дом, который был увеличен в 1882 г. пристройкой справа, – им тогда владел крестьянин, миллионер В.И. Бажанов. В последние годы перед большевистским переворотом его владелицей была А.Я. Прохорова.

За этим зданием в 1970-х гг. все вычищено, и на месте старинных домов построены однообразные бетонные коробки с приставленными к ним магазинами. До этого на месте современной застройки по красной линии улицы стояли небольшие дома, выстроенные в основном в первой половине XIX в. Среди них был особняк, в котором в начале 1920 г. открылся 7-й пролетарский музей (в 1924 г. он назывался Музей изящных искусств имени Луначарского) – тогда в покинутых владельцами особняках, полных собранными ими ценнейшими произведениями искусства, открывали музеи, пытаясь таким образом сохранить их от разрушения.

На правом углу с Токмаковым переулком стоял деревянный одноэтажный домик (№ 28), углы которого были обработаны дощатым рустом, с четырьмя сдвоенными колоннами перед ним. Дом этот в 1810 г. приобрела тетка А.С. Пушкина Анна Львовна и жила здесь до своей смерти в октябре 1824 г., а потом он по завещанию перешел к ее брату, поэту Василию Львовичу Пушкину. Он развелся со своей первой женой, и на него было наложено церковное покаяние и наказание: лишение возможности вступить в церковный брак. Василий Львович полюбил молодую и милую Анну Ворожейкину, ставшую его гражданской женой и подарившую ему двух детей – дочь Маргариту и сына Льва, носивших фамилию Василевские. Василий Львович переписал на ее имя этот дом и сам постоянно жил здесь до своей кончины. В последние годы он жестоко страдал подагрою и, как было написано в метрической ведомости, скончался от нее. Как вспоминал его племянник, посетивший дядю незадолго до кончины, он лежал в забытьи; придя в себя, узнал Александра, погоревал, потом, помолчав, проговорил: «Как скучны статьи Катенина! – и более ни слова».

Из этого дома печальная процессия направилась на отпевание в церковь Св. Никиты Мученика.

На другом углу Токмакова переулка – двухэтажное каменное строение, считающееся домом художника Ф.С. Рокотова. Во многих изданиях приводятся различные даты владения этим участком; в некоторых пишется, что он имел здесь мастерскую, а в других – что он и скончался тут. Согласно документам, «Императорской Академии художник Федор Степанов сын Рокотов» приобрел этот участок 25 июля 1785 г. у генерал-майора А.Н. Сухотина и продал его 15 мая 1789 г. жене лейб-гвардии капитана Федора Шереметева Марье Петровне, но точных известий о том, была ли у него мастерская здесь, нет. Рокотов в последние годы жил на Воронцовской улице, там он умер и похоронен на кладбище Новоспасского монастыря.

Сохранившееся каменное здание на углу переулка обозначено уже на плане 1803 г. – тогда оно было одноэтажным; в 1834 г. оно значится двухэтажным. Деревянный главный дом усадьбы, находившийся слева, был сломан в 1836 г., и полковником В.Ф. Святловским построен другой, который также не дожил до нашего времени.

Далее два деревянных здания под одним и тем же № 34, буквально чудом вытерпевшие все испытания и невзгоды. В 1819 г. их приобрел провизор Иван Маршалл и открыл в одном из них «Старо-Басманную» аптеку, дожившую до советского времени. Третий деревянный дом (№ 36) отмечен мемориальной доской: «Александр Сергеевич Пушкин бывал в этом доме у своего дяди поэта В.Л. Пушкина».

А.С. Пушкин, привезенный фельдъегерем из псковской глуши, попал сразу из кибитки в императорский кабинет в Кремле и после знаменательного разговора с Николаем I, оставив вещи в гостинице на Тверской, направился к дяде Василию Львовичу Пушкину на Старую Басманную. В тот же

Есть, однако, определенные сомнения в том, что А.С. Пушкин приехал к Василию Львовичу именно в этот дом, ибо с октября 1824 г. Василий Львович имел собственный дом, оставленный ему по завещанию сестры Анны Львовны, находившийся на той же улице по соседству (№ 28), и похоже на то, что Александр Сергеевич приехал к дяде вовсе не сюда, а в дом № 28.

Дом № 36 был выстроен после того, как П.В. Кетчер купила в августе 1819 г. «погоревший участок» – она, возможно, тогда же начала строить деревянный дом, имевший строгий дорический четырехколонный портик, исчезнувший при ремонте дома в 1890 г. Семья Кетчеров обычно не жила в этом доме, сдавая его жильцам, и, возможно, что этот дом никак не связан с именем переводчика Николая Христофоровича Кетчера, члена кружка Герцена и его друга, о котором он оставил прочувственные строки в «Былом и думах».

Старая Басманная заканчивается двухэтажным каменным домом с лавками внизу (№ 38), построенным, возможно, в XVIII в. Распространенное мнение о том, что именно здесь находился знаменитый трактир «Разгуляй», не находит подтверждения в документах – он был напротив, на другом углу улицы.

К площади Разгуляй подходит другая Басманная – Новая, улица, существенно младше своей соседки Старой Басманной. До образования Капитанской слободы – поселения иноземцев-военных – тут, всего вероятнее, находились огороды и выпасы Басманной слободы, домики которой располагались южнее. С появлением правительственного центра на востоке города – в Немецкой слободе, в Лефортове, и в Преображенском – на главной улице Капитанской слободы стали селиться богатые вельможи и крупные чиновники, за которыми потянулось мелкое и среднее дворянство: они покупали свободные земли и бывшие слободские участки и строили по новой улице роскошные дворцы и каменные жилые дома.

Сейчас в начале Новой Басманной небольшой скверик, происхождение которого идет от Сенной площади, образовавшейся перед воротами Земляного города, меж двух торных дорог, одна из которых шла к Красному селу, в Преображенское и далее, а вторая через Новую Басманную улицу к Разгуляю, где соединялась со Старой Басманной для того, чтобы идти к Немецкой слободе и Лефортову. В развилке между ними лежало обширное незастроенное поле, на которое приезжали крестьяне для торговли. На нем в 1742 г. поставили «комедию» – деревянный театр, в котором подвизалась немецкая труппа во главе с «комедиантом Зигмунтом и женою его Елисаветою». В рождественские праздники 1753 г. в театре случился пожар, и по указу императрицы велено было его сломать: «…понеже на том месте быть ей неприлично и от пожарного случая опасно», и позднее представления уже не возобновлялись.

Этот скверик посередине бывшей Сенной площади распланировали в 1882 г. на средства местного домовладельца купца В.Г. Сапожникова, пожертвовавшего городу часть своей земли. В нем стоит очень неплохая статуя М.Ю. Лермонтова – этакий мятежный дух в форме Тенгинского полка, с откинутой ветром полой шинели. Внизу в прорезной декоративной решетке изображения по мотивам «Демона», «Мцыри», «Паруса», а рядом с памятником стела, на которой помещена очень подходящая цитата из поэмы «Сашка»: «Москва, Москва!.. Люблю тебя как сын…» Автор этого памятника, открытого 4 июня 1965 г. в ознаменование 150-й годовщины со дня рождения поэта, – скульптор И.Д. Бродский, архитекторы Н.Н. Миловидов, Г.Е. Саевич.

Застройка по левой стороне улицы начинается зданием в стиле конструктивизма – с четкими очертаниями геометрических объемов, с внутренним садом, по краю которого идет крытая галерея, несколько неожиданно напоминающая о замкнутых дворах европейских средневековых монастырей. Здание построено в 1927 г. по проекту А.Д. Тарле для железнодорожной поликлиники, которая и сейчас находится в нем.

Дом № 9 стоит в глубокой выемке, образовавшейся при устройстве железнодорожной соединительной ветки. Он сейчас не вызывает особого интереса, но, однако, это когда-то был пышный дворец. Правая часть нынешнего здания является первоначальной постройкой, появившейся здесь примерно в 1740— 1750-х гг. в усадьбе М.А. Ахлестышева. Несколько расширенный и перестроенный двухэтажный дом приобретает в 1793 г. подполковник М.Р. Хлебников, бывший купец, ставший правителем канцелярии у графа П.А. Румянцева-Задунайского.

Вдова Хлебникова в 1815 г. продала дом, чудом уцелевший при пожаре 1812 г., графу Григорию Алексеевичу Салтыкову. Новый владелец, опять перестраивая дом, увеличил его высоту; на архивном рисунке 1815 г. изображен представительный трехэтажный дворец с портиком и балконом перед ним, совсем не напоминающий то здание, которое стоит теперь на улице; современный вид, довольно неприглядный, он получил при известном благотворителе Ф.Я. Ермакове, когда в 1850-х гг. он переделывал и фасады, и интерьеры.

Этот дом стоит совсем рядом с необычной московской церковью, как бы составленной из двух резко различных частей – собственно самой церкви и высокой колокольни. Они явно принадлежат к разным эпохам: если колокольня легко может быть причислена к кругу построек так называемого барокко середины XVIII в., сложившегося под влиянием творчества архитектора Д.В. Ухтомского, образцами которого могут быть такие сооружения, как колокольня в Троице-Сергиевой лавре, то аналог церкви отыскать будет труднее: аскетичное, с крупными грубоватыми очертаниями обобщенного объема, завершенное граненым куполом с совсем нерусским бельведером с широкими проемами и с остроконечным «шпицером» строение.

Интересно отметить, что это совершенно уникальное в Москве сооружение – единственное построенное по рисунку… кого бы вы думали? Самого Петра Великого! В прошлом веке историк И.Е. Забелин опубликовал документ – «Сенату доношение», датированный 1717 г., в котором было записано: «в прошлом 714 году по имянному царского величества указу и по данному собственной его величества руки рисунку, велено нам нижепоименованным, старосте с приходскими людьми, построить [церковь] за Мясницкими воротами, за Земляным городом, что в Капитанской и Ново-Басманной слободе, которая и прежде в том месте была ж, во имя св. ап. Петра и Павла».

Если действительно Петр прислал собственный рисунок, руководствуясь которым неизвестный нам зодчий строил эту церковь, то ее необычные для Москвы формы вполне могут быть объяснены тем, что Петр хотел иметь у себя в Москве посвященную его небесным покровителям церковь, подобную тем, которые он видел в Западной Европе. Строительство церкви продолжалось

В мае 1745 г. в Святейшем синоде началось дело о построении при церкви «особливой каменной колокольни», и надо сказать, что она получилась грузной и непропорциональной. Автор ее неизвестен, им мог быть либо И.Ф. Мичурин, либо И.К. Коробов, работавшие тогда в Москве. Рядом с церковью стоит подлинная железная кованая решетка XVIII в., но она отнюдь не принадлежит Петропавловской церкви. Решетка стояла у церкви в Спасской слободе, и когда ее разрушали в конце 1930-х гг., то решетку каким-то образом удалось спасти и установить около Петропавловской церкви.

В церкви Свв. Петра и Павла 18 апреля 1856 г. отпевали П.Я. Чаадаева, жившего неподалеку на Новой Басманной. М.Н. Лонгинов писал в Петербург С.Д. Полторацкому тогда: «Сегодня хоронили Чаадаева… Странное и удивительное в этой церемонии. Прекрасный весенний день, пасхальная служба, цветные ризы, цветы на кресте, вместо панихиды пение: Христос Воскресе и других гимнов воскресных, все это как-то успокоительно действовало на душу…»

Церковь закрыли в 1935 г., но не разрушили – по постановлению Моссовета ее передали «Управлению Московской областной милиции» для склада военно-хозяйственного имущества, а до последнего времени там находились лаборатории исследовательского института.

Через переулок – совсем невидное здание (№ 13), которое, однако, скрывает в своей оболочке дом конца XVIII в. В начале 1773 г. «французской нацыи граф» Людовик де Жилли приобретает у коллежского асессора В.С. Семенова участок у «переулка к полевому артиллерийскому двору» (нынешний Басманный) и сразу же подает прошение позволить ему построить на самом углу «вновь на каменных погребах деревянные жилые хоромы», через пять лет замененные им же каменными палатами. Однако граф де Жилли недолго живет на Новой Басманной, он приобретает дом около Тверской, в Глинищевском переулке, а этот продает в 1784 г. генерал-майору Н.П. Высоцкому, одному из наследников баснословно богатого князя Г.А. Потемкина-Таврического. Уже в следующем году генерал перестраивает его согласно новейшим вкусам – появляется шестиколонный портик по уличному фасаду, угол дома обрабатывается в виде полуротонды, и все это делается «на оставшихся от старых полат стенах». В результате перестроек он становится одной из достопримечательностей Москвы и попадает в альбом лучших ее зданий, собранный М.Ф. Казаковым.

Владелец дома был богатым, он, как родственник князя Потемкина-Таврического, получил немалое наследство, жил широко, на его балы и приемы собиралась «вся Москва». Вот запись в дневнике мемуариста С.П. Жихарева от 6 января 1805 г.: «Большой бал у Высоцких… Мы… ездили взглянуть на освещенные окна дома Высоцкого. Вся Басманная до Мясницких ворот запружена экипажами: цуги, цуги и цуги. Кучерам раздавали по калачу и разносили по стакану пенника. Это по-барски. Музыка слышна издалече: экосез и а-ла-грек так и заставляют подпрыгивать».

Теперь же от былого великолепия ничего не осталось – после надстройки третьего этажа и перестроек второй половины прошлого века бывший дворец превратился в рядовой дом, мимо которого пройдешь, не обратив никакого внимания.

Далее на расчищенном от застройки месте выросли два стандартных жилых строения (№ 15 и 17), поставленных торцом к улице, да так, что вся плоскость одного из них просматривается с начала Новой Басманной улицы, бесцеремонно вылезая вперед и определяя своим жестким прямоугольным силуэтом всю перспективу улицы.

В 1960 г. при строительстве этих домов сломали живописно украшенное здание, одно из двух, стоявших на участке В.А. Хлудова. Второе здание (№ 19) сохранилось, превратившись, правда, в нечто несообразное – на старом одноэтажном особняке надстроили еще высоких три. Там помещается издательство «Художественная литература», а в конце 20-х и в 30-х годах – латышский детский сад имени Карла Маркса вместе со школой-семилеткой его же имени. Старый дом обозначен в 1839 г. на плане участка титулярного советника К.О. Геништы; в 1884 г. В.А. Хлудов делает пристройку к нему под общим фасадом по проекту Р.И. Клейна.

За домом № 19 – небольшой деревянный домик с мезонином в три окна – пример небогатой постройки, какие появлялись в большом количестве после 1812 г., когда надо было быстрее восстановить город. Он стоит на территории большой усадьбы, купленной в 1784 г. куратором Московского университета М.М. Херасковым и проданной им в 1790 г. Это владение принадлежало ранее Никите Никитичу Демидову, купившему его в 1762 г. у лекаря Гольца; после Хераскова оно перешло к графу Алексею Гавриловичу Головину.

Следующий большой участок (№ 23а и 23) находится на углу 1-го Басманного переулка, которого еще сравнительно недавно вообще не было. Его проложили в 1909–1910 гг. при распланировании местности к северу от Новой Басманной, когда примерно по руслу речки Чечёры прошла Ново-Рязанская улица. Конфигурация участка была похожа на букву «Т» – к Новой Басманной выходило тонкое и длинное основание, а позади он расширялся в обе стороны, и почти все это расширение было занято тремя большими прудами.

Все владение в конце XVIII – начале XIX в. принадлежало вдове коллежского асессора С.Е. Кроткова Марфе Яковлевне, составившей его из двух: левого, которым в 70-х гг. XVIII в. владел аптекарь Г.Г. Соульс, и правого, где у князя И.А. Белосельского в те же времена были построены каменные палаты.

У Кротковой по улице стояли рядом два дома – один представительный трехэтажный, с пилястровым портиком, высоко поднятым на арках и с рустованным первым этажом, а второй – небольшой, с каменным первым этажом и деревянным мезонином. Оба они сохранились – маленький «дом Кротковой» (№ 23а) находится под охраной, как памятник жилой архитектуры второй половины XVIII в., а большой (№ 23) не дошел до нас в том виде, в котором он был при ней; в 1874 г. богородский купец первой гильдии С.М. Шибаев поменял фасад радикально – убрал портик и украсил его самыми разнообразными деталями, включая и живописные башенки по углам дома, и сложный вензель наверху. После кончины его вдовы Евдокии Викуловны дом, и большой участок перешли к городу, устроившему здесь отделение Басманной больницы и в 1911 г. выстроившему училищное здание на участке позади.

Еще один памятник архитектуры, названный по фамилии владельца, – это построенный в послепожарное время «дом Перовской» (№ 27), деревянный, на высоком основании (еще середины XVIII в.); в бельэтаже высокие восьмистекольные окна, за которыми анфилада парадных комнат, над ним мезонин в пять окон под треугольным фронтоном. Центр дома тактично выделен пилястровым портиком, и вся фасадная часть оживлена скромными декоративными

Почему же этот дом называется «домом Перовской»? Его владелицей была невенчанная жена графа Алексея Разумовского поручица М.М. Денисьева, известная более по фамилии Перовская. От нее Разумовский имел трех сыновей – Льва, Василия и Алексея, получивших фамилию по его усадьбе Перово и ставших известными в разных областях: Алексей стал писателем и деятелем народного просвещения, Лев – военным, министром внутренних дел и уделов, Василий – также военным, оренбургским и самарским генерал-губернатором (он владел этим домом в 1840-х гг.). Из этой же семьи произошла и террористка Софья Перовская, подготовившая убийство Александра II.

О доме на Новой Басманной вспоминал художник Л.М. Жемчужников, живший в нем в детстве: «Я вспомнил давно прошедшее: свое детство и мать, комнаты, трюмо, двор и сад, обнесенные забором, каланчу. Дом, построенный из сосновых брусьев гужевого дерева, стоял необшитый… Усадьба была просторная; на большом дворе ходил журавль и паслась лошадь со спутанными ногами; в саду был пруд».

В 1850-х гг. участок Перовской переходит к семье богатых фабрикантов Алексеевых, владельцев большой текстильной фабрики на Золоторожской улице. Один из них – Семен Иванович Алексеев – задумал в 1881 г. построить по проекту архитектора Г.П. Пономарева на Новой Басманной такие же торговые ряды, какие он построил до того на Никольской (№ 4) – в плане, похожие на букву «Ш», где основание буквы было бы фасадным строением по улице, а внутрь участка проходили три корпуса, разделенные дворами, в которые вели две арки с улицы. Но если в центре торговой Москвы, на Никольской, это было вполне у места, то здесь, на тихой улице, застроенной особняками и дворцами, от этой идеи пришлось отказаться. Сын его Петр Алексеев, рассудив, что держать такую большую усадьбу в городе начетисто, и имея в виду прокладку новых улиц, делит ее в конце 1910 г. на девять частей и распродает разным владельцам, оставив себе только небольшой участок с деревянным домом бывшей Перовской по улице.

Как только город проложил переулок (1-й Басманный) и большое алексеевское владение разошлось по нескольким покупателям, новый переулок превратился в большую строительную площадку; примерно в одно и то же время на его правой стороне, как грибы после дождя, выросли представительные дома, и сейчас можно сказать, что тут находится своеобразный архитектурный музей, в миниатюре рассказывающий, как менялся город перед Первой мировой войной и большевистским переворотом.

В 1912 г. на углу переулка и Новой Басманной преуспевающий врач П.Н. Иванцов возводит доходный дом (№ 25) по проекту архитектора Ф.Н. Кольбе и он же строит позади жилого дома, по переулку, двухэтажную лечебницу (№ 2, автор ее – инженер Л.С. Данилов).

За лечебницей доктора Иванцова находится высокий доходный дом, выстроенный архитектором С.А. Чернавским в 1912 г., а за ним любопытствующий прохожий может увидеть на центральном эркере дома № 6 доску, на которой написано имя владельца и год постройки: «Hugo Eberling fecit ANNO Domini MCMXII», то есть «Делал Хуго Эберлинг в 1912 году». Этот самый Эберлинг несколько раньше выстроил во дворе здание «для установки мешалок по изготовлению асбестовой массы для покрытия полов», откуда, вероятно, и появились средства для постройки жилого дома по переулку. В этом доме долгое время жил А.Ф. Лолейт, известный специалист по бетонным конструкциям.

Следующее здание по переулку (№ 8) поставлено несколько в глубине. Оно выстроено в 1911 г. «Евангелическим обществом попечения о девицах». Архитектор Т.Я. Бардт украсил фасад веселыми и до сих пор яркими керамическими декорациями. В здании находились комнаты для пансионерок, спальни, зала для собраний и для правления общества. Теперь тут центральная станция переливания крови.

Самое большое в переулке и, я бы сказал, тяжеловесное здание – это жилой доходный дом (№ 12), построенный в 1913 г. для «Мясницкого квартирного товарищества» архитектором Б.М. Великовским: прямо замок с башнями, перспективным порталом входа, рустом первого этажа, всем своим обликом как бы говорящий: «Мой дом – моя крепость!» Тот же архитектор выстроил позади этого сооружения четырехэтажное здание для частной гимназии Ф.-Л. Мансбах. И наконец, последний дом по левой стороне переулка – № 14/22 – построен в 1913 г. архитектором И.А. Германом.

Здесь переулок выходит к Ново-Рязанской улице, проложенной в 1877 г. по участку площадью почти две тысячи квадратных саженей, пожертвованному городу одним из землевладельцев, американцем, «временно московским купцом» К. Стукеном. На улице можно отметить памятник советской архитектуры (№ 27) – один из гаражей, проект которого принадлежит известному архитектору К.С. Мельникову. Это так называемый Ново-Рязанский гараж МКХ (то есть Московского коммунального хозяйства. –Авт.), выстроенный в 1927–1929 гг. и предназначенный для нового тогда и бурно развивавшегося вида городского транспорта – автобуса. Как и многие постройки Мельникова, гараж, подковообразного плана с торцами, выведенными на красную линию улицы, отличался новаторскими чертами, позволившими весьма рационально использовать участок неудобной формы.

Почти напротив него – добротное здание (№ 12), используемое сейчас Министерством путей сообщения, но построенное как жилое архитектором Н.И. Якуниным в 1902 г. (владельцем тогда был московский второй гильдии купец Л.В. Готье-Дюфайе).

На Новой Басманной не интересное внешне строение под № 29 имеет любопытную историю: в середине XVIII в. здесь находились два участка: один, принадлежавший в течение нескольких лет аптекарям, содержавшим в каменном доме по улице аптеку, и второй – золотых дел мастеру Оружейной палаты Алексею Баталевскому. В 1790 г. оба участка приобрел князь Н.Н. Трубецкой, а в 1795 г. его купил генерал-майор В.А. Кар, о котором писал А.С. Пушкин в связи с его участием в подавлении мятежа Пугачева. В.А. Кар был одним из тех шотландцев, гонимых судьбой и бедностью, которые покидали свою родину и уезжали в дальние края на поиски лучшей жизни. Род этот обосновался в России и дал многих полезных деятелей на разных поприщах и в особенности на военном.

В 1817 г. наследники генерала вдова Мария Сергеевна и сын Сергей продали в казну, как они писали, «каменной обгорелой наш дом», а казна купила его под Басманную полицейскую часть. О нравах полиции позволяет судить яркая история, рассказанная московским губернским прокурором Д.А. Ровинским о том, как в Басманной части при очередной ревизии обнаружили семь подвальных темниц, которые назывались «могилками» – в них без суда и следствия годами сидели подозреваемые, числясь «за приставом». В здешнем «съезжем доме», в частности, отсиживали В.Г. Короленко, В.В. Маяковский, И.Ф. Арманд.

Сам дом является памятником архитектуры, так как предполагается, что он выстроен в 80-х гг. XVIII столетия.

Следующий участок на Новой Басманной связан с юностью Ф.М. Достоевского. Сын известного в начале XIX в. историка М.Т. Каченовского вспоминал о том, как Достоевский писал ему: «Бывая в Москве, мимо дома в Басманной всегда проезжаю с волнением». Какой же дом вызывал такое чувство у писателя? На месте современного здания № 31 стоял деревянный дом княгини Н.П. Касаткиной-Ростовской, который снимал содержатель пансиона Л.И. Чермак. В этом пансионе в 1834–1837 гг. учился Федор Достоевский, «серьезный, задумчивый мальчик, белокурый, с бледным лицом», которого всегда видели с книгой в руках. У Чермака учились его братья Михаил и Андрей, а также известные впоследствии библиограф Г. Геннади, археограф Н.В. Калачев, академик, зоолог Л.И. Шренк, профессор Московского университета, юрист Ф.Б. Мюльгаузен, земский деятель князь С.В. Волконский, сенатор А.Д. Шумахер. Пансион пользовался славой одного из лучших в Москве, в нем преподавали известные ученые, профессора Московского университета, в частности, Т.Н. Грановский, Д.М. Перевощиков, А.М. Кубарев, Н.Д. Брашман, И.И. Давыдов. Преподавание было с литературным уклоном – писатель Д.В. Григорович вспоминал, что ему «не раз случалось встречаться с лицами, вышедшими из пансиона Чермака… все отличались замечательною подготовкой и начитанностью».

Тут до постройки современного дома жил Р.Р. Минцлов, яркий и убежденный либерал. Он долгое время служил членом Окружного суда в Рязани, но из-за своих убеждений подвергся остракизму при земских выборах. Минцлов переехал в Москву, бросил государственную службу и работал юрисконсультом частной железной дороги. Его квартира стала центром кружка либеральной интеллигенции, собиравшегося по субботам, – там бывали С.А. Муромцев, И.Н. Янжул, А.Н. Веселовский, В.И. Танеев, А.И. Урусов и другие блестящие адвокаты, писатели, ученые. Минцлов обладал великолепной библиотекой в 15 тысяч томов, на редком из которых, как писал сын, известный коллекционер, библиограф и писатель С.Р. Минцлов, не было его пометок.

В 1912–1913 гг. здесь воздвигли большой доходный дом (архитектор Н.Н. Благовещенский), а в 1915 г. позади него во дворе на месте традиционного полукруга дворовых строений еще один по проекту Н.И. Жерихова.

Еще одно примечательное здание на Новой Басманной, выбранное Казаковым для своего альбома лучших московских зданий, находится под № 33; оно было нарядным, двухэтажным, на высоком подвале, с узкими окнами бельэтажа. Владельцем его был коллежский асессор Демид Мещанинов, из разбогатевшего, как можно понять, мещанского рода, ставшего дворянским. По мнению Е.А. Белецкой, издавшей казаковский альбом, дом Мещанинова был выстроен в 70-х гг. XVIII столетия; он был увеличен пристройкой, декоративное оформление его изменено в 1885 г., и надстроен в 1920-х гг.

Из сохранившихся зданий на левой стороне Новой Басманной последнее под № 35 построено в 1899 г. по проекту архитектора П.А. Виноградова, а за ним новое здание по красной линии улицы, построенное в 1997 г. на месте старой застройки, снесенной при строительстве Бауманского райкома коммунистической партии, воздвигнутого в 1980 г. (архитекторы З. Розенфельд и Е. Сорин), оно теперь стоит позади нового строения. При строительстве райкома средств на поломку всего вокруг и возведение этого «шедевра» не жалели: как же – ведь в Бауманском районе «выбирался» сам Леонид Ильич Брежнев. Перед райкомом еще недавно стояла скульптурная группа, состоявшая из мужской и женской фигур: мужчина осторожно держал в руках огромный молот на хлипкой ручке, женщина же с серпом (что и образовало советскую эмблему) закатывала глаза на что-то развивающееся у них над головой. Теперь этого произведения и след простыл.

По проекту вышеупомянутых архитекторов площадь должна была быть вся перестроена, да и на Старой Басманной только «дом В.Л. Пушкина» оставлялся, как «свидетель московской старины», как будто бы сносимые дома не были этими самыми свидетелями. Теперь перекресток обеих Басманных улиц являет собой печальное зрелище: пустыри, слепые брандмауэры оставшихся домов…

На правой стороне Новой Басманной первое здание, которое начинает ее – то, что сумел сделать маститый архитектор И.И. Фомин из вполне добропорядочного сооружения прошлого века, которое называлось «Институт для благородных девиц имени императора Александра III в память императрицы Екатерины II». Такое сложное название имело учебное заведение, основанное в ознаменование столетней годовщины жалованной грамоты, данной Екатериной II дворянству, и того внимания, которое уделил Александр III учреждению института. «Отцы и матери да потщатся воспитывать детей своих, будущий род Российского дворянства в духе веры, воспитавшей и утвердившей Россию, в правилах чести, в простых обычаях жизни, в неизменной преданности Престолу и истинному благу отечества» – так определял император задачи учебного заведения. Обучение и содержание воспитанниц было платным: без обучения музыке 300 рублей в год, а с обучением музыке платили больше, причем если учителем была женщина, то только на 10 рублей, а если мужчина – на 60. Особое внимание обращалось на физическую культуру – на «правильное физическое воспитание». Тех воспитанниц, которых родители не могли отправлять за город на летние каникулы, брал к себе в Остафьево член правления института граф С.Д. Шереметев. Дворцовое ведомство предоставило институту старинное здание, которое начало перестраиваться архитектором А.Ф. Мейснером в 1902 г., а осенью 1906 г. занятия в нем уже начались.

Судя по планам местности первой трети XVIII в., здесь находилось деревянное здание Житного (или Запасного) двора. По сведениям москвоведа А.А. Мартынова, в Житном дворе с 1753 г. находилась Главная Дворцовая канцелярия и там же приготовлялись разные припасы – варили мед, делали квас, производилось «сидение» водки и спирта, «дело восковых свеч, факелов и прядей, устройство провесной рыбы, печение хлебов ситных и басманов». Тогда оно уже было каменным с двумя башнями по сторонам. Сохранилась акварель мастерской художника Ф.Я. Алексеева, где изображено здание Запасного двора, типичное строение середины XVIII столетия, судя по его декоративной обработке. Центр протяженного двухэтажного фасада выделялся еще одним – третьим этажом с церковным куполом над ним: в здании была не одна, а даже две церкви – во имя св. мученика Севастиана и дружины его и св. мученика Януария. Выбор святых и дружин объясняется тем, что память первого празднуется 18 декабря, то есть в день рождения императрицы Елизаветы Петровны, а второго – 21 апреля, в день рождения Екатерины II. В первой половине XIX в. здание Запасного двора было значительно переделано, большая перестройка происходила в начале XX в., а вот в советское время бывший Запасный двор преобразился неузнаваемо. Благородным девицам пришлось покинуть институт, занятый новыми советскими чиновниками, которые предложили архитектору И.И. Фомину совсем перестроить здание, что он и сделал в 1932 г., и так, что только внимательный и знающий глаз может различить под конструктивистскими одеждами старинный образец.

Интересно отметить, что знаменитый историк И.Е.

Далее по Новой Басманной – несколько памятных зданий, связанных со славной фамилией князей Куракиных. Рядом с Запасным двором был расположен замечательный ансамбль из двух невысоких строений и стройной башни церкви, расположенной посередине обширного двора. Это ансамбль Куракинской богадельни, первой в ряду многочисленных московских благотворительных учреждений. Ее основал князь Борис Куракин, человек незаурядный, близкий сотрудник Петра Великого, один из самых образованных людей его царствования, оставивший нам любопытное литературное наследство.

Будучи послом в Париже, Куракин, конечно, видел Дворец инвалидов, и, возможно, поэтому он завещал выстроить подобное учреждение в Москве, посвятив его Николаю-угоднику. Его сын выполнил завет и в 1742–1745 гг. построил богадельню для призрения увечных воинов с церковью при ней. Возможно, что проект зданий был сделан французским архитектором. Богадельня существовала много лет, она была предназначена, как написано в московском справочнике, для того, чтобы «доставить постоянный приют неимущим средств к существованию лицам мужского пола из классных нижних чинов, состоявших на службе по военному или гражданскому ведомствам».

В 1935 г. ансамбль лишился его доминанты – разрушили высокую башню Никольского храма, но двухэтажные строения богадельни (№ 4) остались. Далее – собственный дом Куракиных – прекрасно сохранившаяся изящная постройка 90-х гг. XVIII столетия в стиле классицизма. Возводил его Степан Борисович Куракин, занимавший тогда пост начальника экспедиции Кремлевского строения и располагавший возможностью пригласить лучших архитекторов.

Спокойные и торжественные формы, удачно найденные пропорции пилястрового портика, легкие кронштейны под небольшими портиками на боковых частях, скульптура на фасаде дома – все это делают здание незаурядным. В тимпане, в окружении военных атрибутов и геральдических фигур герб князей Куракиных, составными частями которого являются новгородский, польский и литовский гербы. Во дворе сохранились два флигеля, одновременных дому, а в нем самом – большой зал с барельефами.

Вестник нового времени на старой улице – большой жилой дом сразу же за мостом через железную дорогу (№ 10), выстроенный в 1913 г. по проекту инженера А.Н. Зелигсона, с несколько дробным, но живописным фасадом с резными ограждениями балконов, острыми завершениями и двухцветной раскраской.

Дом этот – самый богатый на Новой Басманной, предназначенный для весьма состоятельных жильцов: в подъездах висели дорогие люстры, квартиры были шикарно отделаны, и каждая имела индивидуальную планировку.

С левой стороны от основного входа в здание висит мемориальная доска: «В этом доме с 1921 по 1926 год жил и работал венгерский писатель-интернационалист Матэ Залка». Чем только он, причисленный к этому особому виду пишущей братии, не занимался, попав в русский плен в 1916 г. и оставшись в России: партизанил в Сибири, стрелял в голодных русских крестьян, ездил дипкурьером, под именем генерала Лукача воевал в Испании, где и погиб, избегнув сталинских тюремных пыток, а вот здесь, на Басманной, он, оказывается, – помните Швондера из «Собачьего сердца»? – подвизался в качестве коменданта дома.

Дом № 12 – архитектурный памятник, также сочтенный М.Ф. Казаковым достойным включения в «Альбом». Его выстроили после 1797 г. для директора Воспитательного дома Г.Г. Гогеля, но обычно он называется «домом Плещеева», так как от Гогеля усадьба вскоре перешла к статс-секретарю С.И. Плещееву, любимцу императора Павла I. Почти через сто лет внешность дома была несколько изменена: исчез фронтон, сделан новый лепной декор, изменилась форма окон.

С этим архитектурным памятником соседствует еще один (№ 14), также помещенный в списки памятников, охраняемых государством, и, как ни странно, это отнюдь не старинные палаты или произведение Казакова или Баженова, а работа почти неизвестного ныне архитектора и, более того, типичная эклектика, столь нелюбимая искусствоведами, не признававшими за ней права на существование и старавшимися вообще не замечать целый период в русской архитектуре, охвативший большую часть XIX в. Отрадно, что этот особняк признан памятником архитектуры, хотя и внешне он не производит большого впечатления, так как распределение масс, фронтальная постановка двухэтажного дома с выделенным центром, довольно стандартный набор декоративных деталей суховатого неоклассицизма не говорят о его оригинальности. Однако очень интересны его богатые интерьеры – это ценнейший памятник прикладного искусства: комнаты особняка отделаны в мавританском, готическом, барочном стилях десятками видов ценного дерева, естественного камня, мрамора.

Особняк построил сибирский чаеторговец Н.Д. Стахеев, переехавший в Москву и вложивший средства в самые разные предприятия – добычу угля в Донбассе, нефти на Эмбе и в недвижимость в Москве. Проект собственного дома Стахеев заказал архитектору М.Ф. Бугровскому, который выстроил его в 1898–1899 гг., пригласив для отделки скульптора В.Г. Гладкова. Перед домом еще сохранился фонтан, сделанный в Париже, – чугунная женская фигура, держащая фонарь. Позади дома пристроено помещение галереи, а с правой стороны от дома находится здание конторы.

Есть сведения, что Стахеев разорился, по крайней мере, известно, что особняк его перед взятием власти коммунистами занимала вдова Саввы Морозова, вышедшая замуж после его смерти за московского градоначальника, переменившего фамилию после начала войны с Германией с Рейнбота на Резвого.

После переворота октября 1917 г. особняк национализировали и передали железнодорожникам, и там в разное время находились различные учреждения – Клуб железнодорожников имени Дзержинского, Деловой клуб транспортников и учреждение с таинственной аббревиатурой ВОЛТ, вывеска которого видна на фотографии дома начала 30-х годов (это оказалось некое «всесоюзное объединение лесной и деревообрабатывающей промышленности на транспорте»). В 1940 г. дом отдали под Клуб детей железнодорожников, где он и был до последнего времени.

Часть сада позади особняка Стахеева застроена жилыми домами, и в том числе корпусами, нелепо пристроенными вплотную к заднему фасаду особняка, а другая вошла в сад имени Баумана, вход в который находится между участками № 14 и 16.

Созданный в 1920 г., он составился из садов нескольких соседних усадеб. Сначала сад назывался имени 1-го Мая, а с 1922 г. ему дали имя революционера Н.Э. Баумана. Это настоящий оазис среди каменных строений московского центра, редкий зеленый островок, любимый окрестными, да и не только окрестными жителями. Когда-то он процветал, в его театре выступали известные актеры, работал кинотеатр и различные увеселения, но в последнее время он, к сожалению, все более и более приходит в упадок.

Сад усадьбы № 16 также вошел составной частью в сад имени Баумана. Усадьба эта в 50—70-х гг. XVIII в. принадлежала В.И. Чулкову, одному из тех, кто попал «в случай» при императрице Елизавете Петровне; «своим возвышением он обязан не красоте, как другие, он был мал ростом и безобразен; но у него был чуткий сон, какой только можно себе представить, и это составило его счастье. Елизавета была, как все узурпаторы, труслива. Она боялась каких-либо переворотов, на какие могли бы решиться ночью… Можно сказать, что она не

В 1870 г. новый владелец, первогильдейский купец из Нарвы Иван Прове, переделывает классический особняк по новой моде: архитектор Р.А. Гедике убирает такой немодный тогда портик с колоннами и украшает фасад мелкими декоративными деталями. Примерно с этого времени семейство Прове прочно поселяется на Басманных улицах, перестраивая старые особняки и строя новые.

Также переделан фасад соседнего (№ 18) двухэтажного особняка. Этот дом с отделкой второй половины XIX в., возможно, сохранил стены весьма старые – по крайней мере, он показан на плане усадьбы аптекаря Христиана Рихтера 1803 г. Перед коммунистическим переворотом особняк принадлежал шталмейстеру императорского двора князю Сергею Михайловичу Голицыну, а в советское время здесь располагались различные учреждения: отдел труда Моссовета вместе с музеем, были и квартиры, а сейчас ЗАГС.

Новая Басманная в 30—50-х гг. XIX в. была той улицей, которую посещал почти каждый сколько-нибудь важный визитер: все они бывали у нечиновного и небогатого обитателя ее, которого так и прозвали – «басманный философ». Петр Яковлевич Чаадаев всегда был заметен в обществе острым критическим умом, своей внешностью, выразительным лицом, манерой поведения, а после опубликования «Философического» письма его, вызвавшего столько толков и в Москве и в Петербурге, и особенно после приказа коронованного самодура Николая I, объявившего автора сумасшедшим, он превратился не только в московскую, но и российскую знаменитость.

Чаадаев был одинок, он не имел собственного дома, и его друзья Левашовы предложили ему снимать флигель в их большой усадьбе на Новой Басманной (№ 20). Чаадаев переехал к ним и прожил здесь до самой смерти. Он твердо держался раз усвоенных им привычек и не любил их менять: ему было хорошо у Левашовых, и он так и не собрался переменить место жительства и, более того, даже ни разу не выезжал из своего добровольного заточения, – нельзя было и отремонтировать флигель, в котором он жил.

Д.Н. Свербеев вспоминал, как «в обветшалой своей квартире из трех небольших комнат принимал он у себя еженедельно своих многочисленных знакомых… Вся Москва, выражаясь фигурально, знала, любила, уважала Чаадаева, снисходила его слабостям, даже ласкала в нем эти слабости… Обыкновенно Чаадаев бывал самым ласковым и внимательным хозяином своих гостей и у себя давал более говорить и рассуждать посетителям, нежели говорил и спорил сам, хотя был очень словоохотен и по временам жаркий спорщик».

А.И. Дельвиг, женатый на дочери Левашовых, писал, что у Чаадаева «в его маленьком флигеле» регулярно по понедельникам собиралось «большое общество из наиболее замечательных москвичей: А.С. Хомякова, братьев Киреевских, Аксаковых и многих других и из лиц, проезжавших через Москву, в том числе многих высокопоставленных в служебной иерархии».

Где же находился «чаадаевский» флигель? Во всех работах всегда положительно утверждалось – «флигель не сохранился», хотя было не ясно, на основании чего авторы делали столь категоричный вывод. Можно думать, что Чаадаев жил в одном из двух флигелей, стоящих и теперь по сторонам от главного дома на территории владения № 20 (возможно, в правом), но также весьма вероятно, что флигель действительно не сохранился, ибо на обширной территории усадьбы находилось несколько отдельных жилых зданий, где мог жить Чаадаев.

Левашовы продали усадьбу аптекарю П. Шульцу, тому самому, который владел огромной усадьбой Петровское на севере Москвы, потом на Новой Басманной поселились купцы Прохоровы, построившие мрачноватый флигель, выходящий торцом на улицу у самой границы с соседним участком. В 1904 г., после того, как усадьба перешла к Александровскому коммерческому училищу, архитектор С.У. Соловьев строит на месте старого дома (показанного в усадьбе графини Е.И. Шуваловой еще на плане 1782 г.) трехэтажное здание для женского отделения училища. В советское время здесь находилась Промышленная академия, где началась стремительная карьера Хрущева, бывшего там секретарем партячейки: студенткой академии была жена Сталина, который, вероятно, узнал от нее о Хрущеве. В последнее время дом занимал сильно секретный «почтовый ящик», недавно объявивший себя на вывеске около входа: «ЦНИ радиотехнический институт».

Последний на углу Бабушкина переулка – особняк (№ 22) со сложным сочетанием различных по размерам объемов, соединенных в одно целое общей декоративной обработкой большим рустом и раскраской в два цвета. Он как бы состоит из двух почти одинаковых частей, имеющих два отдельных входа: над левым вензель «ФП», над правым – «АК». Что скрывается за этими буквами? В архиве выяснилось, что владельцем особняка, построенного архитектором К.В. Трейманом в 1895 г., был тот же И.К. Прове (см. дом № 16), построивший его для детей – сына Федора и дочери Адель, в замужестве носившей фамилию Калиш, почему и были помещены эти вензели над входами в особняк.

После переворота октября 1917 г. и до сих пор в особняке находится противотуберкулезный диспансер.

Еще один особняк Прове – в Бабушкином переулке (ул. Лукьянова) – дом № 5, построенный для еще одной дочери И.К. Прове Эмилии Миндер архитектором А.Э. Эрихсоном в характерном для него суховатом варианте неоклассицизма. За ним стоит гранитный бюст Ленина с галстуком, поставленный здесь потому, что в бывшем особняке находился райком комсомола.

За Бабушкиным переулком – одна из самых больших усадеб (№ 26) на Новой Басманной улице. История ее начинается в то время, когда граф Н.А. Головин скупает несколько участков и строит себе деревянные хоромы – это все происходило в 1755–1756 гг. От него усадьба, выходившая и на Новую, и на Старую Басманные, переходит в конце XVIII в. к внуку знаменитого Акинфия Демидова Никите Никитичу; он, вероятно, и строит по красной линии Новой Басманной большой дворец с двумя каменными флигелями, купленный в 1805 г. князем Михаилом Петровичем Голицыным, продавшим перед тем сравнительно небольшой дом на Старой Басманной (№ 15). Ему, вельможе, шталмейстеру, а потом и действительному камергеру, нужно было соответствующее статусу помещение. Современники писали о «великолепном доме» князя и его «славной картинной галерее», о которой говорили, что ее «можно назвать музеем или московским Эрмитажем в малом виде: то же разнообразие предметов, тот же вкус ко всему изящному и то же искусство в размещении их».

После 1812 г. дом Голицына

Последний дом на правой стороне, отделанный керамическим кирпичом – № 28, с двумя большими эркерами, красивым рисунком балконов и неожиданно мрачными, с опущенными уголками губ, женскими масками. Его построили для купца М.А. Мальцева (отсюда и вензель «М» наверху) по проекту Н.И. Жерихова в 1905 г.

Елохово

К Немецкой слободе с северо-запада примыкало село, называвшееся Елох, Елохово или Ехалово. Все эти названия, как полагают, являются искажением слова «ольха», которое, по уверению словаря Даля, произносилось как «ело-ха». В этих местах протекал ручей Ольховец, берега которого, вероятно, поросли ольхой, ольшаником. Но И.Е. Забелин писал, что «ольхой» называлось и мокрое, болотистое место и такие названия «в этом смысле, а не в значении леса, служат обозначением некоторых местностей Москвы».

Ручей Ольховец был правым притоком речки Чечёра, впадавшей в Яузу. Мемуарист XIX века писал, что «еще на нашей памяти старожилы припоминали, как они ловили в ней (в Чечёре. –Авт.) для домашнего обихода разную рыбу мелких сортов». Притоком Чечёры, но с левой ее стороны, был ручей Кукуй, ограничивавший с запада территорию Немецкой слободы. Через Чечёру был перекинут мост, называвшийся так же, как и улица, шедшая по нему, Елоховским, а в просторечии Ехаловым. Он существовал до 1873 г., после чего был разобран.

В 1919 г. Елоховскую улицу, хранившую память о старинном селе, почему-то переименовали в Спартаковскую, но не в честь известной теперь футбольной команды, как думают некоторые, а по названию немецкой революционной организации «Спартак», ставшей ядром будущей компартии Германии.

Еще во второй половине прошлого века Елоховская более походила на захолустную улицу небольшого уездного городка, чем на столичную магистраль. По словам московского бытописателя, она оживлялась только вечером и утром, «…когда население Семеновского, Преображенского, Черкизова, Измайлова и других пригородных селений спешит через всю ее шестиверстную ленту утром – в город, вечером – из города, кто на конке, а кто и на своих двоих. В эти часы дня ее тротуары бывают переполнены пешеходами, линеечные клячи несутся словно на скачках, а конки скрипят под тяжестью каждая свыше чем полсотни пассажиров, сидящих и на империале, и друг на дружке, стоящих и внутри вагонов, и на их площадках, и на их ступеньках. Но минуют эти часы, и вся улица, как бы утомленная только что испытанным нервическим возбуждением, впадает в обычное забытье, погружаясь в какое-то сонливое настроение, нарушаемое изредка проезжающим экипажем или через силу плетущеюся из города с двумя-тремя пассажирами линейкой, с тем, чтобы снова с наступлением сумерек испытать тот же непродолжительный, но лихорадочный припадок возбуждения и оживления».

Село Елох знаменито тем, что это родина святого Василия Блаженного, Христа ради юродивого и чудотворца, не боявшегося обличать даже самого царя Ивана Грозного. Родился юродивый в 1469 г., а умер в глубокой старости, 83 лет, в 1552 г. Погребение его совершалось с большими почестями, царь Иван Васильевич с боярами нес гроб, а обряд погребения совершал митрополит Макарий. Похоронили святого у Троицкой церкви на Красной площади, и по открытии мощей его, над погребением возвели в 1588 г. придельный храм. С тех пор Троицкую церковь часто называют собором Василия Блаженного.

Надо думать, что еще тогда, когда здесь было подгородное село, в нем стояла приходская сельская церковь, перестроенная в 1720-х гг. на средства царевны Прасковьи Ивановны. Здание ее, претерпевшее много перестроек, сохранилось и находится на Елоховской (Спартаковской) улице (№ 15). Первоначально деревянная, она в известии 1694 г. называется «новопостроенной», а в 1717 г. каменной с одним Благовещенским приделом.

В состав прихода церкви Богоявления входили не только те прихожане, которые жили на землях бывшего села, но и православные, поселившиеся в отдалении – на землях Немецкой слободы. С течением времени, с постепенным исчезновением замкнутой иноземной слободы, их становилось все больше и больше, и тесная Богоявленская церковь уже не вмещала всех молящихся. В 1792–1793 гг. к ней пристроили обширную трапезную, куда перенесли и старый Благовещенский придел, а также освятили новый – во имя св. Николая Чудотворца. Тогда же начали постройку новой колокольни.

В XIX в. церковный приход продолжал увеличиваться и богатеть, и храм опять перестраивается. Причт и прихожане обращаются к одному из самых видных московских архитекторов Евграфу Дмитриевичу Тюрину, и он представляет проект новой огромной, величественной церкви, которая строится, примыкая к старой трапезной, в 1835–1845 гг.

До сих пор мы можем любоваться ее прекрасными выразительными формами в перспективе улицы, ее торжественными входами, оформленными наподобие триумфальных арок, и монументальным пятиглавием, в котором особенное внимание обращает на себя главный купол. В нем, по мнению В.В. Згуры, первого исследователя творчества Тюрина, неоспоримо сказывается влияние римского собора Святого Петра, его купола – творения знаменитого Микеланджело Буонарроти.

В истории московской архитектуры Богоявленская церковь, по наблюдению того же В.В. Згуры, «последний памятник великой художественной эпопеи. Ею можно заканчивать историю московского Empir’a, а вместе с тем и всего русского классического строительства вообще». Любопытно отметить, что капители сдвоенных колонн центральной главы так и остались неоконченными (их доделали только во время последнего ремонта в 1990 г.). В октябре 1846 г. прихожане обратились в Синод за разрешением «украсить внутренность ново-сооруженного храма священными изображениями греко-фряжского стиля». Отделка затянулась надолго, и окончательно Богоявленская церковь была освящена только 18 октября 1853 г.

Церковь памятна тем, что в ней, еще не перестроенной тогда, 8 июня 1799 г. происходил обряд крещения А.С. Пушкина, будущего великого русского поэта, о чем в то время, естественно, никто и не подозревал. Младенец был наречен в честь дяди Александром, а восприемниками его при крещении были бабушка Ольга Сергеевна, урожденная Чичерина, и граф Артемий Иванович Воронцов – внук знаменитого кабинет-министра Артемия Волынского, погибшего от козней Бирона при Анне Иоанновне.

Граф А.И. Воронцов, надо думать, часто приезжал в Немецкую слободу и бывал в доме своего зятя (на Малой Почтовой ул., 2) графа Дмитрия Петровича Бутурлина, а семья Пушкиных жила

Славился Богоявленский приход не только богатством и многолюдием (несмотря на то что новая церковь стала одной из самых поместительных в Москве, она во время больших церковных праздников все равно бывала переполнена), но и благотворительностью: при церкви действовало Елоховское Богоявленское братство, обязанное своим возникновением прихожанам – купеческому семейству Щаповых, имевшему особняк на Немецкой улице. Как писал один из бытописателей Москвы в конце прошлого века: «Богоявленское попечительство, если не ошибаемся, занимает в ряду московских приходских попечительств едва ли не первое место, как по размерам своих средств, так и по удачной организации своих действий, а следовательно, и по сумме пользы, приносимой им своему приходу».

В наше время церковь стала кафедральным патриаршим собором. В нем происходили напрестолования (интронизации) патриархов Сергия (в 1943 г.), Алексия I (в 1945 г.), Пимена (в 1971 г.) и Алексия II (в 1990 г.). В Богоявленском храме хранится святыня православного христианства: мощи святого Алексия, митрополита Московского, знаменитого духовного и государственного деятеля. Ранее они покоились в Кремле, в Чудовом монастыре. После разрушения монастыря в 1928 г. мощи были помещены в Архангельском соборе, а в связи с празднованием 800-летия Москвы были перенесены сюда, в церковь Богоявления в Елохове. В иконостасе, слева от Царских врат, – икона Казанской Божией Матери, одна из замечательных реликвий русской истории, связанная с борьбой с польско-литовскими интервентами в 1612 г., а также несколько других чтимых икон – Божьей Матери «Взыскание погибших», Тихвинской Божьей Матери, святителя Николая Мирликийского.

В 1935 г. районные власти задумали было открыть большой кинотеатр в Богоявленском соборе, но так как, по мнению вышестоящих организаций, его надо было вообще снести, то эту затею оставили, и собор уцелел.

Напротив западного входа в Богоявленскую церковь стоит небольшое здание (№ 13), выстроенное между 1774 и 1793 гг. специально для «Богоявленского народного училища», которое находилось в этом здании в продолжение всего XIX в. Уже после 1812 г. оно было несколько переделано: на торцах появились фронтоны с крупными полуциркульными окнами.

Вернемся отсюда в самое начало Елоховской улицы. Ее открывают два первоклассных архитектурных памятника. С левой стороны находится небольшой дом (№ 3) с классическим портиком в центре. Точное время его постройки, несмотря на поиски в архивах, так и осталось неизвестным. Он уже существовал к концу XVIII в., когда принадлежал премьер-майору Г.Н. Савину. Тогда главный дом усадьбы фланкировался с обеих сторон флигелями, которые, возможно, в начале XIX в. были переделаны в стиле классицизма. В 1817 г. владельцем усадьбы был гвардии прапорщик П.Г. Савин, а в 1862 г. она принадлежит графу А.А. Закревскому, знаменитому в летописях Москвы генерал-губернатору, считавшему себя выше закона и делавшему с обитателями столицы все, что он считал нужным. Как писал его современник, он «установил свой собственный порядок разбирательства дел, короткий, как бог на душу положит, более при помощи отеческих внушений, острастки, угроз выслать из Москвы административным порядком, не ленясь применять эту угрозу и на деле… Ему все известно, что делается в семействах, при помощи шпионов и распечатанных писем… лакейство перед ним доходило до отвращения. Ни одного независимого, громкого голоса; если говорили против него, то шепотом, оглядываясь, нет ли доносчиков».

Он был откровенным противником освобождения крестьян и поэтому сделался неугоден высшей власти, задумавшей крупные реформы, но непосредственной причиной его отставки было то, что он разрешил своей дочери выйти замуж, еще не разведясь официально с первым мужем. Закревского уволили в отставку, он уехал за границу, где и умер в 1865 г.

Дом, принадлежавший ему, в последующем переходит в другие руки и капитально переделывается, к нему добавляются с обоих торцов каменные пристройки. Перед коммунистическим переворотом владельцем этого дома был инженер Н.П. Зимин. Умный, энергичный, знающий, он в течение 30 лет был главой московского водопроводного хозяйства и много сделал для его развития: переустроил Мытищинский водопровод, создал первую речную Рублевскую водопроводную систему. В доме Зимина поместилась при своем основании в 1894 г. Иверская община сестер милосердия, через два года купившая на пожертвования Е.С. Ляминой, М.Ф. Морозовой и других благотворителей участок в Замоскворечье.

Рядом с этой усадьбой – длинный, не очень-то казистый дом (№ 5), похожий на длинный ящик. Он находится на территории усадьбы, которой в конце XVIII в. владела полковница Марфа Соковнина. Большая часть усадьбы была занята тремя прудами и речкой Чечёрой, которая протекала под Елоховским мостом; дом стоял почти на парапете этого моста. После пожара в 1874 г. владелец бывшей усадьбы потомственный почетный гражданин И.И. Карзинкин строит на его месте новый дом по проекту архитектора Яковлева. Здесь, недалеко от Разгуляя, было оживленное место: за домом находились популярные среди окрестного населения Елоховские бани. В 1888 г. наследники Карзинкина предложили безвозмездно отдать городу часть своего владения с тем, чтобы по нему был проложен новый проезд с Елоховской на Ольховскую улицу – это было бы, как они писали в своем прошении, «не только полезно в отношении оживления Ольховской улицы, но и для увеличения городских доходов». Новая улица – нынешняя Ново-Рязанская – прошла по прудам и речке Чечёре, которые были засыпаны на средства города.

На правой стороне Елоховской улицы первым стоит замечательный памятник архитектуры классицизма, основательно попорченный за советское время нелепой надстройкой. Интересно отметить постановку этого здания: архитектор выдвинул его на переднюю границу большого участка, намеренно желая подчеркнуть парадный характер формирования площади, на которой господствует выразительный объем, украшенный мощным портиком, поднятым на арках первого этажа. Контрастной нотой в этой симфонии крупных форм звучит мотив изящной и тонкой террасы, окруженной колоннадой, помещенной на боковом фасаде со стороны Елоховской улицы.

Усадьба принадлежала в конце XVIII – начале XIX в. графу Алексею Ивановичу Мусину-Пушкину, известному собирателю книжных раритетов и рукописей. Многим увлекался Мусин-Пушкин – он собирал не только рукописи и книги, но и картины, рисунки и монеты, занимался археологией. Он занимал значительные должности в иерархии Российской империи, был обер-прокурором Синода, то есть фактическим главой всей церковной администрации, что позволило при посещении подведомственных ему монастырей и церквей отбирать наиболее ценные рукописи в собственную коллекцию. Так, список «Слова о полку Игореве», находившийся раньше в Спасо-Ярославском монастыре, был им перевезен в Москву, что стало для рукописи фатальным. Сам Мусин-Пушкин работал над переводом списка на современный

Наследники графа в январе 1834 г. продали за 130 тысяч рублей усадьбу казне для размещения в ней 2-й московской гимназии, в которой преподавали Ф.И. Буслаев, О.М. Бодянский, Л.А. Мей (он там был инспектором), Н.П. Кондаков, а окончили С.И. и А.И. Мамонтовы, А.Н. Веселовский, А.А. Белопольский, А.П. Павлов, Н.В. Насонов, И.А. Каблуков, В.С. Гулевич, Н.А. Морозов, А.И. Опарин, Ф.Ф. Фортунатов и многие другие известные деятели науки и искусства.

В советское время в бывшем дворце находились красноармейский клуб, Индустриально-педагогический имени Карла Либкнехта и (с 1943 г.) Инженерно-строительный институты.

По правой стороне Елоховской улицы не много интересных зданий. За прекрасной усадьбой графа А.И. Мусина-Пушкина находятся несколько строений советского времени (№ 2–4). Первое в этом ряду и самое любопытное построено по проекту архитектора М.Л. Круглова в 1930 г. для Индустриально-педагогического института; в нем также находилась «Всесоюзная плановая академия имени В.М. Молотова». Интересны его формы, столь ярко говорящие о стиле здания – конструктивизме: упругие формы полукруглого выступа справа, геометрически четкие линии оконных и лестничных проемов.

Далее следует здание, выстроенное в 1935–1939 гг. как жилое для сотрудников Госплана СССР по проекту архитектора Д.В. Разова. Перед войной удалось выстроить только правую его часть с башней. С левой стороны должна была быть такая же башня, но после войны дом по первоначальному проекту не стали достраивать. Эта постройка менее интересна по сравнению со своим конструктивистским соседом, но, однако, выгодно выделяется от массовой застройки соседней Старой Басманной, испорченной в 70—80-е гг. появлением стандартных бетонных коробок.

Обращает на себя внимание дом под № 6 по Елоховской улице. Ранее тут стояло одноэтажное каменное здание на усадьбе генерал-поручицы Марфы Бахтеевой, показанное еще на плане 90-х гг. XVIII в. После пожара 1812 г. новый владелец, губернский секретарь П.Н. Калинин, построил скромный двухэтажный дом с деревянным вторым этажом на первом каменном (возможно, на старых фундаментах). Так и дожил этот дом до нашего времени. В 1830-х гг. он принадлежал профессору Московского университета Федору Андреевичу Гильдебрандту, знаменитому хирургу, врачевавшему москвичей в продолжение более 50 лет – он «имел ум светлый, быстрое соображение и образование многостороннее», как сообщалось в его биографии. В составе соседнего строения (№ 8) есть части XVIII в.

Еще одно здание, которое также привлекает внимание прохожего, – это дом, стоящий прямо напротив Богоявленской церкви (№ 16). В нем необычна отделка – яркая, нарядная, праздничная. Его правая часть – двухэтажное каменное здание – означена на плане участка купца второй гильдии А.А. Емельянова в 1816 г. и может датироваться еще более ранним временем. Уже в XX столетии разбогатевший крестьянин Василий Герасимов строит над старым зданием третий этаж и вплотную с левой стороны возводит новое строение, которое объединяет со старым одним фасадом в русском стиле (проект инженера И.М. Лаврова).

Уже в самом конце Елоховской улицы, на углу с Немецкой (ул. Бауманская) – неказистое здание, где помещается Московский театр кукол. Часть здания, выходящая на угол, возможно, также старинная – на плане 1803 г. у надворного советника И.Н. Лаврова здесь показано каменное двухэтажное строение. К нему позднее пристраивались торговые помещения, а в начале XX века некая Е.М. Коплан открыла кинотеатр, называвшийся «Большим Елоховским электротеатром», потом «Макс Линдер» (по известному тогда комическому киноактеру), а потом «III Интернационал». Уже в советское время тут обосновываются театры – рабочей молодежи комитета комсомола Москвы и драматический имени Баумана.

У самой церкви Богоявления Елоховская улица расширяется, образуя небольшой скверик. До советской власти (он был распланирован в 1914 г.) сквер назывался Пушкинским – по расположенной рядом библиотеке имени поэта. В скверике стоит памятник революционеру Николаю Эрнестовичу Бауману, открытый в 1931 г. (скульптор Б.Д. Королев). Революционер изображен во весь рост, его правая рука сжимает пачку газет «Искра» – Бауман был нелегальным агентом по распространению этой газеты. На постаменте памятника – бронзовые барельефы с изображением основных событий жизни революционера: арест в 1897 г., побег из тюрьмы в Киеве в 1902 г. и гибель 18 октября 1905 г. на Немецкой улице во время демонстрации.

Богоявленская церковь и Пушкинский сквер отделяют от Елоховской улицы довольно узкий проезд, на котором расположены подряд несколько памятников архитектуры, образующих как бы небольшой заповедник.

Первым в этом ряду находится дом, числящийся по нынешней Спартаковской улице под № 7, выстроенный в самом начале XIX в. В первой половине века дом принадлежал купцам Матвеевым, один из которых в 1851 г. изменил его внешний вид – тогда-то и появились стрельчатые очертания оконных ниш второго этажа.

Рядом, под № 9, – целая усадьба, состоящая из главного дома в глубине парадного двора, очаровательного особняка с прекрасной формы изящным колонным портиком, и двух флигелей, соединенных с ним переходами.

В конце XVIII в. усадьба принадлежала Т.И. Чонжину, бывшему в 1783–1785 гг. московским вице-губернатором. Судя по плану 1774 г., в усадьбе по красной линии улицы стоял деревянный дом. В начале XIX в. усадьба перешла к вдове генерал-майора Настасье Нечаевой, а после того, как в 1814 г. ее приобрел купец второй гильдии Михаил Крашенинников, она все время находилась в купеческих руках.

Точная дата возведения главного дома неизвестна: возможно, что он был выстроен купцом Крашенинниковым в промежуток между 1804 и 1816 гг.

В середине XIX в. усадьбу приобретает Николай Федорович Мамонтов, один из сыновей основателя знаменитой русской купеческой династии. Он был отцом семнадцати детей, многие из которых породнились с известными московскими купеческими фамилиями: так, сын Александр был женат на Татьяне Хлудовой, дочь Зинаида вышла замуж за Василия Якунчикова, Вера стала женой Павла Михайловича Третьякова, Евдокия – Константина Рукавишникова.

У Мамонтовых воспитывалась крестница П.И. Чайковского, дочь Г.А. Лароша, друга Петра Ильича, и, конечно, этот дом часто посещался самим Петром Ильичом и другими музыкантами.

Н.Ф. Мамонтов предпринимает значительные перестройки в усадьбе: в 1856–1857 гг. строятся западный и восточный корпуса, ограничивающие парадный двор. Тогда же он и поменял декоративное оформление интерьеров. До сего времени сохранились искусственный мрамор стен, фигурные филенки, лепные украшения, мраморные камины. Тогда же появились и замечательные балконы, украшенные чугунной вязью, фонари, прекрасная чугунная трехмаршевая лестница, ведущая от вестибюля

Мамонтовым усадьба принадлежала почти 20 лет, а в начале следующего века здесь обосновалась библиотека. В конце XIX и начале XX в. в Москве открывается несколько общедоступных библиотек. Первая из них получила имя Ивана Сергеевича Тургенева (1885 г.), потом была открыта библиотека имени А.Н. Островского (1888 г.). Здесь же, в Елохове, задумали открыть третью библиотеку и дать ей имя Александра Сергеевича Пушкина. Во время пушкинских торжеств 1899 г. Московская городская дума постановила: «День столетия со дня рождения А.С. Пушкина увековечить сооружением здания народной аудитории с читальней при ней в местности, близкой к дому, где родился поэт».

Однако после некоторого раздумья было решено отдельного здания для аудитории и читальни не строить, а найти для них какое-либо подходящее помещение. Разыскали на Немецкой улице наемный дом (стоявший на современном участке под № 34), в котором библиотека и начала работать 2 мая 1900 г. На церемонии открытия присутствовали дочь поэта Мария Александровна Гартунг (она стала попечительницей библиотеки) и дочери старшего сына Александра Александровича Пушкина. Помещение там оказалось тесным и неудобным, и поэтому решили устроить Пушкинскую библиотеку в отдельном специальном здании.

В 1911 г. Дума приобрела за 180 тысяч рублей бывшую мамонтовскую усадьбу, и библиотека была открыта уже на Елоховской улице. Тут же помещалась и Пушкинская аудитория общедоступных чтений, рассчитанная на 150–200 мест, но, как ретулярно отмечалось в отчетах Московской городской управы, «в действительности, однако, аудитория, уступая наплыву публики, впускает нередко гораздо большее число слушателей». Дело в Пушкинской аудитории было поставлено серьезно: так, в первый же год была прочтена 271 лекция, на которых присутствовали 52 523 слушателя. В аудитории читались систематические курсы лекций, а их слушателям рассылались специально составленные печатные конспекты (например, в 1911 г. таких конспектов было разослано 28 322 экземпляра). Проводились также тематические вечера: в первый год отмечался день 19 февраля 1861 г. – годовщина освобождения от крепостной зависимости, а также устраивались вечера в память Т.Г. Шевченко и М.Ю. Лермонтова.

До сих пор библиотека имени А.С. Пушкина находится в этом здании, перед которым стоит бюст поэта работы скульптора В.Н. Домогацкого, поставленный здесь, возможно, в 1937 г. к столетию со дня гибели. В библиотеке в 1931 г.

открылось единственное в то время среди массовых библиотек иностранное отделение, с 1932 г. – юношеское, с 1935 г. – нотное, в 1958 г. она первая в стране перешла на систему открытого доступа к книжным фондам. Сейчас в библиотеке около 200 тысяч книг, и в ней записано более 20 тысяч читателей.

Рядом с бывшей мамонтовской усадьбой находятся два дома под одним и тем же номером (№ 11), соединенные небольшим строением. Слева – главное здание большой усадьбы, образовавшейся после покупки профессором «всемирной истории и вспомогательных ея наук» Московского университета Иоганном Вигантом двух участков: одного у академика Петербургской академии художеств архитектора Николая Леграна и другого – у Франца Гелтергофа, также университетского профессора, распрощавшегося с Москвой и уехавшего в Сарепту, немецкую колонию на Волге.

Сам Вигант под конец жизни, оставив кафедру, также переселился в Сарепту, где и умер в 1808 г. Москвичи узнали о его кончине из объявления в газете «Московские ведомости»: «Бывший Императорского Московского Университета Профессор Иван Вигант, скончавшийся 31 августа сего года, просил перед кончиною своею засвидетельствовать всем любящим его ту приверженность и любовь, коими душа его до последнего вздыхания к ним была преисполнена…»

В 1785 г. Вигант продал свою елоховскую усадьбу за 3000 рублей «Евангелическому братскому города Сарепты обществу», которое, возможно, и построило после покупки новое каменное здание по красной линии участка. Город Сарепта был одним из центров немцев-колонистов, так называемых гернгутеров, последователей религиозного учения, возникшего в 1420 г. в Богемии (они иногда назывались богемскими братьями). Гернгутеры строго придерживались трезвости, прилежания, порядка и чистоты.

Екатерина II решила привлечь иностранных колонистов для того, чтобы поднять пустующие земли на юге России. В 1765 г. гернгутерам предоставили в «вечное владение» почти 6000 десятин в Поволжье, и императрица даровала им немалые привилегии: освобождение от налогов на 30 лет, самостоятельные управление и суд, право свободного винокурения. Сначала жизнь новых поселенцев была довольно трудной – приходилось обороняться от разбойников и кочевников, а тут еще в 1774 г. колонию разграбил Пугачев, но постепенно все пришло в порядок, и колонисты стали процветать. Екатерина не ошиблась в своем выборе: немцы превратили дикие степи в цветущий уголок. На всю Россию славились сельскохозяйственные продукты, выращиваемые в Сарепте, и особенно сарептская горчица. Колонисты в Сарепте стали заниматься и ткачеством – именно оттуда пошла известная ткань сарпинка.

Здание в Елохове, принадлежавшее сарептским гражданам, использовалось, вероятно, как гостиница для приезжающих из Сарепты, а первый этаж под магазины и обширные сводчатые подвалы – для склада товаров. В Елохово – «в сарептские лавки» – ездила вся Москва за покупками.

В начале XIX в. участок Сарептского общества перешел во владение города, и позади главного дома в августе 1911 г. приступили к постройке большого здания Елоховского отделения городского ломбарда по проекту архитектора И.М. Рыбина. Новую постройку освятили 7 июля 1912 г. Тогда в газете «Голос Москвы» с восхищением писали о новой постройке: «Колоссальный 6-этажный корпус, построенный в виде буквы Т, весь из камня, бетона и железа. Огромные окна прорезают здание. Вечером оно светится, как грандиозный фонарь…» Внутри здания ломбарда устроили большой операционный зал площадью 100 квадратных саженей (это более 200 кв. метров), громадные кладовые, подъемники и прочее.

Но при коммунистическом режиме отдавать в ломбард стало нечего, и новые хозяева в 1922 г. начали переделывать здание под производственные помещения, несмотря на то, как отмечалось в замечаниях к проекту переделки, что «…придется много ломать, ибо при постройке этого здания принималось во внимание исключительно его специальное назначение со всеми особенностями этого дела, мало подходящего к производственным фабричным целям». Но голос разума не был услышан, и в бывшем ломбарде стали устраивать завод электроламп. Тогда, в частности, выстроили между двумя зданиями по красной линии небольшую заводскую проходную, которую сейчас занимает кооперативный ресторан «Разгуляй».

Далее идет Елоховский проезд (ранее Богоявленский), сохранивший название старинного села. Это настоящий архитектурный заповедник: его единственная – нечетная – сторона состоит всего из трех домов, и все они являются памятниками архитектуры, находящимися на государственной охране.

Первое из них – здание (№ 1), бывшее главным домом большой усадьбы, владельцем которой в самом конце XVIII в.

Под тем же номером стоит небольшое здание (№ 2), которым владел в 1817 г. купец П.П. Кувшинников. Ранее оно было флигелем большой усадьбы, принадлежавшей во второй половине XVIII в. княгине М.А. Гагариной, а в начале XIX в. – М.В. Мальцевой. Во второй половине XIX в. изменили фасад флигеля – это сделала та же купчиха Попова, которая прикупила его к соседнему головкинскому владению для устройства фабрики.

Рядом – недавний пришелец в это сообщество старинных зданий: «АО Диалог» выстроило в 1995 г. дом, который сразу же обращает внимание своим современным видом, смелым и интересным сочетанием цветов (архитекторы А. Половников и Л. Тер-Сааков, инженер А. Уланова). К нему почти примыкает пышно украшенное двухэтажное здание (№ 3), построенное в 1903 г. на месте стоявшего тут деревянного строения купца Гордеева 1870-х гг. Новый дом кажется выстроенным из кирпича, но это не так – он тоже деревянный. Автором его и владельцем был архитектор Н.И. Орлов.

И последним памятником архитектуры в этом ряду – деревянный скромный дом (№ 5) на углу с Нижней Красносельской улицей. Часть Москвы, где стоял он, к счастью, не сгорела в пожар 1812 г., и мы можем теперь посмотреть на редкий образец рядовой деревянной застройки допожарной Москвы. Дом был построен между 1803 и 1811 гг. секунд-майором А.Л. Демидовым, в 1875 г. купец Гордеев изменил фасад его, а уже в начале XX в. дом, который был оштукатурен, обшили тесом.

Елоховский проезд выходит на Нижнюю Красносельскую улицу, где ближе к Краснопрудной находится церковь Покрова (о ней в главе «Каланчевка. «Спасская слобода. Красное Село. Сокольники»). На этой же улице есть небольшой особняк, какие обычно строились для богатых купеческих семей – № 40, двухэтажный, с высоким парадным вторым этажом и картушем в центре, на котором видна буква «М» – первая буква фамилии владельца, купца первой гильдии Павла Малютина, владельца текстильной фабрики в селе Раменском, одной из крупнейших в Подмосковье.

Такой же богатый купеческий особняк находится на пересекающей Нижнюю Красносельскую Ольховской улице, название которой произошло, как уже мы знаем, от ручья Ольховец. Это дом под № 25, построенный в 1873 г. архитектором Вивьеном для потомственного почетного гражданина Павла Ивановича Гучкова, одного из славных представителей рода текстильных фабрикантов и общественных деятелей. В конце XVIII – начале XIX в. тут находилась большая загородная усадьба князя С.М. Голицына, правильно распланированная: от входа с Нижней Красносельской улицы к деревянному господскому дому шла аллея; за домом, фланкированным двумя также деревянными флигелями, простирался обширный сад с двумя большими проточными прудами. В послепожарное время усадьба перешла к фридрихсгамскому купцу Ф.К. Нейенгану и в 1840-х гг. была разделена на несколько участков и распродана.

На Ольховской улице, у пересечения с Нижней Красносельской, архитектор Р.И. Клейн построил в 1914 г. для «Товарищества чайной торговли В. Высоцкий и Ко» строение (№ 20) для чаеразвесочной фабрики этой фирмы – неплохой пример промышленной архитектуры. Клейн много строил для Высоцких – ему же принадлежит и проект их особняка в переулке Огородная слобода.

До того, как купцы первой гильдии Есель Цетлин и наследник основателя фирмы Давид Высоцкий приобрели этот участок у московских купцов Лихачевых, здесь находилась большая, почти загородная усадьба с деревянным жилым домом на углу двух улиц и садом позади. В советское время вначале тут находилась также чаеразвесочная фабрика (под № 4), но уже принадлежавшая «Государственному Чайному, Кофейному и Цикорному тресту». Теперь же все строения занимает завод счетно-аналитических машин.

По Ольховской улице можно пройти к бывшему Девкину переулку, теперь части Бауманской улицы. Еще в старой Москве домовладельцы Девкина переулка просили городскую думу дать их неблагозвучному переулку новое имя, но дума принципиально решила не переименовывать старые московские названия и не удовлетворила их просьбу. Только в советское время это название исчезло – переулок был присоединен к Немецкой улице и исчез с карты города. Название его производили от того, что якобы в нем жило много «девок», работавших на ближней фабрике, но, как это было обычно в Москве, название произошло от фамилии одного из домовладельцев – купца Девкина.

В бывшем переулке останавливает внимание необычная башня с проездом во двор (Бауманская ул., 18). Это единственный остаток старообрядческой общины в доме купца И.И. Карасева, существовавшей тут с 1872 г. В его доме в правой части небольшого участка находились церковь во имя св. Екатерины и деревянная звонница, которую ему разрешили построить только в 1912 г. Вместо нее он к июлю 1915 г. строит по проекту архитектора Н.Н. Благовещенского существующую башню-колокольню с тремя главками, украшенную подобиями кремлевских зубцов – мерлонов и сохранившимися крестами со стороны улицы и двора.

Позади карасевского участка находился участок Московского цинковального завода, построившего в 1903 г. (архитектор Д.В. Михайлов) для своих рабочих и окрестного населения «торговые» бани, здание которых сохранилось, – оно находится прямо напротив бывшей колокольни. Этот же архитектор выстроил в 1901 г. и длинное неприглядное строение торцом к переулку (№ 20), как раз на его переломе.

На другой, левой, стороне бывшего Девкина переулка в 1913–1914 гг. по проекту архитектора В.А. Мазырина построено выразительное здание с готическими мотивами и декором для разбогатевшего крестьянина Антона Фролова. Напротив – кряжистый коренастый кирпичный дом купца В.В. Кукушкина, выстроенный в 1902 г… архитектором В.К. Филипповым, и доходный жилой дом архитектора К.Л. Розенкампфа.

Покровское-Рубцово

Две улицы в Москве, продолжавшие одна другую, носили почти одинаковые названия –

Покровская улица (переименованная в 1918 г. в Бакунинскую) когда-то была просто незамощенной широкой дорогой от города к подгородному селу Рубцово (или Рыбцово), которое, как писал московский историк И.М. Снегирев, «издревле служило в летние месяцы привольем для отдохновения и прохлады для Государей Российских». Здесь у них находились деревянные хоромы, окруженные многочисленными постройками, «как у запасливых помещиков, у них было все хозяйственное строение и домашний обиход: житный, скотный и каплунский дворы, пруды и садки с рыбою, приспешни, медоставы, пивоварни, огороды и плодовые сады, наконец, липовая баня или мыльня». По переписным книгам XVI в. селом владел Протасий Васильевич Юрьев, троюродный брат патриарха Филарета, потом боярин Никита Романович Захарьин, брат первой жены царя Ивана Грозного; позднее же оно перешло к «великой старице» Марфе, бывшей до насильственного пострижения женой Федора Никитича, сына боярина Никиты Романовича, ставшего патриархом Филаретом.

После постройки в селе церкви Покрова в начале XVII в. оно стало называться Покровским. Село любил царь Михаил Федорович и, как говорят, жил здесь первое время после избрания на царский трон. После рождения дочери в 1627 г. он построил в селе церковь Св. Ирины.

В Покровское перевели крестьян из других царских сел, которые обслуживали царский двор. Речка Гнилушка была подпружена, устроили пруд, пустили рыбу, поставили мельницу, возвели разные хозяйственные строения, развели большой сад, в котором впервые в Москве появились махровые розы, вывезенные из садов голштинского герцога купцом Петром Марселисом. Их высадил царский доктор Виндиминус Сибилист, который по указу Михаила Федоровича «строил» Покровский сад. За свои труды он был щедро награжден: получил серебряный кубок, 10 аршин атласу червленого и 10 аршин камки алой, и ко всему этому в придачу сороpк (связка 40 шкур. –Авт.) соболей.

Сын царя Михаила Алексей бывал в селе не часто и пользовался строениями здесь, вероятно, только как временной остановкой, когда охотился в этих местах – многие письма его к стольнику и «московскому ловчему» Афанасию Матюшкину имеют приписку: «…в нашем великого государя селе Покровском в наших царских хоромах» – там он имел «столовое кушанье».

В Покровском в молодости жила дочь Петра I Елизавета. Удаленная от двора Анной Иоанновной, она выстроила в усадьбе новомодный дворец, предавалась здесь беззаботным увеселениям, устраивая праздники с друзьями, заставляя танцевать на них покровских крестьян. Московский историк, писатель И.К. Кондратьев пишет, что, «будучи от природы веселого характера, княжна участвовала здесь в праздничных хороводах, составленных из Покровских девиц и молодиц, одеваясь в их красивый костюм: в цветной атласный сарафан и кокошник, или в парчовую кику с дробницами из жемчуга и с позументом, или просто по-девичьи, вплетая в трубчатую косу свою ярославскую ленту… С тех пор, надо думать, и пели песню:

Во селе, селе Покровском,

Среди улицы большой,

Разыгралась, расплясалась

Красна девица душа».

Хотя после восшествия на престол Елизавета Петровна не забывала любезное ее сердцу Покровское, она приказала архитектору Бартоломео Растрелли сделать дворец еще более пышным – но все-таки уже не так часто бывает там. Село затихает, однако иногда еще здесь устраивались праздники: на каруселях и качелях развлекались посетители, а с огромной, длиной почти 400 метров, катальной горы скатывались сани или коляски. Эта гора была нарочно сделана к приезду Екатерины II в 1763 г., но и в свое отсутствие она дозволяла «кататца летом и зимою дворянству и купечеству и всякого чина людем, кроме подлых». Посетителей ждали также «трактир и в нем кушанье, чай, чекалад, кофей, водка гданская и французская, виноградное питье, полпиво и меды». Примерно со второй половины XVIII в. село становится обычным предместьем города, а потом и частью его, в которой начинается интенсивное строительство фабрик и заводов.

На Покровской улице не было особенно интересных исторических и архитектурных памятников – тем более это можно сказать после того, как она в последнее время была основательно очищена от старых строений и целыми кварталами застроена новыми.

В начале Покровской улицы за угловым домом (№ 2), о котором более подробно сказано в главе «Немецкая слобода», рядом с ним под тем же номером стоит одноэтажный, пышно украшенный особняк, в основе которого ампирный, послепожарной постройки, дом с мезонином купца Петра Калашникова. Лесоторговцы братья Иван и Георгий Рахмановы приобрели в 1895 г. весь участок и в следующем году стали перестраивать старый особняк – сломали мезонин, увеличили дом пристройками справа и слева и сделали новый фасад по проекту архитектора И.Г. Кондратенко. В небольшом аттике помещена буква «R», первая буква фамилии братьев, изображенная для пущей важности в латинском начертании.

Еще один особняк – рядом – построен архитектором П.В. Харко в 1902 г. для купца И.А. Калинина. В доме № 14, приобретенном в 1898 г. известной благотворительницей В.А. Морозовой, находилось основанное ею ремесленное училище, переданное в 1903 г. городу; в нем в продолжение пяти лет обучались столярному и слесарному делу; обучение было бесплатным, как и проживание в общежитиях. Далее, на перекрестке с Малым Гавриковым переулком, наше внимание обращает живописный двухэтажный дом (№ 24) с высокой крышей, покрашенной «в шахмат», и большими проемами для лавок на первом этаже. Это те самые «палаты Щербакова», из-за которых разгорелась упорная борьба ревнителей и защитников нашего наследия с разрушителями и нигилистами, задумавшими проложить транспортную магистраль через старинный московский район, полный исторических и архитектурных памятников. Как раз на трассе магистрали, на углу с Малым Гавриковым переулком стояло внешне совсем неприметное здание, в котором под штукатуркой скрывались подлинные купеческие палаты, почти не перестраивавшиеся со времени их постройки, когда в 1773 г. первогильдейский московский купец Данила Щербаков подал прошение, в котором объявлял о своем желании выстроить жилые палаты со сводами в два этажа.

Можно было бы еще понять этих горе-проектировщиков, если бы они не знали, какие сокровища стоят на их разрушительном пути, но еще в 1978 г. искусствоведы и историки при плановом обследовании района нашли этот памятник и предложили его на охрану, однако… удобнее было сделать вид, что никто ничего не знал, и палаты были обречены. Только буквально героическими усилиями общественности их удалось спасти, однако разрушители успели-таки много натворить в этих местах – весь район превращен либо в пустыри, либо в скопище безликих сооружений.

От

Отсюда можно пройти на Ирининскую улицу, начало которой уже исчезло среди новых бетонных коробок жилых зданий, а вторая часть до перекрестка с Большой Почтовой улицей еще осталась. С 1922 г. эта улица называется именем Фридриха Энгельса (очевидно, потому, что в советское время недалеко расположенная Старая Басманная была названа именем его друга Карла Маркса). Старое название было обязано церкви Св. Ирины, здание которой находится между двух переулков – 2-м и 3-м Ирининскими. Впервые деревянная церковь была выстроена еще царем Михаилом Федоровичем, а современное (Ирининская ул., 38) стало строиться в конце XVIII в.: в 1794 г. возведены трапезная и колокольня, в 1800 г. собственно сама церковь; перестройка была и в конце XIX в., когда в 1891 г. алтари приделов выдвинули на одну линию с главным.

Церковь долгое время была закрыта – в 30-х гг. в ней находился «клуб ворошиловских стрелков», теперь же в ней проводятся религиозные службы.

В начале улицы стоит внушительное здание (№ 32), украшенное пилястрами, балконами с балясинами, фронтоном и нарядными белыми отделками окон. Это надстроенное здание богадельни Евангелического попечительства о бедных, которое первоначально было образовано в 1847 г. Оно старалось заботиться о неимущих и впавших в бедность членов евангелических московских общин. В 1854 г. на добровольные пожертвования купили дом на Немецкой улице и открыли там богадельню, а сюда, на Ирининскую улицу, ее перевели в 1897 г., когда по проекту архитектора Федора Ивановича Роде выстроили специальное для нее здание. Теперь в нем находится Научно-исследовательский проектный институт.

На Ирининской улице в небольшом деревянном домике чиновника Московской управы благочиния Николая Федоровича Бакшеева 12 декабря 1862 г. родился замечательный мастер пейзажа художник Василий Бакшеев.

Возвратимся на Большую Покровскую (Бакунинскую) улицу. По ней следует линия жилых советских домов, в некоторых местах прерывающееся старыми, второй половины XIX в., строениями.

В домах № 72 и 74, декорированных в стиле модерн, помещалась пуговичная фабрика купца Бенно Бернгардовича Ронталера. Дом № 72 выстроен в 1872 г. и перестроен в 1907 г. архитектором А.А. Назаровым, а № 74 был построен первоначально между 1833 и 1847 гг., и в 1904 г. он был встроен в новый архитектором Л.И. Лозовским. Далее – двухэтажные дома, из которых сохранился и деревянный (на каменном первом этаже) под № 82. Еще одна фабрика – на этот раз металлических изделий – находилась в здании под № 92, выстроенном для «Товарищества братьев Золотаревых» инженером А.Н. Кардо-Сысоевым в 1910 г. Дом № 94, в декорации которого использованы детали романской архитектуры, был построен в 1902 г. молодым архитектором И.С. Кузнецовым для Покровской общины сестер милосердия.

В неопрятном конгломерате строений (№ 100) за Николо-Покровским (Рабфаковским) переулком не сразу можно угадать церковное здание, настолько оно изуродовано за годы, прошедшие с передачи церкви Св. Николая Чудотворца, что в Покровском, для, как было сказано в постановлении Моссовета в декабре 1931 г., «установки хлебо-машин».

Первоначально в селе Рубцове была одна эта Никольская церковь. Каменное ее здание с большим, видным издалека куполом, увенчанным главкой на тонкой шее, заменило старое деревянное в 1766 г. В 1889–1895 гг. трапезную увеличили, алтари придельных храмов – апостолов Петра и Павла и мученицы Ирины (позднее Покровский) – выдвинули на одну линию с главным.

В приходе этой церкви жила семья Александра Суворова – у них, по словам биографов, был деревянный дом почти напротив Никольской церкви. О ранних годах знаменитого полководца известно немного, и даже год его рождения точно не определен и не ясно, где именно тогда жили его родители. Единственные документальные свидетельства о проживании семьи Суворовых в этих местах содержатся в исповедных ведомостях Никольской церкви.

В 1741 г. было записано, что в собственном доме в приходе ее живут «лейб-гвардии Преображенского полку поручик Василей Иванович Суворов 35 лет, жена ево Евдокея Федосеева 30 лет, сын их Александр 12 лет». В ведомостях за другие годы также встречаются записи о суворовской семье: так, в 1751 г. в приходе Никольской церкви вместе с В.И. Суворовым в его доме живут «дети ево Александр 22 лет, Мария 9 лет и Анна 8 лет». Это единственные найденные до сих пор документальные сведения о ранних годах жизни А.В. Суворова в Москве, и в споре исследователей об установлении места его рождения они играют немаловажную роль.

Возможно, о доме отца Суворова говорилось в объявлении, помещенном в 1762 г. в газете «Московские ведомости», где содержалось и его краткое описание: «близ Немецкой слободы, в Покровском селе, при реке Яузе… в том дворе 7 покоев с бумажными обоями, кухня, людских изб 2, 2 анбара, погреб, конюшня о 8 стойлах, каретный сарай, сад, в нем два пруда с рыбою».

Напротив Никольской церкви – строения Покровской мещанской богадельни и Владычне-Покровской общины сестер милосердия.

Покровская богадельня, предназначенная для «престарелых и неспособных к труду мещан», была основана в 1840 г. и представляла собой одно из самых крупных учреждений такого рода в Москве (в начале XX в. число призреваемых превышало 1000 человек). Ее каменные здания по Покровской улице (№ 81) начали строиться в конце 1850-х – начале 1860-х гг. Домовая церковь, апсиды которой видны у входа на двор, освящена 7 декабря 1858 г. во имя св. Александра Невского. При богадельне был детский приют для сирот мещанского происхождения, «учрежденный в память священного коронования» Николая II и Александры Федоровны, и Александро-Мариинское училище, в котором сиротам, кроме общего начального образования, давались и навыки различных ремесел. Для приюта и училища были построены здания, фасады которых выходят на соседний Переведеновский переулок. Его название обязано «переведенцам», жителям города, бежавшим от чумы в 1771 г. и не вернувшимся на свои старые места, а переведенным сюда. На переломе переулка стоит здание училища (№ 81/55, 1887 г., архитектор Н.Н. Васильев; теперь здесь Московский автомобильно-дорожный техникум), а рядом – нарядное строение приюта, построенное в 1890 г. (архитектор В.Ф. Жигардлович).

Рядом с богадельней находилась епархиальная Владычне-Покровская община сестер милосердия. История ее начинается с того времени, когда честолюбивая настоятельница Серпуховского Владычного монастыря Митрофания, в миру баронесса Прасковья Розен, основала в конце 1869 г. монашескую общину сестер милосердия на окраине Москвы. Такие общины ставили себе целью благотворительную деятельность, помощь немощным, бедным и малоимущим, устройство больниц, приютов и школ. На все это требовались деньги, и немалые, которые обычно шли от благожелателей, жертвовавших средства деньгами и имуществом – землей, постройками, вещами. Игуменья Митрофания стала на незаконный путь добывания средств

В Покровской общине сестер милосердия перед большевистским переворотом насчитывалось 20 монахинь и более 200 сестер милосердия. При общине действовали несколько школ – шестиклассная общеобразовательная, фельдшерская, шелководства, а также детский приют, приемный покой и аптека. Сестры общины работали в больницах, госпиталях, приютах, их вызывали в частные дома; во время военных действий они были на фронтах, трудились в санитарных поездах и полевых госпиталях. Просуществовала община до начала 1920-х гг., а потом ее закрыли и здания заселили обычными жильцами.

Здания общины группировались вокруг церкви Покрова, памятника освобождения Москвы от польско-литовских интервентов: «Едва Бог сохранил царствующий град Москву, помощию же Пречистой Богородицы, славного ея Покрова тех Литовских людей отбиша». Она была построена в 1619–1627 гг., но ее здание с шлемовидной главой и горкой кокошников на невысоком подклете кажется построенным значительно раньше. Здание церкви с трех сторон окружено арочной галереей-папертью, с юга и с севера примыкают придельные храмики, также завершенные горками кокошников и главками. То, что мы видим сейчас, во многом труд реставраторов (архитектор А.В. Ох), восстановивших утраченные части, раскрывших подлинную красоту произведения безымянных зодчих. Церковная колокольня, непропорционально короткая, приземистая, относится к середине XVIII в.

Линия Московско-Рязанской железной дороги бесцеремонно разрезала владение Покровской общины, пройдя под самыми окнами ее основного здания (ул. Гастелло, 44), расположенного в бывшем Покровском дворце.

Он имеет долгую и во многом еще не выясненную историю. Известно, что здесь, на берегу большого пруда, стояли деревянные хоромы, предназначенные для пребывания царской семьи. Так, в 1713 г. в них жила царевна Мария Алексеевна, позднее – будущая императрица Елизавета Петровна вместе с родственниками Скавронскими и Гендриковыми. Возможно, что в середине 1730-х гг. вместо деревянных хором выстроили каменные палаты, которые, как сообщалось, сгорели в большой московский пожар в мае 1737 г.; они были перестроены в 1742–1743 гг. в нарядный барочный дворец по проекту архитектора М.Г. Земцова. Дворец достоял до 70-х гг. XIX в., когда его при переходе к Покровской общине надстроили вторым этажом и мезонином и изменили фасад в духе нарядной архитектурной декорации XVII столетия.

Напротив дворца стояла деревянная Воскресенская церковь, соединяясь с дворцом переходом и мостом над прудом. В 1790 г. Екатерина II упразднила церковь, а утварь пожаловала в церковь села Никольского близ Пахры, но, когда в общине сестер милосердия возобновили храм, утварь передали обратно. Домовая церковь общины помещалась на втором этаже и была освящена во имя праздника Воскресения Словущего 25 июня 1872 г.

Справа от дворца в одну линию с ним двухэтажное здание (№ 44, стр. 2), также принадлежавшее общине. По обе стороны от входа поставлены доски со следующими надписями: «Заложенъ 1901 года 7-го Октября» и «Открыто 1902 года 27-го Октября».

С правой стороны от здания бывшего Покровского дворца по красной линии улицы Гастелло (№ 42) стоит краснокирпичное большое строение с декоративными деталями русской архитектуры. Это здание больницы имени 300-летия дома Романовых с домовым храмом Св. Михаила Малеина, небесного покровителя первого царя из романовской династии, освященным 27 декабря 1913 г. Больница была устроена на пожертвования Троице-Сергиевой лавры и «обитателей Московской епархии» и открыта в присутствии великой княгини Елизаветы Федоровны и митрополита Макария. Во время Первой мировой войны здесь находился военный госпиталь, в котором работали сестры общины. Сейчас это единственное здание бывшей Покровской общины, которое сохранило свое медицинское предназначение – там родильный дом.

Еще одно интересное здание находится на углу Попова проезда, № 2 (проезд, вероятно, называется по фамилии архитектора А.П. Попова, построившего церковь в соседней больнице Св. Владимира), в правой части которого сохранились подвалы XVII в. Второй этаж был надстроен в конце XVIII в., и тогда же дом получил современный облик.

Немецкая слобода

Москва обязана своим возникновением и последующим развитием выгодному местоположению на пересечении торговых путей. Об оживленных торговых связях со многими государствами свидетельствуют находки археологов при раскопках в древнейших частях современной Москвы – Кремле и Зарядье, где были найдены изделия из Германии, Прибалтики, Крыма, Кавказа. У впадения Неглинной в Москву-реку при подготовке котлована для фундамента храма Христа Спасителя обнаружили арабские монеты IX в., свидетельствовавшие о торговом обмене с Востоком.

Конечно, в Москве издавна находились поселения торговцев из многих стран, но первые документальные сведения о таких поселениях относятся к довольно позднему времени: они содержатся в источниках XVI и XVII вв. Возможно, одним из таких старейших иноземных поселений были так называемые Наливки, в районе современного Спасоналивковского переулка. Также одним из первых, по всей вероятности, было поселение иноземцев в Замоскворечье, в Болвановье – там, где находятся Большой и Малый Болвановские переулки (сейчас это – 1-й Новокузнецкий и 6-й Монетчиковский). Одно из самых первых в Москве иноземных кладбищ было устроено за Серпуховскими воротами Земляного города, где были найдены надгробия с надписями на латинском, немецком, итальянском, голландском и английском языках, относящимися ко второй половине XVI в.

Много иноземцев появилось в Москве во время Ливонской войны: войска взяли так много пленных, что ими торговали в городе – за мужчину давали по гривне, а девка шла по пяти алтын. Часть ливонских пленников Иван Грозный поселил отдельно, и они-то, вероятно, образовали первую в Москве Немецкую слободу, получившую такое название из-за того, что москвичи всех иноземцев прозвали «немцами», «немыми», то есть не говорящими по-русски. Находилась слобода на правом берегу Яузы, возможно, несколько ниже по течению, чем основанная позже нее.

Ливонцев было около четырех тысяч, и их поселение оказалось довольно крупным. Улицы в нем носили название по тем городам, откуда были родом их обитатели: Дерптская, Нарвская и другие. Чтобы не тратиться на содержание пленных, царь Иван разрешил им выделывать и продавать вино, пиво и другие напитки, что обычно было монополией казны. Современник писал о них: «Эти ливонцы… имели прибыль не по 10 на 100, а 100 на 100, что кажется невероятным, тем не менее, справедливо». Этакая привольная и безбедная жизнь и высокие доходы, конечно, вызвали жестокую зависть, и тот же царь Иван решил отыграться на них и дать поживу своим опричникам. Однажды зимним днем 1578 г. на слободу напал вооруженный отряд. В окружении своих приближенных ехал сам царь с двумя сыновьями, все были одеты в черное – как и других тиранов и душегубцев, царя Ивана привлекала театральщина.

Однако вскоре царь оставил все по-прежнему, опять позволил торговать вином, и благосостояние обитателей Немецкой слободы мало-помалу восстановилось, а милости, оказанные им Борисом Годуновым, покровителем многих иностранцев, еще и приумножили его. В начале XVII в. Немецкая слобода была вполне благоустроенным поселением, имевшим даже свою собственную церковь, в которой похоронили принца Иоанна Датского, жениха многострадальной Ксении, дочери царя Бориса.

Первая Немецкая слобода исчезла в пламени и разбое Смутного времени. В 1610 г. войска Лжедмитрия II разграбили и сожгли слободу, а обитатели ее разбежались, покинув свои дома, и еще долгое время на месте бывшей слободы были только пустыри и поля с огородами. Лишь после изгнания польско-литовских интервентов и восстановления центральной власти в столицу Московии опять потянулись предприимчивые иностранцы. В первую очередь приезжали, конечно, торговцы, но кроме них, военные, архитекторы, медики, ремесленники. В Москве они селились в разных местах, там, где им было удобно; более или менее крупные поселения существовали в районе Покровки, Огородной слободы, в Замоскворечье. Так, по московскому «Росписному списку» 1638 г., в котором были переписаны жители города, имевшие оружие, у Покровки находилось 57 иноземных дворов и среди них «двор немецкий мирской… где живет немецкий поп Индрик». На небольшом расстоянии, за Белым городом, в Огородной слободе стоял «некрещеных немец приходской двор, на нем ропата (то есть церковь. –Авт.) немецкая, а в ней живет немецкой пономарь, стар и увечен, ружья нет». В том же «Росписном списке» сообщалось, что «за старым Деревянным городом (то есть за современным Садовым кольцом. –Авт.) промеж Сыромятной и Мельнишной слободы дворы иноземцев и литвы и немец».

Распространение иноземных поселений, приглашение специалистов встретило сопротивление как простого народа, так и высших лиц государства. Сам патриарх Иоаким убеждал: «Разве нет в благочестивой царской державе своих военачальников? Мало ли у нас людей искусных в ратоборстве и полковом устроении?» Иноземцы, уверял патриарх, «враги Богу, пречистой Богородице и святой церкви». Москвитяне вообще не жаловали иноземцев: после общения с ними мыли руки, подметали полы и даже их, казалось бы, совершенно невинные обычаи вызывали взрыв насмешек и озлобления.

Царское правительство часто само присоединялось к гонениям против им же приглашенных иностранцев – тут постоянно боролись желание воспользоваться квалифицированными специалистами и стародавнее живучее московитское недоверие к «поганым» иноземцам, одно прикосновение к которым может испортить девственную чистоту настоящих русских. В 1628 г. иностранцам запретили иметь православных слуг, а в 1643 г. несколько священников московских церквей во главе с отцами Прокофием из церкви Св. Николая в Столпе и Федосеем из Космодемианской церкви обратились к царю Михаилу Федоровичу с челобитной, в которой жаловались на то, что иностранцы скупают дворы в их приходах, уменьшая таким образом доходы причта, убеждая государя, чтобы он «велел бы с тех дворов немец сослать», сообщая, что иноземцы «держат у себя в домех всякия корчмы», в довершение еще ставят свои церкви вблизи православных храмов, а от этого, как напоминали царю священники, «всякое осквернение Руским людем от тех немец бывает». Правительство прислушалось к челобитчикам – иноземцам было запрещено по всей Москве покупать дворы и приказано: «ропаты, которые у немец поставлены во дворех близко русских церквей, сломать».

Через несколько лет всех иноземцев вообще решили выселить из города. Побудительной причиной к этому было якобы то, что патриарх, проезжая по Москве и раздавая свое благословение, по ошибке благословил и иноземцев, поскольку они были одеты в русское платье. Огорчившись таким умалением древлего православия, патриарх потребовал у государя выселить всех поганых иноверцев из святого града Москвы, и 4 октября 1652 г. вышел указ об отводе земли под строение в Немецкой слободе: «Афонасий Иванов сын Нестеров, да дьяки Федор Иванов да Богдан Арефьев строили новую иноземскую слободу за Покровскими воротами, за Земляным городом, подле Яузы реки, где были наперед сего немецкие дворы при прежних Великих Государях до Московского разорения, и роздали в той Немецкой слободе под дворы земли, размеря против наказу, каков был дан из Земского приказу…»

Дьяки раздавали земельные участки, «смотря по достоинствам, должности или занятиям»: так, генералы, офицеры и доктора получали по 800 кв. саженей (1 квадратная сажень равняется 4,5 кв. метра), обер-офицеры, аптекари, мастера золотого и серебряного дела – по 450, капралы и сержанты – по 80 саженей.

Границы Немецкой слободы определялись с востока и юга правым берегом Яузы, с севера селом Елоховом, а с запада ручьем Кукуй, который протекал примерно параллельно нынешним Плетешковскому и Большому Демидовскому переулкам и впадал в Яузу в районе Елизаветинского переулка. По рассказу Олеария, название этого ручья, вероятно, произошло от названия самой слободы, укоренившегося среди простонародья: «когда, бывало, жившие там жены немецких солдат увидят что-либо странное в проходящих случайно русских, то говорили обыкновенно между собою: „Kuck, Kucke sie“ – „глянь, глянь сюда!“ Что русские повернули в срамное слово…» Немцы жаловались царским дьякам на позорное поношение, те хватали, кнутобойничали, но охальники не переводились. Но более правдоподобно объяснение этого названия географическим термином «кукуй», сохранившимся в некоторых диалектах и обозначающим «небольшой лесной островок, рощицу среди поля».

Новая Немецкая слобода вскоре обстроилась – уже по переписи 1665 г., то есть через 13 лет после указа о выселении иностранцев из города, слобода насчитывала 204 дома, и в ней проживали представители почти всех национальностей Западной Европы. Забелели ряды аккуратных домиков на правильно распланированных улицах, зазеленели сады и палисадники, в разных местах поднялись здания нескольких церквей, и вся эта местность стала похожей на уголок Европы.

Вот так существовали рядом друг с другом два далеких и обособленных мира – столица огромного, полупустынного государства и небольшая часть непонятного ему западного мира, нехотя терпимая, и то потому, что нельзя было отказываться от европейских знаний и товаров. И только неуемное любопытство и неукротимая энергия Петра Великого сблизили, а потом почти слили эти два мира, и только тогда исчезла Немецкая слобода…

Она притягивала юного Петра как магнит – там жили необыкновенные люди, знающие, как строить корабли и обращаться с астролябиями, как веселиться без оглядки и как ухаживать за красивыми женщинами. Там Петр нашел своих первых учителей в морском деле – Франца Тиммермана и Карштена Брандта, обучивших его приемам управления диковинного ботика, найденного в измайловском сарае, там он познакомился с будущим закадычным другом Францем Лефортом. «В его доме, – рассказывал князь Борис Куракин, – первое начало учинилось, что

Немецкая слобода стала новым центром Москвы, где в противоположность Кремлю, с его старинными дворцами, напоминавшими Петру все отжившее, старое, ненавистное ему, сосредоточивалось новое, нужное для поднимавшегося гиганта – России. Недаром стрельцы-заговорщики, для которых важно было возвратиться к прежним спокойным временам и которые страшились всего нового, непонятного и грозившего им непредсказуемыми осложнениями, намеревались «Немецкую слободу разорить и немцев всех порубить».

Уже зрелым человеком, прошедшим через многие испытания, царь Петр не забывал Немецкую слободу: здесь он принимал иноземных послов, держал совет с приближенными, здесь и развлекался. Видя пристрастие царя к иноземной слободе, многие сановники стали покупать себе усадьбы и в самой слободе, и на пути к ней, по Мясницкой, Покровке, в Басманной слободе, и строить в них роскошные дворцы. Среди них был и дворец Лефорта.

Франц Лефорт приехал в Россию в 1675 г. в числе многочисленных искателей приключений, которыми тогда была полна Европа. Его никто не вызывал, никто не ждал, и ему пришлось долго жить в Архангельске, пока на его просьбу о принятии на службу не пришел ответ: «Отпустить за море». Однако Лефорт ухитрился остаться в России. Он жил в Немецкой слободе, нигде не служа, и женился там, взяв увозом в жены красивую и, что еще важнее, богатую дочь генерала Букговена.

Там, в Немецкой слободе, встретил Лефорта царь Петр и сразу же сблизился с ним. Они не были ровесниками, Лефорт, старше царя на целых шестнадцать лет, служил для Петра руководителем в новой для любознательного царя запретной и привлекательной слободе. Он полюбился царю своей веселостью, открытостью, умом, гостеприимством. Вот как описывал его князь Б.И. Куракин, хорошо знавший окружение Петра: «Помянутой Лефорт был человек забавной и роскошной или назвать дебошан французской. И непрестанно давал у себя в доме обеды, супе и балы… Тут же в доме (Лефорта. –Авт.) началось дебошество, пьянство так великое, что невозможно описать, что по три дни запершись в том доме бывали пьяны, и что многим случалось оттого умирать». В доме Лефорта (местоположение его в точности не известно – вероятно, он находился поблизости от нынешнего Дворцового моста, на окраине слободы) Петр впервые встретил своего будущего «друга сердечного» Александра Меншикова, о котором сам Лефорт сказал, «что может он с пользою употреблен быть в лучшей должности».

С фавором к Лефорту пришли отличия и пожалования: он был сделан генерал-адмиралом, и для него царь стал строить роскошный дворец на берегу Яузы, по улице, которая до 1933 г. называлась Коровий брод (2-я Бауманская ул., 3).

Закончили дворец в 1698 г. под руководством мастера каменных дел Дмитрия Аксамитова. Это было великолепное сооружение с высокими крышами, украшенными резными гребнями. Во дворце находился огромный зал высотой 10 метров и площадью более 300 кв. метров, украшенный портретом Петра, картинами и множеством зеркал, обитый шпалерами и английским красным сукном. По описанию современника, одна из комнат «обита зеленой кожей и уставлена ценными шкафами, вторая содержит предметы китайской работы, третья украшена серебряной дамасской парчой, и здесь находится кровать трех локтей высотой с красноватыми занавесями: четвертую комнату его величество сверху донизу украсил маринами, а с потолка свешивались галера и корабли». Новоселье в новом дворце состоялось 12 февраля 1699 г., а менее чем через месяц – 2 марта – хозяин роскошных палат на 46-м году жизни скончался. Причиной смерти были «жестокая болезнь в голове и в боку и от растворившихся старых ран», к ним присоединилась еще и «гнилая горячка». Лефорта похоронили в присутствии Петра в реформатской церкви на Немецкой улице. После смерти хозяина дворец на берегу Яузы стал служить то помещением для приезжих иностранных послов, то домом приемов и празднеств, устраиваемых Петром. Так, в Лефортовском дворце шумно отпраздновали свадьбу царского шута Феофилакта Шанского, а в 1702 г. здесь играла театральная труппа Куншта.

После того, как в 1706 г. сгорел дом А.Д. Меншикова в Семеновской слободе, Петр пожаловал ему Лефортов дворец, подарив две тысячи рублей на достройку. Новый хозяин поручил ее архитектору Марио Фонтана для того, чтобы он смог «выказать свой талант на фасаде дома в Немецкой слободе». К дворцу на берегу Яузы Фонтана пристроил ряды двухэтажных флигелей в виде незамкнутого квадрата, которые соединялись с главным зданием переходами. На втором этаже флигелей находились многочисленные жилые комнаты, а на первом – различные хозяйственные помещения. В торцевой части южного флигеля (если смотреть на здание с улицы, то правого) Меншиков устроил домовую церковь. В Москве, как это бывало и в Петербурге, Петр, сам живший очень скромно, пользовался дворцом Меншикова для встреч с послами и устройства всякого рода празднеств.

Лефортовский дворец оставался во владении «полудержавного властелина» до 1727 г., когда тот потерпел сокрушительное поражение в борьбе за власть. Его отправили в ссылку, а имущество конфисковали. В казну попал и дворец на берегу Яузы.

Здесь остановился император Петр II, прибывший в Москву на коронацию, которая совершилась 24 февраля 1727 г. В этом же дворце умерла его сестра Наталья Алексеевна, скончавшаяся пятнадцати лет от чахотки 22 ноября этого же года, и Петр покинул дворец, но в апреле следующего года опять поселился в нем. Князья Долгорукие, под влияние которых попал Петр, задумали женить его на дочери князя Алексея Долгорукого Екатерине и успели совершить торжественное обручение. Из Головинского дворца, где жили Долгорукие, процессия из множества карет, сопровождаемых придворными чинами и 1200 гренадерами, направилась через Салтыков мост на другой берег Яузы к Лефортовскому дворцу, где в одной из зал находился стол, покрытый золотой парчой, а на нем крест и две золотые тарелки с обручальными кольцами. Церемонию совершал епископ Новгородский Феофан Прокопович. Долгорукие почти достигли своей цели – все повиновались им, все смотрели им в глаза и чаяли получить милости, но… вмешался его величество случай: 6 января 1730 г. в праздник Крещения Петр II поехал на праздник водосвятия, а на следующий день у него обнаружилась страшная тогда болезнь – оспа. Болел он недолго, и 18 января 1730 г., в тот самый день, на который было назначено бракосочетание, скончался в Лефортовском дворце.

После этих событий дворец изредка использовался для самых различных целей – в нем останавливалась в 1742 г. после коронации Елизавета Петровна, он был отведен для жительства лейб-кампанцев, тех самых, которые помогли ей совершить переворот и взойти на престол. Иногда селили там иностранных посланников и членов их свиты. В большой московский пожар, случившийся 29 мая 1737 г. и начавшийся у церкви

Только в конце 1840-х – начале 1850-х гг. дворец исправили, надстроили третьим этажом, переделали внутри и опять разместили в нем архивные дела: на этот раз Московского отделения архива Главного штаба. И по настоящее время в нем хранятся исторические документы сразу двух архивов – военно-исторического и фотодокументов.

В семье начальника военного архива Дмитрия Васильевича Васильева, жившего на казенной квартире, в 1900 г. родился сын Сергей, будущий режиссер известного кинофильма «Чапаев». Первые 12 лет он прожил в дворовом флигеле, где и помещена мемориальная доска.

Слева от дворца Лефорта стоял так называемый Желтый дворец, называвшийся также Марлинским. Это название было перенесено сюда из Петергофа, где находился небольшой дворец Марли, построенный в 1723 г. по образцу дворца в городе Марли короля Людовика XIV, законодателя мод тогдашней Европы. К сожалению, ничего не известно ни об истории, ни о внешнем виде московского дворца, исчезнувшего, вероятно, после пожара 1812 г. Один из первых исследователей истории московского быта, поэт и драматург М.Н. Макаров, проживший в Москве с конца XVIII в. и до кончины в 1847 г., писал, что в этом дворце жили придворные певчие, и в том числе престарелые, бывшие уже на пенсии. Название «Марлинский» в народе переделали на более понятное: «Простолюдины звали этот дом Мурлышным, что на ладу (понимая, что тут мурлыкали, пели и ладили)… Спавшие с голосу певчие, как бы в честь себе, добавляли к своим фамилиям прозвание Марлинских и от того-то бывало, Боярин Московской, устроивая собственный хор из домочадцев, говаривал, что у него регентом ученый певчий Марлинец, только спавший с голоса».

На улице Коровий брод (теперь 2-я Бауманская), справа от Лефортовского, находится Слободской дворец, тот самый, в котором сейчас помещается МВТУ.

История его начинается с 1749 г., когда канцлер А.П. Бестужев-Рюмин начал строительство своего большого московского дома. Императрица Елизавета Петровна часто приезжала в Москву, и ее ближайшему советнику и руководителю русской внешней политики не пристало быть в Москве без своего дома, место для которого он выбрал в самом фешенебельном районе – Немецкой слободе, рядом с императорскими дворцами. Позже, в 1752 г., он писал Елизавете: «Однако ж и то истинно, что скупя разные пустыри, искривившиеся хижины и мерзевшие болота, все в проспекте Императорского дома стоявшие, за нужно и должно я находил такое строение на том месте поставить, которое, стоя против и подле Императорских домов, не казалось бы близостью своею отнимать их великолепие».

Строительство дворца длилось долго, ведь владелец жил большей частью в Петербурге, где у него на Каменном острове тоже строился огромный дворец, – он даже жаловался, что обе постройки его совсем разорили. К 1758 г., времени его опалы и ссылки, отделка московского дворца была еще далеко не закончена. По навету врагов Бестужева обвинили в измене и приговорили к смертной казни – отсечению головы, но императрица Елизавета, помня его прежние заслуги и то, что он был одним из возведших ее на престол, заменила казнь ссылкой в село Горетово, недалеко от Можайска, где ему было велено жить, не отлучаясь, «дабы другие были ограждены от уловления мерзкими ухищрениями состарившегося в них злодея». Екатерина II возвратила Бестужева из ссылки, специально созданная комиссия его оправдала, он даже был награжден чином генерал-фельдмаршала, но влияния на государственные дела уже не имел. Бестужев просил Екатерину купить его московский дом, и в 1764 г. его приобрели за 34 тысячи рублей в казну, а через три года подарили фавориту императрицы Алексею Орлову. Однако временщик почти не жил в нем, дворец постепенно ветшал, так что в 1778 г. его хотели даже разобрать, а материал использовать для строения Екатерининского дворца напротив, на другом берегу Яузы. В 1787 г. Слободской дворец был пожалован Екатериной другому руководителю внешней политики России – А.А. Безбородко.

Неудивительно, что перестройка пожалованного этому влиятельному вельможе дворца производилась по проекту лучшего петербургского архитектора Джакомо Кваренги и под руководством лучшего московского – Матвея Казакова, а деревянную церковь, пристроенную к зданию дворца, проектировал Василий Баженов. В 1764 г. Безбородко писал: «Дом мой отделан и теперь в городе первый». О нем сохранились восхищенные отзывы современников – вот что, например, было написано в «Дневных записках» польского короля Станислава Понятовского, побывавшего в Москве в апреле 1797 г.: «Король осматривал дом Министра Графа Безбородки… Особенно прекрасны бронзы, ковры и стулья – последние и покойны и чрезвычайно богаты. Это здание ценят в 700 000 рублей. Граф Безбородко, который сам показывал Королю все комнаты, сказал, что он построил этот замок в девять лет. Петербургский его дом, который богатее драгоценными картинами, не может равняться с Московским в великолепии убранства; многие путешественники, которые имели случай видеть Сен-Клу в то время, когда он совсем отделан был для французской королевы, утверждают, что в украшении Безбородкина Дворца и большее пышности и более вкусу».

Только что построенный и отделанный дворец был продан Павлу I к его коронации, взамен же император отдал Безбородко «порожнее место на Яузе у Николы в Воробине», у нынешнего Николоворобинского переулка, где он задумал строить с помощью того же Кваренги новый огромный дом.

В бывшем безбородкинском, а теперь Слободском дворце остановился Александр I летом 1812 г., во время войны с наполеоновской Францией. Залы дворца были свидетелями патриотического подъема, охватившего дворянство и купечество, щедро жертвовавших на оборону отечества. Правда, для не очень ревностных патриотов Ростопчин, московский главнокомандующий, заготовил у дворцового крыльца два крытых возка с полицейскими для препровождения в случае необходимости в места не столь отдаленные. Был приказ: «Если спросят для кого, отвечать: для тех, которых пошлют в ссылку», – власти всегда надеялись на собственные меры для возбуждения патриотизма…

В дворцовом ведомстве Слободской дворец оставался до тех пор, пока не перешел в ведение Воспитательного дома. С развитием отечественной промышленности потребность в искусных мастерах стремительно возрастала, и московский Воспитательный дом решил ответить на возросший спрос. В здании дворца предполагалось разместить 300 воспитанников, будущих учеников нового ремесленного заведения при Воспитательном доме, «с тем, дабы сделать их полезными членами

Неизбежные перестройки во дворце были поручены ведущему тогда московскому архитектору Д.И. Жилярди. Дело в том, что в пожар 1812 г. Слободской дворец очень пострадал и к тому же долгое время стоял без всякого употребления – крыши не было, флигели сгорели, а от центральной части остались лишь стены, и, естественно, были необходимы не только перестройки, но и основательный ремонт. В 1827 г. Жилярди представил окончательный проект, и тогда же начались работы по переустройству, закончившиеся только через пять лет. Архитектор придал зданию черты, присущие позднему московскому ампиру, – тяжеловесность, скупой декор на больших плоскостях стен. Обращает на себя внимание наиболее часто повторяемый Жилярди декоративный прием, объединяющий протяженный фасад, – ордерная арка, поддерживаемая спаренными дорическими колоннами. Центр здания отмечала многофигурная скульптурная композиция, выполненная И.П. Витали, изображавшая единение Науки и Искусства. Здание отделяет от двора решетка, заключенная между несколькими каменными столбами, на которой помещены круглые медальоны с масками и надписями, смысл которых так и остался для меня неясен.

Ремесленное училище, основанное в 1830 г., было преобразовано в 1868 г. в Императорское техническое училище, готовившее высококвалифицированные кадры инженеров-механиков, строителей и технологов. В 1930–1943 гг. училище называлось Механико-машиностроительным институтом, потом ему было возвращено исконное название, а в 1989 г. училище опять потеряло это уникальное в России название и стало техническим университетом, еще одним в числе многих, образованных недавно.

От Лефортовской площади к северу отходит Малая Почтовая улица, называвшаяся Хапиловской по речке и пруду рядом. В конце XIX в. ее переименовали по почтовому двору, находившемуся недалеко от этих мест.

В начале улицы, за низким двухэтажным строением, стоит здание во дворе (№ 2), которое когда-то было великолепным дворцом, находившимся в центре богатой усадьбы. Владельцы ее были и родовитыми и сановитыми – в 1759 г. генерал-поручик и камергер Н.А. Корф, потом статский советник Ф.Г. Швет, с 1767 г. – адмирал И.Л. Талызин, с 1780 г. – камер-юнкер князь И.П. Тюфякин, а с 1789 г. – граф Дмитрий Петрович Бутурлин. Он позднее расширил усадьбу, приобретя в 1794 г. соседний участок слева (на углу с Госпитальным переулком) у камер-советника прусского короля Генриха Никласа.

Главный дом изображен на первом известном нам плане усадьбы 1759 г., но тогда он был, вероятно, одноэтажным с мезонином, который в 1805 г. был заменен сплошным деревянным этажом. Перед домом находился парадный двор, ограниченный каменными флигелями, соединяющимися чугунной оградой с львами на воротах. По воспоминаниям сына Д.П. Бутурлина, дом был «…с пространным садом, занимал более 4 десятин, сад доходил до реки Яузы и примыкал одним боком к улице и мосту, ведущим к военному госпиталю. При доме тянулся ряд оранжерей и теплиц с экзотическими растениями».

Д.П. Бутурлин был внуком фельдмаршала А.Б. Бутурлина и крестником самой императрицы Екатерины II, пожаловавшей ему при крещении чин сержанта гвардии. Перед ним открывалась блестящая карьера, но, по словам его сына, «увлекшись в молодости либеральными теориями, вызвавшими Французскую революцию, отец умолял императрицу отпустить его в Париж, в чем она ему отказала, и за что он, рассердившись, оставил службу и переехал на жительство в Москву». Д.П. Бутурлин официально числился директором Эрмитажа, но там не появлялся, а занимался в своем доме в Немецкой слободе пополнением библиотеки и разведением редких растений – он страстно любил садоводство.

Библиотека Бутурлина славилась не только в России, но и в Европе, считаясь одной из крупнейших частных библиотек. Она, как и вся усадьба, сделалась жертвой пламени московского пожара в сентябре 1812 г.: «Помню, как матушка, роясь в груде развалин и перегоревшего мусора, подбирала обломки любимых Севрских чашек, темно-синих, не превратившихся в черный колер… В числе вещей, остававшихся в нашем доме весною 1812 года, было несколько пудов столового серебра, и если бы оно сгорело, то слитки попадались бы в пепле; но ни соринки серебра не нашлось. Это и есть одно из доказательств, что пожар сопровождался грабежом». Похоже на то, что и знаменитая библиотека была также разграблена, так как у московских книгопродавцев встречались позже книги из бутурлинской библиотеки.

Д.П. Бутурлин был женат на Анне Артемьевне Воронцовой, которая приходилась троюродной сестрой матери Пушкина Надежды Осиповны, и не удивительно, что Пушкины просили ее отца, графа Артемия Ивановича Воронцова, быть крестным отцом Александра Пушкина.

В 1831 г. наследники Д.П. Бутурлина продали погоревший дом и весь участок купцу первой гильдии В.А. Розанову, в 1875 г. бывшая усадьба перешла к купцам Максиму, Федору и Никите Кондрашовым, построившим в 1884 г. перед главным домом двухэтажные здания, где поместилась ткацкая фабрика. В 1887 г. они переделали главный дом с надстройкой третьего этажа по проекту архитектора И.П. Херодинова.

На левом углу Госпитального переулка и Малой Почтовой улицы (№ 4/1—3) в конце XVIII в. находилось владение того самого Ивана Васильевича Скворцова, «во дворе» которого, как было записано в метрической книге церкви Богоявления в Елохове, «…у жилца ево моэора сергия лвовича пушкина родился сын александр».

Семья Пушкиных после ухода с военной службы Сергея Львовича и рождения 20 декабря 1797 г. первенца, дочери Ольги, переехала в Москву. Возможно, что сначала они остановились у матери в ее собственной усадьбе в Огородной слободе, а поздней осенью 1798 г. (обычно дома снимали осенью, после летнего сезона) наняли дом в Немецкой слободе.

Он находился на участке, расположенном на углу Госпитального переулка, и принадлежал коллежскому асессору Ивану Васильевичу Скворцову, который купил его этой же осенью у своего хорошего знакомого и делового партнера купца Иосифа Булгареля. На участке стояли два одноэтажных дома – один на самом углу с Малой Почтовой, а второй по переулку, ближе к Госпитальному мосту. Здесь 27 мая 1799 г. родился Александр Сергеевич Пушкин.

Пушкины жили у Скворцова до осени этого года, когда они уехали в Псковскую губернию, откуда вернулись уже на новое место – в Огородную слободу, сняв деревянный дом на углу Большого Харитоньевского переулка.

Во владении Скворцова все строения сгорели в 1812 г., через два года владелец умер, и наследники его – сыновья Александр и Осип Скворцовы – продали в 1823 г. участок купцу П.А. Янкину. К 1840-м гг. на нем было выстроено несколько деревянных жилых и нежилых строений, замененных уже в советское время: на углу Малой Почтовой было построено здание для фабрики-кухни, а по Госпитальному переулку – жилой кирпичный дом.

Главная улица Немецкой слободы носила то же название – Немецкая (с 1918 г. Бауманская). Начиналась она от перекрестка с Елоховской (Спартаковской) и Покровской

С левой стороны улицу сейчас начинает большой доходный дом, который раньше имел первый номер, а после присоединения соседнего Девкина переулка к Бауманской улице – № 33. Здесь, на углу с Покровской улицей, в 1833 г. купцом Петром Рахмановым было выстроено длинное одноэтажное каменное здание лавок, на месте которых архитектор И.Г. Кондратенко в 1898 г. построил угловой доходный дом с модным по тем временам фасадом, обильно украшенным лепными деталями. Первая буква фамилии домовладельца выставлена им в картуше на третьем этаже фасада со стороны Бакунинской улицы и в решетке дворового проезда со стороны Бауманской улицы.

За этим домом находится вестибюль станции метро «Бауманская», открытой в 1944 г. (проект Б. Иофана и Ю. Зенкевича). За домом № 35, построенным в 1902 г. (архитектор В.В. Шервуд?), в глубине проезда видны сохранившиеся строения бывшего Немецкого рынка, которые расположены в треугольнике между Ладожской и Ирининской (ул. Фридриха Энгельса) улицами. Своим названием первая из них обязана кабаку «Ладога», находившемуся, по уверению первого историка московских названий А.А. Мартынова, в доме некоей Новоладожской, а название второй дано по приделу св. Ирины в Троицкой церкви на этой улице.

Нынешняя планировка рынка, на котором торговали «дровами, всякими продуктами и сеном», возможно, не старше 1792 г., когда она была утверждена тогдашним главой московской администрации генерал-аншефом А.А. Прозоровским. Сохранившиеся здесь здания относятся в основном к середине XIX в., но есть строения и начала прошлого столетия. У вершины треугольника рыночных зданий, обращенного к Немецкой улице, находилась часовня Св. Николая Чудотворца, принадлежавшая Николаевской Берлюковской пустыни, находившейся в Богородском уезде Московской губернии. Наряду с часовней на том же Немецком рынке находился и скандально известный ресторан «Амстердам» Никиты Соколова, пользовавшийся в 1860-х гг. громадной популярностью среди золотой молодежи и просто кутил.

В последнее время весь этот район интенсивно перестраивается, старые дома сносятся и на их место ставятся типовые бетонные дома, безжалостно разрывающие живую ткань города и так резко диссонирующие с московским окружением. Отчаянными усилиями общественности спасены от вандалов немногие строения: дом Щербакова на Покровской улице и несколько зданий торговых рядов на Ирининской и в Малом Гавриковом переулке.

Самым заметным зданием здесь является построенная старообрядцами в 1911 г. церковь Покрова Пресвятой Богородицы, живописный силуэт которой виден издалека. Основной четверик увенчан шлемовидной главой, покрытой золоченой когда-то черепицей, к четверику примыкает шатровая колокольня. В церкви находился бронзовый с позолотой иконостас с великолепными иконами древнего письма XV–XVI вв. Автор проекта этого необычного здания архитектор Илья Евграфович Бондаренко, один из талантливых представителей эпохи модерна в России, проникся самим духом ушедшей Древней Руси.

Сейчас это чудесное здание постепенно все больше и больше разрушается – даже несравненное искусство мастеров, построивших церковь, не выдерживает соревнования с неумолимым временем и небрежением людей. И как могло прийти в голову проектировщикам, а властям одобрить постройку еще одного серого бетонного чудища совсем рядом с Покровской церковью? Поистине их имена, имена современных Геростратов, заслуживают того, чтобы их помнили потомки…

Вернемся на Немецкую улицу. На другой стороне проезда к Немецкому рынку, в квартале между ним и Посланниковым переулком, находилось владение английского купца и банкира Якова Рованда с двухэтажными каменными палатами на углу переулка. Рованд продал этот участок 30 мая 1799 г. двум покупателям – капитану Николаю Лугинину и статскому советнику Александру Юни и затем переселился на Большую Лубянку.

После пожара 1812 г. старинные каменные палаты банкира Рованда уже не восстанавливаются, участок надолго переходит в руки купцов, и уже в 1911 г. на углу с Посланниковым переулком строится высокое и неказистое жилое здание (№ 43/1) по проекту А.А. Назарова.

Сам переулок, утверждают справочники, стал так называться после того, как в нем поселился прусский посланник барон Аксель фон Мардефельт. Однако это вызывает некоторые сомнения, ибо точно известно, что он владел участком не здесь, а на Немецкой улице. Может быть, название переулка было как-то связано с Английским клубом, который в 80-х гг. XVIII в. обосновался тут?

В переулке обращает на себя внимание здание (№ 9) с псевдорусскими деталями фасада и пятью высокими арочными окнами второго этажа. В 1880 г. на этом участке стояло каменное строение, перешедшее в собственность церкви, – там тогда поместили епархиальный свечной завод. В 1897 г. к нему по проекту архитектора В.Г. Сретенского делается пристройка с псевдорусскими деталями декора, где в 1899 г. освящается церковь во имя святых митрополитов московских Петра, Алексия, Ионы и Филиппа.

За Посланниковым переулком на всей территории квартала, освобожденного от построек, в 1977 г. возведено оригинальной конструкции, круглое (диаметром более 80 метров) здание Бауманского рынка (главный конструктор Н.В. Канчели, архитекторы С.И. Никулин, Л.И. Гильбурт). На этом участке в конце XVIII в. находилось большое владение Алексея Григорьевича Орлова – графа, генерал-аншефа и генерал-адмирала. В его усадьбе, на самом углу с Посланниковым переулком, стояло большое каменное здание с парадным двором перед ним, ограниченным полукруглыми флигелями. Дворец этот сгорел в пожар 1812 г. и более, как видно, не возобновлялся. Большое владение Орлова разделилось на несколько участков, и на них в 1830—1860-х гг. построены небольшие жилые дома. В одном из них, одноэтажном особняке, в молодости жил знаменитый органист А.Ф. Гедике, женатый на хозяйке дома. Сохранились воспоминания о том, как здесь его посещали А.Б. Гольденвейзер и С.В. Рахманинов.

Далее от Немецкой улицы отходит Кирочный (теперь Старокирочный) переулок, называющийся по иноземным церквам, стоявшим в этом переулке (kirche – по-немецки церковь). Их там было две – лютеранская и католическая. Если к лютеранам в Московии были весьма терпимы – ведь именно из их числа в основном набирались и военные, и лекари, и ремесленники, то к католикам относились недоверчиво, хорошо помня попытки папы римского покуситься на независимость православной церкви еще со времени Флорентийского собора 1439 г.

На неоднократные просьбы католиков позволить им построить в Москве церковь московское правительство отвечало решительным отказом: «Костелам римским и попам в Московском государстве быть не пригоже, потому что никогда прежде того обычая не бывало, и он, великий государь, не хочет того держати, а хочет быть по старине, а вновь тому не быть».

Только при Петре I католику генералу Патрику Гордону удалось получить разрешение построить каменную церковь в Немецкой слободе (Петра I об этом просил и римский император Иосиф). Церковь Св. апостолов Петра и Павла, само посвящение говорит о многом – во имя небесного патрона русского императора, начала строиться в 1706 г. на пожертвования самого Гордона и многих католиков со всей

В начале XIX в. здесь находилось два храма – летний, теплый, и зимний, холодный, а при них училище. В пожар 1812 г. здания сгорели, потом был восстановлен только холодный храм. Прихожане постепенно переселялись в центр города, где для них в 1845 г. была освящена католическая церковь в Милютинском переулке, а старое церковное здание в Кирочном переулке в 1870 г. разобрали, останки там похороненных перенесли на Введенское кладбище, а надгробную плиту генерала Гордона передали в Румянцевский музей. Участок, перешедший к владельцам соседнего, углового с Немецкой улицей, был застроен фабричными зданиями.

Далее по Кирочному переулку – уродливое заводское здание, закрывшее собою прекрасный памятник архитектуры – двухэтажные каменные палаты XVII в. По традиции их называют палатами Анны Монс, хотя никаких достоверных свидетельств о том, что они принадлежали царской любовнице, дочери виноторговца в Немецкой слободе, нет. Кто владел ими в то время, неизвестно, но документально подтверждается лишь то, что в середине XVIII в. палаты принадлежали некоему отставному полковнику Ознобишину, в конце того же века – иноземцу Витману, в начале XIX в. – придворному камер-фурьеру (смотрителю за дворцовой прислугой) Якову Граве. Палаты уникальны тем, что они представляют собой единственный сохранившийся образец застройки Немецкой слободы в петровское время.

Еще далее к востоку, на углу с площадью перед Лефортовским дворцом, на месте убогих нынешних пятиэтажек когда-то стояла лютеранская кирха, называвшаяся «Новой обедней», в отличие от «Старой», как называли москвичи лютеранскую церковь на Вознесенской улице. Новую кирху построили те слободские лютеране, в основном военные, переселившиеся в Россию уже во второй половине XVII в. Часть средств на ее постройку пожаловал сам царь Петр Алексеевич, он же в 1694 г. положил и первый камень в ее основание.

В пожар 1812 г. кирха сгорела, и на архивном плане 1819 г. она уже не показана; к 1825 г. весь большой участок принадлежал статской советнице М.С. Шумлянской, а позднее он был распродан по частям нескольким покупателям.

Самым представительным зданием на небольшой Лефортовской площади является дом № 13. В середине XVIII в. участком, где стоит это здание, владел генерал-поручик Мартынов, в конце XVIII – начале XIX в. – генерал А.М. Нестеров. В 1832 г. участок приобрела казна, и до советской власти тут помещался Лефортовский частный дом – центр всего прилегающего района: тут находились казармы полицейских, пожарная часть, канцелярия.

Соседом Лефортовского частного дома слева был двор живописца Франца Гильфердинга, приехавшего в Россию в конце XVIII в. из Вены и писавшего декорации к театральным постановкам в Петербурге и Москве. Рядом с двором живописца находился участок генерал-майора Г.И. Моложенинова; к 40-м гг. XIX в. оба участка объединились в одних руках – купцов Селезневых. Они, вероятно, оформили заново фасад особняка (№ 11) постройки первой половины XIX в. В начале XX столетия на объединенном участке обосновалась ящичная фабрика общества «Виктория Фанер».

Мы опять возвратились на Немецкую улицу. На ее правом углу с Кирочным переулком (№ 53) находилась большая усадьба, в глубине которой стоял двухэтажный дом с полуротондами на переднем и заднем фасадах. Дом этот, построенный, вероятно, в 1785–1791 гг., принадлежал в середине XVIII в. «аптекарше Устинье Францовой Наголше». От нее усадьба перешла к Роману Илларионовичу Воронцову, известному вельможе екатерининского времени. Секретарь французского посольства так описывал его: «Это полный господин, не слишком высокого роста, с довольно красивой головой, любящий удовольствия: комфорт, еду, игру в карты и деньги (ибо они доставляют ему все это)». Он не только не брезговал взятками, но прославился самым отъявленным лихоимством, почему и заслужил прозвище «Роман – большой карман».

После него владельцем становится его сын Александр Романович Воронцов, дипломат и государственный деятель, который, вероятно, был строителем дома на этом участке по проекту архитектора Н.А. Львова (правда, в воронцовском архиве содержатся сведения о том, что автором дома был Д. Кваренги). Долгое время – почти двадцать лет – Воронцов занимал пост президента Коммерц-коллегии, в которой работал А.Н. Радищев, Александр Романович был дружен с ним и оказывал помощь семье писателя после его ареста. При Павле I Воронцов, долголетний сотрудник Екатерины, оказавшись в опале, вышел в отставку, занялся хозяйством, управляя и своим имением, и имением брата, С.Р. Воронцова, посла в Великобритании. Воронцовы были в то время в числе самых богатых людей в России: в их владении числилось 232 деревни, в которых жили 27 тысяч крепостных, а земли у них было почти 300 тысяч десятин. Только годовой оброк составлял огромную по тем временам сумму – почти 150 тысяч рублей в 1800 г., а через тридцать лет он стал равен 770 тысячам.

Только с воцарением Александра I Воронцов возвратился на государственную службу, став канцлером, но в 1804 г., оттесненный молодыми политиками, членами интимного кружка друзей императора, он устранился от дел и удалился в свое владимирское имение Андреевское, где через год скончался.

А.Р. Воронцов был холостяком, и дом в Немецкой слободе перешел к его любимому племяннику, знаменитому впоследствии Михаилу Семеновичу Воронцову, о котором многие знают, к сожалению, лишь по злопыхательской эпиграмме Пушкина. Трудно вкратце перечислить заслуги Воронцова в деле развития новоприсоединенного к России южного края – Новороссии и Крыма. Промышленность и земледелие, торговля и транспорт, медицина и благоустройство, культура и градостроительство – всё пользовалось его неусыпной заботой.

До 19 лет М.С. Воронцов жил в Англии, получив там блестящее образование. Приехав в Россию, он вступает в армию и в продолжение пятнадцати лет непрерывно участвует в походах и сражениях. Боевым тридцатилетним генералом он в самой гуще событий Отечественной войны 1812 г., в битве при Бородине Воронцов защищал Шевардинский редут и был ранен в ногу. Воронцова привезли в Москву, сюда, в дом на Немецкой улице. Его биограф, небезызвестный в летописях Москвы А.Я. Булгаков, так писал о последующих событиях: «…привезен, будучи раненым, в Москву, граф Воронцов нашел в доме своем, в Немецкой слободе, множество подвод, высланных из подмосковной его, для отвоза в дальние деревни всех бывших в доме пожитков, как-то: картин, библиотеки, бронзы и других драгоценностей. Узнав, что в соседстве дома его находилось в больницах и партикулярных домах множество офицеров и солдат, кои, за большим их количеством, не могли все получить нужную помощь, он приказал, чтобы все вещи, в доме его находившиеся, были там оставлены на жертву неприятелю; подводы же сии приказал употребить на перевозку раненых воинов в село Андреевское».

После излечения он опять отправился в действующую армию, сражался под Лейпцигом, брал Париж и позднее был генерал-губернатором Новороссийского края, наместником Кавказа, получил высший военный чин генерал-фельдмаршала.

В 1820—1830-х гг. воронцовская усадьба переходит в купеческие руки. Так, в 1835 г. ее владельцем значится некий купец Христиан Цургозин, и на плане, снятом в том же году, уже нет главного воронцовского дома. В 1860— 1890-х гг. купцы Бровкины и Щаповы застраивают весь участок фабричными зданиями, а перед коммунистическим переворотом в них помещается шерстопрядильная фабрика «швейцарского гражданина» Фернанда Дюфурмантеля.

Рядом с воронцовской усадьбой находилась не меньшая (№ 55–57), принадлежавшая в середине XVIII в. прусскому посланнику А. фон Мардефельту. От него усадьба перешла к Михаилу Илларионовичу Воронцову, известному государственному деятелю елизаветинского царствования. Он был пажом будущей императрицы и во время дворцового переворота в ноябре 1741 г. играл в нем ведущую роль – арестовывал правительницу Анну Леопольдовну. После успешного захвата власти М.И. Воронцову представилась редкая возможность породниться с самой императрицей: она предложила ему на выбор двух своих двоюродных сестер – графинь Гендрикову и Скавронскую. Как писал племянник Воронцова, «к счастью для него, графиня Гендрикова, любившая другого и отличавшаяся решительным и очень неприятным характером, отказалась исполнить желание императрицы. Потому ее величество женила моего дядю на графине Скавронской, с которой он жил в полном согласии».

Эта женитьба еще более сблизила Воронцова с двором. Долгое время он руководил внешней политикой России, но уже после кончины своей благодетельницы он во время очередного дворцового переворота остался на стороне незадачливого Петра III. Воронцову пришлось подать в отставку, и он жил почти все время в тверском имении. Он был весьма нерасчетливым хозяином и, несмотря на милости Елизаветы Петровны, часто оказывался в затруднительном положении, распродавая свое имущество. Так был продан большой дворец в Петербурге на Садовой улице и так же, вероятно, был продан дворец на Немецкой улице в Москве.

Следующий его владелец, известный меценат князь Дмитрий Михайлович Голицын, более тридцати лет был российским послом в Вене. Голицын всю жизнь посвятил коллекционированию картин, и его богатейшее собрание было завещано собирателем на основание больницы, названной его именем и построенной на Большой Калужской улице (Ленинский проспект). В 1783 г.

усадьбу на Немецкой улице купила графиня Екатерина Александровна Головкина, урожденная Шувалова, жена действительного статского советника Гавриила Головкина. Графиня владела этой усадьбой в продолжение многих лет: только в 1815 г. она была продана графу Павлу Шувалову, представителю еще одной славной фамилии государственных деятелей России.

Усадьба Головкиной была большой – площадь ее составляла 3484 квадратных сажени (то есть больше полутора гектаров), в ней в глубине парадного двора стоял каменный дом, отгороженный от улицы двумя флигелями, соединенными оградой с воротами. Справа от главного дома находились обширные «хоромы, изнутри и с наружи общекатуренные», и несколько меньших, также деревянных строений. Позади всех этих зданий простирался немалый сад.

Надо сказать, что, кроме этой усадьбы, графине Головкиной принадлежали еще два небольших участка поблизости. Один из них, площадью немного менее 2000 квадратных метров, с несколькими деревянными строениями примыкал к основной усадьбе сзади, а другой, примерно такой же, находился в Спиридовском (ныне Технический) переулке.

После перехода усадьбы к Шуваловым новые владельцы в 1838 г. просили разрешения возвести в глубине участка на месте старого господского дома, очевидно сгоревшего в 1812 г., новый каменный двухэтажный и также построить заново по Немецкой улице левый флигель, а правый значительно перестроить. Возможно, что все перестройки не были полностью выполнены, ибо на плане участка 1853 г. здание в глубине участка не показано. Только в конце 1860-х гг. эта когда-то барская усадьба, владельцы которой носили титулы князей и графов, перешла, как и многие другие, в удачливые купеческие руки – третьегильдейских купцов Клюгиных.

С этим участком на Немецкой улице связана история установки первой мемориальной доски, отмечавшей место рождения А.С. Пушкина. Еще в 1822 г., при жизни поэта, в книге об истории российской словесности было написано, что Пушкин родился в Петербурге; потом писали, что место его рождения – село Захарово под Москвой. Возможно, появились бы и другие предположения, если бы студент Московской Духовной академии, занимавшийся в церковном архиве, не нашел запись в метрической книге церкви Богоявления в Елохове о рождении Александра Пушкина «во дворе коллежского регистратора Ивана Васильева Скворцова у жильца его моэора Сергия Лвовича Пушкина…» Стали выяснять, где жил Скворцов, и обнаружилось, что он был домоправителем графини Головкиной и квартировал в ее усадьбе. Не обратив должного внимания на то, что в метрической книге было ясно сказано «во дворе» Скворцова, то есть на участке, ему принадлежавшем, и в обстановке всеобщей эйфории, вызванной пушкинскими торжествами по случаю открытия памятника ему, на левом из двух уличных флигелей бывшей головкинской усадьбы установили мемориальную доску, в тексте которой утверждалось, что Пушкин родился именно здесь.

Отсюда и началось путешествие пушкинской мемориальной доски. На головкинском флигеле она пробыла до 1927 г., когда переехала на другой дом по той же Немецкой улице, но, в конце концов, мемориальной доске предстоит совершить последнее путешествие на Малую Почтовую улицу (№ 4), где ей и надлежит быть.

Рядом с головкинской усадьбой, через переулок, называвшийся в конце XVIII в. «переулок к Сенату» и позднее исчезнувший, занимало целый квартал здание «Старого Сената». В начале XVIII столетия на этом участке находился «государев Почтовый двор», перешедший к князю Гессен-Гомбургскому, а от него к придворному врачу Иоганну Герману Лестоку. До приезда в Россию он служил лекарем во французской армии и попал в свое новое отечество в числе нанятых Петром I «потребных для России людей». После кончины Петра Екатерина I назначила его лейб-хирургом и указала состоять при особе цесаревны Елизаветы Петровны.

Лесток, веселый, услужливый, привлекательный, приобрел доверие цесаревны, отнюдь не чуждой радостей жизни. Как писал его биограф, «он был жив и резв до последних дней жизни, крайне беззаботен и вовсе невоздержан на язык». После внезапной смерти императора Петра II в 1730 г., когда прекратилась прямая мужская линия династии Романовых, Лесток склонял Елизавету предъявить свои права на престол – ведь она была родной дочерью Петра Великого. Но это осуществилось в 1741 г., когда задуманный приближенными Елизаветы переворот совершился в ночь на 25 ноября. Лесток был в числе главных действующих лиц: «Все это дело лежало на нем; он исполнил его… чрезвычайно ветрено и неосторожно, но весьма удачно».

С тех пор Лесток занял видное положение при дворе новой императрицы, но широкие привычки и беззаботность подвели его. Лесток оказался тесно связанным с французским двором, который через посла в России переводил ему регулярную пенсию в 15 тысяч ливров. Были перехвачены и расшифрованы его депеши с нелестными отзывами о Елизавете Петровне, и в 1748 г. Лестока арестовали.

«Лештоков дом» в Немецкой слободе также перешел в казну, и его после пожара начали в 1753 г. перестраивать для размещения там Сената. Елизавета подолгу жила в Москве, и здесь же находились некоторые высшие правительственные учреждения, для которых подыскивались подходящие здания в городе. Главной резиденцией императрицы был Головинский дворец в Лефортове, и посему Сенат надобно было поместить поблизости. Дом Лестока переделывал в 1753–1757 гг. ведущий московский архитектор князь Дмитрий Ухтомский: к прямоугольному старому зданию, стоявшему в глубине двора, он пристроил перпендикулярно два боковых корпуса и соединил их с домом вытянутыми переходами. В плане новый дворец стал похожим на усадьбу с большим парадным курдонером и парком со стороны заднего фасада, типичную для более позднего периода развития русской архитектуры. Внешне же это был барочный дворец с обильным пышным декором – множеством ваз, статуй, колонок, круглых окон-люкарн, балясин, картушей. Еще в 1763 г. Сенат занимал это здание, а позднее в нем находилась Канцелярия конфискации.

В начале XIX в. дворец принадлежал цесаревичу Константину, второму сыну императора Павла. В пожар 1812 г. дворец сгорел и был отдан для размещения отделения Московского кадетского корпуса для маленьких кадетов, открытого там в 1830 г. С 1867 г. тут находилась военная учительская семинария, с 1885 г. – Троице-Сергиевский резервный батальон, а с 1911 г. – Фанагорийский полк. По рассказам современников, полк попал сюда совершенно случайно. Как-то Николай II в беседе с командующим Московским военным округом спросил его, где размещается прославленный Фанагорийский полк. Командующий, думая польстить царю, ответил: «Конечно, в Москве», хотя тот в продолжение 20 лет стоял в Ярославле – вот и пришлось срочно переводить фанагорийцев в Москву. До большевистского переворота над портиком здания можно было увидеть надпись: «II-й Гренадерский фанагорийский генералиссимуса князя Суворова Его Императорского Величества Великого князя Дмитрия Павловича полк», а перед самим зданием, в саду, стоял бюст прославленного полководца.

Возвратимся теперь к началу Немецкой улицы. На ее четной стороне обращает на себя внимание здание с тонкими лепными украшениями и полуротондой в центре (№ 38). У искусствоведов оно зовется «домом Карабанова», по фамилии владельца – бригадира Федора Леонтьевича Карабанова, купившего этот дом в 1790 г. у жены бригадира В.В. Енгалычева. На этом месте еще в 1760-х гг. находились три небольших участка – первогильдейского купца Петра Никласа, мундкоха (то есть придворного служителя, заведующего кухней) Михаила Любимова и вдовы купца Томаса Янсена, которые были приобретены содержателем шелковой мануфактуры Андреем Наврозовым. Возможно, что именно он, богатый купец и фабрикант, построил этот особняк в 1780-х гг. Из Карабановых, владевших особняком, наиболее известен сын бригадира Федора, майор Павел Карабанов, прославившийся в Москве замечательной коллекцией разных редкостей.

Уже в самом начале XIX в. – в 1801 г. – здание перешло к вдове богатого заводовладельца Ивана Яковлева-Собакина и в продолжение XIX в. не подвергалось значительным перестройкам. До советской власти здание принадлежало Н.А. Занковскому, владельцу фирмы «ЭНЗЕ», производившей техническую новинку того времени – фотографические пластинки. Правда, не надеясь особенно на благоприятную конъюнктуру в торговле этими новомодными предметами, фирма занималась еще и такими товарами устойчивого спроса, как готовое платье и ювелирные изделия.

Недалеко от «дома Карабанова» в тени разросшихся деревьев прячется небольшой памятник – прямоугольный постамент с изваянной скульптором Е.Ф. Белашовой головой юного Пушкина (1967 г.). Позади памятника – типовое школьное здание постройки 1936 г., на стене которого находится мемориальная доска со следующей надписью: «Здесь был дом, в котором 26 мая (6 июня) 1799 г. родился Пушкин». Доска была перенесена сюда с флигеля дома № 57 на дом № 40 (тогда он имел № 10), стоявший по красной линии Немецкой улицы, а потом на здание школы. Но, несмотря на столь категоричный текст, начертанный на граните, дом, в котором, как предполагалось, родился Пушкин, находился отнюдь не на месте школы.

Еще до советской власти раздавались голоса, ратовавшие за перенос мемориальной доски с дома № 57, ввиду того, что в метрической записи было вполне ясно записано, что Александр Пушкин родился «во дворе» И.В. Скворцова, то есть в доме, находившемся на его собственном участке. Для обоснования переноса было необходимо найти документ, подтверждающий право на владение Скворцовым собственным земельным участком. Такой, казалось бы, нашли: выяснилось, что он приобрел участок по Немецкой улице, на месте современного дома № 40. Однако покупка эта состоялась 15 июля 1799 г., то есть более чем через полтора месяца после рождения Пушкина, и, следовательно, во время совершения метрической записи он ему не принадлежал. Несмотря на это несоответствие, доску все-таки перенесли на дом № 40, которую открыли 6 июня 1927 г. во время торжественного митинга, посвященного 128-й годовщине со дня рождения поэта. С тех пор мнение о том, что Пушкин родился именно здесь, постепенно утвердилось и, несмотря на то, что оно не было обосновано документально, сделалось общепринятым.

Теперь несколько слов об истории участка № 40 по Немецкой улице. Он принадлежал Якову Рованду, тому самому английскому банкиру, который владел большими каменными палатами напротив. В те времена для богатых владельцев было в обычае приобретать недалеко от основной усадьбы небольшой участок земли, на котором стояли избы для солдатского постоя, где жили дворовые, находились амбары с различными домашними запасами, отхожие места, погребы и другие хозяйственные строения. Вот такой двор (нынешний № 40) Рованд приобрел в 1771 г. у душеприказчиков золотых дел мастера Ивана Абрамовича Ориота. В 1799 г. Яков Рованд решает распродать свои владения в Немецкой слободе и переехать в другую часть города, на Большую Лубянку. Он 15 июля 1799 г. продает Ивану Васильевичу Скворцову небольшой хозяйственный участок, в котором искатели места рождения Пушкина помещают его колыбель.

Состояние построек на участке требовало ремонта, и перед зимним сезоном Скворцов просил выдать ему разрешение «старые разные строения починкою исправить и кровли перекрыть все тесом». К прошению прилагался план участка, на котором были изображены два небольших деревянных строения по улице, вероятно, избы дворовых, и одно каменное (в таких обычно были кладовые) в глубине.

Сам Скворцов вскоре продал этот участок – уже в декабре 1800 г. он стал принадлежать купцам «Василью большому и Василью меньшому Андреевым детям Злобиным», позднее «московской купеческой жене» А.В. Щекиной, уступившей его в 1846 г. мещанину З.В. Ананьеву, который в следующем году строит по улице (там, где когда-то стояли деревянные постройки Скворцова) двухэтажный дом.

Ближайшей к хозяйственному участку банкира Рованда

В 1820-х гг. усадьба поделилась на три части (старые № 12, 14 и 16, а современные № 42, 44 и 46), на которых во второй половине XIX в. были построены небольшие доходные дома с торговыми помещениями на первом этаже и недорогими квартирами на верхних. В самом Лефортовском переулке (№ 8, во дворе) сохранилось здание старообрядческой Никольской церкви, выстроенное в 1912 г. архитектором Н.Г. Мартьяновым.

За Лефортовским переулком, который в начале XIX в. носил название «Плетешки», находился участок, также поделившийся в послепожарное время на три части, из которых две выходили на Немецкую улицу. Принадлежали они незнатным и небогатым владельцам и были застроены небольшими зданиями также во второй половине XIX в. Перед переворотом октября 1917 г. владельцем дома № 48 был купец второй гильдии Иван Зотов, а № 50 – провизор Юлий Мартинсон.

Далее мы выходим к Аптекарскому переулку, получившему название от одной из первых московских частных аптек, основанной по указу Петра I в 1701 г. Ранее, до этого указа, аптеки были только казенные и обслуживали царский двор. Новые аптеки предписывалось открывать «на больших проезжих и пространных и многолюдных улицах без всякого утеснения… виноградного и иного какого нелекарственного питья в тех аптеках не держать». Первая привилегия на открытие, как тогда говорили, «партикулярной» аптеки была выдана Готфриду Грегориусу в Ново-Немецкой слободе.

На углу Аптекарского переулка и Немецкой улицы, там, где в конце XVIII в. был двор с каменными строениями и сад графа Михаила Мусина-Пушкина, сейчас стоит жилой трехэтажный дом (№ 50), построенный в 1893 г. по проекту архитектора А. Херсонского.

В самом Аптекарском переулке обращает на себя внимание краснокирпичный, с белыми деталями отделки дом под № 5/21, который строится в 1903 г. владельцем участка купцом Ф.А. Деминым по проекту архитектора В. Пиотровича, а в 1905 г. надстраивается четвертым этажом. Интересно, что под правой частью этого дома лежит кирпичная труба, в которую перед постройкой был заключен тот самый ручей Кукуй, который был когда-то границей старинной Немецкой слободы.

Весь квартал по Немецкой улице между Аптекарским и следующим – Денисовским – переулками был занят одной большой усадьбой, составившейся в начале XIX в. из двух – графини Е.В. Литты (ближе к Аптекарскому) и генерал-майора М.Я. Ламакина (на углу с Денисовским переулком). Значительно раньше – в конце XVII в. – на последнем участке стояла голландская реформаторская церковь, отчего часть Денисовского переулка между Демидовским переулком и Немецкой улицей долгое время называлась Голландским переулком.

Голландцы составляли немалую часть населения Ново-Немецкой слободы, и им в 1694 г. было позволено построить свою церковь, каменное здание которой вмещало около 200 человек. Есть сведения, что в ней был похоронен Франц Лефорт. В 1812 г. церковь сгорела, участок и ее обгорелое здание было продано генерал-майору М.Я. Ламакину.

На Немецкой улице оба участка – Литты и Ламакина – в 1830-х гг. приобретает купец В.И. Щапов, прикупает к ним еще землю по переулку и заводит здесь текстильную фабрику. Для нее в 1897 г. архитектор Г.А. Кайзер возводит по Денисовскому переулку большой краснокирпичный фабричный корпус, а для самого владельца на углу с Немецкой улицей Ф.О. Шехтель в 1884 г. строит особняк (№ 58). На стене этого особняка – мемориальная доска с надписью: «Здесь 31 (18) октября 1905 г. был злодейски убит агентом царской охранки член Московской организации большевиков Николай Эрнестович Бауман».

В советской время фабрика Щаповых стала называться бумаготкацкой фабрикой имени героя труда Осипа Звонкова, а сейчас это фабрика «Красная швея».

Денисовский переулок берет свое начало от перекрестка с Токмаковым переулком и далее пересекает Доброслободскую улицу, где у ручья Кукуй когда-то стояли Денисовские бани, получившие свое название по фамилии владельца. В некоторых справочниках по именам московских улиц утверждается, что Денисовский переулок получил свое название от имени знаменитого драматурга Дениса Фонвизина, жившего в нем. Однако это утверждение не выдерживает критики – в Москве, да и не только в ней, улицы назывались не по именам, а по фамилиям наиболее известных домовладельцев. Д.И. Фонвизин никогда не имел дома здесь. Но он действительно жил в этом переулке, правда, очень недолго – в продолжение примерно 10 месяцев в 1791–1792 гг., снимая дом (№ 13) некоего «почтамтского сержанта» Шмелева. Этот дом сохранился, он стоит у перекрестка с Доброслободской улицей. В Денисовском переулке разносились соблазнительные запахи – тут находилась не очень большая, но хорошо известная в Москве «паровая фабрика кондитерских товаров Ивана Павловича Яни» (№ 30). Сам владелец, грек по национальности, видимо, привез из Греции много рецептов сладостей, и его кондитерские в Солодовниковском и Лубянском пассажах были полны покупателей.

В начале XIX в. на месте его владения находились два участка, заключенные между тремя переулками – Гарднеровским, Большим Демидовским и Денисовским. Один из них принадлежал генерал-майору А.А. Волкову, начальнику московского корпуса жандармов с 1826 г., доносившему в Петербург о поведении Пушкина. Он был женат на одной из сестер Римских-Корсаковых Софье Александровне – об этой семье увлекательно написал М.О. Гершензон в «Грибоедовской Москве». На участке Волкова в 1817 г. стоял торцом к Денисовскому переулку большой деревянный дом с мезонином.

Другой участок, вошедший позже в состав фабричного, выходил на Большой Демидовский переулок и принадлежал коммерции советнику А.А. Кригеру. Оба этих участка и приобрел в 1880-х гг. И.П. Яни или, как он писался тогда, Яни Панайот, чтобы возвести там несколько фабричных зданий. В 1903 г. его наследница строит себе двухэтажный особняк с угловым эркером, увенчанным небольшим куполом. Эту работу архитектора Л.Ф. Даукша и сейчас можно видеть в Денисовском переулке.

Напротив бывшей кондитерской фабрики, в том же переулке стоит торцом к красной линии застройки интересный особняк (№ 23). История его неясна – возможно, что его к 1817 г. выстроил на значительно более старом основании подпоручик С.Г. Савин (вероятно, именно его герб изображен в тимпане фронтона).

В Денисовском переулке сохранился нарядный жилой дом (№ 23), выстроенный в 1893 г. по проекту архитектора В. Рудакова.

Название следующего переулка – Гарднеровский – сохранилось с XVIII столетия, когда участком под № 58 владел англичанин Френсис Гарднер, известный своей первой в России частной фарфоровой фабрикой, открытой в 1766 г. в селе Вербилки Дмитровского уезда.

Ф.

Завод наследников Гарднера в Вербилках в 1892 г. вошел в «империю» М.С. Кузнецова, монополизировавшего почти все производство фарфора и фаянса в России и активно выходившего на иностранный рынок.

Основатель династии Гарднеров был и основателем знаменитого Английского клуба в Петербурге, имевшего позднее достойного продолжателя и соперника в лице московского Английского клуба.

К сожалению, историю первой русской частной фабрики мы знаем мало: в имении Гарднеров, недалеко от Дмитрова, хранились исключительно ценный архив и прекрасная коллекция фарфора, но после коммунистического переворота архив сожгли в печке, а коллекция бесследно исчезла – приехал человек с мандатом из Москвы и все увез в неизвестном направлении.

Бригадирский переулок получил название по военному чину одного из местных владельцев (бригадир был выше полковника, но ниже генерал-майора; в 1799 г. Павел I упразднил этот чин). Между Гарднеровским и Бригадирским переулками в конце XVIII в. находилось большое владение графини Скавронской. К родству с этой фамилией стремились многие, несмотря на то, что древностью и знатностью Скавронские похвастаться не могли. Дело в том, что по происхождению своему императрица Всероссийская Екатерина I была, возможно, дочерью литовского крестьянина Скавронского, и после того, как эта, по словам историка В.О. Ключевского, «привенчанная иноземка, простая мужичка темного происхождения» стала женой Петра, тут же были найдены ее родственники-дворяне, которым были даны поместья и титул графов Скавронских.

В конце XVIII в. на большом участке по красной линии улицы стояли деревянные хоромы с деревянными же флигелями на углах обоих переулков. Все строения сгорели в пожар 1812 г., и участок еще долго не застраивался – в 1833 г. здесь числилась «пустопорожняя земля графа Алексея Григорьевича Бобринского». В 1835 г. новая владелица, мещанка Авдотья Мухина, строит скромный двухэтажный дом, а позднее участок делится на две части, и на левой, на углу с Бригадирским переулком, инженер-механик В.В. Зворыкин возводит жилой дом-особняк в 1905 г. (№ 66).

Рядом, через Бригадирский переулок, в конце XVIII столетия находился дом профессора Московского университета Иоганна Шадена, начавшего преподавание вскоре после основания университета в 1756 г. и проработавшего в нем 41 год. Он был ректором университетских гимназий, читал «нравственную» и «критическую философию», преподавал греческий и латинский языки и, как гласило объявление в «Московских ведомостях», «показывал также Греческия и Римския древности и введение в свободные науки, и охотникам Нумизматику и Геральдику и другие к тому принадлежности».

Профессор Шаден содержал пансион, в котором учительствовал он сам и приходящие преподаватели. По рассказам, у него в доме находилась большая библиотека, занимавшая три комнаты, где все стены от пола до потолка были уставлены полками с книгами, которые можно было читать, не спрашивая. В его пансионе учились Н.М. Карамзин, П.П. Бекетов, Д.В. Фонвизин. Последний так вспоминал о Шадене: «Сей ученый муж имеет отменное дарование преподавать лекции и изъяснять так внятно, что успехи наши были очевидны…» Шаден скончался в 1797 г., и на его участке, где стояли деревянные здания, позднее, уже после пожара 1812 г., построили на углу с Бригадирским переулком двухэтажный каменный дом (№ 68), надстроенный и увеличенный в конце XIX столетия.

От Немецкой улицы отходят два переулка, которые своими названиями напоминают о лютеранских церквах-кирхах: Старокирочный и Новокирочный. Тем, кто давал эти названия, было и невдомек, что надо было бы назвать как раз наоборот, ибо в Старокирочном находилась новая кирха, а в Новокирочном – старая, построенная первой в Немецкой слободе.

Новокирочный (Кирочный) переулок – последний перед перекрестком с Вознесенской улицей (ул. Радио). Он проходит позади производственных зданий ЦАГИ, то есть Центрального аэрогидродинамического института, который в 1920-х гг. обосновался во владении старой лютеранской кирхи (см. главу «Гороховое поле»). От многочисленных строений, окружавших ее, осталось лишь здание реального училища, выходящее на Новокирочный переулок (№ 4) и состоящее из трех разновременных частей. Самая старая – крайняя правая, показанная на плане 1835 г. (возможно, она значительно старше), потом к правой части было пристроено самое большое здание со стрельчатой аркой в центре, возведенное по проекту архитектора Августа Вебера в 1877 г., и уже в 1904 г. к нему пристроили здание слева – проект Т.Я. Бардта.

Напротив училища стоит одноэтажное строение (№ 5) с мезонином, появившееся здесь, вероятно, вскоре после пожара 1812 г. Непосредственно за ним находится особняк со сложными очертаниями фасада, выстроенный в 1904 г. архитектором С.В. Красильниковым для почетного потомственного гражданина П.И. Чернышева. На угловом с Большим Демидовским переулком участке теперь строят заново, заменяя новым строением особняк начала XIX в., показанный на плане местности 1820 г. на участке некоего «иностранца Карла Федорова сына Ратхина». Еще одно переделанное здание находится по Бригадирскому переулку (№ 6), оно в основе своей представляет собой дом, принадлежавший, как было написано на плане 1827 г., «отставному гусару Якову Готшалку».

Лефортово

Лефортово – один из самых интересных районов старой Москвы как с архитектурной точки зрения – немало первоклассных памятников находятся здесь, так и с исторической – Лефортово и окружающие его места оказались тесно связанными с важнейшими событиями в российской истории.

В конце XVII в. на пустынном тогда левом берегу реки Яузы Петром I были построены дома солдатского полка регулярного строя, первенца русской армии. Это место так и называлось – Лефортовская солдатская слобода, по фамилии одного из ближайших сотрудников и друзей молодого царя, выходца из Швейцарии, Франца Лефорта.

Рядом с солдатскими и офицерскими домами была построена слободская приходская Петропавловская церковь. Сначала – с 1689 г. – она была деревянной, а в 1711 г. возведена в камне: дата эта была вырезана на кресте, находившемся когда-то в церкви, но исчезнувшем еще до большевистского переворота. Церковь – пятиглавая на четверике, с трапезной и шатровой колокольней, сохранилась до наших дней (Солдатская ул., 4). В ней находятся чтимые иконы «Нерушимое стено» и св. Пантелеймона. Следует осмотреть южный портал, он, возможно, существенно старее самой церкви. Любопытно отметить, что на другом конце Москвы, у Арбата, стоит близнец ее – церковь Спаса Преображения на Спасопесковской

Недалеко от церкви на Госпитальную площадь выходят строения старейшего в Москве медицинского учреждения – «Военной гошпитали», основанного по указанию Петра I на обширном участке у берега Яузы для «лечения болящих людей».

Исполнителем своего предначертания Петр выбрал доктора Николая Бидлоо, голландца, которого пригласил приехать в Россию русский посол в Амстердаме А.А. Матвеев. «Я слышал у больных, что зело человек искусный», – писал он. Бидлоо получил блестящее образование и пользовался славой прекрасного врача. В Москву он приехал в 1702 г. и стал личным врачом Петра, разъезжая с непоседливым царем по всей России. Вскоре Бидлоо поручают заняться созданием госпиталя и школы при нем. Он составлял строительные планы и чертежи и наблюдал за строительством. «Свое призвание и честь, – писал Бидлоо, – я искал в практической медицине, в то же время проявлял склонность к различным искусствам и наукам, таким как живопись, рисование, музыка, математика, геометрия, архитектура».

Деревянное здание госпиталя было открыто в 1707 г., когда, по свидетельству Бидлоо, «впервые несколько больных в тот же день приведено». Позднее в госпитале лечилось одновременно до 200 человек. При госпитале устроили и ботанический сад с лекарственными растениями и тогда же открыли медико-хирургическую школу, первый выпуск которой был в 1712 г. В этой школе состоялось одно из первых русских театральных представлений.

Сам Бидлоо жил рядом с госпиталем. «По челобитью дохтурскому» Петр I пожаловал ему большой участок – площадью 240 кв. саженей (около 1100 кв. метров) у самой Яузы, «подле госпитального двора… владеть ему дохтуру и жене его и детям впредь бесповоротно и всякое строение, какое ему надлежит строить, и потом ему на ту землю дать из Монастырского приказу данную».

В апреле 1721 г. в одну ночь госпиталь сгорел, и Бидлоо принялся хлопотать о постройке на этот раз уже каменного здания, на что требовалась большая сумма денег. Синод, которому направил свои расчеты Бидлоо, обратился к самому Петру: «И толикое число ему давать ли? И строение какое строить? И из каких доходов?» Резолюция Петра была решительной и короткой: «Давать и строить».

Постройка большого каменного здания госпиталя началась в 1723 г. и, по одним сведениям, окончилась в 1727 г., а по другим – еще в 1728 г. производились работы по его достройке. Николай Бидлоо руководил госпиталем и школой до своей кончины в 1735 г.

Здание госпиталя сохранилось – оно выходит к берегу Яузы и стоит параллельно ему: если войти в ворота, ближайшие к Госпитальному мосту, то оно будет справа. В 1975 г. в Голландии была издана книга Д. Виллемзе под названием «Неизвестные рисунки Николаса Бидлоо, директора первого русского госпиталя», в которой опубликован, в частности, «Вид моего сада с прилегающим госпиталем». Изображенное там здание госпиталя очень напоминает существующее ныне – та же полуротонда в центре его, портики по обеим сторонам…

Конечно, здание перестраивалось, и, вероятно, неоднократно, ведь оно пережило один из самых жутких московских пожаров, от которого выгорел почти весь город: «Имелася Московская гошпиталь близь Немецкой слободы, которая сего 1737 года Мая 29 дня от Москвы по случившемуся превеликому пожару вся сгорела…» Как было сообщено в рапорте, «от переменной погоды и великого вихря деревянное строение згорело, а также и каменное не мало повреждено…».

После всех этих разрушений начался ремонт зданий госпиталя. По описи, произведенной после пожара, на участке стояли «палаты каменные» с церковью Воскресения Христа, здание палат было увенчано статуей Милосердия. Кроме основного, на госпитальном дворе находились еще несколько строений. В одном из них помещались «болящие», другое было «столовой дохтурской, в которой учит учеников», а рядом стояла «светлица, где живут ученики».

Со временем в госпитале стало так много больных и раненых солдат и офицеров, что Синод, под управлением которого находился госпиталь, с охотой передал в 1755 г. его Военной коллегии. Он тогда стал называться Морским сухопутным генеральным госпиталем и с тех самых пор числится в военном ведомстве. При передаче была произведена опись, и тогда стало ясно, что госпиталь находился отнюдь не в блестящем состоянии: так, например, статуи на крыльце, представляющие «любовь с купидою, при ней журавль, выкрашены краскою дымчатой, головы нет, а нога отломлена…».

В 1797 г. после коронационных торжеств император Павел I посетил госпиталь, который произвел на него такое удручающее впечатление, что он немедленно распорядился выдать средства на его поправку и в том числе на возведение новых строений. Здание госпиталя, одно из лучших произведений архитектуры классицизма в Москве, было построено в 1797–1802 гг., как считается, по проекту архитектора И.В. Еготова. По линии Госпитальной улицы возвели прекрасное сооружение с торжественным центром, выделенным портиком со спаренными колоннами композитного ордера, поставленными перед неглубокой лоджией; протяженное здание умело расчленено небольшими ионическими портиками и декорировано изящными скульптурными композициями по сторонам главного портика.

Обращенный к Госпитальной площади другой корпус госпиталя – работа архитектора Ф.М. Шестакова 1830-х гг. – значительно более сдержан по декоративной обработке фасадов.

Напротив здания Военного госпиталя по Госпитальной улице стоят несколько двухэтажных домов. Они уже ждали смертельного удара молота – через них и далее через Лефортовский парк предполагалось провести Третье транспортное кольцо, и тут уже должны были реветь десятки тысяч автомашин, но… произошло чудо. Общественность встала на защиту Лефортова, и огромная машина разрушения, снабженная средствами, техникой, людьми, готовыми выполнить приказ, приостановилась – пока…

В конце XIX – начале XX в. на Госпитальной улице создавался крупный благотворительный центр. Средства на строительство богаделен, домов с бесплатными и дешевыми квартирами предоставляли частные лица, а земельные участки – дворцовое ведомство, которому принадлежал Лефортовский парк.

Если идти от Госпитального моста вверх по улице, то с правой стороны стоит трехэтажное здание (№ 4) с выделенными четырьмя полуколоннами и трехчастным окном в центре – это дом дешевых квартир «имени Антона Дмитриевича и Григория Антоновича Шелапутиных», построенный в 1913 г. архитектором И.Е. Бондаренко на средства, вероятно, самого крупного московского благотворителя начала XX в. П.Г. Шелапутина.

Далее здание (№ 6), оформленное с использованием мотивов русского зодчества: контрастное сочетание красного и белого цветов, сочные наличники, кокошники, ряды ширинок. К сожалению, оно потеряло украшавшую его башенку, стоявшую когда-то над правым ризалитом. Это здание было выстроено архитектором И.П. Машковым в 1903 г. в память Романа Романовича Мак-Гилла, на средства, завещанные его вдовой, богатой благотворительницей Джейн Мак-Гилл.

За этим домом прежде стояло деревянное здание первого из благотворительных домов здесь – «Мальцевского» для вдов и сирот, на 46 квартир, построенного в 1882 г. архитектором М.А. Арсеньевым; далее следует двухэтажный дом (№ 10, 1901 г.), также с псевдорусским декором и также построенный И.П. Машковым – «Горбовский» дом. За ним пустырь – здесь находились деревянный «дом

За этими домами, в глубине, находятся несколько строений, числящихся по 1-му Краснокурсантскому проезду, в одном из которых (№ 3/5, корп. 9) жил до своей кончины в 1989 г. бывший хранитель Литературного музея В.С. Попов, прекрасный знаток русской живописи, Москвы и в особенности истории московских церквей. Он был арестован по ложному обвинению, провел много лет в чекистской тюрьме и получил там болезнь ног – в последние годы не мог выходить из своей квартиры.

На Госпитальной площади, напротив зданий Военного госпиталя, образующих одну из сторон ее, за зеленью разросшихся деревьев находится также медицинское учреждение – городская клиническая больница № 29, где находилась известная когда-то Александровская община «Утоли моя печали», основанная княгиней Натальей Борисовной Шаховской.

Нам хорошо известно имя матери Терезы, основательницы добровольной организации, посвятившей себя делу милосердия, но кто из наших современников помнит имя княгини Шаховской, создавшей в России в прошлом веке общину сестер милосердия, трогательно называвшуюся «Утоли моя печали»?

Наталья Борисовна Шаховская происходила из старинной родовитой семьи. Отец ее, Борис Антонович Святополк-Четвертинский, в чине обер-шталмейстера долгое время управлял московским конюшенным двором и жил невдалеке от церкви Священномученика Антипия, «что близ конюшен», в так называемом «шталмейстерском доме» (он сохранился в Малом Знаменском пер., 7, но в ужасающем состоянии, полуразвалившийся, удерживаемый лишь громадными железными обручами).

Муж Натальи Борисовны, князь Дмитрий Федорович Шаховской, серпуховский уездный предводитель дворянства, был сыном декабриста Федора Петровича Шаховского и княжны Натальи Дмитриевны Щербатовой.

После кончины Дмитрия Федоровича его вдова (ей было тогда 47 лет) решила посвятить свою жизнь страждущим – пример «святого доктора» Федора Гааза сыграл тут решающую роль. Она рассталась с прежней жизнью, поселилась в гаазовской больнице в Малом Казенном переулке и стала ухаживать за больными. Постепенно к ней присоединились и другие сердобольные, основавшие общину сестер милосердия, названную «Утоли моя печали». В 1872 г. княгиня Наталья купила на Госпитальной площади большое владение с несколькими зданиями, которые она безвозмездно передала общине, и пожертвовала ей же имение под Серпуховом.

Община начала обстраиваться на новом месте – в 1874 г. построили трехэтажный корпус, выходящий на Госпитальную площадь (архитектор П.И. Иванов), с церковью иконы Богоматери «Утоли моя печали», в 1894 г. по проекту архитектора И.И. Поздеева возвели рядом большое здание «Больницы-приюта Св. Александры». По проекту того же архитектора во дворе общины была построена на средства купца И.А. Меньшикова церковь в честь Обновления храма Воскресения Христова, освященная 14 октября 1903 г.

В конце XIX в. в общине насчитывалось 240 сестер милосердия, работали больницы (в том числе психиатрическая, директором которой с 1887 по 1894 г. был знаменитый ученый Д.А. Корсаков), несколько приютов, в частности, для девочек, оставшихся сиротами, которые готовились стать городскими и сельскими учительницами.

Во время Русско-турецкой войны отряд сестер милосердия во главе с самой княгиней Натальей отправился на фронт. Они работали там самоотверженно, в самых тяжелых условиях, отдыхая в сутки не более трех часов.

Община «Утоли моя печали» постепенно приобрела всероссийскую известность. Как писал публицист А.В. Амфитеатров, «сестрица идет в Общину с клятвою – жалеть всех, кроме себя самой». Только за первые 10 лет, прошедших от времени основания общины, уходом сестер милосердия воспользовались более 30 тысяч больных. Просьбы прислать сестер поступали со всех концов огромного государства.

Княгиня Наталья Борисовна жила в так называемом «доме начальницы». Он сохранился и находится на углу Госпитальной площади (№ 2) и Солдатской улицы, выходя на нее своим фасадом. Ранее утверждалось, что он принадлежал графу Алексею Орлову, но никаких документальных свидетельств, подтверждающих это, не обнаружено. Дом принадлежал богатым купцам Матвеевым, которые, согласно легенде, после московской чумы 1771 г. скупили почти все дома тут. Их дом, возможно, построен в конце XVIII в., и в состав этого здания входят две палаты, находящиеся с юго-восточной стороны, которые могут датироваться 80—90-ми гг. XVIII в. Уже в первые годы XIX в. к ним делается пристройка с южной стороны. После пожара 1812 г. на еще более расширенном участке владельцы строят дом, по сути дела, заново и заканчивают его к 1826 г. В июне 1834 г. в Лефортовской части случился большой пожар, после которого деревянный этаж этого дома заменяется каменным, и тогда изменяются интерьеры.

Дом этот был недавно реставрирован, восстановлены красивая отделка вестибюля и трех больших колонных залов с лепными карнизами и расписными плафонами.

За зданиями общины – одно из старейших московских кладбищ – Введенское, или Немецкое (Наличная ул., 1). Первое название произошло от местности Введенские горы, названной так по близлежащему селу, в котором стояла церковь Введения; а «горы», или скорее небольшие холмы, возвышались у берегов речки Синички, протекавшей через Синичкин пруд (сейчас он засыпан, но в 1920-х гг. он еще существовал). Немецким же кладбище было названо потому, что недалеко от него находилась Немецкая иноземная слобода, обитатели которой находили на нем последнее упокоение.

Немецкое, как и многие другие московские кладбища, было образовано после ужасной эпидемии чумы, свирепствовавшей в Москве в 1770–1771 гг. Раньше умершие хоронились, как правило, возле своих приходских церквей, но чума унесла десятки тысяч жизней, и тогда пришлось за пределами города (на расстоянии от 100 до 300 саженей от «последнего городского жилья») открывать новые, более обширные кладбища, при церквах же хоронить строго-настрого запрещалось.

Земельный участок под Немецкое кладбище отвели в 1772 г., и в 1798 г. по просьбе старост католической и двух лютеранских церквей его расширили почти до современных размеров. Во второй половине XIX в. и в начале XX в. были выстроены ворота и строения с декором готического стиля.

На Немецком кладбище похоронены многие представители московских иностранных колоний: самой многочисленной – немецкой, а также французской, английской и др. Там находятся такие прекрасные образцы скульптуры и декоративного искусства, как мавзолей семейства Эрлангеров, спроектированный архитектором Ф.О. Шехтелем, со стеклянной мозаикой К.С. Петрова-Водкина, надгробие Редера работы скульптора В.А. Кафки, писателя М.М. Пришвина, скульптора С.Т. Коненкова, семейства Фульд – неизвестного мастера, надгробие семейства Веттер А.С. Голубкиной. На кладбище – могилы сподвижника Петра I Патрика Гордона, историка С.Б. Веселовского, архитекторов Р.И. Клейна, С.С. Эйбушитца, К.С. Мельникова, врачей X. Лодера и Ф. Гааза, писателей Л.П. Гроссмана, И.Л. Андроникова, артистов А.К. Тарасовой, А.П. Кторова, композиторов А.Ф. Гедике, С.Н. Василенко, художников В.М. и А.М. Васнецовых, филолога, знатока Москвы А.Ч. Козаржевского и

Ближе к Яузе находится (1-й Краснокурсантский пр., 3–5) Головинский дворец у большого сада, также называвшегося Головинским по фамилии знатного боярина Ф.А. Головина.

Царедворцы, надменные бояре, и не помышляли о том, чтобы бывать у неверных латинян в Немецкой слободе, но с участившимися посещениями слободы царем Петром потянулись на берега Яузы, в чистенькие иноземные дома. Как же, ведь сам царь!

Наиболее близкие друзья царевы стали строить себе поблизости собственные хоромы и палаты. Так, на пустынном левом берегу Яузы, как раз напротив Немецкой слободы, в первые годы XVIII в. началась постройка деревянного дворца Федора Алексеевича Головина.

Один из выдающихся деятелей петровского царствования Федор Головин был после Меншикова и Лефорта ближайшим сотрудником царя-преобразователя. Чем только он не занимался, за что только он был ответственен! Головин ведал Оружейной палатой, Ямским приказом, руководил внешней политикой: в 1689 г. заключил важнейший Нерчинский договор с Китаем, последствия которого долго еще чувствовались в русско-китайских отношениях, вел переговоры с Саксонией и Данией, готовил посольство в Константинополь, создал сеть первых постоянных дипломатических представителей за границей. Он знал латынь, международный язык того времени, и – редкий пример среди русских – английский.

В 1703 г. на берегу Яузы начали возводиться его роскошные хоромы: Головин строил не замкнутую, отгороженную от всего света усадьбу-крепость, а резиденцию европейского типа, рассчитанную на приемы, празднества, ассамблеи. Это было одно из первых сооружений, воплотивших в себе идеи и требования нового царствования. Художник Корнелий де Бруин, посетивший Москву в то время, писал: «Это деревянное здание, хорошо сложенное по правилам искусства, с множеством прекрасных покоев, высоких и низких».

В декабре 1703 г. строительство было уже, видимо, окончено, так как здесь тогда праздновалась свадьба сына Головина с дочерью графа Бориса Петровича Шереметева, а в марте следующего года Петр I принимал в новых хоромах посланника французского короля Людовика XIV.

В 1721 г. Петр выкупил усадьбу у наследников Головина и заново ее устроил, поручив Николаю Бидлоо: «Надлежит тебе строить дом Головиных, который куплен, по данным тебе рисункам, так же, что еще к тому более сам примыслишь…» В саду Николай Бидлоо «примыслил» фонтаны, выкопал несколько прудов с островами, сделал мостики, каскады и прочие затеи. По преданию, сам Петр посадил в саду несколько деревьев. Петр неоднократно останавливался в этой усадьбе – «изволил ездить в Дом Свой», как отмечалось в церемониальных журналах, регистрировавших все передвижения царя.

Дальнейшая история бывшей головинской усадьбы довольна сложна. В 1730 г. Москва, затихнувшая было после переноса столицы в Петербург, вновь воспряла: Анна Иоанновна, по сути дела, перенесла столицу на два года обратно в Москву. Она покинула Петербург, и за нею выехали двор и многие учреждения. Для всех них потребовалось множество помещений, и опять потянулись со всей России тысячи мужиков-умельцев в Москву. Кроме разнообразных починок и переделок старых зданий, императрица приказала начать и новое строительство: в Кремле построить дворец «Зимний Анненгоф», а у Яузы, в бывшей головинской усадьбе, деревянный «Летний Анненгоф», В то время в Москве существовали два парадных центра – Кремль и Анненгоф у Яузы. Анна Иоанновна, попав из захолустной Курляндии на русский престол, «на широкий простор безотчетной русской власти, отдалась празднествам и увеселениям, поражавшим иноземных наблюдателей мотовской роскошью и безвкусием». Новый дворец на берегу Яузы и был предназначен для таких празднеств: в нем императрица торжественно отметила восшествие на престол.

Летний Анненгоф, построенный в 1730 г. архитектором Бартоломео Франческо Растрелли, был большим зданием, стоявшим на холме над низменным берегом Яузы, с левой (если смотреть с Яузы) стороны от бывшего Головинского дворца. Как писал сам Растрелли, «для постройки этого здания было использовано больше шести тысяч плотников, кроме того – каменщики, скульпторы, живописцы…». В числе 220 дворцовых комнат, отделанных с пышностью и роскошью, был и Большой зал с разнообразной лепкой. После постройки Летнего дворца Растрелли становится «при дворе Ее Императорского Величества придворным архитектором».

Уже позднее, в 1736 г., сюда, на берег Яузы, перенесли из Кремля деревянное здание «Зимнего Анненгофа». Оба этих дворца (и «Зимний» и «Летний» при вступлении на престол Елизаветы Петровны были переименованы в «Головинские») сгорели, и вместо них построили опять деревянные здания летнего и зимнего дворцов, пока после очередного пожара, случившегося в 1771 г., не начали возводить по указу Екатерины II огромный каменный дворец. Сначала его строил архитектор князь Петр Макулов, но из-за просчетов при строительстве его пришлось начинать заново. В работах принимали участие несколько архитекторов, среди которых были В.С. Яковлев, А. Ринальди, Р.Р. Казаков, а с 1780-х гг. привлекают Джакомо Кваренги, который создал портик со стороны сада и знаменитую многоколонную лоджию на фасаде. Величественная, самая большая в Москве колоннада украшает прекрасное здание дворца: двенадцать колонн коринфского ордера, поставленные перед неглубокой лоджией, контрастируют своим мрачноватым серым цветом со скупым декором на оштукатуренных стенах.

Позднее во внутренней отделке дворца участвовали Ф. Кампорези и Ф. Гаттенбергер.

Огромный дворец (протяженность его по фасаду 200 метров, объем 388 тысяч куб. метров) был закончен и отделан, но как резиденция главы государства не использовался. После смерти Екатерины II в 1796 г. ее сын демонстративно порывает с традициями царствования своей матери, и новый роскошный дворец, к тому времени получивший название Екатерининского, предназначается им для совсем других целей. Как гласил указ императора московскому военному губернатору князю Ю.В. Долгорукову, «приня в свое ведомство Екатерининский дворец, обратите оный на казармы, предоставляя собственному усмотрению вашему, конный ли полк или же пехотный в оных поместить удобнее».

«Удобнее» оказалось поместить «гарнизонный Архарова 2-й полк», тот самый, солдаты которого прославились своими буйными выходками, да так, что в русском языке появилось новое слово – архаровец.

С тех пор военные стали хозяевами этого дворца. В 1824 г. сюда перевели Шкловское благородное училище, основанное еще екатерининским фаворитом С.Г. Зоричем, ставшее потом 1-м Московским кадетским корпусом. В 1849 г. был образован еще один, 2-й Московский кадетский корпус, также разместившийся в этом дворце: слева, если смотреть на него с улицы, находился 1-й, а справа – 2-й корпус.

Так эти военные учебные заведения и дожили до октября 1917 г. Они дали образование многим тысячам русских офицеров и пользовались высокой репутацией.

В 1-м кадетском корпусе учился знаменитый русский художник П.А. Федотов. Он поступил в корпус 11-летним мальчиком и окончил его в 1833 г. первым учеником, получив право служить в гвардии.

2-й кадетский корпус окончил Александр Николаевич Скрябин, музыкальное дарование которого ярко проявилось за время обучения в нем.

Саша Скрябин начал готовиться к поступлению в учебное заведение в возрасте десяти лет. Дед его был военным, имел

Скрябин, не бросая учебу в корпусе, поступил в конце 1888 г. в консерваторию, а в следующем году, окончив кадетский корпус, уже полностью отдался учебе в консерватории, сочинению и концертированию.

Во 2-м кадетском корпусе учился и А.И. Куприн: поступил в августе 1880 г. и проучился в нем восемь лет. Воспоминания о годах, проведенных им в корпусе, легли в основу повести «Кадеты», написанной в эмиграции в 1928–1932 гг.

Сейчас Екатерининский дворец занимает Академия бронетанковых войск. На здании – мемориальная доска, посвященная памяти маршала А.X. Бабаджаняна, участника войны, бывшего начальника академии. В здании кадетских корпусов на «рабоче-красноармейской» конференции 3 сентября 1919 г. выступил В.И. Ленин, говоривший о «текущем моменте»; в резолюции конференции утверждалось, что выживанию нового государства поможет «только беспощадная борьба с врагами».

За зданием Головинского дворца к Яузе спускается Головинский сад. Часть его застроена всякими чужеродными строениями, занята спортивными площадками, гидрогеологический режим нарушен, засорены стоки, и парк требует к себе внимательного отношения.

Головинский сад когда-то был полон садовых затей. Судя по старинным описям его, опубликованным историком И.Е. Забелиным, сад в 1733 г. был украшен прямо-таки роскошно: возле палат – «статуй каменных четыре»; на каменной плотине, которая была «с резбою» и с «балясы деревянные», стояла «статуй каменная Венус», а «под плотиной купидонов каменных золоченых два, горшков каменных, золоченых четыре», у другого же пруда на плотине стояла «статуй каменная Самсон», а под нею можно было видеть двух «свинксов каменных золоченых». Сейчас только каскад прудов, мост да грот напоминают о бывшей роскоши. В саду до сих пор стоит беседка, «памятник места отдохновения императора Петра Великого», сооруженная в 1805 г. и восстановленная после урагана 1904 г. Закладка нового здания ее, как явствует из надписи, была сделана 26 августа 1904 г. великим князем Константином Константиновичем и его сыновьями. В беседке находится стела с высеченными на ней словами Петра: «Труды моего Миниха сделали меня здоровым. Я надеюсь некогда ехать вместе с ним из Петербурга в Москву и выдти на берег в Головинском саду». Петр сказал эти слова, осмотрев порученные им инженеру Христофору Миниху работы по прокладке Ладожского канала – он должен был быть, по мысли преобразователя, частью большого судоходного пути между Петербургом и Москвой.

Головинский сад ранее часто посещался публикой. Газета «Московские ведомости» в мае 1806 г. объявляла: «…в Слободском саду имеет быть гулянье каждую неделю в четверток и в воскресенье, в Троицын и Духов день, а сверх того позволяется гулять и в прочие дни во всякое время, с таковым при том извещением, что в назначенные дни публичного гулянья лакеи за господами впускаемы не будут, а в прочие позволяется за господами входить не более одному лакею». В Головинском саду толпы народа наблюдали за редким тогда зрелищем – полетами на воздушном шаре. Недалеко было и специальное театральное здание – «Оперный дом», которое построили в 1742 г. к юго-западу от дворца архитекторы И. Мичурин и К. Бланк всего за 35 дней. О нем вспоминает Андрей Тимофеевич Болотов, описывая свой приезд в Москву в 1763 г.: «…родственник мой, у которого в доме я в сие время почти всякий день бывал, доставил мне и другое, и для меня особенное удовольствие, а именно возил меня с собою в придворный театр и дал случай видеть придворными актерами самую ту трагедию представляемую, которая мне была почти вся наизусть знакома: а именно „Хорева“. Театр сей был тогда еще деревянный и построенный на поле неподалеку от Головинского дворца, и набит был в сей раз таким множеством народа, что мы насилу могли с ним выгадать себе местечко в партере».

С 1761 г. театр у Головинского дворца снимали итальянцы Бельмонти и Чинти, которые через восемь лет перенесли представления с берегов Яузы на Знаменку, в дом князя Воронцова.

Перед дворцами, выстроенными для императрицы Анны Иоанновны, расстилался большой парк-сад, называвшийся еще и в нашем столетии Анненгофским – теперь тут обычная жилая застройка в районе улиц Авиамоторной, Лапина, Энергетической, Лефортовского вала. Бытописатель Москвы М.И. Пыляев приводит любопытный рассказ о том, как появилась эта роща: «Когда эта государыня (Анна Иоанновна) в первое время жила здесь, то перед дворцом лежал один только большой луг и не было ни одного деревца. Раз императрица, гуляя со своими приближенными, сказала: „Очень бы приятно было гулять здесь, ежели бы тут была роща: в тени ее можно бы было укрыться от зноя“. Несколько дней спустя было назначено во дворце особенное торжество по случаю какой-то победы. Императрица, встав утром рано, по обыкновению подойдя к окну, чтобы посмотреть на погоду, была поражена удивлением: перед глазами ее стояла обширная роща из старых деревьев. Изумленная царица потребовала объяснения этого чуда, и ей доложили, что ее придворные, которым она несколько дней тому назад, гуляя по лугу, выразила свое желание иметь здесь рощу, воспользовались мыслью государыни и тогда же вечером разбили луг на участки, и каждый, кому какой достался по жребию участок, со своими слугами в одну ночь насадил его отборными деревьями».

Вот уж, действительно, желание подольститься к власть имущим все превозмогает…

Утверждают, правда, что Петр I насадил рощу сам, когда участок принадлежал Францу Лефорту.

Судьба Анненгофской рощи удивительна: она как появилась внезапно, так внезапно и исчезла. Буквально за несколько минут роща была сметена ураганом, пронесшимся над Москвой 16 июня 1904 г. Вот как описывал В.А. Гиляровский это событие: «Картина катастрофы такова. Сначала легкий дождь. Потом град по куриному яйцу и жестокая гроза. Как-то сразу потемнело, что-то черное повисло над Москвой. Потом это черное сменилось зловеще-желтым. Пахнуло теплом. Затем грянула буря, и стало холодно. После грозы над Карачаровом опустилась низко-черная туча. Туча снизу росла, сверху спускалась другая, и вдруг все закрутилось. Некоторым казалось, что внутри крутящейся черной массы, захватившей небо, сверкают молнии, другим казался пронизывающий сверху вниз черную массу огненный стержень, третьим – вспыхивающие огни… Эта страшная

Бывшая Анненгофская роща представляла собой фантастическое зрелище. «В полночь при ярком свете луны, – продолжает Гиляровский, – стоял я один-одинешенек посреди этой рощи, или, вернее, того, что было рощей. Долго стоял в ужасе посреди разбитых, расщепленных вековых сосен, пересыпанных разорванными ветвями… среди поваленных деревьев, блестевших ярко-белыми изломами на темной зелени ветвей. Их пересекали черные тени от высоких пней, окруженных сбитыми вершинами и оторванными сучьями. Мертвый блеск луны при мертвом безмолвии леденил это мертвое царство… Разбиты каменные столбы, согнуты и сброшены железные решетки, кругом целые горы свернутого и смятого, как бумага, кровельного железа и всевозможных обломков, среди которых валяется труп лошади».

В 1913 г. бывшая Анненгофская роща была приобретена городом, но новому строительству помешала Первая мировая война, и уже в советское время ее большая территория была застроена жилыми и административными зданиями. Среди них, совсем незаметный с улицы, стоит целый комплекс зданий (Лефортовский вал, 5) самой страшной в Советском Союзе тюрьмы – Лефортовской.

Она была выстроена военным ведомством в 1881 г. для «нижних чинов», уличенных в мелких нарушениях. В ней над вестибюлем устроили церковь Св. Николая с особо оборудованными там одиночными будками, предназначенными для молящихся заключенных. После Октябрьского переворота тюрьма принадлежала советской тайной полиции и внушала ужас. Существуют воспоминания людей, к счастью, оставшихся в живых, переживших безмерные страдания в Лефортовской тюрьме и рассказавших о чудовищном режиме тюрьмы, о пытках, которым чекисты подвергали заключенных, о криках жертв, о расстрелах, заглушаемых ревом двигателей, работавших рядом с тюрьмой.

На Красноказарменную улицу из центра города ведет мост через Яузу, переименованный после реконструкции в 1940 г. и названный Лефортовским. Его прежнее название – Дворцовый, по тем дворцам, которые находились по обоим берегам Яузы – Головинскому, Лефортовскому и Слободскому. Это самый древний мост из всех московских.

Он построен в 1781 г., возможно, архитектором Семеном Яковлевым по образу и подобию знаменитого Каменного моста, первого постоянного, выстроенного в 1692 г. через Москву-реку, который назвали «восьмым чудом света». Но если у Каменного моста была башня с двухшатровым верхом и он поднимался к середине реки для пропуска судов с высокими мачтами, то его младший брат – Дворцовый – был значительно проще и, наоборот, имел некоторую вогнутость. При реконструкции 1940 г. повысили проезжую часть, а ширину моста увеличили с 15 метров до 23, причем постарались оставить старинные мостовые опоры, скопированные с Каменного москворецкого моста.

По Красноказарменной улице стоят здания так называемых Красных казарм, Алексеевского юнкерского училища и 4-го кадетского корпуса, расположенные по обеим сторонам ее.

Красные казармы, получившие это название, возможно, по цвету стен, находились в самом начале улицы, по обе стороны ее. Здания их первоначально были предназначены для служб Екатерининского дворца, но использовались под казармы. В XIX в. они неоднократно перестраивались и фасады их менялись. Если войти во двор строения с левой стороны улицы (№ 3), то можно увидеть характерные для XVIII в. ниши вокруг окон, сводчатые коридоры и арочные галереи.

У начала правой стороны улицы – Алексеевское юнкерское училище, образованное из Московского пехотного юнкерского в 1897 г., а далее по улице стояло здание 3-го (потом ставшего 4-м) кадетского корпуса, построенного в 30-х гг. XIX в. первоначально для учебного стрелкового полка.

Алексеевское училище явилось одним из основных центров сопротивления захвату власти большевиками в 1917 г. Тут в ноябре 1917 г. гремели пушки осаждавших училище красногвардейских отрядов. Участник этих боев вспоминал, как орудия стреляли от Госпитального моста: «Снаряды полетели куда-то и попали в Симоновский район, где было разрушено два дома, в которых жили рабочие, но все-таки стрелять нужно было, и мы принялись стрелять из этих пушек». Сколько еще погибло невинных людей (и, наверное, не только рабочих) в результате этой стрельбы абы куда-нибудь – мемуарист не говорит…

Гороховое поле

Так и видится на окраине старинной Москвы, за Земляным валом, в пойме Яузы и на берегах ручья Кукуй, большое поле, засеянное горохом… Долгое время в памяти москвичей оставалось оно в названии церкви Вознесения Христова – «что на Гороховом поле». Его пересекали две тропинки, ставшие со временем городскими проездами, один из которых долгое время назывался улица Гороховое поле, а другой – Гороховским переулком.

Этот переулок отходит от Старой Басманной, и в самом начале, на резком переломе его, находится замечательный памятник русского классицизма – бывший демидовский дворец (№ 4), украшенный торжественной коринфской колоннадой. Здесь в конце XVIII в. находилась немалая усадьба богатого заводчика Ивана Никитича Демидова с несколькими жилыми строениями, регулярным и пейзажным парками, прудом, с круглым островом посреди него, садом с оранжереями и теплицами, среди которых был и специальный «ананасник».

Еще при жизни И.Н. Демидова усадьба перешла к сыну Ивану, который, видно, не был заинтересован в продолжении семейной традиции: в 1789 г. демидовские заводы продаются, и наследник начинает строить себе роскошную резиденцию в отцовской усадьбе. Новый дом возводится (с использованием старых одноэтажных палат) в 1789–1791 гг. по проекту знаменитого архитектора Матвея Казакова, создавшего один из своих шедевров – стройную и торжественную классическую фронтальную композицию из главного дома и двух флигелей. Казаковский дворец несколько раз перестраивался и снаружи и внутри; в частности, вместо сквозного проезда во двор в центре дома сделали вестибюль. Внутри также почти все перестроено, но, к счастью, сохранились и, более того, благодаря настойчивости и опыту архитектора О.С. Горбачевой отреставрированы уникальные интерьеры парадной анфилады – Голубая с великолепной росписью потолка, Малиновая и Изумрудная гостиные, «золотые комнаты», названные так благодаря деревянной резьбе, покрытой тонким слоем листового золота. К сожалению, полностью восстановлены не все комнаты – у института, конечно же, не хватает на это средств.

От Ивана Ивановича Демидова дом перешел к его сыну Николаю, совсем уже порвавшему с предпринимательством – он стал военным, с успехом прошел несколько кампаний и при императоре Николае I получил чин генерала от инфантерии. После его смерти в 1833 г. усадьба предназначается для продажи, в газете «Московские ведомости» от 18 ноября этого года появляется такое объявление: «Продается старинный, негорелой, каменный трехэтажный дом, вновь роскошною рукою отделанный со всею полною принадлежностию, все каменное, железом крытое, обширный итальянский и английский сады с фруктовыми деревьями, 4 оранжереи и грунтовый с итальянскими вишнями сарай, все каменное же, в саду пруды, острова, беседки, всяких цветов в большом количестве, кадочных и фруктовых деревьев 2100 и кроме сего до 57 деревьев померанцов, лимонов и апельсинов, состоящий в Старой Басманной, против церкви

Бывшая демидовская усадьба переходит уже к другим владельцам, из которых в летописях московского быта получил особенную известность богач-раскольник И.А. Быков, заперший дом и живший в каморке привратника у ворот. Так он прожил, как рассказывал московский бытописатель, много лет «совершенным затворником, выходя на свет божий только для прогулки в лавочку да для того, чтобы собственноручно подмести двор и обширный роскошный сад своего демидовского дворца. И только раз в году, в светлое воскресение после обедни, устраивал он сам себе редкое угощенье: брал ключ, отпирал парадные двери, поднимался по мраморной лестнице, молча обходил анфилады роскошных, богато убранных зал и, кончив обход, запирал их снова до будущего года». После него дворец перешел к его сыну, а от него некоему «тифлисскому гражданину» Г.С. Тамамшеву и купцу М.А. Степанову, продавшим в конце 1858 г. всю усадьбу за 100 тысяч рублей Межевому ведомству для школы межевых топографов.

С 1867 г. здесь помещался Константиновский Межевой институт, переехавший из куракинского дворца на Старой Басманной. Институт пользовался большой известностью в России: в частности, силами его преподавателей и студентов под руководством Н.Н. Смирнова и Д.П. Рашкова в 1874–1879 гг. впервые был сделан подробный нивелирный план Москвы. Теперь в бывшем демидовском дворце находится наследник Межевого института – Институт (с 1993 г. университет) инженеров геодезии, аэрофотосъемки и картографии, созданный в 1930 г. на базе геодезического факультета Межевого института, который был основан в 1779 г., – эта дата изображена на здании института. Здесь бывал Ф.М. Достоевский; его сестра была замужем за преподавателем института Александром Павловичем Ивановым и жила в казенной квартире там.

Институт имеет богатый музей, обладающий ценной коллекцией старинных геодезических инструментов, атласов и карт.

В Гороховском переулке есть еще несколько архитектурных памятников – дом № 2, выстроенный в конце XVIII в., вероятно, как доходный дом церкви Св. Никиты Мученика, и № 3 – главный дом усадьбы конца XVIII – начала XIX в., в основе которого жилое здание, возведенное в 1782 г. московским купцом Иваном Палагиным, надстроенное и измененное в 30-х и в 50-х гг. XIX в. Возможно, что на территории усадьбы сохранились и значительно более старые постройки, в частности, флигель, стоящий с правой стороны от основного здания. Под № 6 – городская усадьба, постройки которой появились в ней до 1819 г. при купце А.Е. Александрове. К середине XIX в. тут обосновалась фабрика, которая потом была переделана под жилье.

В Гороховском переулке, на его правой стороне, – здание (№ 10) известной в Москве и дорогой частной женской гимназии, принадлежавшей В.Н.

фон Дервиз. Оно было перестроено из старого архитектором А.А. Никифоровым в 1898 г., и к нему в 1901 г. сделана пристройка по проекту архитектора В.В. Шервуда. К зданию гимназии примыкал большой сад, любимое место прогулок гимназисток. В этой гимназии учились известная характерная актриса Рина Зеленая и поэтесса М.И. Цветаева. Далее два особняка, один из которых (№ 12) был выстроен, вероятно, в послепожарное время (первый план его в городском архиве датирован 1839 г., когда дом принадлежал гвардии подпоручице М.В. Булыгиной); в 1881 г. действительный статский советник К.В. Паженкопф переделывает фасад по проекту архитектора А.О. Вивьена. Теперь здесь находится посольство Эквадора. Второй особняк (№ 14), занятый редакцией журнала «Международная жизнь», значительно моложе – в 1901 г. богатый крестьянин С.К. Морозов строит его по проекту архитектора Н.Д. Бутусова. Интересен навес над крыльцом с торца дома – это незаурядное произведение декоративного искусства в стиле модерн.

На другой стороне Гороховского переулка обращает внимание своими формами с элементами готической архитектуры здание бывшего детского приюта Евангелического попечительства о бедных женщинах и детях (№ 17, проект М.К. Геппенера), дату окончания строительства которого – «1889» – можно увидеть на флюгере, помещенном на башенке. Рядом с Евангелическим приютом в глубине сада находится одноэтажный особняк (№ 19), построенный в 1885 г. неким «швейцарским гражданином» Яковом Лерхом по проекту В.А. Гамбурцева. В 1898 г. архитектор А.Э. Эрихсон строит новую ограду и переделывает особняк – он тогда увеличивается пристройками справа и слева, декорированными портиками с каннелированными колоннами коринфского ордера. Его владельцем перед большевистским переворотом был В.А. Леман, председатель правления Московского промышленного банка.

Гороховский переулок выходит к пересечению с Токмаковым (он называется по имени одного из домовладельцев в 1723 г.), как раз к одному из сохранившихся здесь архитектурных памятников.

За оградой, в тени разросшихся деревьев – это старые двухсотлетние лиственницы – стоит изящный одноэтажный дом (№ 21/2), возведенный в начале XIX в., в состав которого вошла более ранняя постройка. В 1830-х гг. над ним надстроили обширный мезонин, освещаемый большими полуциркульными окнами. Еще сравнительно недавно дом был тщательно реставрирован, но теперь он постепенно приходит в упадок, ограда перекосилась, столбы ее разваливаются.

Первым известным владельцем местности, в которой стоит эта усадьба, был памятный в истории русской культуры XVIII в. издатель и поэт Николай Струйский. В 1771 г. усадьба перешла секунд-майору П.Б. Белавину, устроившему на территории усадьбы, на ее восточной половине, шелковую фабрику. Она впервые была заведена в 1743 г. московским купцом Михаилом Савиным, у сына которого и приобрел ее Белавин. На фабрике находилось 22 стана, на которых работали 35 мужчин и 23 женщины, фабрика в 1775 г.

вырабатывала тканей на 16 620 рублей. Возможно, именно здесь, на белавинской фабрике, стал работать еще мальчиком его крепостной Федор Гучков, позднее заведший собственное дело и ставший одним из самых известных московских текстильных фабрикантов. Фабрика действует еще и при следующих владельцах – купцах Четвериковых, но в конце XIX в. заводские корпуса сносят и на их месте разбивают сад. В 1890 г. усадьба был продана предпринимателю Николаю Александровичу Варенцову, торговавшему хлопком и шерстью, главе правления мануфактуры в Кинешме.

В Токмаковом переулке за бетонной коробкой жилого здания (№ 13/15) находится одно из московских архитектурных чудес – здание бывшей старообрядческой церкви, выстроенное талантливым архитектором Иваном Евграфовичем Бондаренко. Богатые старообрядцы не жалели денег на возведение и украшение церквей, которые стали строиться после отмены запрета, наложенного в 1856 г. Иван Викулович Морозов говорил архитектору: «Что нужно – скажите, все будет… Никакой сметы не нужно, сколько нужно, столько и будет стоить, только чтобы было хорошо!» В Токмаковом переулке строительство началось 1 мая 1907 г., а осенью здание уже стояло, готовое для отделочных работ, которые продолжались всю зиму и весну следующего года; освящение во имя Воскресения Христова и Покрова Богородицы происходило 8 июня 1908 г. Стоимость строительства и отделки превышала 150 тысяч рублей.

Все в храме было сделано по проекту И.Е. Бондаренко: и иконостас темного мореного дуба, и бронзовая утварь, и украшения кованого железа, и майолика, выполненная в гончарной мамонтовской мастерской «Абрамцево»

Напротив – современное здание московской музыкальной школы № 1 имени С.С. Прокофьева (1986 г.), перед входом в которую стоит памятник композитору (скульптор В.X. Думанян).

Токмаков переулок выходит к пересечению с двумя улицами – Вознесенской (ул. Радио) и Гороховым полем (в 1939 г. во время празднования 200-лет-него юбилея архитектора М.Ф. Казакова улицу назвали в его честь).

На Гороховом поле, в глубине парадного двора, окаймленного флигелями, стоит дворец, называющийся по владельцам его «дворцом Разумовских» (№ 18–20). История усадьбы, на которой он находится, начинается с того времени, когда на правом низменном берегу Яузы у впадения ручья Кукуй, в местности, изобиловавшей прудами и протоками, жил датский купец Давид Бахарт, или, как его звали в Москве, Гаврило Олферьев, установивший торговые связи между Данией и Россией в 1635–1665 гг. Датский посланник при дворе Петра I Юст Юль упомянул владение Д. Бахарта в своих «Записках»: «Подворье, называемое Бахартовым, сплошь деревянное, стоит особняком в уединенном месте… на небольшом холме на самом берегу реки Яузы. У Ба-хартова дома есть большой фруктовый сад, луг, дающий 40 возов сена в год, и множество прудов и садков для различного рода рыбы».

В начале XVIII в. бывший Бахартов двор принадлежал канцлеру Гавриле Ивановичу Головкину, одному из самых приближенных к Петру сановников. Он был старше царя на 12 лет и, как родственник царицы Натальи Кирилловны, примыкал к партии Петра. Головкин руководил внешней политикой России – он был государственным канцлером и президентом Коллегии иностранных дел. Вместе с сыном Михаилом Головкин поддержал Анну Иоанновну против «верховников», пытавшихся ограничить самодержавную власть. Сын его, к которому и перешла усадьба на Яузе, после смерти отца в 1734 г., пользовался влиянием при дворе, но после дворцового переворота 1741 г. и восшествия на престол Елизаветы Петровны был обвинен в измене и сослан в Якутию, где провел более 30 лет до самой кончины.

Усадьба была конфискована и перешла в казну. Ею распорядилась сама императрица, подарив огромную усадьбу своему фавориту, очаровавшему веселую императрицу красотой и прекрасным голосом, – он был певчим в придворной капелле. Алексей Разумовский после дворцового переворота, в котором он принимал непосредственное и активное участие, и после тайного брака, заключенного в подмосковной царской усадьбе Перово, получил звание действительного камергера, а после коронации был пожалован кавалером первенствующего российского ордена Св. Андрея Первозванного, стал графом и владельцем поместий под Москвой и в Малороссии. Он не вникал в государственные дела, занимаясь больше придворными увеселениями, особенно по музыкальной части. Жил он большей частью в Петербурге, где и умер в 1771 г. Прямых наследников у него не было (правда, много ходило рассказов о его детях от брака с Елизаветой Петровной), и московский дом перешел к брату Кириллу Григорьевичу, когда-то пасшему волов, а со «случаем» брата Алексея, получившему чин генерал-фельдмаршала и ставшему не только малороссийским гетманом, но и президентом Академии наук.

Московская усадьба стала обстраиваться только после его кончины, когда она перешла к старшему сыну гетмана графу Алексею Кирилловичу, сделавшему солидную, хотя и не головокружительную карьеру, не сравнимую с карьерами своего отца и дяди, – он был только камергером и сенатором. В 1795 г. Разумовский вышел в отставку, переселился в столицу всех отставных сановников Москву и зажил в ней большим барином. Ему принадлежали дворец на Воздвиженке, построенный для его отца, может быть, самим Баженовым, и небольшой дом напротив, на углу Шереметевского переулка. В 1800 г. граф Разумовский решил продать эти дома и переехать в спокойное московское предместье, в отцовскую усадьбу на Яузе, где он задумал создать роскошный дворец и парк. В мае 1800 г. Контора городских строений выдала разрешение на постройку усадебного дома, законченного к 1803 г., по проекту, как считает историк архитектуры А.К. Андреев, одного из самых самобытных и талантливых архитекторов XVIII в. Н.А. Львова.

Большой дворец стоит в глубине парадного двора, ограниченного по бокам двумя флигелями, выходящими на красную линию улицы. Центральная часть дворца выделяется богатой обработкой сдвоенных колонн на выдвинутых вперед портиках и прекрасного рисунка полукруглой лоджией с кессонированным полукуполом и дверью в центре, куда ведут два марша лестницы. Эта часть дворца была по желанию владельца построена из дубовых брусьев, поставленных вертикально. Тут, в самой здоровой части дома, и находилась хозяйская спальня, ибо тогда полагали, и, вероятно, не без основания, что значительно полезнее для здоровья жить в деревянном, а не каменном доме. Дом отделали с необыкновенной даже для тех расточительных времен роскошью и истратили на него, как полагали, более миллиона рублей. Дорогие зеркала, бронза, позолота украшала дворец, стены многих комнат покрывали редчайшие гобелены, а подоконники делались из ляпис-лазури, ценного поделочного камня. Жозеф де Местр писал о дворце Разумовского, что он «превосходит все, что можно видеть в этом роде в Европе». По роскоши с дворцом соперничал обширный парк площадью более 28 десятин, раскинувшийся по обоим берегам Яузы, полный редких растений, с беседками, статуями, с целой системой прудов и каналов.

При Александре I А.К. Разумовский вернулся на государственную службу, став министром народного просвещения. Он уделял большое внимание распространению образования: в первые же годы были открыты 42 приходских и 24 уездных училища, несколько гимназий и институтов. Он же основал Царскосельский лицей, присутствовал при вступительных и переводных экзаменах. Страстью его была ботаника, которой он всерьез занимался, создав прекрасные коллекции как в московской усадьбе, так и в своей подмосковной в Горенках. Разумовский ушел в отставку в 1816 г. и через шесть лет скончался. После смерти А.К. Разумовского дворец и усадьба перешли к сыну, известному своим беспутством и расточительной жизнью.

Летом 1827 г. в одном из флигелей усадьбы поселился великий польский поэт Адам Мицкевич, сосланный в Россию за участие в студенческом кружке, члены которого мечтали о независимости своей родины. Мало что осталось тогда от великолепия графской усадьбы – прекрасный сад разросся, заглох и был похож более на запущенный лес; возможно, что под влиянием такой романтической обстановки Мицкевич работал здесь над переводами из Томаса Мура и Гёте. Когда-то роскошная усадьба с 1828 г. стала собственностью одесского купца М.Е. Юркова, и богатые коллекции стали распродаваться за бесценок, а то и просто расхищаться.

Через пять лет усадьбу приобрел Опекунский совет, и с тех пор в продолжение почти всего XIX в. в бывшем дворце находились всякого рода благотворительные и учебные учреждения. Сразу после покупки Совет разместил в усадьбе «приют для призрения сирот обоего пола чиновников, умерших от холеры», преобразованный в

В Александринское сиротское отделение, в просторечии называвшееся Разумовским пансионом, летом 1876 г. отдали А.И. Куприна, пробывшего там до 1880 г., когда он поступил во 2-й кадетский корпус. С пансионом связан его первый литературный стихотворный опыт.

В советское время во дворце устроился физкультурный институт, занимавший его много лет. Физкультурники столь рьяно занимались там спортом, что довели бывший дворец до того, что он превратился почти в руину, на восстановление которой уже ни у кого нет средств.

На том же участке были построены и другие здания, которые также принадлежали к ведомству императрицы Марии и, в частности, 2-й женской гимназии, встроенные теперь в советское здание (ул. Казакова, 16).

Напротив него также советское здание, в котором находится «университет», как теперь стали называться бывшие институты, – здесь с начала 1930-х гг. находится Институт землеустройства, на что указывали два больших глобуса, стоящие по обеим сторонам парадной лестницы (сейчас они, правда, больше похожи просто на декоративные шары, а когда-то на них можно было увидеть материки и океаны). На здании находится мемориальная доска, посвященная С.А. Удачину, видному землеустроителю, выпускнику института, проработавшему в нем всю жизнь.

Поблизости, в Нижнем Сусальном переулке (название его – от фабрики сусального, то есть в тонких листах золота), были выстроены живописные сооружения московского газового завода. В 1865 г. город решил ввести освещение «текучим», как тогда говорили, газом, и тогда же был заключен контракт на строительство завода по сухой перегонке каменного угля, прокладке труб и постановке фонарей. Через три года в Москве уже горело более трех тысяч фонарей, но частная компания несла крупные убытки, ибо к газовой сети никто из абонентов не спешил подключаться, все предпочитали обходиться по старинке – свечами. Только в 1905 г. все предприятие перешло к городу и стало с тех пор интенсивно развиваться.

Улица Гороховое поле была застроена в основном небольшими деревянными зданиями, среди которых появлялись и каменные особняки, такие как, например, дом № 23, выстроенный для бронницкого купца второй гильдии И.Н. Демина архитектором В.И. Веригиным в 1885 г. (флигель справа – 1893 г., архитектор Н.Д. Струков). В советское время особняк был занят Государственным электротехническим институтом, а теперь в нем информационный центр военно-космических сил.

Улица Гороховое поле переходит в Вознесенскую, названную в 1929 г. улицей Радио, так как рядом с ней находилась радиостанция; исконное же московское название – по церкви, здание которой видно издали. Она была построена при усадьбе графа Г.И. Головкина вместо небольшой домовой церкви 1733 г., но, когда население прилежащих мест стало увеличиваться, церковь уже перестала вмещать молящихся, и в 1771 г. поднялся вопрос о ее перестройке «по случаю невместимости». Дело это длилось довольно долго, у прихожан денег не было, и только тогда, когда им согласился помочь Н.А. Демидов, а церковные власти отдали материал из-под разобранного Моисеевского монастыря около Охотного ряда, строительство началось.

Возводили ее недалеко от старой церкви с 1788 по 1793 г. на крутом и высоком берегу ручья Кукуй, и даже теперь, в современной высокой городской застройке, прекрасно видны ее мощный купол на ротонде и изящный шпиль, поднявшийся над трехъярусной колокольней. Церковь Вознесения считается произведением самого Казакова, но, однако, документальных свидетельств тому не найдено. Главный престол – Вознесения Господня, а приделы – Св. Николая Чудотворца и Св. Моисея Боговидца (в воспоминание упраздненного Моисеевского монастыря). В этой церкви служил дьяконом и священником известный собиратель архивных документов по истории московских церквей Гавриил Холмогоров. Он и жил вблизи нее, но дом его не сохранился (Вознесенская ул., 2/8).

Церковь закрыли в 1933 г. и передали под клуб Аэродинамического института, в последующее время в ней побывали и слесарная мастерская, и типография, и склады, оставившие здание в обезображенном виде. Теперь ее вернули общине верующих.

В рельефе местности хорошо выражена долина ручья Кукуй – стоя у церкви, можно видеть, как Вознесенская улица идет вниз до Доброслободской улицы, а потом поднимается вверх. Еще в начале XX в. ручей можно было видеть в его нижнем течении, но в 1908 г. его засыпали и по руслу проложили Елизаветинский переулок, названный по Елизаветинскому институту, находившемуся в бывшем демидовском дворце.

У впадения Кукуя в Яузу раскинулась просторная усадьба Демидова (ул. Радио, 10), еще одна в этих краях, облюбованных семьей горнозаводчиков. До них усадьба принадлежала И.Ф. Ромодановскому, наследовавшему после отца своего титул князя-кесаря. Он был генерал-губернатором Москвы в 1727–1729 гг. На нем пресекся род Ромодановских, его единственная дочь вышла замуж за графа М.Г. Головкина и получила в приданое усадьбу на Яузе. При восшествии на престол в 1742 г. Елизаветы Петровны Головкин был обвинен в измене – он был одним из самых доверенных лиц правительницы Анны Леопольдовны. Конфискованная усадьба перешла в казну и через некоторое время была продана заводчику Никите Акинфиевичу Демидову. Известно, что в 1760-х гг. в усадьбе уже находился одноэтажный усадебный, «Слободской», как он назывался, дом, стоявший в глубине участка с регулярным парком и прудами.

Он представлял собой сильно растянутую композицию, как бы составленную из нескольких объемов в традициях допетровской архитектуры. При переходе усадьбы к Демидову дом стал перестраиваться (возможно, архитектором Ф.С. Аргуновым). На протяжении нескольких десятков лет в обширной усадьбе продолжались работы – ведь на ее территории находилось множество различных строений и даже здание для театра (он находился слева от главного дома), в возведении которого, возможно, принимал участие М.Ф. Казаков. Обычно бывало, что на подмостках демидовского театра играла немецкая труппа: известный дипломат екатерининского царствования Я.А. Булгаков, живший неподалеку на Вознесенской улице (№ 12–14), писал сыну Александру, служившему в русском посольстве в Неаполе, что «немцы играют, и очень хорошо, на театре у Демидова подле меня; я всякий день бываю по соседству».

Облик демидовского дома запечатлен в «Альбоме» лучших частных московских зданий, собранном М.Ф. Казаковым.

В саду, да и вообще в усадьбе, находилось огромное количество чугунного литья с демидовских заводов – различных изделий из чугуна насчитывалось более 1500: ограды, светильники, беседки, статуи. До недавнего времени москвичи могли любоваться четырьмя чугунными статуями из этого дворца, изображавшими четыре времени года, – они стояли в парке на Семеновской (Таганской) улице.

Демидовский сад был не только местом гуляний и затей, там находились большие оранжереи и даже

После смерти владельца Слободской дом предается забвению, наследники в нем не заинтересованы, и тут в 1820-х гг. обосновывается Дом трудолюбия, которому покровительствовала супруга московского военного генерал-губернатора Т.В. Голицына. Впоследствии он стал Институтом благородных девиц, названным в честь императрицы Елизаветы Алексеевны, жены Александра I, Елизаветинским. В институте бесплатно обучались дочери обер-офицеров и чиновников в чинах не выше титулярного советника, а на платное обучение могло претендовать потомство дворян, духовенства и купцов, но, правда, при условии, если они торговали в России. По воспоминаниям современника, «…большие, высокие и светлые классные комнаты и дортуары, два прекрасных обширных зала, из которых один с колоннами, составляли его внутреннее помещение. Церковь была большая, но очень уютная и располагающая к молитвенному настроению. Большой парк с двумя прудами, где летом плавали лебеди, с лодкой и купальней доходил до Яузы и был отделен от нее невысоким деревянным забором».

В советское время в этом здании находились различные педагогические учебные заведения: Техникум имени Профинтерна, Институт имени Н.К. Крупской и, наконец, Областной институт имени В.И. Ленина, ставший с 1991 г. университетом. Напротив бывшего демидовского дворца – целый конгломерат производственных строений, в которых находится ЦАГИ – Центральный аэрогидродинамический институт, основанный на базе лаборатории, руководимой Н.Е. Жуковским, а также и другие сходные по профилю институты. В начале 1920-х гг. здесь стали строиться многочисленные сооружения (по проекту архитектора А.В. Кузнецова и др.): так, 1 октября 1925 г. сданы в эксплуатацию здания лабораторий: аэродинамической, моторной и испытания материалов, 31 декабря 1925 г. начала работать аэродинамическая труба – самая большая в мире, где можно было испытывать даже не модели, а фюзеляжи самолетов в натуральную величину.

До 1920-х гг. здесь стояло выразительное суровое здание лютеранской церкви Св. Михаила. Она, получившая в Москве прозвание «Старой обедни», возможно, была построена в Немецкой слободе первыми ее поселенцами, торговцами и ремесленниками, попавшими в Московское государство еще до 30-х гг. XVII в. Это была большая базилика с тремя нефами, разделенными столбами на арках; в ней висели паникадила, относящиеся к двум эпохам – концу XVII в. и времени ее перестройки – начала XIX в. Большой напрестольный образ был оправлен в золоченую барочную раму с витыми колонками; барочной была и красивая резная кафедра.

По сведениям, поданным в начале XVIII в. ее пастором в Московскую духовную консисторию, каменное здание кирхи построили по грамоте царя Михаила Федоровича в 1683 г. «коштом обретающихся в Москве лютерского закона иностранных разных чинов людей». Однако, судя по фотографиям, которые донесли до нас ее облик, кирха позднее была значительно перестроена. В 1920-х гг. ее здание, совершенно не исследованное, было снесено (возможно, какие-то остатки вошли в конструкции башни с ветряным двигателем).

Продолжением Елизаветинского переулка служит Доброслободская улица, выходящая к площади Разгуляй. На ее левом углу с Вознесенской улицей обращает на себя внимание одноэтажный особняк с мезонином – он был выстроен в 1830-х гг. и получил более пышное оформление в 1896 г. при переделке его владельцем архитектором Петром Дриттенпрейсом, – инициалы «DP» изображены наверху здания. Его сын В.П. Дриттенпрейс, также архитектор, построил двухэтажный каменный особняк в стиле неоампир для доктора А.Л. Любушкина в 1913 г. – он находится в глубине участка. На этой же улице стоит здание бань, интересное своей обработкой с привлечением декоративных элементов мавританского зодчества – стрельчатых арочных проемов, изощренной резьбы по камню, растительного и геометрического орнамента. К сожалению, автора этой оригинальной постройки не удалось узнать. На этом участке находился дом Н.А. Верстовского, отца композитора, который в 1825 г. переехал сюда из Петербурга. Сам Александр Николаевич Верстовский прожил здесь до 1829 г., когда он был вынужден покинуть дом отца, не признавшего гражданский брак его с актрисой Надеждой Репиной.

Сыромятники

Москва была центром ремесленного производства: ведь, как правило, город начинался с того, что вокруг крепости, под защитой ее стен, начинал селиться ремесленный, а также торговый народ. Ремесленники были одной из самых главных составных частей городского населения, а что касается кожевенников, то их ремесло вообще было одним из старейших – кожа еще до приручения животных, до развития скотоводства была важнейшим продуктом, насущно необходимым для повседневной жизни человека.

В Москве кожевенники расселялись в нескольких местах: так, в Замоскворечье, на правом берегу Москвы-реки, поселились в основном овчинники, а на правом берегу реки Яузы сыромятники (шорники), давшие название этой местности.

Они выстроили в своей слободе приходскую Троицкую церковь (любопытно, что кожевенники в Замоскворечье тоже построили церковь во имя Св. Троицы). В Сыромятниках церковь находилась на углу Верхней Сыромятнической улицы и Сыромятнического переулка, недалеко от нынешних Садового кольца и Курского вокзала. Здание церкви, самое заметное во всей окружающей местности, было построено в 1786 г. на месте старого, возведенного, вероятно, в 1680 г.; колокольня же осталась прежней, XVII в. Церковь в XIX в. перестраивалась: так, в 1806 и 1832 гг. были сделаны новые верхи у церкви и колокольни и выстроена новая трапезная с двумя приделами – преподобного Сергия и св. Николая Чудотворца. Как и многие московские церкви, Троицкая была снесена; вот постановление Президиума Моссовета от 15 октября 1932 г.: «Принимая во внимание, что церковь так называемой троицы (в Сыромятниках) находится на территории, забронированной для постройки нового центрального вокзала, церковь закрыть, а здание ее снести». Летом 1933 г. она перестала существовать. Никакого вокзала на ее месте не построили, и теперь тут чахлый скверик.

Чудом уцелело чрезвычайно интересное строение, оказавшееся задвинутым во двор дома по Земляному валу, № 39, строившегося с 1939 по 1953 г. по проекту И.Н. Кастель и Т.Г. Заикина. Если пройти во двор, то совершенно неожиданно можно увидеть очаровательное старинное здание, в состав которого входит одностолпная палата со сводами, сложенными из большемерного орленого кирпича. Палата в 1680-х гг. принадлежала боярину П.И. Матюшкину, племяннику царицы Евдокии, жены Алексея Михайловича. В XVIII в. правнук боярина продал родовые палаты, они переходили из рук в руки, и с 1764 г. принадлежали княгине Н.П. Волконской, владевшей ими до 1810 г. Возможно, дом был перестроен во второй половине XVIII в., но ампирный вид он приобрел в послепожарное время; в 1813–1817 гг. к дому приставили модный тогда портик с шестью ионическими колоннами. В 1820-х гг. домом владел купец П.В. Лукутин, в семье которого бывал Н.И. Пирогов.

Усадьба имела позади жилого дома большой сад, который частично сохранился и в прошлом веке назывался в народе Потешным, то есть увеселительным. В советское время

Рядом с этой усадьбой, но уже ближе к Курскому вокзалу, к площади выходит другое ампирное здание (Земляной вал, 35). Его центр выделен небольшим изящным четырехколонным портиком, опирающимся на цокольный этаж. Сначала это был одноэтажный каменный дом, построенный в 1818 г. на месте сгоревшего деревянного, а к 1822 г. его надстроили вторым, также каменным этажом.

Помимо того что дом этот является памятником архитектуры, он заслуживает внимания и как памятник исторический – на нем помещена мемориальная доска, отмечающая место рождения знаменитого врача С.П. Боткина 5 сентября 1832 г. Но здесь могли бы быть еще несколько мемориальных досок: в начале XIX в. дом принадлежал Петру Кононовичу Боткину, основателю известной русской купеческой династии, славной многими деятелями коммерции, литературы, искусства, науки. Семейство Боткиных, как писал В.В. Стасов, «необыкновенно замечательно по количеству интеллигентных индивидуумов, в нем народившихся, образовавших почти исключительно самих себя и потом игравших очень значительную роль в истории русского развития».

Глава семьи, происходивший из посадских людей города Торопца, переехал в Москву в 1800 г. Он первым понял выгоды чайной торговли с Китаем через Кяхту и вскоре разбогател, став в 1828 г. купцом первой гильдии, а потом и потомственным почетным гражданином. Семья Боткиных была даже и по московским меркам большой: от двух браков у Петра Кононовича было 25 детей, из которых выжило девять сыновей и пять дочерей. По воспоминаниям друга боткинской семьи доктора Н.А. Белоголового, «…все многочисленные члены этой семьи поражали своей редкой сплоченностью; их соединяла между собою самая искренняя дружба и самое тесное единодушие… на фамильных обедах этой семьи… нередко за стол садилось более 30 человек, все свои чада и домочадцы, и нельзя было не увлечься той заразительной и добродушной веселостью, какая царила на этих обедах; шуткам и остротам не было конца; братья трунили и подсмеивались друг над другом, но все это делалось в таких симпатичных и благодушных формах, что ничье самолюбие не уязвлялось…».

Многие из потомков Боткина приобрели широкую известность в России. Старший сын Василий стал одним из членов кружка интеллектуалов-философов и литераторов, автором широко известной книги «Письма об Испании» и многих статей по истории литературы и музыки; Дмитрий – собирателем большой коллекции западноевропейской живописи; Михаил – художником и также собирателем, но коллекции русского искусства; Петр посвятил свою жизнь семейной фирме; Сергей стал знаменитым медиком.

Вскоре после рождения Сергея Боткины переехали с Земляного вала в Петроверигский переулок, где они купили прекрасный особняк, бывший в их владении почти до взятия власти большевиками.

Отойдем от шума и суеты Садового кольца и углубимся в переулки.

Сыромятники удивительное место. Уйдя с оживленных улиц, путник неожиданно оказывается как будто в другом городе, не в центре большого, одного из самых крупных урбанистических образований в мире, а в тихом, провинциальном, удаленном от суеты и шума столицы городке. Перед ним переулки, заросшие деревьями, сквозь трещины асфальта мостовых пробивается зеленая трава, изредка пройдет по тихому переулку прохожий, а ведь совсем рядом гудит тысячами автомобилей Садовое кольцо и неумолчно шумит людская круговерть у Курского вокзала.

Вот в таком тихом месте оказываемся и мы, повернув в Мельницкий переулок (в этих местах находилась слобода мельников). Ранее называвшийся Кривоярославским, переулок связан с памятью знаменитого хирурга, педагога и общественного деятеля Н.И. Пирогова. На доме № 12 находится поставленная еще до большевистского переворота мемориальная доска, решительно утверждающая: «Здесь родился Николай Иванович Пирогов 13 ноября 1810 г.». Судя по этому тексту, он родился именно в том здании, на котором и помещена доска. Но это не так, оно уже третье по счету на этом месте со времени памятного события.

Тут в глубине участка, приобретенного отцом Н.И. Пирогова, казначеем Московского провиантского депо Иваном Ивановичем Пироговым, около 1807 г. стояло небольшое деревянное строение, в котором родился будущий медик. В пожар 1812 г. дом сгорел, и на прежнем месте отец построил новый, на каменном фундаменте, но тоже деревянный дом.

По просьбе и указаниям отца Пирогова, который интересовался живописью, новый дом разукрасил некий доморощенный художник: на потолках он изобразил пестрых птиц, порхающих среди зарослей, все печи разрисовал аллегорическими изображениями времен года в виде женских фигур, в садовых беседках поместил фантастические фрески. Конечно, именно этот дом помнил Пирогов, живший в нем до 15 лет, когда его отец разорился и семья переехала в Конюшковский переулок на Пресне.

Дом детства Пирогова также не дошел до наших дней – его заменили строения, появившиеся по красной линии переулка во второй половине XIX в., на одном из которых и укрепили мемориальную доску.

Из дома своего детства маленький Николай каждый день направлялся на Верхнюю Сыромятническую улицу: он в 1821 г. поступил полупансионером в «своекоштное отечественное училище для детей благородного звания педагога Василия Степановича Кряжева». На доме училища по Верхней Сыромятнической, № 7, помещена мемориальная доска (для установления пироговских памятных мест много сделал известный москвовед В.В. Сорокин). В училище занимался и Василий Боткин.

На Верхней Сыромятнической улице обращает на себя внимание щедро украшенный большой особняк (№ 16). Но пышные одежды скрывают классическое строение конца XVIII в., которое принадлежало московскому купцу П.X. Колесникову (оно не исследовано и может скрывать еще более ранние части). В 1879 г. особняк перешел к некоему дворянину Ф.Ф. Биркелю, который пристраивает к нему слева трехэтажную башню по проекту архитектора М.К. Геппенера. Полностью изменил свою внешность этот особняк при следующем владельце, купце второй гильдии Романе Богдановиче Шёне, разбогатевшем на торговле шерстяной пряжей и известном в Москве своей благотворительной деятельностью. Он превратил его в 1894 г. в здание, похожее более на средних размеров дворец где-нибудь в западноевропейском городе (архитекторы Б.В. Фрейденберг и В.И. Чагин).

Если с Верхней Сыромятнической улицы пройти в туннель под железнодорожными путями Курской дороги к Нижней Сыромятнической, то сразу же при выходе из туннеля с правой стороны начнутся строения завода «Манометр», основателем которого был Федор Федорович Гакенталь. История завода началась с 1886 г., когда Федор Гакенталь, записанный в мещанское сословие подмосковного города Подольска, получил разрешение на открытие в Денисовском переулке около Немецкой улицы литейного заведения. Потом он перевел его в Сыромятники и значительно расширил, устроив «бронзо-меднолитейный, чугунолитейный и арматурный завод и фабрику манометров», получивший в 1896 г. на Нижегородской ярмарке большую золотую медаль. Стачечная борьба конца XIX–XX в. не обошла завод Гакенталя, его рабочие неоднократно устраивали забастовки, участвовали в демонстрациях; особенно частыми они были в 1905 г. Завод национализировали летом 1918 г. –

Неподалеку отсюда, в 4-м Сыромятническом переулке, сохранилось прекрасное здание в стиле классицизма. Как ни удивительно, уцелело множество декоративных украшений его, да и сам дом, по крайней мере внешне, претерпел не много изменений. Стоит войти через калитку во двор и полюбоваться этим незаурядным сооружением, оно производит впечатление мощи и в то же время сдержанности, центр его выделен красивым портиком, а впереди находится необычный полукруглый выступ.

Один из первых планов этой местности свидетельствует о том, что здесь находилась огромная усадьба (участок ее был площадью более 11 тыс. кв. саженей, что составляет более 5 гектаров) с главным каменным домом, а между ним и Яузой были несколько прудов. В 1809 г. усадьбой владел купец Никифор Прокофьев, в начале 1821 г. она перешла к ревельскому второй гильдии купцу Фридриху Даниельсону. В тимпане портика главного дома до сих пор можно увидеть затейливо переплетенный вензель его сына Людвига Фридриховича Даниельсона.

Новые владельцы открыли на территории усадьбы пивоваренную фабрику и построили рядом, через переулок, длинное здание складов для хранения солода. В 1840-х гг. фабрика, владельцами которой стали первогильдейские купцы Виллиам Ватсон и Петр Дрейер, была второй по величине в Москве: в ней производилось пива на 57 тысяч рублей в год.

В 1855 г. эта огромная усадьба и фабрика стали принадлежать известному в летописях русской истории и коммерции Василию Александровичу Кокореву, как его называли, откупщицкому царю. Он разбогател на откупах, занялся банковским делом, основал несколько промышленных компаний и стал одним из самых богатых людей в России. Кокорев, к негодованию царской администрации, занялся и активной общественной деятельностью, в которой, впрочем, власти не дали ему развернуться. Некоторое время тут находилась фабрика сургуча, смолок и пробок Н.Ф. Мамонтова, которая в 1858 г. переехала в собственное помещение за Пресненской заставой, где было налажено производство масляных лаков. В конце XIX в. тут находилось акционерное общество «Московская Бавария», к которому перешла пивоваренная фабрика. Она просуществовала до первых лет нового XX в., когда часть усадьбы приобрели душеприказчики X.С. Леденцова, завещавшего свое состояние на образовательные цели, и главный дом в 1909 г. был переоборудован для помещения там городского училища. К тому времени старинная усадьба значительно сократила свою площадь: часть ее отрезала линия Московско-Курской железной дороги, а часть, выходившая к Яузе, была продана в другие руки. Заведующим домами был И.П. Голоулин, и еще много лет при коммунистах этот дом среди окрестного населения назывался «Голоулинским», и даже весь район до набережной Яузы – «Голоулинкой».

Напротив, через Хлудовский переулок (сейчас Сыромятнический пр., 6), находятся строения целого комплекса благотворительных учреждений, связанных с именем Герасима Ивановича Хлудова. Хлудовы были ткачами-кустарями, вся семья отличалась умом, предприимчивостью, сметкой и огромным трудолюбием. После кончины основателя дела Ивана Ивановича Хлудова сыновьям досталось 200 тысяч рублей, которые они пустили для расширения производства. Вскоре они смогли завести торговлю в Москве, а в 1847 г. начали постройку бумагопрядильной фабрики в Егорьевске, которая стала одной из самых больших в Подмосковье. Вместе с братом Алексеем Герасим Хлудов управлял Егорьевской бумагопрядильной мануфактурой и стал одним из самых богатых людей в России. Он занимался и коллекционированием картин – в его собрании находилась федотовская «Разборчивая невеста», произведения Перова, Айвазовского, Брюллова.

После ранней смерти Павла, своего единственного сына, Герасим Хлудов пожертвовал несколько сотен тысяч рублей и специально купленный огромный участок земли в Сыромятниках для строительства благотворительного учреждения, называвшегося «Домом призрения бедных». Г.И. Хлудов умер в 1885 г., и Купеческое общество на завещанный им капитал стало строить по проекту архитектора Б.В. Фрейденберга большое здание приюта с домовой церковью. Он был открыт 8 мая 1888 г. В то время там поместили 50 женщин и 30 мужчин, а в 87 бесплатных квартирах 150 вдов с сиротами. Со временем около приюта на средства дочерей Хлудова были выстроены здания различных учреждений: так, Александра Найденова пожертвовала средства на строительство корпуса бесплатных квартир, Любовь Вострякова на бесплатное народное училище, Прасковья Прохорова на отделение слабых и одержимых недугами, а также на бесплатное женское ремесленное училище и еще один корпус бесплатных квартир (автором некоторых из этих сооружений был архитектор Л.Н. Кекушев).

В результате на большом (площадь его более 3 гектаров) участке у Яузы в новых и старых зданиях образовался целый благотворительный городок. Перед Первой мировой войной, в 1913 г., в бесплатных квартирах жили 570 человек, в приюте находилось 105 человек, в ремесленной школе обучалось 60 девочек, а в начальной школе 95 учеников.

После коммунистического переворота в бывших приютах обосновались советские конторы.

Алексеевская слобода

Первые документальные сведения об Алексеевской слободе относятся в основном к началу XVII в., когда она уже существовала и имела в своем составе 65 дворов. Это была черная тяглая слобода, то есть слобода, обязанная нести государственные повинности, названная, вполне вероятно, по церкви во имя св. Алексия, московского митрополита, здание которой в значительно искаженном виде стоит на соседней Николоямской улице.

Две улицы пересекали слободу – Большая и Малая Алексеевские (переименованные в 1919 и 1922 гг. и, как ни странно, до сих пор еще остающиеся Коммунистическими!)[5].

Большая Алексеевская была основной улицей слободы. Писатель П.И. Богатырев, рассказывая о Москве 80—90-х гг., даже назвал эту улицу одной из самых лучших в Москве: «Большая Алексеевская улица в своем начале очень широка, почти шире всех улиц Москвы. Богатые, великолепные дома делают ее прекрасной улицей. Здесь нет ни лавок, ни магазинов, ни мастерских, кроме двух золото-канительных фабрик Алексеевых».

Большая Алексеевская издавна была спокойной, типично московской купеческой улицей, и такой характер она сохранила даже в начале XX в. – в одном из путеводителей писали тогда, что улица застроена «роскошными домами именитого купечества и лишена совершенно делового движения», но сейчас движение на ней стало значительно интенсивнее.

Эта улица одна из немногих в Москве, где сохранилось так много прекрасных зданий конца XVIII – начала XIX в. – один за другим они выстроились по красной линии, являя собою зрелище редкое и необыкновенное.

У Таганской площади первые дома на Большой Алексеевской (№ 1, 2, 3 и 5) – небогатые обывательские строения, с весьма сдержанной декоративной обработкой пилястрами, рустом, замковыми камнями. На первом этаже находились помещения для лавок

Подальше от толчеи и беспокойства торговой Таганской площади выстроили себе представительные дома владельцы побогаче. Дом № 9, с пилястровым портиком (обратите внимание на забавных ангелочков в тимпане фронтона, изображенных в этаком задиристом виде – подбоченившись и ручки уперши в бок), выстроен, вероятно, в начале XIX в. В середине века им владел потомственный почетный гражданин Алексей Полежаев, чей вензель «АП» изображен в тимпане фронтона. В конце века владельцем этого особняка был Павел Васильевич Зубов, из старого купеческого рода, увлекавшийся коллекционированием. Его собранию мусульманских и сасанидских монет позавидовал бы Британский музей, а библиотека по востоковедению была одной из самых полных в России. В его гостеприимный особняк на Большой Алексеевской часто приходили известные ученые, артисты, литераторы. Здесь хранилась и прекрасная коллекция музыкальных инструментов (в которой были скрипки Амати и Страдивари), собранная еще его отцом Василием Павловичем Зубовым и конфискованная коммунистами.

Коллекцию монет сам владелец передал в Исторический музей, а вот ценнейшая библиотека оказалась распыленной по многим хранилищам и, по сути дела, перестала существовать. Могила П.В. Зубова в Андроньевском монастыре, как и все захоронения там, была уничтожена, но в последнее время удалось найти ее место, и там был поставлен крест с надписью: «Павел Васильевич Зубов 1862–1921».

Дом № 11, владелицей которого в начале XIX в. была купчиха Пелагея Кононова, также один из образцов жилых домов, строившихся в Москве богатыми купцами, но он сохранился хуже, чем другие, ибо был несколько раз перестроен. Однако в интерьере его еще остались следы первоначальной декоративной обработки.

В Алексеевской слободе жили весьма состоятельные купцы, такие как, например, владелец обширного дома (№ 13), «мануфактур-советник, почетный гражданин и кавалер» Иван Алексеевич Колесов, бывший в 1834–1837 гг. городским головой Москвы. Ему, конечно, хотелось иметь дом не хуже, а лучше многих других его соседей: он приобрел большой дом, почти дворец, принадлежавший в 1806 г. холмогорскому купцу Д.В. Сорокину, и еще увеличил его. Колесов соединил главный дом с флигелями так, что по улице выстроился длинный фронт зданий, в котором можно угадать три обычных компонента городской усадьбы – главный дом посередине и два флигеля справа и слева от него.

В этом месте от Большой Алексеевской отходит Малая, и на углу двух улиц возвышается один из самых красивых московских храмов – Св. Мартина Исповедника, величественное сооружение, в котором выделяются прекрасно прорисованные колонные портики, крупная ротонда, увенчанная куполом и бельведером, и стройный силуэт высокой изящной колокольни. Колонны – основная декоративная форма, применяемая архитектором: они то распределяются равномерно, то стягиваются в пучки, группируясь в компактные группы.

В одной из публикаций об этой церкви говорилось, что образцом ее послужил лондонский собор Святого Павла, гениальное произведение Кристофера Рена. Сходства, однако, тут мало, его можно усмотреть разве что в общей композиции купола, который у Рена, правда, значительно мощнее, и щедром использовании пучков колонн как декоративного приема.

Чтобы соорудить такой храм, надо было обладать немалым капиталом. Его имел московский купец первой гильдии Василий Яковлевич Жигарев, городской голова в 1795–1798 гг., живший в приходе этой церкви. Он не только оплатил возведение огромного храма, но и пригласил прекрасного архитектора – Родиона Родионовича Казакова, составившего проект здания. Разрешение на строительство было получено в январе 1792 г., два придельных храма – иконы Грузинской Богоматери и Св. Мартина Исповедника – были освящены в 1800 г., а главный Вознесенский престол – в 1806 г. Роспись храма выполнял кто-то из известных декораторов Скотти: либо Карло, либо его племянник и ученик Пьетро (есть также указания на авторство живописца Клауди).

Почему же один из престолов храма был посвящен святому, не очень известному на Руси – папе римскому Мартину, изгнанному в Тавриду, где он и скончался в 655 г.? Дело в том, что день поминовения этого святого празднуется 14 апреля, – в этот день в 1502 г. венчался на царство Василий III, и возможно, что первоначальное построение храма связано именно с этим событием.

В 1927 г. церковь закрыли, и только недавно в ее трапезной, где еще остались стенные росписи, возобновились службы. В придельном храме поставлен иконостас, который был когда-то в церкви, но после закрытия хранился в Музее архитектуры.

На последнем участке Большой Алексеевской находятся еще два значительных здания, о которых необходимо рассказать. Одно из них (№ 27) выстроено, очевидно, в конце 1820-х – начале 1830-х гг. купцами Василием и Павлом Челышевыми (последний был строителем известных в Москве гостиницы и бань на Театральной площади – «Челышей»), которые заменили небольшой деревянный дом, стоявший в глубине участка в окружении двух флигелей, на каменный особняк, соединенный двухэтажными переходами с ними. За домом шел обширный сад, выходивший на Малую Алексеевскую.

К 1835 г. эта усадьба перешла к Алексеевым, которые к тому времени стали самыми крупными землевладельцами здесь. «Говорят, от этих Алексеевых и улица получила свое название, – рассказывал П.И. Богатырев. – Алексеевы были очень богаты, так что их богатство вошло в поговорку. „Ведь ты не Алексеев“, – говорил кто-нибудь другому, желая упрекнуть его в заносчивости. Тогда достоинство людей мерилось еще богатством. Сам Алексеев в юмористических журналах фигурировал тогда под именем Петра Рогожского (здесь говорится о Петре Семеновиче Алексееве. –Авт.) и был, говорят, оригинальный старик. Дом у него был как дворец, с золоченым балконом; внутри роскошь была царская».

В 1847 г. Алексеевы расширили флигели, соединив их с главным домом так, что образовался единый объем. В 1879 г. усадьбой владел один из членов большой и состоятельной семьи текстильных фабрикантов Абрам Абрамович Морозов, переделавший главный дом по проекту М.Н. Чичагова. В это время декор дома изменился, стал более пышным, приобретя черты необарокко. Тому же архитектору принадлежит и прекрасного рисунка ограда. В 1886 г. сюда, в левый флигель усадьбы, переместили ремесленное училище, учрежденное на средства Варвары Алексеевны Морозовой.

После того как от Морозовых вся усадьба перешла во владение Московского купеческого общества, ремесленное училище перевели на Покровскую улицу (дом № 14), а здесь решили устроить бесплатные квартиры, для чего архитектор С.У. Соловьев в 1905 г. надстроил флигели и застроил сад четырехэтажными корпусами. Хотя основное здание оставили нетронутым, но получилось так, что прекрасный дворец оказался немилосердно зажатым внутри узкого двора и окруженным неприглядными зданиями вплотную к нему.

Еще один дворец находится рядом (№ 29); он принадлежал тому самому Жигареву, который был храмоздателем церкви Св. Мартина. У него было большое владение, приобретенное им в 1788 г., в глубине которого стоял каменный дом, окруженный также каменными жилыми

В этом доме 5 января 1863 г. родился будущий реформатор театра Константин Алексеев (Станиславский), но жил он здесь совсем немного: вскоре его родители переехали в приобретенный ими дом у Красных ворот, а «рогожский дом» в 1867 г. пожертвовали для устройства в нем Николаевского дома призрения вдов и сирот московского купечества (его перестраивал архитектор А.С. Каминский).

На правой стороне Большой Алексеевской улицы находится ухоженный особняк (№ 2а) с тонко прорисованным классическим фасадом, отмеченным по центру ионическим пилястровым портиком и оживленным лепными украшениями. Построен он был «переяславской купеческой женой» Прасковьей Крестовниковой между 1820 и 1823 гг. Соседний дом № 4 выстроен купцом Петром Степановым, вероятно, в начале XIX в., а в середине века им владели братья С.В. и К.В. Морозовы, которые в 1882 г. построили позади него двухэтажное здание, нижний этаж которого использовался под службы, а верхний – для конторы. Наверху дома вензель «СМ», поддерживаемый ангелочками, который относится к одному из владельцев дома – Сергею Морозову, внуку основателя династии Морозовых. В 1911 г. дом был приобретен Городским попечительством о бедных Рогожской части. Теперь тут постоянное представительство Кабардино-Балкарской Республики.

Дом № 6, существенно переделанный в 1865 г. по новой моде «женой купеческого сына» Ф.Е. Зиминой, скрывает стены классического особняка начала XIX в. Сосед его (№ 8) – с небольшим пилястровым портиком и ионическими капителями колонн – выстроен примерно в то же время (в 1817 г. его владельцем был купец С.Ф. Калашников). От ограды усадьбы остались часть ее с калиткой и резным украшением и дворовые столбы. Дом под № 10 относится, вероятно, к началу XIX в.; а самое большое здание на этой улице – № 14 – выстроено по проекту архитектора В. Морозова в 1914 г. Это вестник нового строительства, охватившего Москву в начале XX столетия – пятиэтажный доходный дом, отделанный кремовой, зеленой и темно-лиловой керамикой. У его парадного входа сохранились даже два льва, сторожащие вход.

Еще несколько купеческих особняков стоят на правой стороне Большой Алексеевской – это № 16 (1873 г., архитектор И. Левицкий), № 20 с ионическим портиком, построенный в 1796 г. для народного училища, и № 28, который в основе своей, вероятно, сохранился с конца XVIII в.: тогда у купца А.В. Шошина стоял по улице одноэтажный каменный дом, надстроенный в 1830-х гг. еще одним этажом. Новый владелец – уже в XX в. – купец второй гильдии В.А. Ананьин пристраивает к дому длинный забор, украшая его геральдическими львами.

Некоторые владельцы на этой тихой купеческой улице старались не отставать от новомодных веяний, приспосабливая к своим старым особнякам «современные» украшения. Вот так отделан классическими деталями – барельефами на античные темы и разного рода гирляндами – дом № 30 (стр. 1) владельцем его, купцом И.П. Кузнецовым, в 1911 г., когда моден был неоампир. Совсем комично это увлечение выглядит на примере дома № 36, украшенного декором в стиле модерн купцом В.В. Щукиным в 1911 г.

Ответвляющаяся от Большой Алексеевской Малая, или теперь улица Станиславского, проходит почти параллельно ей. Довольно долгое время тут не было плотной городской застройки; на правую ее сторону выходят задние границы владений по Большой Алексеевской, а на левой – самое большое на этой улице строение, следующее изгибу улицы, – здание золотоканительной фабрики, устроенной Алексеевыми.

Славная в истории Москвы династия Алексеевых дала нескольких известных деятелей в предпринимательстве, общественной деятельности, искусстве.

Основателем ее был ярославский крестьянин Алексей сын Петров, торговавший, по семейному преданию, горохом с лотка. Он получил вольную и записался в 1746 г. в купечество. Его старший сын Семен Алексеев в 1785 г. тоже торговал, но уже в Китайгородском серебряном ряду, и, будучи энергичным и предприимчивым, основал фабрику «волоченого и плащеного золота и серебра», которая в начале XIX в. стала самой крупной в Москве, выпустив 73 пуда золотой и серебряной проволоки. После 1812 г. Алексеевы обосновались в Алексеевской слободе, купив усадьбу, выходившую на главную улицу (Большая Алексеевская, 29), где открыли фабрику, а в начале 1850-х гг. они перевели ее на Малую Алексеевскую, приобретя большой и почти пустой участок и выстроив на нем несколько фабричных зданий. В 1872 г. на фабрике работало 400 рабочих и годовой оборот ее равнялся 1,1 млн рублей. В начале 1890-х гг., под влиянием технического прогресса на аналогичных предприятиях Западной Европы, Алексеевы начали модернизировать свою фабрику, устанавливать современное оборудование, вводить передовую технологию (в этой работе активно участвовал К.С. Алексеев-Станиславский). В 1905–1912 гг. возвели по красной линии Малой Алексеевской корпус для производства кабеля, где установили алмазные фильеры, бывшие тогда единственными в России.

Конечно же, на алексеевской фабрике работал самодеятельный театр, для которого выстроили специальное здание, организовали хор и оркестр, читальню, вечерние курсы.

Единственный памятник архитектуры на Малой Алексеевской улице находится в бывшей купеческой усадьбе (№ 25) – это строение с правой стороны участка, расположенное параллельно линии улицы. Оно может датироваться концом XVIII – началом XIX в., так как на плане усадьбы купца М.М. Кузминского, снятом в 1804 г., это здание уже было показано. Перпендикулярно к нему архитектор А.С. Каминский в 1864 г. пристраивает двухэтажное строение. В продолжение XIX в. и в начале XX в. в усадьбе находится фабричное производство – сначала свечное, а потом шерсто-ткацкое.

На углу с Мартиновским (Мартыновский) переулком – еще одна усадьба, в которой сохранились строения начала XIX в. На плане усадьбы 1816 г., принадлежавшей купцу Н.Г. Коншину, уже были показаны два жилых дома, соединенные переходом и стоявшие торцом к Малой Алексеевской улице. Перед переворотом октября 1917 г. усадьба принадлежала купцу из Павловского Посада И.Н. Зимину.

Мартиновский переулок ведет к лабиринту переулков, находящихся между Садовым кольцом и Николоямской улицей. Большой и Малый Дровяные названы по торговле здесь дровами, Известковый – по торговле известью (на плане переулка 1795 г. показан большой порозжий участок князя А.М. Голицына, на котором изображены несколько амбаров, «где торгуют известью»), Пестовский – по домовладелице 1804 г. коллежской секретарше Акулине Андреевне Пестовой, Грязный, переименованный в 1925 г. в Аристарховский в честь члена Совета рабочих депутатов Рогожско-Симоновского района, и Сивяков – по одному из домовладельцев.

Мартиновский переулок подходит к перекрестку с Большим Дровяным, где стоят два дома

Большой Дровяной переулок выходил непосредственно на Садовую, но со строительством путепровода часть строений по переулку была снесена. Так, во владении № 4, принадлежавшем еще с самого начала XIX в. и до 1918 г. купцам Расторгуевым, сохранился только один дом – щедро украшенный – по красной линии переулка, построенный в 1894 г. Дом № 8 остался в основе своей с послепожарных времен, а следующий за ним является памятником архитектуры – одним из тех типичных небогатых купеческих особняков, десятками строившихся после пожара 1812 г. по «образцовым» проектам Комиссии строений. Он был выстроен владелицей усадьбы «купеческой женой» А.И. Шикаловой в 1820 г.

На другой стороне Большого Дровяного переулка еще остался жилой дом (№ 9) с деревянным вторым этажом и старыми воротными столбами. На углу с Аристарховским переулком – усадьба с флигелем 1884 г. и протяженным главным зданием (№ 13), которое было выстроено архитектором Э.С. Юдицким в 1894 г. для купчихи Ольги Татарниковой. В его объем архитектор включил особняк, показанный на плане 1821 г. На последнем отрезке Большого Дровяного переулка можно обратить внимание на дом под № 17, построенный до 1831 г. мещанином Егором Федоровым, и один из самых видных тут особняков (№ 21) – в 1884 г. владелец его первогильдейский купец из города Киржача П.П. Крашенинников подрядил архитектора П.А. Дриттенпрейса надстроить на старом доме купчихи Ольги Кирьяковой 1821 г. третий этаж, переделать фасад и пристроить еще один объем несколько в глубине с левой стороны.

Параллельно Большому Дровяному переулку проходит Пестовский, начинающийся небольшим домиком (№ 4), построенным, вероятно, в 1817 г. мещанином И.Е. Рубцовым; долгое время в конце XIX в. он принадлежал владельцу большой текстильной фабрики в селе Озеры около Коломны С.П. Моргунову; он в первые годы XX в. купил дом на 1-й Мещанской улице (см. главу «Мещанская слобода»), а домик в Пестовском переулке перешел к его родственнику купцу А.И. Елагину. Далее по той же стороне – также типичный для послепожарного времени купеческий особняк (№ 10), украшенный скромным пилястровым портиком на втором этаже.

В конце XIX – начале XX в. в этих исконно купеческих местах стали появляться вестники нового строительства – большие доходные дома. Так, напротив дома Елагина в 1911 г. домовладелец, крестьянин Владимирской губернии М.Т. Жаров, возводит четырехэтажный дом (№ 3) со всякими украшениями, среди которых гордо восседает… орел с распростертыми крыльями (архитектор С.М. Жаров). Далее по Пестовскому переулку обращает на себя внимание живописное здание (№ 9, надстроенное двумя этажами), принадлежавшее Екатерининской пустыни, построенное в 1910 г. по проекту архитектора С.А. Чернавского. Напротив него – еще больший доходный дом, три этажа которого были возведены в 1908 г. архитектором М.Г. Приемышевым, а в 1914 г. еще более увеличенный пристройкой с левого боку и надстройкой четвертого этажа архитектором А.М. Гуржиенко.

Эти переулки выходят на Николоямскую улицу. В XV в. земли здесь, принадлежавшие Андроньевскому монастырю, перешли к Ивану III, устроившему на них свои сады. Часть левого берега реки Яузы в конце XVI в. была занята Греческой слободой, а к 1671 г. тут были поселены стрельцы.

Улица долгое время называлась Ульяновской – по фамилии первого главы Советского государства, а ее исконное московское имя обязано церкви Св. Николая, «что на Ямах». Она стояла на углу одноименного переулка, примерно на месте дома под № 39/43. Название урочища – «Ямы» объясняется тем, что здесь находилась слобода ямщиков (слово «ям» означало почтовую станцию или постоялый двор). Первые известия о церкви относятся к 1642 г., ее главный престол был Троицким, однако более всего она была известна по Никольскому приделу. Каменное здание церкви было построено в 1697 г., но с увеличением прихода она стала тесна, и в 1867–1878 гг. по проекту архитектора Н.И. Финисова ее перестроили заново – построили новую трапезную, а на старом четверике поставили широкий барабан с шатром над ним.

Весной 1929 г. колокольню снесли, а сам храм простоял еще долго: только в 1959 гг. разрушили и его. На церковном участке и далее по улице выстроили несколько жилых домов, и по той же стороне улицы поставили еще одно стандартное здание (где находится медицинское училище), которые никак не украшают улицу.

Николоямской переулок, на углу которого стояла церковь, спускается к набережной Яузы, к перекинутому через реку Полуярославскому мосту (по фамилии владельца текстильной фабрики И.М. Полуярославцева). В переулке немного интересных зданий – можно только отметить несколько строений на усадьбе под № 5, владелицей которой в 1824 г. была мещанка Авдотья Збитнева, которая, возможно, и построила двухэтажный жилой дом по красной линии улицы и флигель справа от него. Такая планировка удерживалась на протяжении почти целого века, пока новый владелец С.С. Зайцев не делает пристройку к заднему фасаду главного дома, и почти в то же время (в 1904 г.) он строит у задней границы участка здание для кондитерской фабрики, еще увеличенное с левой стороны в 1912 г. (архитектор И.И. Благовещенский).

От Николоямского переулка отходит Шелапутинский, названный по владельцу участка на углу его и Николоямской улицы, купцу И.А. Шелапутину. Одно время переулок назывался Морозовским – по фамилии основателя знаменитой династии текстильных фабрикантов Саввы Васильевича Морозова, обосновавшегося здесь в 1820-х гг. Тогда он приобрел большой участок рядом с Яузой, на берегу которой стояли «казенные торговые бани». На Яузу с крутого склона холма гордо смотрел его дворец, а позади в нескольких каменных и деревянных зданиях разместилась текстильная фабрика. Она не была особенно большой: на ней в 1846 г. трудились 250 работников, и они вырабатывали тканей на сумму 40 тысяч рублей. В Москве среди бумаготкацких фабрик морозовская занимала восьмое место – далеко позади хлудовской или солодовниковской.

Дом Морозова, датируемый концом 1830 – началом 1840-х гг. (Шелапутинский пер., 1) представляет собой образец последнего периода развития московского классицизма, очень плодотворного в истории русской архитектуры, давшего всемирно известные памятники. Он очень выразителен своим величественным мощным портиком, а внутри дома сохранились замечательные многоцветные росписи потолков, колонны вестибюля, паркет, резные двери.

Внук и наследник строителя дома, Давид Абрамович Морозов, пожертвовал бывший фабричный участок московскому купеческому обществу для строительства на нем здания богадельни и обеспечил ее капиталом. Богадельня (№ 3) строилась в 1888–1891 гг. по проекту архитектора М.И. Никифорова, он же пристроил с заднего фасада дома старообрядческую молельню (хотя в богадельню принимались отнюдь не только староверы). В советское время здесь находился родильный дом имени К. Цеткин.

На левой стороне Николоямской улицы интересные дома находятся за перекрестком с Шелапутинским переулком; примечательные архитектурные памятники, незаурядные сооружения, относящиеся, как правило, по крайней мере, к XVIII в., а то и

Правый угол Шелапутинского переулка занимает усадьба (№ 49), которая связана с именем купца Федора Птицына, приобретшего ее в 1738 г. и позже увеличившего ее несколькими приобретениями. В 1754 г. он начал строительство каменных палат на восточной меже усадьбы – здание это сохранилось и было умело отреставрировано. На этом же участке, на самом углу Шелапутинского переулка, находится также старинное здание (возможно, 60-х гг. XVIII в.), декор которого принадлежит 1870-м гг. По переулку сохранилось здание с декоративной обработкой псевдоготическими нишками, а позади него – торцом поставленный дом 1830-х гг. (надстроенный в советское время), в котором, вероятно, помещалась фабрика.

По соседству расположена городская усадьба (№ 51), главный дом которой, поставленный боком к современной красной линии улицы, находится в глубине парадного двора. Такая необычная постановка главного дома говорит о его древности, и действительно, в его составе находится каменная палата конца XVII в. (если считать с левой стороны здания – 4-я, 5-я и 6-я оси). Вообще, это протяженное здание представляет собой настоящий конгломерат разновременных строений, датируемых, начиная с конца XVII и кончая второй половиной XIX в. Большие перестройки были сделаны в середине XVIII в. богатым купцом С.П. Васильевым, тем самым, на средства которого была возведена величественная колокольня Андроникова монастыря (см. главу «Рогожская слобода»). При нем к правому торцу палат пристраивается еще одна палата (это 7-я, 8-я и 9-я оси, считая слева). Позднее усадьба переходит к купцам Пищальниковым, при которых дом еще удлиняется пристройкой справа (с восточной стороны). Современный вид дом приобретает при купце А.А. Скороспелове – он в начале 1870-х гг. пристраивает к левому торцу дома парадные лестницу и вестибюль (в тамбуре левой двери на полу выложено мозаикой «1871» – очевидно, дата окончания строительства). Следы многочисленных переделок можно видеть внутри этого здания, реставраторы сохранили фрагменты, когда-то украшавшие фасады – барочный и псевдоготический наличники. В интерьере можно видеть следы позднего убранства дома – мраморные камины и подоконники, лепные карнизы, живописные плафоны потолков, дубовые двери.

Далее усадьба, которая в XVIII в. также принадлежала богачу С.П. Васильеву, купившему ее по просроченной закладной у купца И.И. Медовщикова. Новый владелец строит в начале 1780-х гг. две каменные палаты по красной линии улицы, перешедшие после кончины Васильева к его родственнику купцу П.И. Пищальникову. Эти строения после пожара 1812 г. стояли долгое время обгорелые, пока усадьба не разделилась на две части (№ 53 и 55) и на обеих частях не были построены в 1836 г. по образцовым проектам сохранившиеся доныне дома.

Далеко видны главы церкви Св. Сергия, что в Рогожской слободе, поставленной очень выгодно на высоком холме над Яузой. Первоначально (вероятно, еще в XVI в.) тут стояла деревянная церковь «в Гонной в Рогожской ямской слободе», главный престол которой был освящен в честь Св. Троицы, а придельный – преподобного Сергия Радонежского.

Каменное здание церкви (Николоямская, 59) построено до 1721 г., в конце XVIII в. к нему пристроили трапезную с тосканскими портиками и скругленными углами (1796–1800; возможно, авторство В.И. Баженова), после 1812 г. основную церковь перестроили, и ее здание приобрело ампирные черты; существующее торжественное пятиглавие – проект архитектора Ф.М. Шестакова – появилось на здании после пожара, случившегося в 1835 г. Рядом с новым большим храмом долгое время стояла маленькая шатровая колокольня; только в 1864 г. вместо нее была выстроена существующая высокая колокольня (возможно, по проекту А.С. Каминского).

После закрытия в 1930-х гг. храм Св. Сергия стоял, постепенно ветшая, несмотря на то, что его арендовал Художественный фонд РСФСР. В 1987–1988 гг. церковь отреставрировали, выполнив огромный объем работ.

За исключением высокого доходного дома в начале Николоямской улицы, построенного в 1913–1914 гг. по проекту архитектора А.Н. Маркова (перед ним стоит деревянный дом 1893 г. «крестьянки из села Озер» Н.П. Моргуновой, представительницы богатой текстильной династии), почти весь ряд домов на правой стороне старше ста пятидесяти лет, а некоторые насчитывают и более двухсот. Все они были построены для не очень богатых владельцев – купцов и мещан. Так, дом № 38 показан на плане владения купца И.И. Мухина 1817 г. (строение справа от него 1886 г.); на другом углу Большого Дровяного переулка стояло «обгоревшее строение развалившееся», как было написано в экспликации к плану 1823 г., вместо него примерно в 30—40-х гг. XX века был построен существующий двухэтажный дом. Дом № 42 – один из самых молодых на этой стороне Николоямской улицы. Он выстроен в 1883 г. для городского училища архитектором Д.Н. Чичаговым на участке, владельцем которого был известный московский городской голова Н.А. Алексеев. Сохранился красивый навес над входом в здание.

Угловая часть дома № 44 означена на плане 1819 г.; дом № 46 был также построен в послепожарное время – им в 1822 г. владела купеческая жена Федосья Солодовникова, но в начале XX в. его перестроили. Рядом, на участке № 48, по красной линии улицы находятся два дома. Правый (второй этаж его деревянный) впервые показан на плане 1831 г., а левый, пышно декорированный, был выстроен в 1890 г. Дом № 50 (на правом углу Николоямского тупика) был выстроен в два приема: часть, выходящую на улицу, возможно, возвели во второй трети XIX в., а позади – в 1880 г. На участке № 52 находятся два строения 1831 г.: правое было перестроено в 1891 г. для фабрики платков торгового дома «Н.П. Баулин с сыновьями», а левое – особняк самого владельца, в 1885 г. также значительно измененный.

На этой стороне улицы стоит одно из самых больших строений – это бывшая Рогожская полицейская часть (№ 54), на котором восстановлена караульная башня, где днем и ночью ходил часовой, обязанный следить за возникновением пожаров.

Искалеченное здание церкви Св. Алексия, митрополита Московского, находится недалеко от Андроньевской площади. Оно представляет собой незаурядный памятник эпохи московского барокко и приписывается знаменитому архитектору князю Дмитрию Ухтомскому. Церковь построена в 1748–1751 гг., ее главный престол освящен в память Федоровской иконы Богоматери. Эта икона впервые явилась в седой древности, в 1239 г. у Костромы, и стояла в соборном храме во имя св. Федора Стратилата, отчего и получила свое название, а праздник ее установлен был в память избрания на царство Михаила Федоровича Романова в 1613 г., когда его мать, инокиня Марфа, молилась перед иконой, поручая ей своего сына. Придельные храмы посвящены св. Николаю Чудотворцу и Алексию Митрополиту. По преданию, первоначально церковь была построена в память того, что на этом месте останавливался св. Сергий Радонежский, когда он приезжал наблюдать за строительством Спасо-Андроньевского монастыря.

А.М. Васнецов восхищался иконостасом Алексеевской церкви, где были иконы новгородского письма XV или XVI в., «но что замечательно в этой церкви, –

Николоямская улица заканчивается у Андроньевской площади (площадь Прямикова) небольшим домом (№ 62), во дворе которого с давних времен находились пекарня и магазин знаменитого булочника Д.И. Филиппова. Угловой дом в основе своей старый – он, вероятно, в 1798 г. был построен ямщиком А.Е. Мягковым, но с тех пор многократно перестраивался. Самая большая перестройка была в 1914 г., когда архитектор С.А. Чернавский надстроил над ним третий этаж и изменил фасад.

Рогожская слобода

Рогожская ямская слобода находилась на востоке Москвы, располагаясь по улицам Николоямской и продолжавшей ее до заставы Камер-Коллежского вала Вороньей. Название слобода получила от села Рогожи (потом город Богородск, или Ногинск), расположенного в 64 верстах к востоку от Москвы. В этом селе находилась впервые упоминаемая в 1506 г. ямская слобода, откуда, вероятно, и выселились ямщики в Москву.

По северной окраине слободы шла Воронья улица, называвшаяся по Вороньей монастырской слободке Андроникова монастыря; в 1919 г. ее назвали Тулинской, но не по городу Туле, как можно было бы подумать, а по одному из псевдонимов В.И. Ульянова – Тулин; теперь же она называется улицей Сергия Радонежского, так как с ним было связано основание Андроникова монастыря. Недавно улица подверглась коренной реконструкции, в результате чего правая часть полностью исчезла, уступив место большим жилым домам, а левая осталась. При сносе левой части не пожалели небольшого домика с чудесной керамикой, на которой были изображены три васнецовских богатыря. Но в целом надо признать, что архитекторы (руководитель проекта В. Лебедев) после многих обсуждений и изменений первоначальных планов пришли к более или менее удовлетворительному воплощению идеи новой застройки в исторической среде. Они постарались максимально использовать возможности сборного домостроения, варьировали цвет, ввели мелкие декоративные криволинейные объемы.

Левая сторона улицы – типичный пример рядовой небогатой застройки окраины Москвы. В начале, у площади, стоят трехэтажные дома, сменяющиеся потом двухэтажными; на первых этажах, как правило, находились торговые помещения, а на верхних – дешевые квартиры, сдававшиеся внаем. Из всего ряда домов на левой стороне обращает на себя внимание дом под № 7, с отделкой в стиле модерн, с масками, текучими линиями декора и сложной формы кронштейнами. Они – свидетельство проникновения новой моды в царство многолетних традиций: в 1908 г. владелец, фабрикант Константин Грязнов, заказал архитектору К. Кайзеру сделать на своем доме новый фасад и изобразить в картуше над дворовым проездом букву «Г», начальную букву своей фамилии.

Несколько дальше, уже поблизости от заставы, находятся остатки церковного здания (№ 25) с декоративными закомарами под карнизом – бывшая часовня, поставленная на большой проезжей дороге, как бывало обычно на Руси. Часовня стояла на месте прощания игумена Спасского монастыря Андроника со своим учителем святым Сергием Радонежским в 1365 г. Небольшое каменное ее здание, с пирамидальным завершением, построено в начале XVI в., но к концу XIX в. оно пришло в ветхость и заменено на средства, пожертвованные купцом В.А. Александровым, новым (проект архитектора А.А. Латкова) в память пятисотлетия со дня смерти святого Сергия.

На левой стороне, позади фронта новых 17-этажных крупнопанельных жилых домов просматриваются маленькие домики 1-й Рогожской улицы. Счастье, что сохранился этот редчайший уголок, счастье, что нашлись в нашем городе люди, которые отстояли его от коммунистических чиновников, обладавших, казалось бы, неограниченной властью.

На улице – живописный ряд бывших ямщицких домов с большими проемами конюшен на первом этаже и квартирами на втором; во дворах прежде были устроены навесы для сена, конюшни и амбары. Но если жилые панельные дома возвели быстро, то реконструкция 1-й Рогожской идет черепашьим шагом – годы и годы проходят, и почти ничего не делается.

Эта улица была главной в слободе, она называлась Тележной, ее еще называли Крутоярской – по питейному дому «Крутой яр», а потом она стала 1-й Рогожской, в советское же время почему-то Школьной. Уроженец слободы П.И. Богатырев так описывал эту улицу: «Вся она сплошь состояла из постоялых дворов, в которых и останавливались все обозы, проходившие по Владимирскому и Рязанскому трактам. Дома все были каменные, двухэтажные, но самые дворы были с деревянными навесами и вымощены тоже деревом, оттого здесь и бывали колоссальные пожары. Вся улица бывала уставлена продающимися телегами, тарантасами, кибитками. Торговали на ней, кроме простых телег, и экипажами средней руки, и шорным товаром, и всем, что нужно ездившим по дорогам. Для проезда оставлена была только середина улицы. Улица эта была очень широкая. На ней с раннего утра толпился народ, и она представляла большую ярмарку. Движение народа, обозов, троек со звенящими бубенцами – все это ее очень оживляло, и она резко отличалась от всех московских улиц. Трактиры и полпивные были всегда полны народом. Гул стоял над улицей… В Макарьевскую ярмарку на Тележной улице была такая толчея, что, я помню, мы с отцом, идя в пять часов утра, еле протискались. Не только с Владимирского и Рязанского трактов стекались сюда обозы, но положительно со всей России, главным образом к „Макарию“, как звали тогда Нижегородскую ярмарку».

Рогожская слобода процветала до тех пор, пока не провели железную дорогу – с ней ямщики уже не могли конкурировать. Окончательно же она захирела после огромного пожара, случившегося в 1886 г. После этого «Рогожская совершенно опустела, и по Тележной хоть кубари гоняй», – писал тот же Богатырев.

Параллельно Вороньей улице, к югу от нее, проходили пять Рогожских улиц, пересекаемых Большой и Малой Андроньевскими – правильная уличная сеть, ограниченная с востока Рогожским отрезком Камер-Коллежского вала и с запада улицей со странным именем – Хива (с 1918 г. Добровольческая ул.). По поводу происхождения этого имени есть две версии; одна впервые выдвинута А.А. Мартыновым, пионером серьезного изучения московских названий, утверждавшим, что на этой улице в 1731 г. находился двор, в котором останавливались купцы из Хивы, и другая, согласно которой тут стоял кабак «Хива», что, однако ж, никак не объясняет само это название.

Об Андроньевских улицах ярко рассказал тот же бытописатель московский – П.И. Богатырев: «Тогда как Малая Андроньевская улица олицетворяла собою знаменитую Растеряеву улицу, Большая Андроньевская являла собой хорошую улицу вполне благоустроенного города. Вся она была вымощена, дома на ней были, за малым исключением, каменные, двухэтажные, даже с мезонинами и очень красивой архитектуры. Жители не выходили к воротам посидеть на лавочке и не усыпали шелухой подсолнухов тротуары, которые, кстати сказать, были выложены кирпичом. Здесь не было на улице перебранок соседей и не водили хороводов; даже мальчишки не играли в бабки и не загораживали тротуаров прохожим. Здесь народ жил

И раньше Андроньевские улицы не были богаты архитектурными и историческими памятниками, а сейчас и тем более ничего выдающегося там не обнаружишь, ибо в них снесено почти все, за исключением, пожалуй, одного здания; если бы оно сохранилось в своем первозданном виде, то мы могли бы похвалиться незаурядным архитектурным памятником.

Чтобы увидеть его, надо подойти к углу Малой Андроньевской и 3-й Рогожской улиц (3-ю Рогожскую переименовали в 1919 г. в Вековую, имея в виду уже наступивший век мировой революции). На самом углу стоит милое небольшое строение (№ 20) с резными пилястрами и карнизом деревянного этажа на каменном основании (№ 13/20), выстроенное «Рогожской слободы ямщиком» Василием Ширяевым в 1852 г., а за ним находится несколько необычное сооружение. Фасадная часть – вполне заурядное строение клуба швейного объединения, но вот позади него здание со следами арок, декоративных украшений и выступами апсид: оказывается, клуб пристроили к зданию бывшей старообрядческой церкви.

После того, как в 1905 г. старообрядцам разрешили отправлять религиозные обряды, они приступили к строительству новых храмов. Проект новой церкви Никольско-Рогожская старообрядческая община заказала Илье Евграфовичу Бондаренко, одному из наиболее ярко проявивших себя в начале века архитекторов эпохи модерна. Творчески переработанные идеи древнерусской архитектуры стали основополагающими в творчестве архитектора: его талант выразился с наибольшей полнотой и убедительностью в храмовом зодчестве. И.Е. Бондаренко принадлежат проекты трех старообрядческих церквей в Москве – Воскресения Христова и Покрова Богородицы в Токмаковом переулке (1907–1908 гг.), Покровско-Успенской в Гавриковом переулке, построенной в 1910–1911 гг., и Никольской – здесь, в Рогожской слободе.

Эти три старообрядческие церкви были вершиной творчества И.Е. Бондаренко. Все они необычайно интересны: это здания-сказки, и ничего подобного ему не было дано свершить в будущем: после переворота 1917 г. наступило новое время, в котором не было места для поисков выражения национального наследия. В советское время Бондаренко пишет, консультирует, но… уже не строит.

Он занялся охраной памятников и, в особенности, историей архитектуры; его серьезно интересовало творчество М.Ф. Казакова, и он первым начал изучение творчества этого архитектора.

Строительство Никольской старообрядческой церкви началось весной 1910 г., а освящение произошло на следующий год. Сейчас она стоит ободранная, без главы и крестов, без шатров, без изразцовых украшений… И остановишься перед этим призраком, только если знаешь, какое это было чудо…

Удивительно, но так: все церкви, построенные Бондаренко, великолепные образцы расцвета русской архитектуры, ее «серебряного» века, находятся на грани разрушения, их довели до страшного состояния.

Неподалеку от Никольской старообрядческой церкви на 3-й Рогожской была и другая, но значительно меньшая – в Большом Вокзальном (теперь – Большом Факельном) переулке. Тут сохранилось здание Покровской церкви старообрядческой Каринкинской общины, попечителями которой были богачи Рябушинские. За домом № 18, построенным в 1825 г. мещанкой Анной Федоровой, находится ее каменное здание с арочным входом: зайдя со стороны двора, можно увидеть широкие окна и арочный поясок на башне с шатровым завершением и… траву, растущую на ней. Выстроили церковь во имя Покрова Пресвятой Богородицы в 1900-х гг. (автором ее, возможно, был архитектор П.В. Харко). Церковь эту закрыли по постановлению Президиума Моссовета в 1935 г., передав здание «по ходатайству Наркомзема СССР для Всесоюзных заочных курсов».

Напротив Покровской церкви – солидный доходный дом (№ 9/11), выстроенный в 1913 г. архитектором Н.П. Евлановым.

Почему же назывался этот переулок Вокзальным? Ведь рядом никогда не было железнодорожных путей и не стояло вокзала. Да, это так и одновременно не так. Был здесь другой вокзал или, точнее, воксал, тот, который знала когда-то вся Москва. Дело в том, что первоначальное значение слова «вокзал» было совсем другим. В XVIII в. так назывался увеселительный сад, нечто вроде нашего парка культуры. В Южном Лондоне и сейчас есть район, называющийся «Vauxhall» (Воксхолл), где рыцарь Фолкс де Брёте купил землю и построил дом, получивший название Фолксхолл (в Англии дома и сейчас имеют собственные имена). В XVII в. в садах Фолксхолла (или Воксхолла) открылось увеселительное заведение, бывшее в продолжение многих лет (оно закрылось в 1859 г.) самым посещаемым местом Лондона, упоминаемым во многих литературных произведениях, письмах, мемуарах. В России же второй половины XVIII в., многое заимствовавшей у Запада, также появляются «воксалы» – например, в Москве некий Мельхиор Гроти открыл в 1772 г. воксал в усадьбе «Нескучное» князя Трубецкого недалеко от Донского монастыря, а князь Урусов в компании с антрепренером Медоксом летом 1776 г. устроил воксал в доме Строганова. Слово «воксал» было весьма употребительным в конце XVIII – начале XIX в., и, когда Александр Пушкин писал в своем первом известном нам стихотворении:

Пролетело счастья время,

Как любви, не зная бремя,

Я живал да попевал,

Как в театре и на балах,

На гуляньях иль в воксалах

Легким зефиром летал, —

И все понимали, где гуляка-вертопрах проводил время свое.

В XIX в. словом «воксал» стали обозначать и железнодорожную станцию, так как в Павловске вокзал был не только концертным залом, но и станцией первой в России железной дороги, и потом постепенно за этим словом закрепилось его современное значение.

Недалеко от Рогожской находился воксал, открытый Михаилом Медоксом. О нем известно немного: человек разносторонних талантов, родом из Англии, он приехал в Россию искать счастья. Будучи хорошим, можно сказать, даже выдающимся механиком, он построил замечательные часы «Храм славы» – чудо часового искусства (они сейчас в Оружейной палате), но в дальнейшем предпочел заняться антрепренерской деятельностью. С его именем связано рождение московского Петровского театра, предшественника Большого, он же открыл и воксал за Рогожской заставой. В московской книге записей крепостных актов 7 апреля 1783 г. записано, что «коллежский асессор и разных мануфактур содержатель» Савва Яковлев продал Михаилу Егорову сыну Медоксу свой двор за немалые деньги – две тысячи рублей. Этим же летом Медокс на том дворе разбил сад, посадил деревья и выстроил целый городок, где выделялось огромное круглое здание – собственно воксал, окружностью 47 саженей (почти 100 метров), и площадью почти 1000 кв. метров. Англичанин Уильям Кокс, приехавший в Россию в 1787 г., писал о воксале Медокса: «Я не ожидал видеть в этой северной стране что-либо вроде загородного увеселительного сада. Он находится в конце слободы, в уединенном месте, почти за городом. Мы вошли по коридору в сад, который был роскошно иллюминован».

Воксал Медокса процветал в 80-х и 90-х гг. XVIII в., но вся энергия его содержателя уходила на Большой

Большой Вокзальный переулок пересекает в начале Товарищеский переулок, идущий от крупной магистрали – Семеновской (а ныне Таганской) улицы; в начале XIX в. он был Чертовым (почему – неизвестно), но жить в переулке с таким названием истинным христианам стало совсем невмоготу, и переулок получил имя-эвфемизм: Дурной, а в 1919 г. был переименован в Товарищеский.

В этом переулке, на его правой стороне, находилась первая в России керамическая фабрика, основанная в 1724 г. А.К. Гребенщиковым, сын которого Иван, талантливый самородок, разработал технику производства тонкой майолики и фарфора. Завод Гребенщикова был одним из лучших в Европе в конце XVIII столетия.

В этом же переулке родились и провели детство два крупных русских художника – братья Сергей и Константин Коровины. Сергей родился 7 апреля 1858 г., а Константин на три года позже. У деда братьев Коровиных был дом в Дурном переулке (№ 24), где они и выросли. «Я помню прекрасный дом деда… – вспоминал много позднее Константин Коровин. – Огромный особняк с большим двором; сзади дома был огромный сад, который выходил на другую улицу, в Дурновский переулок… Помню большой колонный зал в стиле ампир, где наверху были балконы и ниши, в которых помещались музыканты, играющие на званых обедах». Во дворе дома стояли «конюшни и экипажи разных фасонов, дормезы, коляски, в которых возили пассажиров из Москвы по арендованным у правительства дедом дорогам, по которым он гонял ямщину из Москвы в Ярославль и в Нижний Новгород».

Вот объявление в газете «Ведомости московской городской полиции» 1851 г.: «От конторы дилижансов купца М.Е. Коровина сим объявляется, что по примеру прошлых лет, в нынешнюю Нижегородскую ярмарку, контора будет ежедневно отправлять желающих гг. пассажиров, из Москвы в Нижний Новгород и обратно в Москву, как в конторских экипажах, тарантасах, так и в собственных…»

Семья была богатой – дед не только содержал постоялые дворы и ямскую гоньбу, но и торговал в Сибири. Однако не одними только денежными интересами жила семья Коровиных – отец их хорошо рисовал, с ним дружил художник И.М. Прянишников, а другому художнику – Льву Каменеву – дед просто дал пять тысяч (огромную по тем временам сумму!) на образование в Петербурге.

В начале Товарищеского переулка находится кирпичное здание, занимаемое сейчас средней школой. Здание было построено для 5-й женской гимназии, а после Октябрьского переворота оно занималось командными курсами тяжелой артиллерии.

В Товарищеском переулке можно обратить внимание на дома, находящиеся недалеко от пересечения его с Большим Вокзальным. Дом № 8 облицован в центре керамическим кирпичом белого цвета, а по краям благородного темно-зеленого, под карнизом большого выноса заметны позолоченные венки. Он построен для купчихи И.А. Лаптевой в 1909 г. по проекту архитектора С.Д. Езерского; сейчас же в нем находится редакция журнала «Наука и религия».

В глубине участка № 10 владелец его крестьянин П.М. Архипов в 1904 г. построил жилой дом по проекту архитектора В.А. Осипова. Напротив – дом № 13, надстроенный двумя этажами (1897 г., архитектор П.А. Попов). В Товарищеском переулке совсем недавно появилось необычное здание: после долгого строительства к старому стандартному строению средней школы пристроили сооружение из светлого кирпича с затейливой башенкой рядом (проект архитектора С. Гужева). Это московская средняя школа № 744, открытая в 1995 г.

В конце Товарищеского переулка находятся несколько скромных домиков, сохранившихся с 20-х гг. XIX века и дающих представление о рядовой застройке этих мест. Это дома под № 27, 29 и 31. Последний может скрывать в себе и более ранние части – конца XVIII в.; тогда на угловом участке уже находился двухэтажный каменный дом, принадлежавший купцу Ф.Ф. Баулину. Эти Баулины продолжали владеть участком и до переворота октября 1917 г., что было весьма необычно в Москве, где домовладения очень часто переходили из рук в руки.

У перекрестка с улицей Хива Дурной переулок переходит в Большой Рогожский, на котором из старой застройки сохранилось лишь одно здание, сразу же останавливающее внимание сочным декором архитектурных деталей в стиле XVII в. Автор его, к сожалению, пока не известен. В досоветской Москве здесь находилась «городская лечебница для приходящих больных» имени Л.Н. Сумбула, московского мирового судьи и гласного городской думы или, как она еще называлась, «Рогожская амбулатория». Теперь тут единственный в своем роде московский музей общественного питания, в котором выставлены любопытные предметы кухонного и столового обихода.

Рядом с Рогожской слободой несколько особняком стоит Спасо-Андроников монастырь. Среди зелени летом еле виднеются его белые низкие стены на Андроньевской площади (пл. Прямикова). Это один из самых древних московских монастырей.

Август 1356 года. Небольшой корабль, направляющийся из Константинополя к северным берегам Черного моря, застигнут страшной бурей. И команда и пассажиры потеряли последнюю надежду спастись, и только твердый, полный веры голос Алексия, митрополита Московского, был еще слышен среди скрипа обшивки и переборок корабля, воя ветра и шума разъяренных волн. Митрополит молился перед вывезенной из Константинополя иконой с образом Иисуса Христа о спасении от, казалось бы, неминуемой погибели – он дал обет создать храм во имя того, кто будет праздноваться церковью в день, когда нога его ступит на твердый берег. Буря чудесным образом утихла. «От того часа ветри и море от волнениа своего престаша, и бысть тишина велиа…» – рассказывает Никоновская летопись. Корабль благополучно пристал к берегу 16 августа – именно в тот день, когда празднуется перенесение Нерукотворного Образа Спасителя.

Конечно, все это было сочтено знаком свыше, но не сразу смог Алексий приступить к выполнению своего обета. На следующий год после возвращения из Константинополя он был вынужден ехать в Орду, куда вызвал его хан к страждущей глазами ханше Тайдуле. Алексию удалось вылечить ее, и он получил от хана ярлык с освобождением Русской церкви от даней и поборов. Долго прожил Алексий в Орде и «много истому от татар приим». Затем была поездка в Киев, где по приказу великого князя Ольгерда его схватили и посадили в темницу, в которой он провел почти два года. И только потом, после поездки в Тверь, Алексий приступил к основанию монастыря. По возвращении в Москву он, по совету Сергия Радонежского, поручил его ученику монаху Андронику создать не только храм во имя Спасителя, но обитель

В новом монастыре построили Спасский храм, куда и перенес митрополит чудесный образ; «…и честную икону образа Христова, юже имяше принесену с собою от Царя-града, чудне златом украшену, в ней постави», – отметил летописец.

О времени строительства Спасского собора нет единого мнения. Возможно, что каменное здание его было возведено в 1390-х гг., так как композиционные приемы строительства близки приемам, примененным в непосредственно предшествовавшими ему соборах в Пскове и на Балканах.

Есть также мнение и о строительстве его в 1425–1427 гг., когда сообщалось об освящении собора, но возможно, что это лишь дата переосвящения храма после его обновления и росписи, в которой участвовал Андрей Рублев, инок монастыря. Его работы не сохранились, если не считать остатков орнаментальной росписи на откосах окон, которая, может быть, и принадлежит его кисти.

Спасский собор много претерпел за сотни лет своей жизни: особенно плохо ему пришлось в сентябре 1812 г., когда выгорел иконостас и обрушился барабан главы – древняя кладка не выдержала нестерпимого жара. В середине XIX в. к собору пристроили приделы и изменили его завершение.

Восстановление подлинных форм Спасского собора было одной из первых и наиболее успешных работ советских реставраторов после войны. Он получил второе рождение благодаря исследованиям искусствоведа П.Н. Максимова, трудам архитекторов Л.А. Давида, Б.Л. Альтшуллера, С.С. Подъяпольского, М.Д. Циперовича. Но для того, чтобы они начали работать, необходимо было выдержать утомительную и небезопасную борьбу с советскими партбюрократами. Эту борьбу во имя спасения ансамбля Андроникова монастыря предприняли архитекторы П.Д. Барановский и Г.Ф. Сенатов, и они выиграли ее.

Восстановлен был не только главный собор монастыря, но и другие его постройки. Так, восстанавливалась трапезная, выстроенная в 1504–1506 гг., одна из немногих московских построек из кирпича, сохранившихся с начала XVI в.; ее, по словам летописи, «повелением великого князя Ивана Василиевича всеа Русии архимандрит Митрофан заложил», а также церковь, стоящая к западу от Спасского собора. Это одна из интересных монастырских построек – ступенчатая композиция храма «иже под колоколы», декоративное убранство которого позволяет отнести его к кругу произведений «нарышкинского барокко», стиля, расцвет которого пришелся на конец XVII в. Храм начал строиться в 1691 г. и в основном был закончен к 1694 г., но освящен лишь в 1739 г. Возводили храм, этот своеобразный вклад в монастырь, иждивением царицы Евдокии Лопухиной, первой жены царя Петра, после рождения наследника престола царевича Алексея. В нижнем этаже – Знаменская церковь, а церковь Михаила Архангела находится на втором этаже над усыпальницей рода Лопухиных, третий ярус занимает Алексеевская церковь, освященная в память св. Алексия, небесного патрона царевича. После ссылки Евдокии собор Михаила Архангела строить, конечно, перестали, и стройка возобновилась лишь после смерти Петра и Екатерины.

Слева от входа в монастырь в 1690 г. выстроено двухэтажное здание настоятельских покоев – простое, даже несколько аскетичное, оживленное лишь скромными наличниками и редкими цветными изразцами над окнами первого этажа. Настоятельские покои находятся рядом со святыми воротами монастыря, построенными в середине XVI в.; в том же столетии над ними возвели Рождественскую церковь, позднее ее выстроили заново из-за ветхости. В 1757 г. новое здание церкви было освящено.

Многое в монастыре было перестроено тогда, когда начали возводить вместо старой и обветшавшей шатровой звонницы огромную новую колокольню. Деньги, и, надо думать, немалые, пожертвовал первогильдейский купец, миллионер С.П. Васильев, задумавший выстроить невиданное еще в Москве сооружение: колокольня должна была стать выше самого Ивана Великого. Строительство начали в 1795 г., но посетивший Москву в следующем году император Павел приказал сделать ее ниже Ивановской колокольни. Возведение этой постройки окончилось в 1803 г., когда освятили церковь Св. Симеона в ней. Высота ее составила 34 сажени, то есть 72,5 метра, что на 8,5 метра ниже колокольни в Кремле. Автор ее, предположительно архитектор Родион Казаков, создал огромное, но гармоничное и живописное сооружение, ставшее доминантой не только монастырского ансамбля, но и всего прилегающего района. Теперь этого оригинального сооружения уже нельзя увидеть: в 1930–1931 гг. колокольню разобрали на кирпич.

Спасо-Андроников монастырь никогда не был на первых ролях в церковно-монастырской иерархии, он не был особенно богат или особо почитаем верующими. Как и многие другие монастыри, его использовали и в качестве тюрьмы, куда заключали либо проштрафившихся, либо неугодных властям. Здесь некоторое время сидел в темнице неистовый протопоп Аввакум. Его арестовали в Казанском соборе и отвезли в Кремль на Патриарший двор, а оттуда в телеге, «ростянув руки», в Андроников монастырь и бросили в «темную полатку», в которой он сидел три дня, и, как он вспоминал, «никто ко мне не приходил, токмо мыши, и тараканы, и сверчки кричат, и блох довольно».

В петровское время в монастыре находилось училище для незаконнорожденных детей. В 1810 г. в монастыре начали строить небольшое здание Духовного училища, которое пришлось заканчивать уже после нашествия французов, в 1816 г., – оно стоит справа от входа.

До коммунистического переворота у стен монастыря ежегодно в день празднования Спаса собирались гулянья. «В этот день Москвитяне всех сословий собирались сюда еще с самого утра; чествовали местную святыню и оставались до позднего вечера гулять и веселиться с своими семействами», – писал историк монастыря Н.Д. Иванчин-Писарев.

Монастырь был известен своим хором – рассказывают, что сюда специально приходил Рахманинов, выстаивая раннюю службу и слушая старинные песнопения.

После октября 1917 г. монастырь захватила Московская ЧК, устроившая в нем концлагерь, существовавший до 1922 г., позднее же монастырские здания использовались под общежития.

Сейчас в Андрониковом монастыре находится Музей древнерусского искусства имени Андрея Рублева. Организация музея началась с постановления правительства 1947 г. и потребовала многих лет напряженной работы. Благодаря усилиям первого директора Д.И. Арсенишвили, сотрудников Н.А. Деминой и И.А. Ивановой и многих других энтузиастов открытие музея состоялось в дни празднования 600-летней годовщины Андрея Рублева в 1960 г. Сейчас музей – один из самых интересных в Москве, он обладает прекрасной коллекцией икон, многие из которых сотрудники музея спасли во время экспедиций по России.

От монастырского кладбища сейчас уже ничего не осталось – оно было полностью уничтожено, а ведь на нем еще в 60-х гг. XIX века насчитывалось более 1000 памятников,

В монастыре были похоронены члены семей Загряжских, Головиных, Лопухиных и многих других древних родов. В числе их – отец царицы Евдокии боярин Федор Абрамович Лопухин; генерал-аншеф Василий Абрамович Лопухин, павший славной смертью при Гросс-Егерсдорфе в 1757 г. – смертельно раненный тремя пулями, он только спрашивал у окружающих его: «Гонят ли неприятеля?»; графиня Екатерина Ивановна Головкина, известная своей супружеской жертвенностью – муж ее, граф Михаил Гаврилович Головкин, замешанный в дворцовых интригах, был сослан в Березов. «Вообразим женщину, еще полную жизни, воспитанную в привычной неге знатного быта, среди всех очарований веселой роскоши, вольно удаляющуюся в глубь северной Сибири, сходящую в темную сырую землянку, где льдины служили вместо стекол, чтобы в ней оставаться с недужным страдальцем и там пробыть с ним 14 лет», – рассказывает ее биограф; основатель лицея в Ярославле П.Г. Демидов, Д.П. Горихвостов, известный в московских летописях благотворитель, основавший богадельню в Армянском переулке; отец поэта А.А. Баратынский, известный коллекционер-нумизмат П.В. Зубов, основатель российского театра актер Федор Волков – ему на территории монастыря, позади Спасского собора, поставлен памятник. Вероятно, в Спасском соборе была и могила Андрея Рублева, памятник которому был открыт в сквере перед входом в 1985 г. (скульптор О.К. Комов).

Только опытный глаз историка архитектуры или знающего москвоведа может заподозрить в обычном доходном доме (№ 8), стоящем на Андроньевской площади, у самого угла с Волочаевской улицей, что-то необычное. Два его первых этажа отличаются от верхних трех, явно надстроенных позже, на заднем фасаде видны ниши, заложенные окна с наличниками, справа и слева от дома – явно усадебные флигели. Это бывшая усадьба «имянитого купца и Московского городского правления бургермейстера» Петра Хрящева, сына крестьянина богатого окского торгового села Дединова, возникшая, вероятно, в начале 1780-х гг.

О том, как выглядела она, можно узнать из «Альбома партикулярных строений» М.Ф. Казакова – на красной линии улицы стоял двухэтажный дом с высокими и узкими окнами второго этажа и четырехколонным портиком. Над домом возвышался бельведер в виде небольшой беседки, окруженной колоннами; с обеих сторон стояли одноэтажные флигели, более всего сохранившие наружную обработку. В последующее время главный дом перестраивается – в 1852 г. снимается портик, делается новый фасад, в начале нашего столетия городское училище, арендовавшее дом, ставит на втором этаже красивый чугунный балкон.

Мало известные любителям московской старины места находятся к северу от Спасо-Андроникова монастыря, за ручьем Золотой Рожок.

Недалеко от монастыря и Рогожской слободы, на пустующих землях, как и во многих других местах Москвы за Камер-Коллежским валом, в первой половине XIX в. началось заводское строительство. В 1845 г. приехавший в Москву француз Пьер Гужон устроил небольшой гвоздильный заводик за Бутырской заставой, потом его сын Юлий перенес его к Бабьегородской плотине, чтобы воспользоваться дешевой энергией. Там заводик расширился, стали выделывать, кроме гвоздей, пружины, различную мебельную фурнитуру. Юлий Гужон почувствовал изменение конъюнктуры – требовалось все больше разнообразных металлических изделий, в 1880—1890-х гг. в России производство металла росло быстрее, чем в какой-либо стране мира. В 1883 г. Гужон подал прошение «разрешить железопрокатное производство, с постановкой машин и станков, на вновь устраиваемом мною заводе».

Он стал строить за Рогожской заставой металлический завод, который был закончен к февралю 1884 г., а к 1886 г. здесь уже вовсю действовали прокатное, тянульное и гвоздильное отделения, в 1890 г. поставили первую мартеновскую печь. Если в 1884 г. у Гужона работало 200 рабочих, то через десять лет – почти полторы тысячи, а перед большевистским переворотом – более трех тысяч. Недостатка в заказах не было: из продукции завода были собраны мосты у Воробьевых гор через Москву-реку, мост через реку Пахру, перекрытия Политехнического музея и Брянского вокзала.

Теперь это – значительно расширенный завод «Серп и молот», одно из ведущих предприятий современной металлургической промышленности, оказавшееся в гуще жилой застройки. Заводской клуб (Волочаевская ул., 11) был выстроен архитектором И. Милинисом в 1929–1933 гг.

Долина ручья Золотой Рожок еще и сейчас видна в рельефе местности к северо-востоку от Андроньевского монастыря – в ней была проложена Московско-Курская железная дорога, которую сейчас пересекает Золоторожская улица. В советское время улицу сперва назвали Бухаринской, но переименовали в 1937 г., когда Н.И. Бухарина убрал со своего пути к абсолютной власти Сталин. Почему улицу назвали Волочаевской – неизвестно, правда, здесь можно усмотреть некий черный юмор – решающую битву под Волочаевской выиграл Блюхер, которого тот же Сталин убил за год до Бухарина…

За ручьем Золотой Рожок и сейчас еще тихие, почти загородные места, и можно представить себе, что было здесь двести лет тому назад, когда началось строительство так называемой Строгановской дачи (Волочаевская ул., 38). Как и соседний интересный архитектурный памятник – «Таможня» (дом № 40), она мало известна москвичам, да и исследователи имеют в своем распоряжении не так много положительно подтвержденных сведений о них.

Для того чтобы увидеть эти здания, надо на Волочаевской улице повернуть за домом под № 40б, пройти внутрь квартала, и тогда среди деревьев запущенного парка можно увидеть торец здания Строгановской дачи.

Строгановы с XVI–XVII вв. владели огромными пространствами на севере России, на Чусовой, на Каме и были там местными «царьками». Особую силу возымел Григорий Строганов, которому Петр I пожаловал баронский титул и наградил одним из высших орденов Российской империи – Св. Александра Невского. Потомки его играли видную роль в русской истории, занимали высокие государственные посты, строили замечательные дворцы, собирали прекрасные коллекции произведений искусства.

Достоверно известно, что данная на этот участок по левому берегу реки Яузы была получена бароном Сергеем Григорьевичем Строгановым 10 июля 1751 г. По документам 1817 г. участок (площадь его составляла около 14 тысяч квадратных саженей, то есть более 6 гектаров) принадлежал его внуку графу Павлу Александровичу Строганову, в юности сблизившемуся с революционными кругами во Франции – он даже получил известность там, как «гражданин Очер». Екатерина II, узнав об этом, приказала ему немедленно возвратиться в Россию. Строганов был дружен с Александром I и входил в «негласный комитет», кружок молодых приближенных императора, имевших большое влияние на политику первых лет его царствования. На П.А. Строганове пресеклась графская линия этого рода: он пережил своего единственного сына, который в 18 лет был убит – ему ядром оторвало голову в сражении под Краоном во Франции в

Об этом писал Пушкин в черновиках главы VI «Евгения Онегина» (к описанию дуэли Ленского и Онегина):

Но если жница роковая

Окровавленная, слепая,

В огне, – в дыму – в глазах отца

Сразит залетного птенца!

О страх! о горькое мгновенье!

О Строганов, когда твой сын

Упал сражен, и ты один.

Забыл ты славу и сраженье

И предал ты руке другой

Успех, ободренный тобой.

На плане 1817 г. у северной границы участка изображено существующее здание, бывшее тогда одноэтажным, ближе к берегу Яузы – пруд, и у южной границы какие-то постройки, вероятно, хозяйственного назначения.

Возможно, что это здание усадьбы было возведено в конце XVIII в. с включением в него более старой постройки. Между 1817 и 1827 гг. оно приобрело современный вид: протяженный корпус, поставленный торцом к высокому берегу Яузы, с выделенным центром коринфским шестиколонным портиком и небольшим над ним мезонином и с ионическими портиками на крыльях. Внутри еще сохранилась парадная анфилада комнат, кое-где старые печи, лепнина и двери.

К 1828 г. вся эта огромная барская усадьба перешла к московским первой гильдии купцам Александру и Ивану Алексеевым, заведшим здесь текстильную фабрику, для которой они построили множество деревянных зданий ближе к Золоторожской улице, и, вероятно, тогда же они возвели южный большой каменный корпус, в котором было ткацкое отделение (дом № 40, там теперь находится типография № 9). Увидеть его сейчас довольно трудно, он почти полностью загорожен гаражами и какими-то строениями. Главное же здание всегда было, как можно понять из имеющихся документов, жилым, и в нем сохранились и были отреставрированы прекрасные лепные карнизы, печи, двери и роспись потолков.

К северу от строгановской усадьбы находилась не меньшая усадьба княгини Варвары Алексеевны Репниной (дочери графа А.К. Разумовского). У границы с участком Строгановых стоял большой деревянный дом с портиком, с крыльями флигелей, а у противоположной границы, за прудом находились большие каменные и деревянные оранжереи и конный двор. Эта усадьба нанималась в 1840—1850-х гг. для больницы, а в 1872 г., как и бывшая строгановская, принадлежала богачу, банкиру В.А. Кокореву, потом Северному обществу страхования – там располагались его «московские склады», а с начала 1880-х гг. здесь находилась Московская складочная таможня (ее служебные помещения занимали Строгановскую дачу).

Еще далее к северу с левой стороны можно увидеть церковные купола на Новоблагословенной улице (Самокатной ее назвали в 1924 г. по самокатному, то есть велосипедному, батальону красных воинов, располагавшемуся в 1917 г. на Золоторожской улице). Церквей здесь две: летняя и зимняя.

Первой в 1801 г. была выстроена летняя деревянная Троицкая, замененная каменной в 1819 г. (и перестроенной в 1836 г.), а зимняя Введенская – в 1821 г., архитектор А.Ф. Элькинский. Обе они находились во Введенской общине, образованной в первые годы единоверия, компромиссного сосуществования староверов с официальной церковью (почему и улицу, где находились единоверческие церкви, назвали Новоблагословенной, то есть в честь единоверия, одобренного, так сказать, заново). В советское время обе церкви были, конечно же, закрыты, но, однако, не разрушены. Троицкую церковь закрыли по постановлению Президиума Моссовета от 31 марта 1933 г. и передали ее «для специальных (!) нужд ОГТУ».

В 1800 г. этот участок принадлежал действительной статской советнице П.Ф. Астафьевой, у которой он приобретен для общины, и уже 16 марта 1801 г. там освятили деревянную Введенскую церковь, а потом уже выросли и каменные здания.

Совсем рядом, на территории бывшей репнинской усадьбы, выросло другое здание, на фасадах которого неоднократно повторяется надпись: «№ 1». Это так называемый Казенный винный склад № 1, как тогда назывался водочный завод. Несколько таких заводов появились в Москве с введением водочной монополии казны, получавшей огромные доходы от продажи горячительных напитков. Завод был выстроен по проекту архитекторов Н.Г. Фадеева и В.А. Величкина с применением новейшей технологии, для приготовления водки использовалась чистейшая вода из артезианской скважины. Теперь это водочный завод «Кристалл».

Тесно связанной с Москвой была Рогожская старообрядческая община, выросшая вокруг Рогожского кладбища за границами Камер-Коллежского вала (улица Рогожский поселок, 29).

Очень своеобразный уголок Москвы – Рогожское кладбище! Когда-то оно было известно многим в России, а сейчас о нем знают только любители московской истории да ревнители «древлего благочестия» – старообрядцы.

Начало расколу в русской церкви положил патриарх Никон, взявшийся за исправление церковных книг, в которые переписчиками было внесено много ошибок, и церковных обрядов, которые, по мнению его, поддержанному царем Алексеем Михайловичем, не соответствовали истинным. Однако с самого начала реформы встретили ожесточенное сопротивление, вылившееся в отделение части верующих от господствующей церкви, в раскол ее.

С течением времени в среде противников официальной церкви проявилось несколько течений. На севере России, куда ушли многие приверженцы раскола, развилась так называемая «беспоповщина» – у них не было священников, рукоположенных в сан, их обязанности выполняли сами члены общины – миряне. Это течение впоследствии также разделилось на несколько ответвлений: поморского брачного согласия и неприемлющих брак, в том числе федосеевцев и филипповцев. Главным центром федосеевцев в Москве было Преображенское кладбище.

Другое крупное течение – поповцы (оно также разделилось на множество толков), те, кто приемлют священников из официальной церкви, правда, под условием их перекрещивания – «перемазывания». Московский центр поповцев, Рогожское кладбище, было основано в одно и то же время с Преображенским и в связи с одним и тем же событием.

В 1771 г. Москву посетила грозная эпидемия – чума, подобравшаяся к ней с юга, возможно, с театра военных действий между Россией и Турцией. Спасения от нее не было. Москвичи умирали тысячами, и городские улицы оживлялись только мрачными процессиями: тянулись вереницы телег с наваленными на них трупами, сопровождаемые «мортусами» – уголовниками, одетыми с ног до головы в просмоленные одежды, в колпаках с прорезями для глаз. Спаслись те, кто смог уехать из обреченного города еще при первых признаках эпидемии, остальные же были заперты в Москве, огражденной карантинами – вооруженными заставами.

В это время старообрядцы, жившие в разных местах города, обратились к городским властям с предложением отвести им землю для кладбищ и построить при них больницы, приюты и часовни. Разрешение они получили, и тогда в Преображенском поселились беспоповцы, а для поповцев отвели за Рогожской заставой часть земли деревни Новоандроновки. Участок огородили деревянным забором и выстроили деревянные же здания.

Со временем Рогожская община стала богатой и влиятельной. Старообрядцы не пили, не курили, не проматывали состояния, были расчетливы и осторожны в своих сделках и поэтому постепенно накопили немалые капиталы. Но они не только

В начале 1790-х гг. в Рогожской общине насчитывалось 20 тысяч прихожан, в 1822 г. – 35 тысяч, а в 1825 г. – 68 тысяч. При Екатерине II и Александре I старообрядцев не преследовали, и они сумели выстроить у кладбища несколько церквей. Первой по разрешению присланного Екатериной в охваченную чумой и беспорядками Москву князя Григория Орлова возвели деревянную часовню. В 1776 г. рядом с ней выстроили каменную и освятили ее во имя святителя Николая, но позже старообрядцы решили выстроить большую церковь.

Согласно документам, опубликованным в 1882 г., они, обратившись сначала к архитектору М.Ф. Казакову, заказали проект небольшой часовни и утвердили его у московского главнокомандующего князя А.А. Прозоровского, но на самом деле стали строить большую пятиглавую церковь по другому проекту и другого архитектора. Князь предписал им вместо пяти глав поставить одну и сделать здание существенно ниже. К 1793 г. они возвели большое здание в классическом стиле, увенчанное ротондой с купольным завершением, освященную во имя Покрова Богородицы и служившую долгое время летним храмом. Само здание выглядит вполне светским сооружением, если бы не крохотная по сравнению с его размерами луковичная главка с крестом наверху.

В храме на Рогожском кладбище находится прекрасное собрание икон, о котором художник и реставратор П.Д. Корин отозвался так: «Это богатейшее собрание древнерусского искусства, размеров колоссальных. Я был поражен его высоким качеством и количеством. Иконы XIV, XV, XVI и XVII вв., и какие иконы!»

Рядом стоит зимний храм Рождества Христова, построенный в 1804 г. в стиле псевдоготики якобы по проекту В.И. Баженова. Последней церковью, построенной здесь, стала церковь Св. Николая, возведенная на месте часовни 1776 г. Эта церковь была отобрана у старообрядцев и освящена как единоверческая.

Единоверие – некая форма компромисса, на который пошла господствующая церковь, стараясь не оттолкнуть от себя значительную и влиятельную часть верующих. В единоверческих церквах служат священники, официально признанные церковью, но служат они по старым книгам и обрядам. Возникло единоверие в 1800 г., а на Рогожском кладбище его ввел московский митрополит Филарет, переосвятив в 1854 г. при громадном стечении народа самую старую на кладбище Никольскую церковь. Через некоторое время церковь начали перестраивать. «Вместо старой, низменной, тесной и темной церкви теперь довершается высокая, обширная и светлая, в византийско-русском стиле. Искусный зодчий Г. Карнеев соединил в этом здании прочность с изяществом и разнообразием орнаментов», – сообщала газета «Московские ведомости» в мае 1865 г. Эта церковь – единственная в Москве, где молились и православные, и единоверцы, и старообрядцы.

Калитка под церковной колокольней ведет на само кладбище, на котором можно увидеть некрополи известных старообрядческих семей. Так, рядом с дорожкой, ведущей от главного входа, расположен некрополь Морозовых, где находится погребение основателя династии Саввы Васильевича, умершего 13 декабря 1860 года, его жены Ульяны Афанасьевны, их сыновей Тимофея, Ивана, внука Сергея Ивановича, правнука Саввы Саввича. Там же надгробие над могилой Саввы Ивановича Морозова, того самого, который когда-то спас Московский Художественный театр от разорения и который щедро давал большевикам большие средства на подрывную деятельность не только против самодержавия, но и против своего собственного класса. Может быть, поэтому, не выдержав этой странной и мучительной раздвоенности в жизни, Савва Морозов покончил жизнь самоубийством.

На Рогожском кладбище похоронены также Бутиковы, Рябушинские, Рахмановы, благотворители и меценаты Козьма Терентьевич Солдатенков и Павел Григорьевич Шелапутин, основатель крупнейшей в России фирмы фарфора и фаянса М.С. Кузнецов, букинисты С.Т. Большаков и П.П. Шибанов.

Издалека виден высокий стройный четверик колокольни. В ней находилась церковь Воскресения Христова, основанная в память распечатывания старообрядческих алтарей в пасхальную ночь с 16 на 17 апреля 1905 г., а сама колокольня была построена в 1906–1912 гг. архитектором Ф.И. Горностаевым и освящена 18 августа 1913 г. Фасад колокольни, одного из самых удачных произведений церковной архитектуры в Москве, украшен изображениями «райских птиц» Алконоста, Гамаюна и Сирина. Закрытая в 1930-е гг., церковь была вновь открыта под именем Успенской в 1947 г., и там до сих пор происходят службы. В 1988 г. в ней проходил старообрядческий собор, посвященный 1000-летию крещения Руси. В августе 1990 г. на колокольню был поднят и снова зазвучал 260-пудовый колокол, переданный МХАТом старообрядческой общине.

Рогожская община была похожа на небольшой городок. В прошлом веке тут было два пруда, через один из них был перекинут мост о пяти арках с деревянной сенью для водоосвящения, рядом с храмами находилось несколько деревянных и каменных зданий, на которых можно было видеть деревянные дощечки с надписями «Константиновская палата», «Антоновская палата». Большое строительство было предпринято в начале XX в. – выстроили гостиницу, школу, «палаты» для призреваемых, больницу имени С.И. Морозова, старообрядческий богословский институт, основанный в 1911 г. для подготовки учителей и катехизаторов, – словом, тут был процветающий всероссийский центр старообрядчества.

Воронцовская и Семеновская слободы

Земли за Таганской заставой стали заселяться, вероятно, с XVII в., когда туда переселили слобожан из Воронцовской слободы на Яузе и из Семеновской черной слободы в начале Таганской и Николо-Ямской улиц. Они образовали в 1639 г. новые слободы – Воронцовскую с главной одноименной улицей и Семеновскую, расселившуюся вдоль Семеновской (Таганской) улицы. Южнее этих слобод, по двум улицам Больших и Малых Каменщиков, стояли избы дворцовой слободы каменщиков, управляемой приказом Каменных дел.

После перевода столицы в Петербург слободы лишились многих своих обитателей, переселенных на север, и некоторые слободы, как, например, Воронцовская, совсем запустели. Во многих слободах коренным образом изменился состав населения, ибо на свободных землях стали селиться купцы и мещане, не имевшие отношения к занятиям прежних обитателей слобод, и во второй половине XVIII в. бывшая черная Семеновская слобода стала уже официально называться купеческою, а Воронцовская – «слободой разных чинов людей».

Семеновская улица (с 1922 г. Таганская) – одна из основных городских магистралей, соединявшая две городские заставы: Таганскую Земляного города и Покровскую Камер-Коллежского вала. В начале ее находились две церкви, одна у самой Таганской площади, на левой стороне улицы – церковь Воскресения Словущего, а вторая неподалеку – Николая Чудотворца, на углу Гендрикова переулка.

Основание первой связывается с событиями более чем трехвековой давности: в Москву в 1654 г. пришла страшная болезнь с Востока – чума, и город почти вымер. Так, по сведениям боярина Богдана Хитрово, представленного царю Алексею Михайловичу, было в составе «Воронцовской слободы живых 35 человек, а умре 135», «заяузской Семеновской слободы живых 68 человек, а умре 329» и

После того как эпидемия пошла на убыль, счастливцы, оставшиеся в живых, возблагодарили Бога за свое спасение постройкой церкви. Возможно, что строителями были обитатели прихода соседней церкви Воскресения в Гончарах, переселившиеся на свободные места за заставой, а зодчим староста Каменного приказа Дмитрий Михайлович Старцев. По сведениям «книг переписи и дозору», в 1659 г. «прибыла вновь церковь Воскресения, что за Таганными вороты, в Новой слободе», и, возможно, уже в то время она была каменной. Освятили ее в память знаменательного события – восстановления храма Господня на горе Голгофе римским императором Константином и его матерью Еленой.

Здание церкви просуществовало в продолжение почти века, в 1790 г. его «за ветхостью» разобрали и стали строить новое. Строил церковь с 1790 г. сам Матвей Федорович Казаков – лучший московский архитектор того времени. Строительство, начатое на средства прихожан, было закончено в наступившем столетии – освятили церковь 20 октября 1801 г. Рядом с новым зданием еще стояла древняя колокольня, выстроенная около 1659 г.

Достопримечательностью церкви был величественной пятиярусный иконостас. Настоятелем Воскресенской церкви в продолжение многих лет был образованный священнослужитель Александр Иванович Беликов (умерший в 1848 г.), который давал уроки и маленькому Пушкину.

Исследователь истории разрушения московских храмов В.Ф. Козлов пишет: «…поводом для разрушения Воскресенской церкви, так же как и в случае со Знаменским храмом, была необходимость по маниакальному замыслу хозяев города устроить автоматическую телефонную станцию непременно на месте храма». Как ни удивительно, но реставраторы согласились на «разборку здания церкви, хотя и считавшегося постройкой архитектора Казакова, но не принадлежавшего к числу его лучших произведений», правда, при условии предварительного «зафотографирования и обмеров». Только один П.Д. Барановский возвысил свой голос против варварства. Он считал снос церкви недопустимым, указывая на то, что храм «был построен на рубеже XVIII и XIX вв. выдающимся русским зодчим Матвеем Казаковым, а шатровая колокольня 1659 года имеет „особо стройные и вытянутые пропорции“». Кроме того, в стену его вмурованы плиты, надписи на которых свидетельствуют о том, что здесь был погребен староста и подмастерье Каменного приказа Дмитрий Старцев – один из самых замечательных зодчих XVII в., построивший гостиный двор в Архангельске, отдельные памятники Московского Кремля. Захоронение Старцева, утверждал П.Д. Барановский, является единственным сохранившимся погребением художника Древней Руси.

Воскресенскую церковь разрушили в 1930–1931 гг., а вот вторая – во имя святого Николая Чудотворца – жива и находится на углу с Гендриковым переулком. Она называлась «что на Студенце», то есть у колодца со студеной водой; «здесь был обширный и глубокий колодец с чрезвычайно холодной водою, единственный в этом околотке», – писал исследователь московских названий А.А. Мартынов. Главная церковь, освященная во имя иконы Казанской Божьей Матери, относится примерно к 1702 г., а вот Никольский придел значительно старше – 1672 г., но он был перестроен в 1749 г., как и другой придел – Трехсвятительский – в 1756 г.; колокольня же, выстроенная во второй половине XVIII в., разобрана в 1934 г.

Переулок носил название Студенецкого, а также Гендрикова – по одному из домовладельцев, купцу Михаилу Петровичу Гендрикову; с 1935 г. переулок называется именем В.В. Маяковского, который жил в 1926–1930 гг. в доме № 15/13, построенном в 1891 г. по проекту В.Ф. Жигардловича для купца Петра Толкова. Маяковский поселился этом доме в апреле 1926 г. вместе с Лилей Брик и ее мужем, когда Брики переехали из Водопьянова переулка. Занимали все они квартиру из четырех комнат на втором этаже. В этой квартире бывали многие советские и иностранные деятели искусства, и здесь Маяковский читал свои произведения. Одновременно с этой квартирой он сохранял за собой небольшую комнату в проезде Серова, где он покончил с собой 14 апреля 1930 г. После его смерти в Гендриковом переулке устроили музей, позднее переехавший в проезд Серова.

Точно напротив переулка на Таганской улице находится протяженное здание с мезонином (№ 13), поставленное как-то боком к линии улицы. Такая его постановка обусловливается тем, что границы участка шли от улицы под углом, а дом поставили перпендикулярно к боковой границе участка. Существующий дом показан на плане 1821 г., когда он принадлежал «малолетним детям купца Кузьмы Сычкова», но он был выстроен, вероятно, в середине XVIII в. В 1780 г. дом приобрел Николай Яковлевич Аршеневский, один из братьев Аршеневских, бывших видными администраторами в царствования Екатерины, Павла и Александра: владелец дома служил смоленским и астраханским губернатором, его брат Петр – московским, а третий брат Илья был председателем Мануфактур-коллегии. После кончины Н.Я. Аршеневского опекуны сдавали дом, и, в частности, в 1804 г. московский городской голова нанял его вместе с садом, оранжереей и «со всякою к саду принадлежностию и урожаемым плодом… под заводимое здешним купечеством для детей коммерческое училище». Это был дом, в котором родилось училище, имевшее славную многолетнюю историю, переехавшее через два года в собственное помещение на Остоженке, в котором находилось в продолжение более 100 лет.

После пожара 1812 г. дом на Таганской улице отремонтировали и надстроили на нем деревянный мезонин.

У перекрестка с Дурным (Товарищеским) переулком находятся несколько зданий, типичных для купеческих небогатых домов. Это дома № 5 и 7, построенные в первой трети XIX в. (хотя в составе дома № 7 могут быть и более ранние части).

Почти вся Таганская улица теперь застроена новыми жилыми зданиями, и только у самого ее конца, у заставы, сохранились несколько строений Покровского монастыря; у тротуара сиротливо стоят бывшие монастырские ворота, а поодаль виднеются остатки стены, кельи, хозяйственные постройки и две монастырские церкви.

Покровский монастырь официально именовался «что на убогих домах, миссионерский, заштатный, необщежительный». Исстари находились тут убогие дома – кладбище бродяг, неимущих, убитых, умерших без покаяния, куда их свозили и погребали, а в России такие места еще назывались «скудельницами» или «жальниками» – каждый год на Покров совершалась поминальная служба над ними.

Сюда, в такой дом, привезли тело Лжедмитрия I после того, как разъяренная толпа убила самозванца в Кремле. Загадочным образом труп его исчез, но через некоторое время его, к немалому удивлению, нашли на другом кладбище и тут уж решили избавиться от него более радикальным способом – сожгли, пепел зарядили в пушку, направили ее в сторону Запада, откуда он явился, и выстрелили. После этого, надо думать, более чудес не происходило.

Что тут было до основания монастыря, – неизвестно: возможно, что стояла небольшая деревянная церквушка в память Покрова. Монастырь основал царь Михаил Федорович, пожаловав в 1635 г. землю на его строение: сохранились сведения, что в 1655 г. монастырь уже существовал. Когда первоначально было построено каменное здание соборной Всехсвятской церкви, известий нет, но возможно, что оно уже стояло в 1682 г. Вместо него возвели в конце

На месте же старой – 1655 г. – Поповской церкви в 1806–1810 гг. выстроили и в 1814 г. освятили новое здание с несколькими придельными храмами; в одном из них – Св. Ионы – находились погребения членов грузинского царствующего дома – детей царя Георгия XIII, дочери царя Имеретии Соломона, грузинского митрополита Ионы.

Перед апсидами Покровской церкви была красивая колокольня «в Немецком стиле, вышиною со шпилем и крестом 15 сажен», построенная в конце XVIII в. и снесенная в 1928 г.

При монастыре существовало большое кладбище с множеством богатых памятников – это была «главная усыпальница» московского купечества «с надгробными памятниками изящной работы и дорогой цены», как писал в 1844 г. автор «Панорамы, или Взгляда на Москву с Кремлевской горы». Тут были могилы известного собирателя и знатока старопечатной книги А.И. Хлудова, членов славной семьи Боткиных, в том числе писателя Василия Петровича Боткина, их друга доктора Н.А. Белоголового и еще многих других. Все они, можно было бы написать, нашли упокоение на монастырском кладбище, однако нет, этого они как раз-то не нашли: большевики уничтожили кладбище, выкинули или использовали для чего-то другого памятники и устроили тут парк культуры с футбольным полем.

Недалеко от Покровского монастыря в Новоселенском переулке после позволения старообрядцам молиться открыто ими была выстроена Успенская церковь «на Апухтинке» (1906–1908 г., архитектор Н.Д. Поликарпов). В пятиглавой церкви, возведенной по подобию кремлевского Успенского собора, находились замечательные образцы прикладного искусства – предметы церковного обихода, старинные иконы, царские двери XVI в. Здание церкви сохранилось, но в очень перестроенном виде: бывшую церковь можно узнать теперь только по выступу апсиды дома № 6 (стр. 3) по Абельмановской улице.

От Таганской площади к Спасской заставе Камер-Коллежского вала идет Воронцовская улица, которая еще в прошлом веке была застроена скромными небольшими домами.

В старых «купеческих» районах города, в которых исстари селились представители этого сословия, купцы строили себе не очень большие, не сравнимые, конечно, с роскошными дворцами дворянской знати, но все-таки просторные и, как правило, двухэтажные дома. Много таких зданий, по большей части последнего десятилетия XVIII в. или первых лет следующего столетия, сохранилось на Большой Алексеевской улице, однако в других местах за Таганской заставой они исчезли, уступив свое место новым строениям. Только на Воронцовской улице остались два таких дома, стоящие в самом ее начале.

Дом № 4 – хороший пример небольшого дома в стиле классицизма: двухэтажный, с аттиком, с остатками украшений, рустовки, замковых камней, сандриков. В капитальной «Истории русского искусства» приводятся сведения о том, что его построил архитектор Карл Бланк для графа А.Р. Воронцова, но это отнюдь не подтверждается документами, и более вероятно, что он не принадлежал графу вообще, а был выстроен кем-то из купеческого сословия, возможно, незадолго до пожара 1773 г. Весь XIX в. им владели также купцы, и только в 1912 г. здесь обосновывается Таганское отделение городского ломбарда.

Примерно тогда же – в конце XVIII в. – появились и соседние дома на участке № 6; там их два рядом. Один из них, правый, был в 1835 г. полностью перестроен, но сохранил свою декоративную обработку: на его главном фасаде, обращенном во двор, видны шесть плоских пилястр ионического ордера, а вот второй, левый, совсем изменился и внутри и снаружи, когда в 1912 г. его перестраивали для городского училища (архитектор Н.Д. Струков). Во двор бывшей усадьбы ведут ворота, со сдвоенными колонками слева и справа и с декоративными вазами наверху.

Также сохранился еще один купеческий особняк далее по Воронцовской улице, но его уже невозможно увидеть – он встроен в объем производственного здания (№ 10). В начале XX столетия некий Леопольд Столкинд покупает этот дом с участком и возводит существующие строения, предназначенные им для складов торгово-промышленного аптечного товарищества «Л. Столкинд и Ко». Оригинальное сооружение, окрашенное в два тона, с необычными формами оконных проемов и дворового проезда, строил архитектор В.И. Ерамишанцев. Можно заметить, что крайняя левая часть здания отличается от всей остальной, так как именно там находится объем старого, еще классического особняка. Значительно изменен облик ампирного особняка купца Петра Леонтьева (№ 18–20), показанного впервые на плане 1817 г. Он принадлежал этой семье весь XIX в., что было довольно редко в Москве, где участки часто переходили из рук в руки. В 1916 г. новый владелец возводит складские помещения на участке и перестраивает главный дом.

Левая сторона Воронцовской улицы начинается зданием (№ 1–3) кооператива «Домостроитель» архитектора В.М. Маята; рядом обращает на себя внимание дом, который кажется составленным из двух похожих половин (№ 3 и 5), но это два разных строения. Левое стоит на участке, который с давних времен принадлежал причту соседней церкви Воскресения Христова и является домом священника, построенным в 1894 г. по проекту архитектора Л.А. Херсонского. Правое, несколько более спокойное по отделке, выстроено на участке жены статского советника М.П. Хандрикова несколько позднее – в 1895 г. архитектором А.П. Поповым.

На доме № 3 – мемориальная доска в память рабочего Д.В. Астахова, убитого здесь во время Февральской революции 1917 г.

Дом № 7 построен в 1845 г. купцом Т.Г. Фоминым, а следующий № 9, вероятно, в 1817 г., когда он принадлежал мещанину И.П. Квасникову – дом был двухэтажным, деревянным, построенным на каменном первом этаже. В 1894 г. он обстраивается справа и слева. Высокий, в окружении небольших домиков, дом под № 13 выстроен архитектором Л.О. Васильевым для табачной фабрики Степаниды Лапиной в 1897 г. Его надстроили двумя этажами в 1897 г.

По той же левой стороне Воронцовской улицы дом № 21, стоящий на углу Глотова переулка (с 1964 г. ул. Гвоздева), один из первых на этой улице примеров построек советского времени. При взгляде на него можно растеряться от обилия «украшений», навешанных на него архитектором; особенное умиление вызывает волнообразный балкон с правой стороны, какие-то странные окошечки с пьедесталами неясного назначения под ними, ничего не поддерживающая полуколонна с пышной капителью, просто так приставленная к стене… Все это «великолепие» выстроено, как значится у изображения серпа и молота на верху здания, в 1938 г.

Жилой дом, стоящий на самом углу Глотова переулка и Воронцовской улицы, был выстроен в 1890 г. архитектором Н.Д. Струковым. На этом участке (№ 23) ранее находилось множество разнообразных жилых строений; в 1882–1883 гг. в одном из них снимал квартиру художник В.М. Васнецов. Он много работал тогда: закончил писать картины «Аленушка» и «Битва славян с кочевниками», переписал своего

Так случилось, что на Воронцовской улице жили еще два известных художника – Ф.С. Рокотов и А.Г. Венецианов.

В начале XIX в. в Москву из Петербурга вернулся Ф.С. Рокотов. Он купил здесь небольшой домик (вероятно, на участке № 30) – купчая была заключена 24 апреля 1806 г. – и провел тут последние годы жизни. Рокотов скончался 12 декабря 1808 г. и был похоронен неподалеку отсюда в Новоспасском монастыре.

Другой художник, А.Г. Венецианов, провел детство здесь, его отец имел на Воронцовской улице поблизости от Таганской площади участок с садом и огородом. «В саду много было груш, яблоков, крыжовника, смородины, а цветов разных – тьма-тьмущая», – вспоминал его родственник.

На остальной части Воронцовской улицы нет особо интересных либо памятных зданий, только у самого ее конца, с левой стороны, стоит живописный дом, похожий на сказочный замок с башнями и зубцами. Можно было бы подумать, что это особняк фабриканта, или адвоката, или врача – нам, привыкшим к убогим заводским строениям, покажется странным, что это здание было построено для производственных целей – для конторы и склада табачной фабрики фирмы «А. Катык и Ко» (1902 г., проект архитектора О.В. Дессина). Оно теперь в плохом состоянии, опутанное какими-то трубами, а как было бы хорошо, если бы нынешний владелец, 1-й часовой завод, умно распорядился доставшимся ему «замком» и устроил здесь музей своей продукции.

Напротив этого оригинального здания от Воронцовской улицы ответвляется короткий Лавров переулок, получивший название от фамилии купцов, имевших тут большой участок. В переулке есть только одно интересное сооружение – это украшенный щедрой рукой двухэтажный дом (№ 6) с каннелированными пилястрами в центре и с треугольным фронтоном, где помещен картуш с рельефной буквой «Ч». Дом был выстроен, возможно, в конце 1820-х – начале 1830-х гг. на участке купцов Масловых. В 1880 г. он был продан «временно московскому купцу» С.И. Чепелевецкому (откуда и буква на фронтоне), открывшему парфюмерную фабрику здесь и магазин в самом центре города, на Никольской улице.

Крутицы

Как хорошо слово «крутицы» описывает крутость, обрыв, резкий подъем или спуск. В Москве было урочище, которое так и называлось – Крутицы, которое осталось в именах набережной и переулков недалеко от Новоспасского моста. Это единственное место во всей Москве, где так близко друг от друга находятся три крупных и древних церковных учреждения – Новоспасский и Симонов монастыри и Крутицкое архиерейское подворье. Все они поставлены были на виду у всей Москвы, на «крутицах», высоких крутых речных берегах.

История Новоспасского монастыря (Новоспасская, с 1919 г. Крестьянская площадь, 10) оказывается тесно связанной с историей древнейшего московского – Даниловского. Сын его основателя, князь Иван Данилович Калита, перенес монастырь в Кремль, к своему дворцу, и построил там Спасский собор: «В лето 6838 (1330 г.) мая в 10 день князь Великий заложи церковь камену во имя св. Спаса Преображенья близ сущу своего двора, и нарече быти ту монастырю…»

В Кремле монастырь, ставший Спасским, пробыл почти двести лет. При великом князе Иване III многое изменилось: завелись новые порядки, иноземцы-зодчие принялись возводить божьи храмы в Кремле, они же стали строить новый царский дворец, и Спасскому монастырю уже не оказалось места – великий князь приказал вывести его из Кремля вон, на далекую окраину. Случилось это, по всему вероятию, в 1490 г., ибо перед тем монастырь погорел; в пожар 1488 г. «…внутрь города Москвы загореся двор князя великого Ивана Ивановича, ту много казны згорело, да Спаськы монастырь згорел, от тех мест и разорен оттуду». Новое место монастырю подыскали далеко за городом, на «крутице», и там он стал известен под именем Спасопреображенского на Новом месте или просто Новоспасского.

Весной 1491 г. на виду у всей Москвы стал строиться новый Спасопреображенский собор. Летописец записал, что «…повелением великого князя Ивана Василиевича архимандрит Спаский Афанасий заложил церковь каменую на Новом Преображениа Господа нашего Иисуса Христа», и через шесть с половиной лет он же отметил: «Тоя же осени (1496–1497 гг. –Авт.) Сентября 18, в неделю, священа бысть церковь каменаа Преображение Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа в монастыри на Новом преосвященным Симаном, митрополитом всеа Русии». Вот с этого времени и начинается история Новоспасского монастыря.

В первые же годы правления династии Романовых монастырь стал пользоваться особым покровительством царей, так как в нем стали хоронить членов этого рода. В Смутное время монастырь много претерпел, но благодаря щедрым царским пожалованиям в продолжение каких-нибудь 10–15 лет он изменился неузнаваемо.

Основное строительство развернулось в нем в первую половину XVII в. Собрали многих каменщиков и кирпичников, поселили их всех вместе за Таганскими воротами Земляного города, – тогда образовалась новая слобода, получившая название Каменщики, – и стали строить.

Возможно, первой постройкой в монастыре был так называемый архиерейский дом, то есть резиденция архимандрита монастыря, возведенная в 1619–1622 гг. В 1644–1645 гг. здание расширили с востока и в начале XVIII в. надстроили третий этаж. Архиерейский дом, или палаты патриарха Филарета, находится слева от входа в святые ворота монастыря, в этом здании часто останавливался, приезжая из Москвы, патриарх Филарет, отец царя Михаила Федоровича.

В 1622 г. в знак благодарности за свое освобождение из польского плена он освятил небольшую церковь Св. Саввы, которая помещалась в шатровой колокольне с правой стороны от собора. Саму же колокольню Филарет построил «своею государскою Патриаршею казною».

В 1640 г. царь Михаил Федорович стал строить каменные стены. Это было капитальное сооружение – стены более полукилометра периметром, высотой до 7,5 метра и толщиной в два метра, превратившие монастырь в первоклассную крепость. Еще раньше в нем разместили вооруженный отряд для защиты от нападения с юга: «Лета 1615 года, апреля 13, Государь царь и Великий Князь Михаил Федорович велел Петру Григорьевичу Дашкову быти у Спаса в Новом монастыре для оберегания от прихода крымских и ногайских людей, а с ним государь указал быти с сотником сту человек стрельцов, и Петру, будучи у Спаса в Новом монастыре жити с всяким сбереженьем и сторожи б у него в монастыре были не ропкие, а стерегли не оплошно, чтоб татарове безвестно к монастырю не пришли и дурна какого не учинили».

Вместе со стенами стали строить вместо уже обветшавшего собора новый, тоже огромный. Начали его в 1645 г., а освятили 19 сентября 1649 г. и перенесли туда из Вятки чудотворный образ Спаса Нерукотворного. Построили собор еще больше, чем старый, в частности, для того, чтобы те, которые были похоронены вне пределов старого собора, могли быть под сводами нового. Этим объясняется

После главного собора на пожертвования князя Я.К. Черкасского стали строить при больничной палате Никольскую церковь с приделом Св. мученика Петра, которую закончили в 1652 г.; она находится справа от святых ворот. Еще одну большую церковь начали сооружать в непосредственной близости от главного монастырского собора в 1675 г. и освятили ее главный престол во имя Покрова. В комплексе с храмом находились и хлебодарная палата, и ризница, и библиотека.

Следующее большое строительство в монастыре происходило через сто лет, в 1759 г. по проекту И.П. Жеребцова затеяли возводить огромную колокольню, но через три года остановились – не было денег. Только через двадцать лет они нашлись – монастырь посетила Екатерина II и пожаловала 20 тысяч на достройку. Еще несколько лет велись строительные и отделочные работы, и, в конце концов, огромная колокольня была сооружена. Размеры ее впечатляют: высота более 72 метров, что эквивалентно 24-этажному дому. На колокольне находились две церкви: Св. Саввы, перенесенная из старой, и преподобного Сергия, освященная в 1787 г. Колокольня получилась огромной и в то же время несколько кургузой. Искусствоведы объясняли это недостатком денег и считали, что должен был быть еще один ярус, но при внимательном чтении архивных документов оказалось, что винить надо было автора проекта.

Последней в монастыре выстроили Знаменскую церковь, которая стоит с правой стороны от главного собора, на месте пришедшей в упадок и разобранной старой церкви, где находились захоронения многих знатных родов – князей Слуцких, Черкасских, Урусовых, Лобановых-Ростовских. Новую начали строить по проекту архитектора Е.С. Назарова в 1791 г. на иждивение графа Николая Петровича Шереметева. В нижнем ярусе ее оставили усыпальницу, где стали хоронить Шереметевых, а в верхнем освятили престол во имя Знамения Пресвятой Богородицы. Знаток истории русской архитектуры М.И. Домшлак писала в своем исследовании об архитекторе Назарове, что Знаменскую церковь можно считать «одним из наиболее красивых и законченных памятников московского строгого классицизма».

Последние постройки в монастыре были произведены уже в начале XX столетия: в подклете собора соорудили церковь Св. Романа Сладкопевца по проекту архитектора С.У. Соловьева.

В Спасопреображенском храме долгое время находилось фондохранилище Московского исторического архива, службы в нем возобновились в 1991 г. Помимо храмов в монастыре много и других построек. Это, прежде всего, сами жилища монашествующих – кельи, выстроенные у северной и западной стен в 1642–1644 гг., больничные палаты 1652 г., примыкавшие к северным кельям, возведенные на пожертвования князя Якова Черкасского, трапезная с церковью 1673–1675 гг., стоящая у западного корпуса келий. К югу от основной территории монастыря в конце XVIII в. огородили стенами довольно большой хозяйственный участок, где разбили сад, устроили баню, выстроили конюшню, амбары и сараи.

Как и во всяком монастыре, в Новоспасском было большое кладбище, на котором, в частности, находились могилы художника Ф.С. Рокотова, книгоиздателя П.П. Бекетова, коллекционера П.Ф. Карабанова, московского городского головы Н.А. Алексеева. Теперь от кладбища ничего не осталось, только у восточной стены можно видеть памятник таинственной монахине Досифее, поставленный в 1908 г.

Тайна ее так и осталась не раскрытой, но, по правдоподобным предположениям, она была дочерью императрицы Елизаветы Петровны и Алексея Разумовского. Ее заключили в московский Ивановский монастырь, в котором она провела четверть века. Условия ее заключения были сравнительно мягкими, но это все-таки было заключение – ее никуда не выпускали и не позволяли видеться ни с кем, кроме священника, игуменьи и келейницы. Только под конец ее жизни режим заключения несколько смягчили. Похороны безвестной монахини были необыкновенно пышными – на них съехались сановники, которым, казалось бы, не должно быть дела до какой-то монахини. Похоронили Досифею не в Ивановском монастыре, как можно было бы ожидать, а в Новоспасском, том самом, который пользовался особенным вниманием династии Романовых.

Из многих предположений о происхождении таинственной монахини наиболее вероятной может быть версия о происхождении ее от брака императрицы Елизаветы Петровны и Алексея Разумовского. На это указывает ее имя – Августа, необычное для русских святцев. Впервые на это обратил внимание исследователь русской старины, писатель Александр Шамаро; оказывается, память мученицы Августы православная церковь празднует 24 ноября, и именно в этот день 1742 г. произошел переворот, возведший Елизавету Петровну на престол, и именно в этот день годом позже обвенчалась она с Разумовским. Вполне естественно было для них назвать своего ребенка Августой. Екатерина II, не имевшая никаких прав на всероссийский престол, всю жизнь боялась претендентов; она приказала привезти в Россию Августу, жившую за границей под именем княжны Таракановой (переделанная украинская фамилия Дараган, которую носила сестра Разумовского) и заключить ее в монастырскую тюрьму.

В 1918 г. Новоспасский монастырь закрыли, и большевики превратили его в концлагерь, позднее же в нем находилась тюрьма – филиал Таганской, первым узником которой стал настоятель монастыря епископ Серафим. В монастыре работал смертный конвейер – сюда привозили заключенных, тут же в монастыре расстреливали, а трупы хоронили рядом, в насыпи со стороны Москвы-реки.

В продолжение многих лет монастырские постройки занимали квартиры и различные советские учреждения (и в их числе даже вытрезвитель!), ныне же главный собор возвращен верующим.

Напротив входа в монастырь находится здание Сорокасвятской церкви (Динамовская, 28), первые известия о которой относятся к началу XVII в., когда в монастырской слободе находилась деревянная церковь, престол которой был освящен в память 40 мучеников. Нынешнее здание выстроено в 1645 г., к нему в 1801 г. пристроили колокольню и трапезную, расширенную в 1839 и 1878 гг. В советское время четверик церкви разделили на несколько этажей, пробили окна и устроили внутри вычислительный центр. В 1990 г. церковь передали верующим.

Совсем недалеко от Новоспасского монастыря расположено Крутицкое подворье (1-й Крутицкий пер., 4а), одно из самых древних московских церковных подворий.

В давние времена, когда московским княжеством правила железная рука ордынского хана, Крутицкое подворье стало резиденцией пастыря, пасшего овец своих, заблудших в далекие края, в самое логово власти басурманской.

По преданию, князь Александр Невский просил о позволении устроить в городе Сарае, столице Золотоордынского ханства, пребывание епископа, окормляющего тех из православных, кто жил на огромных просторах южнее Рязанского княжества – в Поволжье и на Северном Кавказе. Эта епархия и стала называться Сарайской. При частых, надо полагать, приездах в Москву епископы останавливались в собственном их подворье, выстроенном у

С умалением ханской власти сарайские епископы и вовсе перебрались в Москву и надолго обосновались в Крутицах. Одним из самых известных крутицких иерархов был митрополит Павел II: он в своем Крутицком подворье поселил ученых монахов, занялся исправлением греческого перевода Библии, много строил.

Монастырь был здесь до тех пор, пока Екатерина II не провела так называемую секуляризацию монастырских имуществ – она закрыла многие монастыри и конфисковала в пользу государства монастырские имения. При упразднении в 1788 г. Крутицкой епархии Успенский собор стал обычной приходской церковью, остальные же строения отдали военному ведомству, устроившему там казармы, в которых в XIX в. помещались жандармские формирования. В Крутицких казармах содержались арестованные – в одном из помещений в 1834–1835 гг. был заключен «за образ мыслей», предосудительных для николаевских жандармов, молодой Александр Герцен.

Изучение и восстановление ансамбля Крутиц неразрывно связаны с именем знаменитого реставратора и неутомимого защитника культурного наследия – Петра Дмитриевича Барановского. Благодаря ему еще в 1948 г. началось и много лет проводилась реставрация ансамбля Крутицкого подворья. Здесь, в Крутицах, зародилось движение энтузиастов, отдававших свое свободное время на восстановление архитектурных и исторических памятников. Мечтой Барановского было представить народу Крутицы так, как они когда-то были – во всей их красоте.

Теперь здесь музей-заповедник «Крутицкое подворье», а в одной из церквей – Успенской – начались службы. За оградой сохранились булыжная мостовая и деревянные небольшие дома – кусочек старой Москвы.

Справа от ворот в подворье – древнейшая постройка Крутиц. Самой старой частью этого строения являются белокаменные подвалы, оставшиеся от соборного монастырского храма, выстроенного в 1516 г.: «заложил церковь камену Успения святой Богородицы на Крутицах владыка Крутицкий Досифей», как записал летописец. Новый этап строительной деятельности был связан с митрополитом Павлом II, который в 1672–1675 гг. разобрал Успенский собор и построил на старых подвалах парадную Крестовую палату и при ней домовую Никольскую церковь. Еще раз перестройке это здание подвергается при архиепископе Амвросие Зертис-Каменском, когда он в 1765–1768 гг. устраивает тут Воскресенскую церковь, уничтоженную после закрытия Крутицкого архиерейского подворья. В 1936–1938 гг. редкий памятник был окончательно обезличен, да так, что в нем невозможно было узнать церковь. Недавно его стали восстанавливать, и он приобрел свои оригинальные формы.

Митрополит Павел II вместо разобранного им Успенского собора XVI в. в 1682–1689 гг. строит новый, который иногда называли «Малым», в отличие от «Большого» Кремлевского. Нижнюю церковь освятили во имя апостолов Петра и Павла, а верхнюю – Успения Пресвятой Богородицы, Успенский собор находится с левой стороны от входа в Крутицкое подворье и является самой значительной его постройкой. В 1950-х гг. П.Д. Барановский предпринял изучение собора и впоследствии много работал над восстановлением его подлинных форм.

Остальные здания Крутицкого подворья относятся к последней трети XVII столетия. Тот же митрополит Павел в 1693 г. строит палаты, находящиеся справа от святых ворот, соединяющиеся с ними и с Успенским собором длинными переходами на тридцати арках, одной из самых примечательных особенностей Крутиц. Такие переходы – отличительная особенность древнерусских построек, и крутицкие переходы, возможно, самые живописные из известных. Построены они были Ларионом Ковалевым, который вместе с Осипом Старцевым в 1693–1694 гг. создал также удивительно привлекательное произведение русской архитектуры, чудо декоративного искусства – «Теремок», поставленный в разрыве переходов над воротами Крутицкого подворья. Его фасад украшен резными наличниками и колонками и покрыт сплошным ковром разноцветных изразцов, сделанных в соседней гончарной слободе.

На том же левом берегу реки и также на высоком холме находится Симонов монастырь (сохранившиеся постройки находятся по Восточной улице, 4).

Немногим известно, что на юго-востоке Москвы существовали бок о бок два Симонова монастыря – старый и новый. От старого Симонова осталась лишь одна церковь, ставшая приходской, а от нового, несмотря на все бесчинства коммунистов, часть стен и несколько монастырских зданий.

Откуда возникло название этой местности – Симоново? Возможно, оно объясняется тем, что тут большие земельные владения имела семья Ховриных-Головиных, щедро жертвовавшая на монастырь, а один из представителей этой семьи стал монахом под именем Симон, и от него и стало называться это место.

Как и многие другие монастыри, Симонов связан с деятельностью преподобного Сергия Радонежского. Основал монастырь его племянник Федор, он получил благословение митрополита, нашел удобное место, и сам Сергий тогда «…притек обозреть ето место и нашедши его удобным для иноческого жития, благословил начало обители». Обычно датой основания считается 1370 г., но в Пискаревском летописце под 6871 годом от сотворения мира, то есть в 1362–1363 гг., сообщалось, что Сергий тогда благословил Федора «поставити монастырь на Москве, зовомое от древних Симоново на реке на Москве».

Выбранное место действительно было удобным – сравнительно далеко от города, близко вода, рядом лес и широкие луга на высоком и уже тогда, вероятно, обжитом красивом месте (еще в завещании 1358 г. великого князя Ивана Ивановича упоминалась в этих местах церковь Богородицы на Крутицах). Поставили ограду, срубили кельи, выстроили церковь, освятив ее в память Рождества Богородицы, и зажила новая обитель своей тихой жизнью. Однако она не была совсем отгорожена от жизни, ведь сам Сергий активно участвовал в политической борьбе, поддерживая московских князей, и, надо думать, так же поступали и его ученики и последователи. Игумен Симонова монастыря Федор был духовником Дмитрия Донского, крестил его сына и выполнял важные дипломатические поручения князя.

В монастыре были похоронены монахи Пересвет и Ослябя, которых благословил Сергий Радонежский идти вместе с войском Дмитрия Донского на битву с Мамаем. Оба погибли в Куликовской битве, тела их привезли к Москве и похоронили в монастырской Рождественской церкви.

Через девять лет после основания монастыря по каким-то причинам заложили новый совсем недалеко, «яко дважды стрелить», чуть севернее старого. Главными благотворителями монастыря были богачи Ховрины: «Григорей Ховра да жена его Агрепена начало учинили Симонову монастырю и церковь каменную болшую они воздвигли»; в новом Симонове монастыре заложили тогда каменный Успенский собор, оконченный в 1405 г. В новом Симоновом монастыре подвизался инок Кирилл, но, не выдержав «народной молвы и докуки», ушел оттуда в старый монастырь, а из него вместе с иноком Ферапонтом удалился на север, где

А в местности Симоново так и стояли рядом два монастыря, один новый, а другой старый, называвшийся «Рождественским, что на Лисьином пруде». В нем в 1509 г. вместо деревянной церкви выстроили новую каменную, ставшую приходской после упразднения монастыря в XVI в. С того времени в Симонове остался единственный монастырь, в котором примерно тогда же началось каменное строительство, продолжавшееся в течение трех столетий: он вскоре стал одним из самых богатых в России.

К концу XV в. выстроили каменную ограду, замененную в XVII в. высокими стенами с огромными башнями, – монастырь превратился в первоклассную крепость. Из ее построек особенно интересна оставшаяся невредимой при разрушении монастыря угловая башня «Дуло» – многогранная, с накладными лопатками, с рядами бойниц и шатровым завершением. Эта башня служила образцом для неоднократных подражаний при строительстве крепостных сооружений. Возможно, что строителем стен Симонова монастыря был сам городовых дел мастер Федор Конь.

Из-за стен возвышался пятиглавый Успенский собор. Как выяснилось при поспешном осмотре собора перед его сносом, он был капитально перестроен в середине XVI в., но при этой перестройке зодчие бережно сохранили его первоначальный вид.

В 1485 г. построили «келарский» корпус – двухэтажное здание у южного участка стены, бывшее старой трапезной. Оно – одно из самых старых зданий не только самого монастыря, но и вообще Москвы.

Крупное строительство происходило и в следующем столетии – тогда не только перестраивали главный собор, но и выстроили в 1593 г. над западными воротами церковь в память успешного отражения нападения крымских орд под главенством хана Казы-Гирея, освященную в честь Спаса Преображения. Следующий строительный период относится к XVII в. и особенно ко второй половине столетия. Над восточными воротами в 1623 г. воздвигли Знаменскую церковь, а у противоположных западных ворот – казначейские кельи, в 1677–1683 гг. выстроили одно из самых замечательных произведений русского зодчества – здание трапезной палаты (зодчие Парфен Петров и Осип Старцев), перекрытую огромным – 13×22 метра – сводом, к которой пристроили в 1680 г. с запада жилые палаты для царя Федора Алексеевича, любившего бывать в этом монастыре и даже подолгу жившего в нем. При трапезной, как полагалось, находилась церковь, выстроенная в 1677 г. и посвященная иконе Тихвинской Божьей Матери.

Во второй половине XVII в. вдоль южной стены недалеко от трапезной построили и хозяйственный корпус, который назывался «солодежной» или «сушилом».

Но на этом строительная деятельность отнюдь не остановилась – в XIX в. она продолжалась с неменьшим размахом. Архитектор К.А. Тон в 1835–1839 гг. строит огромную, высотой 44 сажени, колокольню. Строительство стало возможным после пожертвования купца И.И. Игнатьева, оставившего 400 тысяч рублей на колокольню и церковь в ней во имя Иоанна, Павла и Александра Константинопольских.

В результате нескольких сотен лет построек и перестроек на высоком берегу Москвы-реки, на виду у всего города возник величественный ансамбль.

С приходом коммунистов к власти его стали разрушать. Правда, сначала там устроили небольшой музей и даже напечатали неплохой путеводитель по монастырю, но продолжалось все это недолго. На монастырь нацелились всерьез и задумали выстроить именно на месте монастыря рабочий клуб.

На основании изучения архивных документов историю разрушения Симонова монастыря изложил на страницах «Московского журнала» историк В.Ф. Козлов: «Мучительно погибал древний Симонов, служивший украшением Первопрестольной… Хорошо сознавая, что творят, партийные поводыри – партийные и советские вожди – умело настроили против монастыря рабочих крупнейших заводов – АМО, Динамо, Паростроя, Трубосоединения, и вскоре тысячи жителей Ленинской слободы действительно поверили в то, что нужно лишь уничтожить монастырь, и обещанный рай узрят они прямо из окошек их убогих жилищ».

Разрушение началось в шестую годовщину со дня смерти Ленина: под Успенский собор заложили взрывчатку, и вместо одного из прекрасных творений человеческого гения осталась лишь огромная куча кирпича.

На месте монастыря заложили здание клуба, и архитектурная общественность так отметила это событие: «…это был не только красочный эпизод из истории реконструкции Москвы. Снос Симонова монастыря и закладка крупнейшего в Москве Дворца культуры – знаменательное событие в истории русской архитектуры… Москва обогатилась новым значительным культурным сооружением». Объявили конкурс на строительство нового рабочего клуба, который никому не дал явного преимущества, и тогда обратились к братьям Весниным, взявшимся свести воедино все рациональное из лучших проектов и выстроить этот, как тогда говорили, «культурный Днепрострой». По проекту предполагалось, что вся территория Симонова монастыря будет превращена в парк, с комплексом «дворца культуры», состоящим из трех отдельно стоящих сооружений – киноклуба, театра на 4000 мест и спорткорпуса. Удалось построить только клуб, который К.Г. Паустовский в корреспонденции, опубликованной в газете «Правда» в ноябре 1933 г., сравнивал с глыбой горного хрусталя, который «…сверкал радиусами белого света и раздвигал ночь, – ночи приходилось прятаться в глухие башни Симонова монастыря, покрытые черными лишаями».

Монастырское кладбище было также уничтожено, только из немногих могил извлекли их обитателей – Д.В. Веневитинова, С.Т. Аксакова – и перенесли на Новодевичье кладбище. О надругательствах, творившихся на кладбище Симонова монастыря, писал В. Солоухин в своих «Письмах из Русского музея».

В Симоновом были похоронены князь Симеон Бекбулатович, последние годы которого были проведены в монастыре, младший сын Дмитрия Донского Константин, Мстиславские, Урусовы, Юсуповы, Сулешевы, Бутурлины, Татищевы, Новосильцовы, Нарышкины, Шаховские, Вадбольские, граф Федор Алексеевич Головин и его сын адмирал Николай Федорович, дядя А.С. Пушкина Николай Львович, писатель, автор описания Симонова монастыря В.В. Пассек, композитор А.А. Алябьев, типограф С.И. Селивановский, известный коллекционер А.П. Бахрушин и еще многие другие.

Но, к счастью, до конца древний монастырь не был разрушен, и теперь, войдя на территорию бывшего монастыря, еще можно увидеть прямо перед входом живописное здание трапезной, служебные постройки и за ними большое здание «сушила». Осталась также часть монастырских стен с одним из лучших образцов крепостного строительства – башней «Дуло», а также «Солевой» (или «Вылазной») в углу южной части, и «Кузнечной» – промежуточной башни в южном прясле.

Приходская Рождественская церковь, «что в старом Симонове», сохранилась буквально чудом. К ней можно пройти через парк, находящийся слева от монастырских стен, и далее по длинному закрытому переходу по заводской территории. Церковь долгие годы находилась на территории соседнего завода, который поставил в ней компрессоры, один из которых стоял как раз на могиле иноков-героев Пересвета и Осляби. Только после длительных усилий общественности удалось вывести оттуда компрессоры, начать реставрацию церкви, в которой ныне происходят религиозные службы. В трапезной 17 июля 1988 г. открыли мраморный памятник героям Куликовской битвы Пересвету и Ослябе работы скульптора В.М. Клыкова.

Замоскворецкие слободы

Появление слобод на низменных землях к югу от Кремля относится к довольно позднему времени – возможно,

К востоку от Донского монастыря у линии Камер-Коллежского вала находилась Хавская слобода, происхождение названия которой так и остается неясным. Любопытно, что по названию слободы выбрал себе псевдоним живший в прошлом веке историк Москвы П.В. Хавский.

Слобода до переворота октября 1917 г. и первые годы после него была застроена в основном деревянными небольшими домами, которые начали уступать место современным жилым зданиям уже перед последней войной и в послевоенные годы. Одним из самых старых строений в бывшей слободе можно назвать здание церкви на Серпуховском валу (№ 16) – краснокирпичное, удивительно непропорциональное, с разительным контрастом между небольшими главками на тонких шейках, широко расставленными по углам четверика, какой-то придавленной центральной главой и грузным объемом основной церкви. Она была выстроена в 1912–1913 гг. (архитектор Н.А. Мартьянов) и освящена старообрядцами поповщинского согласия во имя Тихвинской иконы Божьей Матери. Теперь же додумались до того, чтобы там устроить кафе и ресторан с танцами.

Среди советских построек самые старые – комплекс кооператива «1-е Замоскворецкое объединение» на Хавско-Шаболовской улице (ул. Лестева), № 4а, проект архитекторов Г. Вольфензона, С. Айзиковича и Е. Волкова. Это П-образный в плане дом с зеленым двором, где, как предполагалось по проекту, в боковых крыльях должны были находиться обычные квартиры, а в центре – «коммуна» с обобществленными бытовыми удобствами.

К востоку от Хавской слободы проходит Мытная улица, соединяющая две заставы – Калужскую Земляного города и Серпуховскую Камер-Коллежского вала.

Целый букет названий в этих местах радует топонимиста и любознательного москвича. Читаешь: Житная и Мытная улицы, Коровий вал, Дровяная и Конная площади, Кузнечный переулок. Названия, понятные для всех – привозили на рынок скот, там же продавали дрова, стояли кузницы, свозили зерно (жито) на хранение в амбары. Но вот что значит Мытная?

Мыт – это пошлина, которая здесь бралась за пригон и продажу скота. Владимир Даль зафиксировал несколько производных от этого слова: мытный двор, где собирали пошлину и где тут же и разворачивался торг, мытня или мытница – таможня, мытник – сборщик мыта. В начале Мытной улицы находилась Конная площадь, на которой раскидывалась конская ярмарка; площадь планировалась московскими городскими властями в 1791 г. в виде круга с деревянной галереей в центре, огражденная надолбами с проездом вокруг. План этот так и остался планом, и на картах Москвы площадь показана в виде неправильного четырехугольника.

На Конной площади бывали не только ярмарки, она была свидетельницей мрачных событий – там объявлялись судебные приговоры. Так, ранним утром 25 января 1873 г. на ней был оглашен приговор небезызвестному Нечаеву, главе революционного кружка, объявившего, что ради достижения революционных целей позволено все, и даже преступление (см. главу «Мещанская слобода»).

В начале XX в. город отдал Конную площадь для постройки большой детской больницы (4-й Добрынинский пер., 1), возведенной частью на средства наследников В.Е. Морозова – 400 тысяч рублей, а частью – 700 тысяч – на средства города. Закладка ее состоялась 26 августа 1900 г., но строительство длилось довольно долго – открыли больницу в 1905 г. и назвали городской детской больницей имени В.Е. Морозова, а теперь же это 1-я детская клиническая, которую москвичи продолжают называть «морозовской». Несколько павильонов – терапевтическое и хирургическое отделения, для «сомнительных больных» и другие здания были выстроены по проекту архитектора И.А. Иванова-Шиц.

На Мытной улице, по левой ее стороне от угла Арсеньевского переулка (потом ул. Павла Андреева), начинаются старые и новые строения (№ 23) парфюмерной фабрики «Новая заря», ставшей самой известной российской фабрикой в старой Москве под управлением Генриха Брокара.

Он приехал в Россию из Франции в 1861 г. и вскоре открыл свое собственное производство в Хамовниках, в Теплом переулке. «Завод» этот состоял из дровяной плиты, нескольких чанов и трех работников – самого Брокара, мастера Алексея Бурдакова и рабочего, – трудившихся не покладая рук: сами растапливали плиту, варили мыло, резали и сами шли на улицы продавать его. Постепенно производство вставало на ноги, расширили ассортимент, купили паровую машину, наняли большее помещение.

В сентябре 1869 г. приобрели усадьбу в Серпуховской части, увеличенную потом покупкой еще нескольких соседних участков земли. Генрих Брокар не гнушался никакой работы, вникая во все дела, каждый день пунктуально появляясь на фабрике. Он внимательно следил за европейской парфюмерией, ревниво сравнивая свою продукцию с лучшими европейскими образцами. Не без законной гордости Брокар смог однажды написать из заграницы в письме жене в Россию: «У нас вырабатываются гораздо лучшие мыла. Вот видишь, каким гордым я стал». Продукция фирмы Брокара завоевывает признание, получает медали на выставках, становится самой популярной в России.

Брокар делал ставку на широкое распространение парфюмерных продуктов среди населения, стараясь охватить все более широкий рынок дешевыми и в то же время качественными товарами. Он выпустил «народное» мыло, стоившее всего копейку и расходившееся по самым далеким российским уголкам; во многих местах России до появления брокаровского мыла люди вообще не имели представления о мыле.

Он изобретал все новые и новые товары, дававшие большую прибыль, которую вкладывал в расширение производства. Его мыло в виде шара или похожее на настоящий огурец, яичное, глицериновое, мятное были очень популярными, а брокаровский цветочный одеколон стал настоящей сенсацией, принесшей фирме огромные прибыли. Идя в ногу со временем, отвечая на различные события в жизни страны, Брокар выпускал на рынок необычные сорта: так, во время войны с Турцией в магазинах начали продавать «военное» мыло, а когда появилась невиданная еще новинка в быту – электричество, то покупатели могли приобрести «электрическое» мыло.

Для дачников Брокар придумал особый набор, состоявший из 15 «парфюмерных предметов», в который входили флаконы одеколона, духов («запах по выбору»), туалетного уксуса и зубного эликсира, разные сорта мыла: глицеринового, сливочного, плавающего и пр. Успехи были весьма впечатляющи, и, как писали газеты в 1900 г. в некрологах его: «Жизнь Г.А. Брокара – яркое доказательство того, как многого может достигнуть человек, обладающий силой воли и упорным трудолюбием».

Г. Брокар собирал различные предметы искусства – картины, предметы роскоши, старинный фарфор, мебель, бронзу, ткани, оружие, антикварные безделушки. Коллекция находилась в его доме, который сохранился; он стоит на углу Мытной и улицы П. Андреева (№ 17). О коллекции Брокара говорили, что владелец

После Октябрьского переворота в его доме открылся «Музей Старины», ставший в 1923 г. филиалом Румянцевского музея, но уже к 1925 г. экспонаты его были распределены по различным московским «центральным» музеям и часть их была продана за границу.

В советское время всемирно известная фирма стала «Государственным мыловаренным заводом № 5», снабжая мылом в основном армию; впоследствии ее помещения отдали фабрике Гознак, но парфюмерное искусство восстановилось в соседних помещениях по нынешней улице П. Андреева, и теперь фабрика «Новая заря», как стало называться детище Брокара, выпускает весьма популярные изделия.

Почти параллельно Мытной идут две Серпуховские улицы – Большая и Малая. От ворот каменной Серпуховской башни Земляного города отходила большая дорога, ставшая Большой Серпуховской, продолжавшаяся Земляной улицей (названной так потому, что она была земляной, без особого покрытия). Позднее возникла Малая Серпуховская (с 1922 г. Люсиновская) как дорога к Мытному, Масляному, Скотному дворам – сюда издавна пригонялись большие гурты скота из южных степей. Оба этих пути соединялись у Серпуховской заставы Камер-Коллежского вала, чтобы продолжиться за городской границей дорогой к Серпухову и далее на юг. Улицы были весьма оживленными: так, газета «Русские ведомости» сообщала в 1864 г., что «…на всем протяжении Большой Серпуховской улицы расположены постоялые дворы… Вся улица с обеих сторон заставлена телегами, не дающими проезду».

В начале обеих Серпуховских улиц стоит величественное здание Воскресенской церкви – монументальный восьмерик, отмеченный ризалитами с портиками, над которым высится барабан, прорезанный большими окнами, увенчанный малым барабаном и главкой с крестом.

Известно, что в 1696 г. Даниловский монастырь пожертвовал земельный участок под деревянную церковь с приделом Девяти Мучеников. Она простояла немного времени, и с 1708 г. вместо нее начали возводить каменное здание; есть сведения, что средства на постройку дал сам царевич Алексей, а архитектором пригласили из Петербурга Доменико Трезини. Успели возвести здание только до половины окон, как вышел указ Петра о запрещении каменного строительства везде в Российской империи, за исключением его любимого «парадиза» – Санкт-Петербурга. Пришлось стройку останавливать, и еще долго стояло у дороги странное сооружение, покрытое до половины высоты окон верхней церкви временной деревянной крышей.

В нижнем храме в 1714 г. был освящен престол во имя иконы Иерусалимской Богоматери и придельные Девяти Мучеников и Алексея – человека Божия. Возобновилось строительство только в 1756 г., и через шесть лет церковь была «построена и благолепием украшена». В 1832 г. на средства купца Ремизова выстроили новую трапезную, а через десять лет надстроили еще два яруса над колокольней.

В советское время церковь не сломали, а закрыли, устроив общежитие, после которого там помещались различные организации, доведшие здание до грани разрушения, и только недавно церковь передали верующим.

На Малой Серпуховской сохранился, пожалуй, единственный архитектурный памятник московского ампира в этих местах – дом купца Арефия Белкина (№ 24), одноэтажный, с плоским пилястровым портиком, изящными украшениями в полуциркульных нишах над окнами и барельефом между пилястрами.

В конце XIX – начале XX в. на Большой Серпуховской и рядом с ней развернулось строительство различных благотворительных учреждений Купеческого общества. В 1896 г. открылся дом призрения, основанный купчихой Татьяной Гурьевой на пожертвованные ею 325 тысяч рублей, из которых 200 тысяч предназначались для обеспечения на вечные (именно так!) времена ста призреваемых, и 125 тысяч на постройку здания (проект архитектора И.Т. Владимирова) для них. В богадельне освятили и домовую церковь с двумя престолами – св. Татьяны 13 января 1896 г., и Покрова 21 января того же года. Теперь в здании – ожоговый центр Института хирургии имени А.В. Вишневского (№ 27).

У бывшей Гурьевской богадельни находится, к сожалению, уже непоправимо испорченное здание Третьяковской богадельни-приюта для слабоумных. Средства – 400 тысяч рублей – на его строительство и содержание оставил П.М. Третьяков, и поводом к этому явилось печальное событие: сын его Михаил оказался душевнобольным. Оригинальное и живописное здание богадельни спроектировал С.У. Соловьев, вдохновленный образцами псковского зодчества, – это одна из его лучших построек. Приют был заложен 8 августа 1904 г., а внутренняя отделка закончена к 15 ноября 1905 г. В центральном объеме, когда-то увенчанном тремя главками, находилась домовая церковь, освященная во имя св. Павла Латрского 15 декабря 1906 г., в день именин Павла Михайловича Третьякова. Теперь тут Институт хирургии имени А.В. Вишневского.

Рядом находилось общежитие братьев Ляпиных (Большая Серпуховская, 31) – о них писал В.А. Гиляровский в очерке «Дворцы, купцы и ляпинцы». Ляпины основали общежитие в 1885 г., пожертвовав средства на содержание и постройку бесплатных квартир, распределявшихся между учащимися женщинами и вдовами, которые принимали заказы на «дамско-портновские работы». При этом благотворительном учреждении была и отдельно стоящая церковь, освященная 2 февраля того же года в честь иконы Богоматери «Всех Скорбящих Радость». Теперь в перестроенном здании (исчезла, в частности, оригинальная открытая звонница над входом) – Клуб парфюмерной фабрики «Новая заря».

Напротив, на правой стороне улицы, рядом с жилым зданием советского времени находились несколько учреждений Вспомогательного общества приказчиков – Александровский приют для престарелых немощных членов общества, дома с бесплатными квартирами для «безместных» и для вдов приказчиков и еще родильный приют (№ 44). Помог возникнуть этому учреждению один из братьев Ляпиных – Иван Андреевич, подаривший обществу землю, где на пожертвования разных лиц в 1895–1899 гг. возводились здания благотворительных учреждений. В 1900 г. при Александровском приюте освящен храм Св. Николая Чудотворца, который принадлежал «по внутреннему благолепию и величию… к числу выдающихся домовых церквей Москвы». Иконостас был перенесен из церкви дома генерал-губернатора графа А.А. Закревского в Леонтьевском переулке новым его владельцем меховщиком П.П. Сорокоумовским. В советское время тут обосновался Клуб завода имени Владимира Ильича.

Сам же завод находится рядом за перекрестком с улицей Павла Андреева. История его связана с развитием русской текстильной промышленности. В середине XIX в. ей требовалось все больше и больше машин, а поставки из-за границы явно не справлялись с возрастающим спросом, и тогда в самой России появляются небольшие механические предприятия, производящие различные машины. К таким заводам относился и завод, основанный в 1847 г. англичанами В. Хоппером и М. Ригли. Они получили льготную ссуду от русского правительства, заинтересованного в становлении собственного машиностроительного производства, и через несколько лет их завод стал довольно крупным предприятием, выпускавшим паровые машины, валы, шестерни и станки для текстильной промышленности.

Новое название – завод имени Владимира Ильича – он получил после неудавшегося покушения на вождя в 1918 г. На заводе Ленин выступал несколько раз летом и осенью 1918 г. После одного из таких выступлений – 30 августа 1918 г. – Ленин один вышел на площадку перед заводом, где

Сейчас высказываются многие недоуменные вопросы, задавать которые раньше было в высшей степени нежелательно: почему не было проведено судебное следствие, куда исчезли вещественные доказательства, почему террористка спокойно стояла и не пыталась скрыться? Что за мелодрама с отравленными пулями? Чем они были отравлены? И прочее в том же духе…

Вечером того же дня, когда совершилось покушение, Я.М. Свердлов выпустил листовку, в которой он пообещал открыть кампанию «беспощадного массового террора против всех врагов революции». Это были не пустые слова: большевики действительно развязали грандиозную кампанию террора – по всей России чекисты тысячами арестовывали совершенно невинных людей и расстреливали их, устраивая публичные казни.

В октябре 1918 г. поставили деревянный обелиск на месте покушения, в 1920 г. во время первомайского субботника, как сообщалось в газетах, «рабочими в присутствии т. Калинина была произведена посадка стройного дуба», а в 1922 г. установили «первый камень памятника». Дальше этого дело увековечивания довольно долго не шло, пока уже после войны – в 1947 г. – не поставили памятник Ленину, простоявший перед заводом 20 лет. В 1967 г. воздвигли еще один, а так как три памятника Ленину в одном и том же месте было даже для большевиков уже слишком, то один из них убрали внутрь завода, и перед ним остались только два – «первый камень» и пятиметровая бронзовая статуя рядом. В 1967 г. журнал «Художник» так высказался о ней: «Ленин изображен в пальто и кепке, взгляд устремлен вдаль, словно там, за линией горизонта, видит он контуры будущего человечества».

За перекрестком с улицей Павла Андреева (Арсеньевским переулком) начинается Павловская улица, на которой находится одноименная больница.

Павловская больница была первой в ряду огромных больниц, которыми славилась Москва, приводивших в восхищение и удивление иностранцев. Она получила название «Павловской» потому, что была основана будущим императором Павлом I, когда он, еще будучи наследником престола, принес обет после перенесенной им тяжелой болезни выстроить больницу. Екатерина одобрила эту мысль и 6 июня 1763 г. издала указ: «учредить свободную (то есть общедоступную. –Авт.) больницу, к чему… и способное место избрано близ Данилова монастыря».

Для постройки выбрали загородный двор генерал-кригс-комиссара А.И. Глебова, который был должен казне более 200 тысяч рублей, и передали в распоряжение воспитателя наследника графа Н.И. Панина. Больницу открыли 14 сентября 1763 г. Больные сначала помещались в деревянных корпусах, но после того, как в 1784 г. сгорел главный больничный корпус, Павел, всегда принимавший самое живое участие в делах больницы, решил строить большое каменное здание.

Проект его, как говорят, принадлежал самому Баженову, но в то время из-за отсутствия средств оно не было построено, и только в 1802–1807 гг. главное здание возвели, но уже по проекту и под руководством М.Ф. Казакова. Уже пожилого и заслуженного архитектора несправедливо обвинили тогда в злоупотреблениях и даже запретили заниматься казенными постройками.

Казаков соорудил здание дворцового типа, похожее на Голицынскую больницу, выстроенную перед тем на Большой Калужской улице (с 1957 г. Ленинский просп.), с церковью в центре, освященную, конечно же, памятуя об основателе, в память апостолов Петра и Павла. В 1830-х гг. ансамбль больницы стал перестраиваться. Тогда архитектор Доменико Жилярди возвел два флигеля по улице, образовав тем самым парадный двор перед главным зданием, которое получило обработку фасада в стиле позднего классицизма. При реставрационных работах раскрыли лепнину на ризалитах, восстановили белокаменную ограду со скульптурами львов на пилонах ворот.

4-я городская клиническая больница, как стала называться бывшая Павловская, – одна из крупнейших больниц города, имеющая давние традиции. В ней работали такие известные медики, как Ф.П. Гааз, Ф.А. Рейн, И.Ф. Эразмус, Е.И. Марциновский.

Непосредственной причиной появления Александровских казарм на Подольском шоссе (№ 8) было то, что в 70-е гг. XIX века в Москву переводились большие воинские соединения и помещений для войск катастрофически не хватало. Город, на котором лежала воинская постойная повинность, сумел найти несколько миллионов рублей (все другие работы тогда лишились ассигнований) и в 1877–1878 гг. выстроил это здание, в котором могли разместиться два полка (проект архитектора А.П. Попова).

Павловская улица выводит прямо на Даниловский монастырь, формально находящийся за пределами Камер-Коллежского вала, московской городской границы. Это один из древнейших монастырей в Северо-Восточной Руси: так случилось, что он стал первым монастырем, основанным в Москве, и в то же время первым, открытым в Москве в последние годы коммунистического режима.

Благодаря исследованиям археолога Л.А. Беляева теперь можно полнее и правильнее представить раннюю историю этого района. Еще в X в. эти места в излучине Москвы-реки были освоены славянами, а позднее тут находились княжеские земли, на которых московский князь Даниил Александрович основал небольшой монастырь; как отмечает исследователь, в домонгольской Руси было обычным устройство монастырей у княжеских усадеб для того, чтобы «сохранить определенную дистанцию с городом, получить надежную опору вне его».

Основан монастырь был, по соображениям историка В.А. Кучкина, в самом конце XIII в., в период между 1298 и 1300 гг. Сын Александра Невского московский князь Даниил, которому не исполнилось и 42 лет, скончался в 1303 г. и по завещанию своему был похоронен отнюдь не в стольном граде, а в далеком монастыре, близ сооруженной им деревянной церкви во имя Даниила Столпника. Однако младший сын его – Иван Калита – оставил отцовский монастырь в полном небрежении, переведя монахов в Кремль, в новооснованный Спасопреображенский монастырь, а Данилов «оскуде нерадением Архимандритов Спасских, яко ни следу монастыря познаваться, токмо единая церковь оста, во имя св. Даниила Столпника, и прозва место оно сельцо Даниловское, монастыря же ни в слуху не бяше, аки не бысть».

Известия о монастыре полностью исчезают из документальных источников на много лет, но со временем стали распространяться слухи о чудесах и знамениях у могилы князя Даниила, и более чем через триста лет после основания монастыря Иван Грозный указал возобновить его: «…виде небрегаемо место оно Даниловское… устави по вся лета приходить на место то, такоже и митрополит со священным собором… и повеле церковь камену поставити, и монастырь вздвигнути, и кельи возградити… еже и бысть». Это повеление, как и распространение рассказов о чудесах, возможно, были вызваны подчеркнутым вниманием Ивана к его предкам: ведь в 1547 г. великий князь стал царем.

Из исторических событий, связанных с монастырем, можно упомянуть то, что отсюда бежал Лжедмитрий II в Калугу, предварительно спалив его, и что под его стенами в 1696 г. сражались повстанцы Ивана Болотникова с войсками царя Василия Шуйского. Но никогда

Тихо и мирно монастырь дожил до советского времени и, как ни удивительно, просуществовал при ней более десяти лет, но зато потом испытал и грязь и запустение. В 30-е гг. в нем поместили сначала дом для детей репрессированных родителей (сколько слез и горя видели его стены!). Вот впечатление одного из москвичей, видевшего монастырь в 1930-х гг.: «И на площади передо мной, прежде благоустроенной, с цветочными клумбами, теперь заваленной камнями и навозом, копошилось около шестисот, или более, оборванных, до невозможности грязных детей в возрасте от десяти до шестнадцати лет… Как грустно и дико было смотреть на эти сотни грязных беспризорных малышей – продукт народного бунта…» В последние годы в монастыре помещалась колония для малолетних правонарушителей, а часть его территории отдали фабрике зонтиков.

Так продолжалось до тех пор, пока монастырь не вернули церкви. Формально это был один из последних указов Брежнева (патриархии должны были передать Донской монастырь, но решили передать Даниловский), фактически передача состоялась через несколько месяцев после его смерти, и с 1983 г. начались работы по восстановлению зданий монастыря, законченные к празднованию 1000-летия крещения Руси. Тщательно выполненные реставрационные работы велись под руководством архитектора И.И. Маковецкого.

В северной стене находится главный вход в монастырь, где над воротами возвышается высокая колокольня с церковью Св. Симеона Столпника, выстроенная заново на месте храма 1732 г.; на ней находился удивительный по звучанию подбор колоколов. За воротами – обширная площадь с надкладезной часовней с надписью на ней о 1000-летии крещения (архитектор Ю.Г. Алонов); слева – сложный объем собора Святых Отцов Семи Вселенских соборов, здание которого первоначально строилось около 1555–1560 гг. и было освящено в присутствии самого Грозного царя и его сыновей. К концу 20-х гг. XVIII в. собор пришел в ветхость, его пытались ремонтировать, но пришлось разобрать и строить заново; в августе 1730 г. новое здание было освящено. В конце XIX в. в соборе были устроены усыпальница купеческой семьи Ляпиных, интерьер которой оформлял Ф.О. Шехтель, и придел Захарии и Елисаветы, в котором в 1896 г. был похоронен собиратель знаменитой этнографической коллекции, директор Румянцевского музея В.А. Дашков.

После коммунистического лихолетья возрождение собора началось с передачей его патриархии. Нижняя церковь во имя Покрова Пресвятой Богородицы была освящена в 1985 г., а верхняя с главным престолом Святых Отцов – через три года. В иконостасе находятся икона Владимирской Богоматери XVI в. и иконы костромского письма конца XVII в. В соборе хранились мощи святого князя Даниила, исчезнувшие после закрытия большевиками монастыря, за исключением небольшой части их, которые сейчас находятся в соседнем Троицком храме. Они принадлежали последнему настоятелю обители епископу Феодору, потом как-то попали в Соединенные Штаты и, наконец, в 1986 г. переданы в монастырь митрополитом всей Америки и Канады Феодосием.

Справа – ампирный объем Троицкого собора, выстроенный в 1833–1838 гг. на средства благотворителей Куманиных и Шустовых. Собор считался произведением известного архитектора Е.Д. Тюрина, но при разысканиях в архивах обнаружилось, что ее автор – не менее известный О.И. Бове. В нем находятся редкие иконы XVII и XIX вв. Богоматери Троеручицы и преподобного Иоанна Кассиана, находившиеся ранее в кладбищенской Духовской церкви.

Напротив Троицкого храма, в некотором отдалении от него – пример современной архитектуры: двухэтажная, с тремя крупными объемами-ризалитами резиденция патриарха (1984–1988 гг., архитекторы Ю. Рабаев и другие), где в 1988 г. освятили церковь в честь Всех Святых, «в земле Российской просиявших».

Как и во многих других монастырях, в Даниловом находилось кладбище, полностью ликвидированное в советское время. Некоторые захоронения – Н.В. Гоголя, А.С. Хомякова, Н.Г. Рубинштейна, Н.М. Языкова – перенесли, а остальные уничтожили, и в их числе медиков В.Ф. Снегирева и А.И. Бабухина, математика и предпринимателя Ф.В. Чижова, историка и москвоведа П.В. Хавского, литературоведа Н.С. Тихонравова, общественных деятелей Д.Ф. и Ю.Ф. Самариных, московского городского головы князя В.А. Черкасского, юриста Ф.Л. Морошкина, поэта М.А. Дмитриева, публициста А.И. Кошелева и многих других.

В 1988 г. в монастыре построили поминальную часовню – небольшой храмик с одной главкой, покрытие которой смахивает на гриб-опенок (архитектор Ю.Г. Алонов), на восточной стене одного из монастырских корпусов (настоятельского) установили барельефы в память Гоголя и Хомякова, и несколько далее, у трапезной палаты, на монастырскую стену поставили доску в память исследователя истории болгар Юлия Венелина. Рядом – необычный для русского монастыря армянский крест XIII в., подарок католикоса всех армян Вазгена.

Недалеко от Даниловского монастыря, к востоку от него, стоит церковь Воскресения Словущего (Большой Староданиловский пер., 3), выстроенная в 1830-е гг., – это типичное для московского ампира здание, почти лишенное декора, с массивным четвериком, со стоящим на нем барабаном и сферическим куполом. В эту церковь были перенесены мощи св. Даниила после закрытия Даниловского монастыря, но куда они потом исчезли, так и осталось неизвестным.

В марте 1998 г. перед монастырем была освящена часовня Св. князя Даниила.

Недалеко от монастыря находится Даниловское кладбище. К нему можно пройти от монастыря по Большой Тульской улице, свернув в Духовский переулок, названный так по кладбищенской церкви Сошествия Св. Духа (удивительно, но в советское время переулок как-то забыли переименовать).

Как и многие другие московские кладбища, Даниловское было основано за пределами города, за Камер-Коллежским валом, после чумы 1771–1772 гг., с деревянной церковью на нем, освященной 31 декабря 1772 г. в память семи священномучеников Херсонских. На кладбище в 1829 г., возможно, по проекту Ф.М. Шестакова начала строиться каменная церковь на средства богатого купца и благотворителя С.Л. Лепешкина; освящена она была только в 1838 г. Главный престол посвящен Сошествию Св. Духа, придельный храм с южной стороны – в память Херсонских мучеников, а второй придел – в память успения св. Анны. Церковь в советское время так и не закрывалась, рядом с ней стоит небольшая часовня Св. Николая, построенная, как и церковь, в 1901 г.

На Даниловском кладбище похоронены литературоведы С.Н. Дурылин и В.И. Шенрок, историки И.Д. Беляев и П.Н. Кудрявцев, купцы Лепешкины, П.М. и С.М. Третьяковы, художник И.С. Остроухов.

К востоку от Даниловского кладбища, на склоне, спускающемся к долине речки Кровянки, находится мусульманское кладбище.

Недалеко от Большой Серпуховской улицы находится целое гнездо благотворительных учреждений, располагающихся на Щипке и Зацепе. Вот еще два интересных московских названия, так ярко напоминающие нам об истории этого места: считается, что тут были заставы, где останавливали («зацепляли») возы с товарами и проверяли их («щупали»), нет ли там контрабанды.

Первыми начали строить здесь братья Солодовниковы. Отец их, крестьянин Герасим Кузьмич Солодовников, занимаясь ручным ткачеством, постепенно накопил небольшой капитал и переселился в Москву,

В 1862 г. братья Солодовниковы пожертвовали земельный участок и крупную сумму денег на строительство богадельни с домовой церковью Михаила Архангела, открытую 1 апреля 1865 г. (ул. Щипок, 6–8; церковь освятили через два месяца). Через некоторое время они же сделали крупные пожертвования для строительства рядом с богадельней Александровской больницы (проект архитектора А.С. Каминского), предназначенной для бесплатного лечения больных всякого звания, были бы они только христианами. В 1887 г. здание больницы было закончено, но открылось оно только через четыре года – 14 апреля 1891 г.

Последним в этом ряду стоит Солодовниковское училище Московского купеческого общества, основанное теми же благотворителями в память «чудесного» спасения императора Александра II 4 апреля 1866 г., когда его чуть было не убил террорист.

Несколько Щипковских переулков образовались в 1882 г., когда городу был пожертвован большой участок земли. В 1-м Щипковском переулке (дом № 26) родился известный кинорежиссер А.А. Тарковский, который прожил здесь до 1963 г.

Щипок выходит на Стремянный переулок (названный, как уверяет знаток московской топонимии А.А. Мартынов, по одному из домовладельцев, стремянному конюху Букину), где в начале XX в. началось строительство коммерческих высших учебных заведений.

В конце XIX в. после отмены крепостного права Россия развивалась очень динамично: благодаря ускоренному железнодорожному строительству, умелой политике государства, крупным иностранным инвестициям она быстро двинулась вперед. В связи с этим народному хозяйству требовалось не только все больше и больше инженеров и техников, но и умелых организаторов и экономистов. Этому требованию и отвечало основание «обществом по распространению коммерческого образования» училищ и институтов для подготовки «компетентных лиц, способных как встать во главе крупных предприятий, так и быть сотрудниками самостоятельных деятелей в этой сфере».

В 1901 г. на пожертвованном земельном участке, расположенном на углу Стремянного переулка и улицы Зацепа, начинает строиться по проекту архитектора А.У. Зеленко здание мужского коммерческого училища, получившего почетное наименование «имени цесаревича Алексея». По мнению современника, «…здание резко выделяется среди окружающих его скромных построек своим красивым и оригинальным фасадом и обширностью своих размеров».

Выпускники училища, как определялось в программе, «…должны были обладать широким кругозором, умением разбираться в вопросах мирового значения». Рядом с мужским, на углу Зацепы и Большого Строченовского переулка (дом № 41/8), осенью 1905 г. открыли женский коммерческий институт, при котором находилась церковь в честь иконы «Взыскания Погибших» (проект архитектора Н.Л. Шевякова), славившаяся своим чудесным мраморным иконостасом, освященная 9 июня 1905 г.

Рядом с этими строениями весной 1911 г. началось возведение также по проекту С.У. Соловьева (после его кончины здание достраивал А.В. Щусев) здания Коммерческого института, освященное 10 февраля 1913 г. В институт принимались как после окончания среднего учебного заведения, так и после института те, кто хотел получить глубокие знания в области экономики, финансов, коммерции. Институт пользовался авторитетом, в нем преподавали такие крупные ученые, как, например, С.А. Чаплыгин, А.А. Эйхенвальд, А.Ф. Фортунатов, В.Р. Вильямс, Н.Р. Брилинг, А.А. Кизеветтер. Этот институт окончил в 1914 г. известный москвовед Петр Васильевич Сытин.

В 1919 г. Коммерческий институт стал называться Институтом народного хозяйства, а в 1924 г. ему присвоили имя Г.В. Плеханова, теперь же его назвали «академией».

Недалеко отсюда, в Большом Строченовском переулке, в доме, воссозданном после пожара, находится Музей С.А. Есенина, открытый 1 октября 1995 г. В дом в этом переулке, принадлежавший купцу Крылову, где жили его приказчики, Есенин приехал из села Константинова к отцу Александру Никитичу. Поэт бывал здесь в 1911–1918 гг.

Стремянный переулок (он еще назывался Фрололаврским) выходит прямо к церкви Св. Фрола и Лавра (№ 9 по Коломенской-Ямской ул., с 1922 г. Дубининской; ее назвали по слободе ямщиков, возивших пассажиров и грузы по тракту в Коломну, а Дубининской – в 1922 г. по И.К. Дубинину, главе Замоскворецкого райкома большевистской партии). Церковь известна по документам с 1625 г., но, возможно, что она была построена в конце XVI в. при переселении слободы ямщиков с Полянки на Зацепу – на новом месте они построили церковь с тем же престолом.

После пожара 1737 г. прихожане просили позволения выстроить каменное здание. В 1835 г. заново построили ампирные трапезную и колокольню, а в 1862 г. главную церковь возвели заново. Главный престол посвящен иконе Всех Скорбящих Радости, однако храм более известен по приделу Фрола и Лавра (другой ее придельный храм – Свв. апостолов Петра и Павла). Писатель, старожил-москвич Н.Д. Телешов рассказывал о празднике, происходившем ежегодно у этой церкви: «…вся эта большая площадь перед церковью заполнялась сотнями лошадей. Тут и гладкие купеческие рысаки, и тяжеловозы-першероны, и изможденные непосильной кладью ломовые, и извозчичьи клячи с вытертой по бокам шерстью и облезлыми хвостами, и красивые верховые кони из манежей и цирка… Их держат под уздцы нарядные конюхи и кучера в ожидании молебна, который совершается торжественно на площади по окончании праздничной обедни. После молебна священник кропил водой толпу и коней, высоко поднимал руку с волосяным венчиком, с которого брызгали капли воды на головы собравшимся».

Церковь закрыли в середине 1930-х гг., но не сломали, а устроили там промышленное производство, которое почти непоправимо испортило здание, – в последнее время там находился гальванический цех, и все пропиталось испарениями его.

Площадь на Садовом кольце с Павелецким вокзалом теперь называется Павелецкая, до большевистского переворота она носила название Саратовской; с конца 1940-х гг. площадь называлась Ленинской, так как сюда на Павелецкий вокзал прибыл поезд с телом умершего в Горках В.И. Ленина. В 1938 г. с левой стороны от вокзала выстроили павильон, куда поставили паровоз с вагоном, везшим гроб (в 1980 г. был выстроен новый павильон по проекту архитектора Л.Ю. Гончара).

Павелецкий вокзал, один из самых молодых московских вокзалов, был открыт 2 сентября 1900 г. (проект его сделан инженером В.В. Тимофеевым), в 1987 г. вокзал значительно расширили, сохранив его облик и в то же время осовременив его, – это работа коллектива архитекторов и инженеров под руководством А.Б. Гуркова.

От Павелецкой площади к востоку отходит Кожевническая улица, главная улица слободы кожевников. Кожевенная слобода – самая восточная из замоскворецких слобод. Одним из древнейших занятий ремесленников было кожевенное дело, и, как бывало обычно в средневековых городах, кожевники, как и другие ремесленные цеха, селились в одном месте города близко друг от друга: в Москве они выбрали себе место на низменном правом берегу реки ниже по течению так, чтобы отходы производства не загрязняли ее в пределах города.

Кожевенная слобода всегда была «черной», то есть, в отличие от боярской или церковной, зависела только от удельного или великого князя. Ее окончательная организация

Хотя и сейчас этот район сохранил свой промышленный облик, но уже многие предприятия не имеют ничего общего с кожевенным делом, и память о старинной московской слободе сохранилась здесь только в названиях улиц и переулков. Главной улицей слободы была Кожевническая, идущая по северной границе ее от площади Павелецкого вокзала до набережной Москвы-реки. На ней осталось несколько строений, датирующихся XVII–XVIII вв. – это дома № 11, 13, 19 (стр. 6, которое находится в глубине участка), 20 и 21. При строительстве насосной станции в 1970-х гг. в конце Кожевнической улицы вырыли огромный котлован для бетонного резервуара и чуть было не разрушили старинные палаты (№ 21), которые удалось отстоять, но тогда все-таки исчезли неисследованные уникальные строения, которые могли относиться даже к XVI в.

Приходскими церквями кожевников были Успенская и Троицкая. Первая из них стояла почти на речном берегу, там, где сейчас находятся подступы к Новоспасскому мосту. Каменное здание ее было впервые выстроено в 1674 г., но простояло недолго – через пятьдесят лет его заменили другим, к которому в 1733 г. пристроили колокольню и трапезную с придельным храмом Св. Николая Чудотворца (позднее в ней был устроен также и придел Св. Харлампия).

Самая крупная перестройка произошла в XX столетии, когда архитектор В.В. Воейков выстроил заново большую трапезную (1903 г.). Вторая же сохранилась: большая пятиглавая церковь находилась в глубине слободской застройки в окружении немудрящих деревянных изб. Она документально известна с 1625 г., но, конечно, существовала и раньше. Сохранившееся здание (2-й Кожевнический пер., 4) было выстроено в 1689 г., трапезная и приделы мученицы Параскевы и Св. Кира и Иоанна были возведены несколько позже, а колокольня с приделом Михаила Архангела – в 1772 г.

Шаболовская и Донская слободы

От Калужской площади, на которой стояли ворота Земляного вала, расходились две дороги – одна на Калугу, ставшая Большой Калужской улицей, другая к Серпуховской заставе и месту сбора таможенных пошлин – Мытная улица, а между ними шли две улицы – Шаболовка и Донская.

Несмотря на то что Шаболовка – одна из радиальных улиц, она никогда не была большой проезжей: ведь ее возникновение связано, прежде всего, с дорогой, ведшей из города в недальнее подмосковное село Шаболово, за деревней Черемушки. По этому селу называлась и Шаболовская слобода, находившаяся к северо-востоку от Донского монастыря.

В начале улицы, с ее левой стороны – трамвайный парк, которому городские власти отдали помещение Серпуховской полицейской части. По этой же стороне – Троицкая церковь, здание которой (№ 21) многократно перестраивалось. Сначала в «новопостроенной» слободе появилась деревянная церковь, выстроенная в 1699 г. В приходе ее, в доме некоего капитана Якова Тухачевского, жили мать и сын протопопа Аввакума, а мать его была похоронена при церкви. Каменное же здание церкви начали строить в 1745 г. и освятили его 15 февраля 1747 г., но в следующем веке церковь стали перестраивать.

В XIX в. окраина Москвы начала быстро расти и заселяться, и в 1840–1842 гг. по проекту архитектора Н.И. Козловского строятся колокольня и широкая трапезная с двумя приделами – Покровским и Никольским, рядом с которой совсем потерялся небольшой одноглавый четверик старой церкви. К концу века крохотная основная церковь совсем перестала удовлетворять нужды верующих, в приходе появились состоятельные прихожане, и стало возможным начать в 1885 г. построение нового просторного храма. Проект его составил архитектор Н.В. Никитин, воздвигший к 1896 г. (освящение состоялось 21 сентября) новую церковь, в декоративном оформлении которой использовались типичные детали русской архитектуры. Интерьеры были оформлены по рисункам Д.Н. Чичагова.

В советское время в церкви устроили клуб, обломав верхние ярусы колокольни и церковный шатер.

Шаболовка в начале XX столетия была широкой улицей, на которой в основном стояли низенькие деревянные домики, окруженные садами, а между ними на сравнительно большом расстоянии находились солидные каменные здания благотворительных учреждений и фабрик. Так, в начале улицы, на правой стороне, в 1910–1911 гг. построили «убежище имени С.А. и А.П. Тарасовых» – красивый трехэтажный дом (№ 4) со шлемовидным куполом – церковью Воскресения Словущего, освященной 25 октября 1912 г. Здание убежища, предназначенного для «лиц интеллигентных, а также и таких, кто провел жизнь не в нищете, а в известном достатке», было выстроено по проекту архитектора А.И. Роопа на пожертвованные 900 тысяч рублей вдовой Степана Алексеевича Тарасова, бывшего московским городским головой в 1883–1885 гг. В советское время убежище стало «Домом отдыха ветеранов революции имени Ильича».

Другое благотворительное учреждение, занимающее такой же солидный дом (№ 33), как и Тарасовское убежище, находилось ближе к концу улицы, на ее левой стороне. Там помещалась дворянская Нечаевская богадельня, выстроенная на пожертвования того самого Ю.С. Нечаева-Мальцева, благодаря которому мы имеем прекрасный музей на Волхонке.

Юрий Степанович Нечаев был скромным незаметным чиновником, когда он неожиданно получил многомиллионное наследство от дяди И.С. Мальцева, владельца стекольных заводов в Гусь-Хрустальном. Деланием денег Нечаев-Мальцев (он добавил к своей фамилии фамилию дяди) не интересовался, а полученным наследством распорядился по-своему – тратил большие средства на путешествия, меценатство и благотворительность. Он и его брат основали приют на Шаболовке в память об отце Степане Дмитриевиче Нечаеве, человеке незаурядном, в молодости близком к декабристам, занимавшем крупные посты в российской бюрократии, серьезном любителе истории, поэте и прозаике.

Нечаевскую богадельню открыли в 1906 г., церковь при ней во имя святого архидьякона Стефана освятили 15 мая этого года, и в печати тогда писалось, что она была «отделана внутри с замечательной роскошью».

Недалеко от Нечаевской богадельни – старый телецентр (№ 53), расположенный в здании Варваринского сиротского дома (1849 г., архитектор М.Д. Быковский), которому благотворил Алексей Иванович Лобков, разбогатевший мещанин, ставший действительным статским советником и крупным коллекционером старинных книг и рукописей, икон и картин. В приюте на полном обеспечении жили девочки, которые остались сиротами после смерти неимущих родителей, получая

В бывшем приюте большевики вместо девочек-сирот поместили дуговые радиопередатчики, а в 1927 г. здесь установили самый мощный тогда в Европе передатчик, названный «Новой радиостанцией имени Коминтерна» (в отличие от «Старой», рядом с Вознесенской улицей). Через шесть лет под Москвой соорудили радиостанцию, еще более мощную, а в бывшем приюте на Шаболовке обосновалась радиолаборатория, откуда с 1937 г. велись опытные передачи телевидения, ставшие после войны регулярными и продолжавшиеся до 1967 г. – года вступления в строй Останкинского телецентра.

Рядом с телецентром поднимается Шуховская башня, ничем не украшенное, красивое своей откровенной утилитарностью произведение технической мысли.

В 1922 г., в тяжелейшей обстановке голода и страданий, большевики стали строить башню для радиопередач – пропаганда по радио, как не без основания утверждал Ленин, было «дело гигантски важное». По его личному указанию «в чрезвычайно срочном порядке» выдали из военных складов дефицитную сталь и, несмотря ни на какие трудности, стали строить башню. Все на строительстве считались мобилизованными и под страхом расстрела работали беспрерывно в любую погоду (в лютый мороз зимой 1922 г. оторвался трос лебедки, и погибли трое рабочих).

Проект башни разработал и руководил строительством знаменитый инженер В.Г. Шухов, предложивший сначала сделать башню высотой 350 метров, – самую высокую в мире! – но стали не хватило, и удовлетворились 150-метровой башней. Несмотря на то что при взгляде на башню кажется, что вся она сделана из изогнутых элементов, там нет ни одной криволинейной части; возводилась она без лесов – как бы вырастая сама из себя, поднимая телескопические секции.

Так же как Шаболовка, от Калужской площади отходит Донская улица, начало которой отмечают два стандартных здания, собранные из унифицированных деталей, – это два корпуса гостиницы Академии наук, неприглядные и снаружи и внутри. За ними по левой стороне можно отметить надстроенное до пяти этажей здание под № 3. Здесь в 1913 г. в здании, бывшем тогда двухэтажным (проект архитектора А.И. Роопа), открылась женская богадельня имени А.И. и А.К. Колесовых.

За ним по левой стороне можно отметить два двухэтажных дома под № 7, которые стоят на территории бывшей усадьбы купцов Солодовниковых, известных в Москве своей благотворительностью. Усадьба, находившаяся между Донской и Шаболовкой, куда выходил ее сад, была большой – площадью около 4000 кв. саженей (1,8 гектара).

Солодовниковы имели здесь жилой особняк (№ 7, стр. 2), возведенный в 1835 г., к которому в 1858 г. они пристроили «цветочную галерею». Но они не только жили здесь, они устроили в усадьбе еще и немалую текстильную фабрику, для которой было предназначено несколько деревянных и каменных строений, и в том числе четырехэтажное главное фабричное здание по Шаболовке.

В 1880-х гг. усадьба перешла к их племяннику И.Г. Простякову, также благотворителю и общественному деятелю, продолжавшему управлять фабрикой, – он и выстроил рядом со старым новый особняк по линии Донской улицы (№ 7, стр. 1) по проекту архитектора Д.А. Гущина в 1885 г. Рядом с ним, в доме № 9, находится один из самых молодых московских музеев – «русских меценатов», музей, куда уцелевшие потомки известных и малоизвестных купеческих родов приносят семейные реликвии и где они встречаются, – это своеобразный клуб.

Еще один особняк стоит далее по Донской улице, за несколькими стандартными «девятиэтажками»: дом № 29 выстроен в 1903 г. техником архитектуры И. Климовым для купчихи А.П. Мельниковой. Тут улица пересекается с Ризположенской (в 1924–1973 гг. Выставочный переулок, потом улица Академика Петровского, который жил в доме № 1/13), свое название улица получила по церкви Положения Ризы Господней – самого яркого архитектурного памятника на Донской улице.

Ризой Господней или хитоном называлась одежда, в которую был одет Христос на кресте: в Евангелии от Иоанна рассказывается, что «хитон же был не сшитый, а весь тканый сверху» и что он стал предметом спора между воинами, сторожившими Христа у распятия: «Итак, сказали друг другу [воины]: не станем раздирать его, а бросим о нем жребий, чей будет». Через много сотен лет риза оказалась в Грузии, а оттуда она при завоевании Грузии в 1617 г. шахом Аббасом попала в Персию. Шах, вследствие «домогательств» царя Михаила Федоровича, решил отправить ризу в Москву. Ее встретили 25 февраля 1625 г., но москвичи, однако, не сразу поверили, что она и есть подлинная Христова риза: «нет истинного свидетельства, прислана от иноверного царя, а неверных слово без испытания во свидетельство не принимается». Посему решили подвергнуть сомнительный подарок различным тестам – «свидетельствовать ее чюдесами, пети молебны, ходити с нею к болящим, полагати на них и просити всещедрого Бога, чтобы он тое святыни уверил». Результат не заставил себя ждать – Бог уверил недоверчивых москвичей в ее подлинности, и ризу положили в Успенский собор.

Интересно, что частица этой ризы сберегалась в семье Пушкиных, переходя к старшему в роде. По преданию, она досталась Пушкиным от святого Алексия, митрополита Московского, которому она, в свою очередь, могла быть подарена в бытность его в Константинополе. По словам Натальи Николаевны, А.С. Пушкин 10 июля, в день празднования Положения Ризы Господней, обычно ходил в церковь или же приглашал священника к себе домой.

В память знаменательного события – встречи и положения ризы – на Донской возвели деревянную церковь, а в 1701 г. собрали деньги и вместо «всеконечно обветшавшего» храма стали строить каменный, который возводили довольно долго – сначала в 1708 г. освятили придельный храм Св. Екатерины, а главный смогли закончить только к августу 1716 г. Еще один придел – Св. Иакова – устроили в 1763 г., а более чем через сто лет приход решил сделать этот придел симметричным Екатерининскому, увеличить паперть и пристроить ризницу. Переделки, которыми руководил архитектор А.С. Каминский, закончились в 1889 г.

Ризположенская церковь – одно из самых красивых зданий московского барокко с гранеными главами, увенчанными роскошными прорезными золочеными крестами, с белокаменными наличниками, венецианскими раковинами на месте закомар. Очень красив храм внутри – особенно его высокий шестиярусный иконостас с храмовой иконой XVII в. Стены и своды покрыты рельефом высокого рисунка – картушами, акантом, фигурками ангелов. У церковной ограды находится белокаменный обелиск на том месте, где, по преданию, и произошла передача ризы. Часто путают два понятия – хитон и риза, и даже в «Минеи» за октябрь утверждается, что надо отличать хитон от ризы. Но это, однако, синонимы – содержательная статья А.А. Шамаро об этом появилась в 1991 г. в журнале «Наука и религия».

Риза хранилась до 1918 г. в Успенском соборе Кремля, но где она ныне – неизвестно. Частицы ее ранее находились также в нескольких церквах – в Киеве, Петербурге, Ярославле. На привилегию обладания ризой Христа претендует немало и церквей за рубежом, таких насчитывается около двух

На Донской улице находилось одно из самых симпатичных учреждений Москвы, взявшее на себя заботу о глухонемых детях. Его основателем был Иван (Эдуард) Карлович Арнольд. В двухлетнем возрасте он упал, из-за сильного сотрясения потерял слух и уже взрослым посвятил себя воспитанию и обучению глухонемых детей: в 1860 г. он открыл в Москве школу, но из-за финансовых трудностей не смог продолжать дело, и только с помощью П.М. Третьякова, принявшего в нем самое горячее участие, а также других благотворителей, удалось поставить это благородное дело на крепкое основание.

В 1873 г. на Донской улице приобрели участок земли, на котором по проекту А.С. Каминского выстроили специальное здание (№ 37) для училища и в феврале 1876 г. открыли его. Павел Михайлович в продолжение нескольких десятков лет жертвовал крупные суммы на покупку земли, на строительство, обзаведение училища, причем всегда просил, чтобы никто не знал о его щедрости, – все взносы были анонимными.

После кончины Павла Михайловича, когда училище перешло к городу, его назвали Арнольдо-Третьяковским. Дети учились от 6 до 10 лет, получая общее образование и практические навыки. После большевистского переворота его закрыли и отдали различным организациям. Теперь же в перестроенном здании училища «Дом научно-технического творчества молодежи», и, только зайдя во двор, можно увидеть детали декоративного убранства старого здания Каминского. На этом участке в XVIII в. находилась текстильная фабрика с шестью станами купца Ивана Кушашникова, заведенная им в 1752 г., и стояли его каменные палаты, объем которых был включен в здание училища.

Почти у самого Донского монастыря, на левой стороне улицы, находятся здания «клиники неврозов», среди которых выделяется стоящее за забором, но видное с улицы (№ 43). Это умелая имитация классического особняка, выполненная в 1913 г. молодым талантливым архитектором Е.В. Шервинским для нервной клиники «лекаря» С.Л. Цетлина.

Донская улица подводит к стенам и башням Донского монастыря, ансамблю, в котором в продолжение более чем 50 лет находился Музей архитектуры. Как было хорошо прийти сюда – липовые аллеи, высокие лиственницы, старинное кладбище в разную погоду и летом и зимой привлекали спокойствием, особым духом уединения посреди шумного современного города; хорошо было прийти в музей, обойти его экспозиции, посмотреть выставки, регулярно устраивавшиеся многоопытными сотрудниками его. Во многом именно благодаря им сохранились драгоценные фрагменты разрушенных памятников старины в России – Сухаревой башни, Успенской церкви на Покровке, монастыря в Калязине, храма Христа Спасителя, Красных и Триумфальных ворот в Москве. Теперь здесь монастырь, и мы, к сожалению, лишились прекрасного музея.

Возникновение Донского монастыря связано с событиями лета 1591 г., когда в пределы Русского государства вторгся крымский хан Казы-Гирей и направился к Москве. Русская армия, которой фактически командовал Борис Годунов, «государев шурин и слуга, боярин и конюшей и намесник казанской и астраханской», стала на защиту Москвы. Крымцы напали на русское войско, «бой был ровно», а ночью русские отправили большой отряд во фланг Казы-Гирея, и он отступил от Москвы, а на Оке был разбит и бежал. Русское войско, удовлетворенно писал летописец, «прогнав царя, приидоша к Москве, дал бог здорово».

Годунов, фактический правитель государства и опытный политик, понимавший, как важен для него престиж, и, несомненно, думавший о том, кто будет править государством после кончины слабоумного царя Федора, постарался из победы над Казы-Гиреем получить возможно больше политической выгоды. Современники его писали, что он раздал небывалое количество наград – золотых монет и тканей – победителям крымского хана, а на том месте, где стояли его войска, основал монастырь с церковью во имя иконы Донской Богоматери, бывшей тогда в обозе, – монастырь так иногда и назывался: «что в обозе».

Первым стали строить каменный соборный храм во имя Донской иконы, датируемый 1593 г., – это было мемориальное сооружение, представлявшее собой небольшой стройный четверик с трехступенчатой горкой кокошников, завершаемый одной главой на высоком барабане. Борис Годунов строил этот храм «по виду ради богоугодного дела, а по правде, из-за своего безмерного тщеславия», и он не постеснялся выставить – неслыханное дело – свое изображение на стене храма. К вящему сожалению нашему, этот редчайший прижизненный портрет не дошел до нас, и, вероятно, не только из-за неоднократных перестроек собора, но и из-за отрицательного отношения к царю Борису новой династии Романовых.

Уже позднее к четверику храма пристроили длинную трапезную, два боковых придела (1677–1678 гг.) и шатровую колокольню (1679 г.). Этот храм стал называться малым или старым после того, как в самом центре монастыря поднялся величественный новый собор, освященный также в честь Донской иконы. В малом соборе были похоронены патриарх Тихон в 1925 г., архиепископ Амвросий, убитый в 1771 г. разъяренной толпой во время чумного бунта, в 1790 г. дед А.С. Пушкина Лев Александрович Пушкин, в 1801 г. фельдмаршал Н.В. Репнин.

Сначала Романовы явно не благоволили маленькому монастырю, и его в 1650 г. даже приписали к такому же захолустному Андреевскому, но через несколько лет неожиданно начали одарять вкладами и жертвовать огромные суммы на строительство, которое полностью изменило облик монастыря. Такое внезапное благоволение связывают с военными походами фаворита Софьи князя Василия Голицына против Крыма.

Перед первым его походом в 1684 г. заложили огромный по тому времени новый монастырский собор, но в обстановке острейшей политической и вооруженной борьбы между Софьей и Петром за власть и после поражения царевны было не до собора.

Строительство возобновилось в 1692 г., и только через шесть лет он был закончен и освящен. Тогда же начинают строить монументальные стены монастыря с ажурными башнями, но вскоре возведение стен приостановилось, и только благодаря завещанию думного дьяка Якова Кириллова и обету его вдовы Ирины, оставивших средства монастырю, строительство возобновилось. Стены были не только декоративны, но надежно служили ограждением монастырской братии от соблазнов мира (не надо забывать, что монастырь использовался и как место заключения). Окончание возведения стен приходится на 1711 г.

Большой собор – уникальное сооружение в Москве, ибо такое расположение малых глав по странам света вокруг центральной главы нигде более не сохранилось: многие связывают его внешний вид с украинскими постройками, что особенно заметно на рисунке первой половины XVIII в., приведенном в книге Ю.И. Аренковой и Г.И. Меховой «Донской монастырь», одной из лучших работ по его истории.

Внутри собора находится величественный иконостас, для завершения которого понадобилось четыре года – его начал Карп Золотарев в 1695 г. и закончили другие мастера – Григорий Алексеев и Илья Федоров в 1699 г. В иконостасе находится Донская икона, но не оригинал, а ее точная копия. Стенная живопись произведена «по совету Баженова» итальянцем Антонио Клауди в 1782–1785 гг. Под ногами – пол, выложенный чугунными плитами, дар грузинской царевны Дарьи: перед тем игуменом монастыря стал грузин

Еще один всплеск строительной деятельности в монастыре относится к началу XVIII в. – тогда, начиная с 1730 г., в продолжение более чем 20 лет строилась колокольня над западными воротами, так и оставшаяся незаконченной. Проект ее составил петербургский архитектор Д. Трезини, а начал строить московский Иван Шедель. Денег не хватало, строили с большими перерывами, и только в 1753 г. архитектор А.П. Балашов закончил колокольню, но все-таки капители колонн остались неотделанными. К этому же строительному периоду относится и Тихвинская церковь над главными северными воротами «с приезду», построенная на пожертвования царицы Прасковьи Федоровны, жены царя Ивана V. Это изящное сооружение несет на себе черты новой петровской архитектуры, но в то же время сохраняет живую связь с «нарышкинским барокко». Автор ее неизвестен, но предполагают, основываясь на некотором сходстве ее с Меншиковой башней, что ее построил Иван Зарудный.

Рядом с воротами, с западной стороны от них – караульня 1693 г. с надстройкой над ней 1734 г. архитектора Ивана Мичурина. Здесь содержался под домашним арестом патриарх Тихон: ему в 1922 г. отвели три комнаты на втором этаже, откуда он не имел права никуда выходить, кроме прогулок по высокой площадке вокруг церкви, где он подавал благословение собиравшимся внизу. В этом доме на патриарха совершили покушение и отсюда перенесли его тело в Малый собор.

В 1714 г. возвели небольшую церковь Св. Евфимия рядом с больничным корпусом, совсем перестроенную Голицыными в начале XIX в. и переосвященную во имя архангела Михаила. Она выпадает из общего облика монастырских строений, принадлежа к совсем другому периоду развития архитектуры (есть сведения, что автором ее был архитектор И.В. Еготов). В ней находился отдел музея, посвященный мемориальной скульптуре.

Кроме церковных строений, в монастыре в 1758–1760 гг. появились каменные монастырские кельи. Одноэтажное здание их рядом с Михайлоархангельской церковью надстроено в 1891 г. архитектором А.П. Поповым.

С левой стороны от Большого собора находится уютный дом настоятеля; первый, каменный, этаж датируется 1749–1750 гг., а второй, деревянный, – 1779–1781 гг. Позади него находился распланированный сад с разными хозяйственными постройками, от которых осталось здание бани (с правой стороны от северных ворот).

Донской монастырь известен был своим кладбищем – самые ранние надгробия находятся в грузинском некрополе в подвале Большого собора, а на основной его территории еще и сейчас множество памятников. Кладбище Донского монастыря стало со второй половины XVIII в. по преимуществу дворянским и в некоторой степени привилегированным, чему способствовала огромная цена, запрашиваемая монахами за погребение – до трех тысяч рублей в середине XIX в.

Благодаря этому обстоятельству мы сейчас можем любоваться настоящими произведениями искусства, сохранившимися на монастырском кладбище – работами И.П. Мартоса над могилами С. Волконской, М. Собакиной и А. Кожуховой; Ф.Г. Гордеева – Н. Голицыной; С.С. Пименова – М. Голицына; В.И. Демут-Малиновского – Е. Барышниковой; И.П. Витали – Н. Барышникова; Н.А. Андреева – К. Ясюнинского; Г.Т. Замараева – И. Козлова. Здесь же покоятся родные А.С. Пушкина – бабушка Ольга Васильевна, дядя Василий Львович, тетки Анна и Елизавета Львовны, там же были похоронены и его брат Павел и сестра Софья, умершие маленькими (их могилы не сохранились), друг Пушкина С.А. Соболевский, С.А. Римская-Корсакова (прототип Софьи из грибоедовской комедии «Горе от ума»), декабристы П.Н. Свистунов и В.П. Зубков, архитекторы О.И. Бове и Н.И. Козловский, автор популярного учебника математики К.П. Буренин, мать писателя В.П. Тургенева, горнозаводчик П.А. Демидов. На этом же кладбище похоронена душегубица, «враг рода человеческого» Салтычиха.

На Донском кладбище – могилы знаменитых деятелей нашей истории, науки и культуры: П.Я. Чаадаева, Н.П. Сумарокова, В.Ф. Одоевского, Ф.И. Иноземцева, М.М. Хераскова, Н.Е. Жуковского, В.А. Соллогуба, Д.И. Фонвизина, В.О. Ключевского, В.Г. Перова и многих других.

На кладбище сооружались маленькие церкви – так, за Большим собором стоит ротонда церкви Св. Александра Свирского – усыпальница графов Зубовых (1796–1798 гг.), рядом с ней – миниатюрная церковка Св. Иоанна Лествичника, построенная по завещанию генерал-майора Ивана Филипповича Терещенко, умершего 20 февраля 1907 г. Он жил рядом с монастырем и был владельцем завода, называвшегося «Московские обозные мастерские», перешедшего по его завещанию к Главному интендантскому управлению. Поодаль, у северных ворот, – здание в византийском стиле церкви Иоанна Златоуста и Св. Екатерины над склепом фабрикантов Первушиных (1888–1891 гг., архитектор А. Венсан), где долгое время находились фототека и изобразительные фонды Музея архитектуры.

Уже в конце XIX в. кладбище было переполнено, и в начале следующего к нему присоединили обширный участок с южной стороны, начав строить там новую кладбищенскую церковь Свв. Серафима Саровского и Анны Кашинской (по проекту З.И. Иванова) с 450 склепами, расположенными в три яруса. Церковь эту перестроили в советское время в крематорий (1927 г., Д.П. Осипов и Н.Я. Тамонькин), а теперь церковь опять действует. На новом кладбище обращает на себя внимание большое надгробие первого председателя Государственной думы юриста С.А. Муромцева. Бюст Муромцева лепил известный в то время скульптор П.П. Трубецкой, никогда не видевший Муромцева, и в газетах отмечалось совершенное несходство внешнего облика. На этом же кладбище похоронены старшая дочь А.С. Пушкина Мария Александровна Гартунг, психиатр Н.Н. Баженов, основатель электровакуумной промышленности СССР К.Б. Романюк, математик С.Л. Соловьев, химики М.И. Кабачник, И.В. Петрянов-Соколов, архитектор М.И. Синявский, дирижер Б.Э. Хайкин и другие известные деятели науки и искусства.

Как недавно выяснилось, в Донском крематории сжигали трупы расстрелянных коммунистами невинных людей, и прах их был закопан здесь же на кладбище. С левой стороны от здания находятся памятники жертвам политических репрессий 1945–1953 гг., а также японским военнопленным, премьер-министру Венгрии Иштвану Бетлену и другим.

У Донского монастыря находилась слободка монастырских слуг, окруженная полями и лугами, которые стали застраиваться уже в начале XX в. Тут, за линией Камер-Коллежского вала, образовалось несколько улиц под номерами, имеющие название Михайловских проездов (по фамилии одного из владельцев). Самое интересное и в то же время самое загадочное здание находится во 2-м Верхнем Михайловском проезде (№ 4). Это так называемая «Дача-голубятня». Кто ее назвал так, неизвестно, но здание действительно похоже не столько на городскую постройку, сколько на какой-то парковый павильон, садовую «затею».

Никаких документов о ней не сохранилось, предполагают, что здание было приобретено кем-то из владельцев этого участка на распродаже строений на соседней Большой Калужской улице и перенесено сюда. В 1920-х гг. на заседании общества «Старая Москва» известный знаток Москвы Н.П. Чулков сообщал, что, по местному преданию, дом принадлежал масонам, и из него, конечно же, был подземный ход. Известно, что перед большевистским переворотом октября 1917 г. в этом доме жил скульптор К.Ф. Крахт, где у него была мастерская; после октября 1917 г. на втором этаже

На улице Орджоникидзе, которая до 1966 г. называлась 5-м Донским проездом, есть интересное здание (№ 8/9), памятник того времени, когда новые и непривычные идеи завоевывали умы градостроителей, инженеров, архитекторов. Здесь построили дом-коммуну, предназначенный для людей будущего, быт которых будет в максимальной степени обобществлен. В длинном восьмиэтажном здании находилась тысяча комнат-кабин, в которых стояли только две кровати и две табуретки, в них жильцы должны были только спать, вход туда днем был просто запрещен. В кабины по ночам, по мысли автора проекта, подавали озонированный воздух, в который могли добавляться «усыпляющие добавки». В трехэтажной пристройке находились общие помещения для всех жильцов: столовые, кухни, детские, комнаты для занятий. При переходе из общего корпуса в спальный каждый должен был принимать душ и переодеваться в большой раздевалке.

Дом был выстроен по проекту архитектора И.С. Николаева к концу 1930 г., и, конечно, его было невозможно использовать как обычный жилой дом; после необходимых переделок в нем поместилось студенческое общежитие.

Калужский тракт. Нескучное. Андреевская слобода

Большой Калужской улицей до 1957 г. называлась часть теперешнего Ленинского проспекта, начинавшаяся от Калужской (с 1918 г. Октябрьской) площади и заканчивавшаяся у Калужской заставы, стоявшей в разрыве Камер-Коллежского вала (ныне пл. Гагарина). По улице проходил путь в Калугу и далее на юг; она очень долго сохраняла вполне сельский вид – ее левая сторона была почти незастроенной, а на правой, вдоль берега Москвы-реки, один за другим располагались большие загородные дворы знатных лиц, получивших их во владение в конце XVII столетия. Позднее на этих участках стали возводиться крупные частные и общественные здания.

Улица брала начало от ворот Калужской башни Земляного города, которая, как и соседняя Серпуховская, была каменной, так как находилась на самом угрожаемом направлении – с юга, со стороны вероятного нападения крымчаков. Рядом был и Крымский двор, в котором останавливались более мирные посетители столицы: «В прошлых годех изстари ведом в Государевом Посольском приказе Крымский двор, а мерою того двора у Калужских ворот у Земляного Города 44 длиннику да 40 сажень поперечнику, строенья на том дворе 40 изб козачных. Стаивали на том дворе в прошлых годех годовые Крымские послы и гонцы во время мирное, а во время перемирья и в военное время держаны на том дворе полоняники и Крымские татары».

В цитированном документе из дел Посольского приказа конца XVII в. добавлялось: «…а ныне тот двор стоит пуст… и на том месте посажена капуста, а владеют князь Иван Алексеевич Голицын, да Жирово-Засекин, да Одоевские». Рядом же «…для пастьбы крымских лошадей отведен был из лугов длиною и поперек на версту; а пасывали на том лугу крымские посольские и гонецкие лошади и на том лугу построен Государев конюшенный лекарственный двор и пускают на тот крымский луг Государевых больных лошадей для пастьбы. Да на том дворе построили загородные дворы Бояре: Тихон Никитич Стрешнев, князь Иван Борисович Троекуров, а по какому указу, того в Посольском приказе не ведомо».

Как обычно, на площади у заставы и рядом с ней по улице, в людных местах, сосредоточивались лавки, съестные заведения, раскидывался рынок, куда приезжали окрестные крестьяне с припасами. В XIX в. площадь Калужской заставы получила правильные очертания в виде круга, от которого веером расходились улицы, ведшие за пределы Земляного города, но в последнее время площадь была полностью перестроена и превратилась в нечто бесформенное.

Начало правой стороны Большой Калужской улицы застроено зданиями общественного назначения – институтами и больницами.

За вестибюлем станции метро «Октябрьская», встроенным в современное здание, находятся солидные строения институтов. В первом (№ 4), современном, поднятом на столбы, построенном в 1977 г. по проекту архитекторов И. Гомелиной и О. Шустиковой, – Институт стали и сплавов, а во втором (№ 6) – Горный институт, ставший недавно называться академией. Это здание имеет сложную, долгую и интересную историю.

История участка, на котором оно стоит, начинается с того времени, когда здесь, недалеко от Калужской башни, находилось татарское кладбище. Оно было упразднено, а земля его, еще увеличенная покупками, перешла к графу А.Г. Орлову-Чесменскому. В конце 1799 г. он уступил этот участок своему шурину Дмитрию Николаевичу Лопухину, начавшему застраивать его зданиями, автором которых, возможно, был ученик М.Ф. Казакова, подписавший чертежи: «проектировал и рисовал за архитектор 12 класса Алексей Бакарев».

Усадебный комплекс представлял собой сложную композицию, состоявшую из главного двухэтажного с антресолями дома (первый этаж его был каменным), соединенного длинными одноэтажными переходами с двумя квадратными в плане флигелями, к которым примыкали уходящие в глубь участка хозяйственные строения. К 1803 г. построили почти все из предположенного архитектором, но хозяин дома неожиданно скончался, и усадьбу приобрел опять тот же А.Г. Орлов.

Его наследница графиня Анна Алексеевна продала дом в 1809 г. Д.М. Полторацкому за 80 тысяч рублей, и новый владелец сразу же занялся ремонтом дворца, производившимся архитектором В.П. Стасовым. Устройство дома, меблировка, отделка закончились, когда грянула война 1812 г. Владельцы бежали из города и со страхом узнали о грандиозном пожаре Москвы, но, к счастью, их дворец не пострадал, и именно в нем 19 мая 1814 г. московское дворянство праздновало взятие Парижа русскими войсками. Однако пожар все-таки не миновал его: в декабре 1815 г. сгорели деревянные этажи главного здания и уже более не восстанавливались – дела Полторацких были не блестящи, и через несколько лет они вообще продали всю усадьбу.

Ее в ноябре 1832 г. приобрело за 100 тысяч рублей Московское купеческое общество сначала для расширения Андреевской богадельни, а потом поместило там мещанское училище, открытое в апреле 1835 г. Для всего этого потребовалось значительное увеличение здания, что и было сделано архитектором М.Д. Быковским в 1836–1839 гг. Московский городской голова отмечал тогда, что переделка «послужит к улучшению сего общественного дома, который, находясь на пути к императорскому дворцу, стоит подле великолепных публичных зданий Градской и Голицынской больниц и по необходимости должен иметь приличный своему назначению вид».

В последующие годы училище расширялось – здание увеличивалось, опять надстраивалось, но самые большие изменения оно претерпело в советское время. В 1918 г. в здании бывшего Мещанского училища обосновалась Горная академия, а в 1930 г. тут поселились шесть различных институтов. Для трех из них (горного, нефтяного и черной металлургии), оставшихся в этом здании, его опять надстраивают и изменяют фасад по рецептам советского монументализма: устраивают большие выносы карнизов, пристраивают крупные, ничего не поддерживающие квадратные колонны и ставят на них целую толпу статуй, представляющих героический труд советских рабочих.

Как выяснилось, неузнаваемо перестроенное здание хранит в себе остатки старинного особняка, который принимал в своих стенах многих

За зданием бывшего Мещанского училища идут участки больниц, начинающиеся с Первой Градской, как многие москвичи называют ее по старой памяти.

Представительное здание больницы находится на земельном участке, который в XVIII в. принадлежал потомку думного дьяка Автонома Иванова, перешедшем в следующем столетии к графу Алексею Григорьевичу Орлову. Он приобрел также и соседние владения А.Н. Тютчевой и С.Ф. Протасова и в конце века стал собственником огромной даже и по московским меркам усадьбы (площадью в 21 десятину 1396 кв. саженей, то есть более 23 гектаров), в которой он устроил свою постоянную резиденцию с тех пор, как он вышел из фавора.

У А.Г. Орлова, как писал современник, «на нынешней Калужской улице… находились два больших деревянных дома, с выходившими и служившими вместо балконов фонарями; первый принадлежал Александру Алексеевичу Чесменскому (побочному сыну Орлова), а второй графу А.Г. Орлову-Чесменскому… Внутренность его дома мне весьма нравилась. Он был в старинном вкусе. Печки из изразцов с резными изображениями, на небольших вызолоченных ножках, с такими же заслонками; вокруг стен дубовые панели, а по стенам дорогие картины». Среди москвичей ходили легенды о необыкновенных обедах графа Алексея Григорьевича Орлова, о его роскошных выездах, многолюдных приемах, великолепных праздниках – он был своеобразной московской достопримечательностью. Недалеко от дома он устроил специальное место для «конской скачки», в которой участвовали его знаменитые рысаки. К вящему изумлению москвичей, конский бег огородили огромными китовыми ребрами, которые потом передали в университет как необыкновенный раритет. После смерти графа, который скончался в сочельник 24 декабря 1807 г. (его отпевали в приходской Ризположенской церкви на Донской, и тысячи москвичей провожали тело его), усадьба перешла к единственной дочери Анне, которая продала весь участок для устройства городской больницы.

По рассказам, толчком к ее основанию стал следующий случай: московский генерал-губернатор князь Д.В. Голицын, осматривая работы по строительству Большого Петровского театра, увидел на Театральной площади толпу около крестьянской телеги. Послали узнать, в чем дело, и оказалось, что там лежало тело крестьянина, – он умер, так и не получив медицинской помощи. «Факт настолько обыденный, – замечает историк прошлого века, – встречающийся и в наши дни, тогда имел иные последствия».

Д.В. Голицын добился утверждения императором проекта учреждения городской больницы и приступил к делу: образовали комитет, выработали условия и поручили архитектору О.И. Бове составить проект. Главным деятелем этого начинания был известный медик Христиан Лодер, прославившийся неутомимой деятельностью по устройству военных госпиталей в Отечественную войну 1812 г. и образцовой постановкой преподавания медицины в университете.

В начале мая 1828 г. купили участок земли у А.А. Орловой, и 30-го числа того же месяца митрополит Филарет освятил закладку здания, строившегося «по соображению лейб-медика Лодера и по планам архитектора Иосифа Бове», как было написано на медной позолоченной доске, положенной в фундамент.

Туда же заложили и 60 особо изготовленных кирпичей с вытисненными золотом именами всех присутствующих почетных особ.

Строительство большого здания – одного из лучших произведений Бове – продолжалось, даже с перерывом, вызванным эпидемией холеры, недолго: уже к концу 1832 г. оно было почти готово, в июле 1833 г. состоялось освящение, и 14 октября того же года Первая Градская больница приняла больных.

Рядом с ней также стоит немалая больница, старше ее на тридцать лет и построенная тоже знаменитым архитектором, но уже на частные средства – князей Голицыных, и поэтому называвшаяся Голицынской. Теперь мало кто помнит об этом, ибо обе больницы входят в комплекс 1-й городской клинической больницы.

В конце XVII в. на этом месте было загородное владение боярина Бориса Прозоровского, перешедшее по его завещанию к Екатерине I. Здесь стоял деревянный двухэтажный дворец, однако не очень большой – на первом этаже находилась большая светлица, а на втором – пять светлиц брусяных. В 1728 г. этот участок казна продала братьям баронам Николаю и Сергею Строгановым.

В усадьбе были и роскошный фруктовый сад, и оранжереи, в которых, судя по объявлению в газете «Московские ведомости», помещенному в июле 1771 г., находились «…разные фрукты, а именно: априкозы, персики, фиги, всяких родов сливы, яблоки, груши». Потомки баронов Строгановых владели участком до 1795 г., когда его купил вице-канцлер князь А.М. Голицын, действовавший по поручению своего двоюродного брата князя Дмитрия Михайловича Голицына.

В продолжение 30 лет он был российским послом в Австрии и все время жил в Вене, во дворце, который знавал многих известных музыкантов того времени – Д.М. Голицын покровительствовал им. Он был не только любителем музыки, но меценатом и коллекционером, собравшим прекрасную картинную галерею.

Свое немалое состояние князь завещал «на заведение в столичном российском городе Москве богаделен и больниц». После его смерти в 1793 г. на участке по Калужской дороге решили построить больницу, а проект ее заказали виднейшему архитектору М.Ф. Казакову. Больница, или как ее называли, «величественный монумент благотворительности», строилась с 1796 г. и была открыта 22 июля 1802 г. К Москве-реке спускался обширный сад, а речной берег был укреплен набережной и украшен двумя белокаменными беседками. В больничной церкви во имя св. Дмитрия-царевича похоронили самого благотворителя; надгробный памятник ему сделал скульптор Ф.Г. Гордеев.

По словам известного реставратора В.Я. Либсона, церковь и кабинет Голицына особенно выделяются своею декоративной обработкой: «исключительно хороша цветовая гамма искусственного мрамора колонн, основанная на сочетании теплого розового тона с холодным серо-зеленым. Декор ротонды дополняет живопись в духе гризайль. Соседний с круглым залом кабинет Голицына отделан сложным декором и живописными пейзажами в романтическом духе».

В парке в 1809 г. построили здание для картинной галереи, открытой в мае 1810 г. и ставшей первым в России публичным художественным музеем, но в 1816 г. ее закрыли, ибо князь С.М. Голицын решил картины продать, а вырученные средства употребить на расширение больницы, здание же галереи обратить в больничное.

И сейчас обе эти больницы – и Голицынская, и Первая Градская – впечатляют величественной простотой и монументальным обликом, и можно себе представить, как они смотрелись в Москве начала XIX в., окруженные полями, лугами и деревянными избами обывателей!

За Голицынской больницей можно видеть проезд, ведший в XVIII в. от церкви Ризположения к берегу Москвы-реки. Он называется Титовским по фамилии фабриканта, коммерции советника и в 1814–1819 гг. московского городского головы Михаила Ивановича Титова, который содержал здесь крупную ткацкую и ситценабивную фабрику; на территории его владения были разбросаны 12 каменных и 22 деревянных строения; для себя он выстроил большой жилой дом, приписываемый некоторыми исследователями архитектору О.И. Бове. В доме находилось более 30 комнат, наполненных изящной мебелью, позади дома к Москве-реке спускался обширный фруктовый сад.

Изделия титовской фабрики были удостоены большой

В помещениях бывшей титовской фабрики также находилась больница: в 1865 г. в Москве обнаружились эпидемические заболевания, особенно же стал тревожить городские власти и медиков тиф. Необходимо было срочно принимать меры, но больниц не хватало, и тогда решили временно разместить больных в помещениях бывшей титовской фабрики – открытие новой временной больницы состоялось 22 марта 1866 г. Большое внимание к организации больницы проявил московский городской голова князь А.А. Щербатов, почему и долгое время больница называлась «Щербатовской». Как известно, нет ничего более постоянного, чем временное, и сейчас еще, более чем сто лет спустя, больница занимает те же здания.

Далее к Большой Калужской улице выходили деревья живописного Нескучного сада, или, скорее, даже обширного парка на крутых берегах Москвы-реки, одного из самых любимых москвичами.

Строго говоря, «Нескучным» называлась только загородная княжеская усадьба почти у Калужской заставы Камер-Коллежского вала, но со времени покупки ее и нескольких усадеб на правой стороне Калужской дороги царской фамилией все объединенное имение получило это название, дожившее до наших дней.

Итак, в царском имении «Нескучное» объединились в первой половине XIX в. несколько бывших здесь усадеб, которые, в свою очередь, составились также из нескольких более мелких: фабричного участка купца Серикова, демидовской усадьбы, голицынского имения и собственно «Нескучного» князей Шаховских.

Ближайшими к Калужской площади были участок купца Ф.И. Серикова по линии улицы, а за ним в глубине, ближе к Москве-реке, две усадьбы – княгини М.Д. Куракиной и генерала Ф.И. Соймонова.

Еще в 1735 г. купец Федор Сериков «приискал для лучшаго и пространного фабричного заведения» большой пустующий участок, «где прежде сего бывали Государевы полевые сараи, на которых местах… производили подрядом кирпичные заводы». Сериков выстроил несколько каменных и деревянных строений, в числе которых были три мастерские палаты, где и производились ткани: каразея (грубая шерстяная ткань на подкладку) и сукно для армии. В 1775 г. на фабрике работало 85 рабочих и производство не было особенно большим по московским масштабам.

Сын основателя фабрики Григорий в 1785 г. продал этот участок обер-провиантмейстеру Н.М. Походяшину, который, в свою очередь, через год уступил «двор с каменными и деревянными строениями с садом и березовою рощею и с пустопорожнею белою землею» графу Федору Орлову.

Владение Марии Дмитриевны Куракиной перешло к княгине Д.Ф. Репниной, продавшей его в 1754 г. за 1000 рублей жене П.А. Демидова Матрене Антиповне.

Второе владение принадлежало генералу Федору Ивановичу Соймонову, одному из тех «птенцов» Петра Великого, которые составили славу его царствования – гидрографу, картографу и государственному деятелю. Он оказался замешанным в дело Волынского, был приговорен к смертной казни, замененной наказанием кнутом, вырыванием ноздрей и ссылкой в Сибирь на вечную каторгу. Елизавета Петровна помиловала его – говорят, что его никак не могли найти на сибирских просторах и объявить эту новость.

Дом на Калужской наследники его продали в 1754 г. все той же Матрене Антиповне Демидовой, и таким образом у нее (это формально, а на самом деле у мужа – Прокофия Демидова) оказалась большая усадьба, находившаяся на берегу Москвы-реки (она не выходила на Большую Калужскую, отделяясь от нее участком фабриканта Серикова).

В новом владении Демидова находился каменный дом, который владелец предполагал сломать, а вместо него построить, согласно поданному в 1756 г. прошению, каменные палаты, составившие основу существующего и сейчас дворца, в котором находится Президиум Российской академии наук (Ленинский пр., 4).

Кто является автором его, неизвестно: три имени связаны с домом Демидова – архитектор И. Ситников, В. Иехт (ему в некоторых работах безоговорочно приписывается авторство дома Демидова) и В. Яковлев, подписавший первоначальный план дома.

Позади дома П.А. Демидов, любитель и знаток ботаники, разбил большой сад, который описал академик П.С. Паллас, – в этом описании приведен и рисунок демидовского дворца. Паллас писал, что сад «не только не имеет себе подобного во всей России, но и со многими в других государствах сравнен быть может как редкостью, так и множеством содержащихся в оном растений».

Новая история как сериковского, так и демидовского участков начинается с братьев Орловых. Один из них – Федор, так же как и другие братья, принимал участие в заговоре против Петра III, но не был так известен, как Григорий или Алексей. Натура общительная, жизнелюбивая, он видел смысл жизни в удовольствиях: девизом его было «carpe diem» – «лови момент».

Федор Орлов приобрел здесь два земельных участка – в 1786 г. бывший сериковский фабричный, а в 1793 г. бывший демидовский (который тогда был во владении княгини Е.Н. Вяземской) и, возможно, в 1793–1796 гг. перестроил демидовский дворец: как писал его биограф, «пожелав завестись сам своим домом и имея большой вкус к архитектуре, выстроил на прекрасном берегу Москвы-реки дворец, превосходивший изящностью хоромы Графа Алексея и Графа Владимира». Федор Орлов завещал всю усадьбу своей одиннадцатилетней племяннице Анне, дочери брата Алексея, но, конечно, фактическим владельцем после его смерти в 1796 г. стал сам Алексей Григорьевич Орлов-Чесменский. При императоре Павле I он уехал за границу, а после убийства императора в 1801 г. опять поселился в Москве.

Громадное состояние А.Г. Орлова унаследовала его единственная дочь. Герцен писал о ней: «Дочь знаменитого Алексея Григорьевича, задушившего Петра III, думала искупить душу отца, отдавая Фотию и его обители большую часть несметного именья…»

Анна Алексеевна Орлова действительно была богата, и большую часть состояния она раздала монастырям, особенно благоволя архимандриту Юрьева монастыря Фотию, обскуранту и последователю Аракчеева. Их отношения были предметом досужих пересудов в великосветских гостиных, в которых с удовольствием читали эпиграммы на нее и Фотия, распространявшиеся под именем Пушкина: «Полу-фанатик, полу-плут; ему орудием духовным проклятье, меч, и крест, и кнут…»

В пожар 1812 г. дворец Орловой, в котором остановился французский генерал Лористон, остался цел, и именно в нем Орлова дала бал, о котором долго вспоминали в Москве и писали в московских и петербургских газетах. Бал был устроен в 1826 г. по случаю коронации императора Николая I, на нем присутствовали 1200 гостей, и залы дворца освещались 7000 свечей. Рассказывали, что после него Фотий приказал Орловой продать все, что оставалось после бала, а деньги отдать в монастыри и церкви,

В 1832 г. она продает роскошную усадьбу за полтора миллиона Николаю I, подарившему ее своей супруге Александре Федоровне – с тех пор дворец стал называться Александринским. Он почти не перестраивался, только рядом с дворцом возвели по проекту архитектора Е.Д. Тюрина здание гауптвахты и, вероятно, тогда же перепланировали парк в духе новых романтических веяний. В нем, на вершине холма над Москвой-рекой, стоит очаровательный небольшой дом с классической колоннадой, а левее его, в небольшом овраге, в начале пруда – «купальный домик», выстроенные в конце XVIII в.

Не исключено, что к украшению дворца привлекли самого известного тогда московского скульптора И.П. Витали, которому приписывают скульптуры на пилонах въезда. Сейчас обе скульптуры совершенно одинаковы, но ранее стояли две разные группы – левую разбили, когда строили в конце 1930-х гг. жилой дом, и сделали по подобию первой такую же. Еще одно уникальное скульптурное произведение – две мраморные собаки, лежащие перед входом в здание дворца. Автор их неизвестен, когда-то эти собаки стояли у галереи на Нижнем Пресненском пруду, где устраивались гулянья, а после того, как гулянья потеряли популярность, их перенесли сюда.

С левой стороны от этих владений находилась загородная усадьба Голицыных. В 1793 г. ее хозяйкой была княгиня Наталья Петровна, урожденная Чернышева, прототип пушкинской Пиковой Дамы, известная в то время «Princesse Moustashe», то есть «усатая княгиня». В 1842 г. ее сын, московский генерал-губернатор Дмитрий Владимирович Голицын, продал имение в казну – тогда оно имело площадь более 11 десятин. По описи в парке находилось две с половиной тысячи лип, берез и кленов и два ветхих строения – каменное и деревянное.

Последнее же владение перед Калужской заставой собственно и называлось «Нескучным». Основание ему положил, по всему вероятию, князь Никита Юрьевич Трубецкой, фигура прелюбопытная в истории XVIII в.: он, став в 1740 г. генерал-прокурором Сената (один из самых высших постов в империи), в продолжение двадцати лет и нескольких царствований удерживался на этом посту в самые бурные времена, меняя свои взгляды сообразно взглядам власть имущих.

Возможно, что автором построек в усадьбе «Нескучное» был архитектор Д.В. Ухтомский – на одном из заседаний общества «Старая Москва» в 1920-х гг. демонстрировался альбом с видами имения «Нескучное», поднесенный Трубецкому архитектором. Если так, то эта усадьба была первой крупной работой Ухтомского в Москве – двухэтажный барочный главный дом, перед которым лежал регулярный сад, с геометрически правильно распланированными куртинами, зелеными ограждениями и дорожками, несколько каменных служебных строений – дома для ординарцев и караульных, камердинера, гостей, «птичный дом», галерея, ворота – все спланированное одной и той же талантливой рукой.

После смерти князя Трубецкого имение назначается в продажу – в газете «Московские ведомости» появляется объявление: продается двор «загородной, состоящий у Калужской заставы, близ Донского монастыря, с оранжереями и в доме с мебелями ценою за 30 000 рублев, с заплатою оных денег в пять лет». Однако, надо думать, охотников на него не нашлось, ибо известно, что в 1776 г. сын Трубецкого князь Петр сдавал свою роскошную подмосковную: те же «Московские ведомости» объявляли, что «в доме Его Сиятельства Князь Петра Никитича Трубецкого… сего Июля с 21 дня по понедельникам и четвергам, в 6 часов пополудни, выключая дней, случающихся накануне торжественных праздников, под смотрением Мелхиора Гротти, содержателя Московского театра и разных зрелищ, бывают ваксалы, где за вход каждая персона платит по 1 рублю, выключая за ужин, напитки и конфекты, что все получается за особливую умеренную цену; онаго дому сад бывает иллюминован разными горящими в фонарях огнями; сверх того собирается музыка, состоящая в разных инструментах; словом, он, Гротти, по возможности своей старается делать все то, что послужить может к лучшему удовольствию благородного собрания: желающие же всякий день гулять в том саду впускаются безденежно, а за деньги достают только кушанья и напитки».

Не только «ваксал» интересовал московскую публику в имении «Нескучное». Так, в мае 1805 г. она наслаждалась интересным зрелищем – полетом на воздушном шаре. Очевидец так писал об этом событии: «В Нескучном, у Калужских ворот, товарищ Гарнереня (известного тогда воздухоплавателя. –Авт.) Александр спустил шар, а поднявшись очень высоко, отрезал веревку и спустился благополучно на Девичьем поле, но попал в пруд. Все сие было хорошо, удачно и прекрасно».

В 1791 г. усадьба принадлежала внуку князя Никиты Юрьевича Д.Ю. Трубецкому, владельцу «дома-комода» на Покровке; тогда дворец в «Нескучном» уже был ветхим, и новый хозяин хотел его сломать. В 1821 г. «Нескучным» владеет княгиня Е.С. Шаховская, а в 1825 г. ее муж князь Л.А. Шаховской, который, как и другие владельцы больших имений, пытался извлечь из него прибыль: он устроил там лечебницу с минеральными водами, но «в тамошние ванны никто не садился, воды не пили, в галереях не гуляли», и он в декабре 1826 г. продал имение дворцовому ведомству.

Таким образом, единым владением царское «Нескучное» становится в несколько приемов: в ноябре 1826 г. было куплено «Нескучное» Трубецких-Шаховских, потом в 1832 г. демидовский дом и, наконец, в 1842 г. голицынский.

Царское имение славно было театром, о котором знаток московских происшествий А.Я. Булгаков писал брату в Петербург: «В Нескучном какие-то театры воздушные, весь город там бывает. Вчера дирекция собрала, сказывают, 3000 рублей; уверяют, что мысль эту дал князь Петр Михайлович (Волконский, министр императорского двора. –Авт.), ибо летом никто не бывает в театрах». И действительно, «весь город» стал посещать театр в Нескучном – он назывался «воздушным», то есть устроенным на открытом воздухе, декорациями и кулисами которого служили кусты и деревья парка.

Театр стал строиться по императорскому указу: 29 мая 1830 г. московский генерал-губернатор сообщил обер-полицмейстеру, что «Государю Императору угодно, чтобы для увеселения московской публики построен был в Нескучном саду воздушный театр». Известный актер Щепкин так описывал новый театр своему другу, также артисту И.И. Сосницкому: «…вообрази, театр весь открытый как над зрителями, так и над сценой; зад сцены не имеет занавеса и примыкает прямо к лесу; вместо боковых кулис врыты деревья; при малейшем ветерке не слыхать ни слова; к тому же карканье ворон и галок служит в помощь к оркестру; сухого приюта нигде нет».

М.Н. Загоскин вспоминал о том, как «однажды в проливной дождь дотанцевали последнее действие „Венгерской хижины“ почти по колено в воде». Зрителям, однако, новшество сначала понравилось, и театр пользовался завидной популярностью; «…театр, устроенный в саду под открытым небом, восхитил меня; декорациями служили вековые деревья, журчащий ручеек, дерновые скамьи и кусты махровых роз. Во время антракта дамы перебегали из ложи в ложу, в креслах тоже пестрели нарядные дамские шляпки, кавалеры подносили

Летом 1830 г. открытый театр в Нескучном посетил А.С. Пушкин вместе с невестой, сопровождаемый П.В. Нащокиным. Они присутствовали на репетиции, которую, как только артисты увидели Пушкина, сразу же прекратили, и, «пока он осматривал сцену и места для зрителей, они толпою ходили за ним, не сводя глаз ни с него, ни с невесты».

Нескучное, которое в XIX в. по-старому еще называли «Орловым садом», особенно привлекало своей близостью к природе; «этот превосходный сад своим местоположением, неправильностью и огромностию дерев походит более на рощу с расчищенными дорожками. Деревья не подстригаются, не образуют ни павильонов, ни аллей, ни боскетов: всюду видна природа во всей своей дикой прелести», – писал автор московского путеводителя 1850 г. В «Нескучное» приезжали целыми семьями, в саду можно было получить самовар, купить свежее молоко. В хорошую погоду по Большой Калужской тянулись вереницы экипажей, к берегу Москвы-реки приставали лодки с отдыхающими.

В дворцовом имении на даче летом жил историк С.М. Соловьев, неустанно работая над очередными томами своей «Истории России».

В советское время Нескучное превратилось в первый в СССР парк культуры и отдыха, увеселительная часть которого находится около Крымского моста, а «спокойная» зона примыкает к ней с юга, почти до Андреевского моста Окружной дороги. Сам Александринский дворец отвели под Центральный музей народоведения, в котором собирались и показывались «в разрезе национальной политики ВКП и Коминтерна» этнографические коллекции, потом там обосновался Музей мебели, а в 1934 г. с переводом Академии наук из Ленинграда в Москву власти отдали дворец для ее президиума. Перед дворцом установили фонтан скульптора И.П. Витали, снятый с Лубянской площади и лишившийся многих деталей своего декоративного оформления – исчезли бесследно бронзовые маскароны, из которых извергались струи воды, бронзовые орлы, малая гранитная чаша. В бывших хозяйственных помещениях слева от дворца поместили один из самых интересных и, к сожалению, малопосещаемых музеев – минералогический.

В ознаменование 800-летия Москвы в Нескучном на краю обрыва поставили в 1951 г. беседку перед партером с фонтанами. Проект ее выполнил архитектор С.Я. Иконников, а барельефы с изображениями самых значительных событий в истории города – скульптор А.А. Котихин. К беседке можно пройти от Большой Калужской (Ленинского проспекта) между домами № 24 и 26.

Нескучный сад отгорожен от улицы длинным рядом жилых домов (№ 18–28). Перед войной на Большой Калужской улице развернулась невиданная еще стройка по проекту, разработанному архитекторами А.Г. Мордвиновым, Д.Н. Чечулиным и Г.П. Гольцем – здесь проводился эксперимент по поточно-скоростному методу строительства. Закладка первого дома состоялась 5 мая 1939 г., строительство велось одновременно на всех домах по улице, и через 14 месяцев они были введены в эксплуатацию.

В архитектурной, да и не только в ней, а и в другой периодике того времени не прочтешь критических замечаний – строительство проводилось с одобрения властей, но вот архитектор А.К. Буров записал тогда в дневнике, что постановка длинного ряда домов по линии улицы вызвала ничем не оправданную вырубку деревьев Нескучного сада, и он предполагал, что жители, окна квартир которых выходят на проспект, будут страдать от постоянного шума, – так оно и получилось.

Многие и не подозревают, что недалеко от площади Калужской заставы находится один из древних московских монастырей. Для того чтобы подойти к нему, надо пройти через Нескучный сад к набережной Москвы-реки и за мостом Окружной железной дороги выйти к Андреевскому монастырю.

Точной даты его основания нет, приводится только летописное известие о том, что в 1547 г. сгорели его строения, и о том, что тогда в монастыре находилась уже не новая шатровая церковь; так что можно осторожно говорить об основании его в предыдущем, XV столетии. Чем было вызвано появление монастыря так далеко от Москвы, в труднодоступном месте, под крутым берегом реки, остается неясным, ибо о его ранней истории ничего не известно. Монастырь назывался «что в Пленницах», и по поводу этого названия существует несколько предположений, из которых наибольшее доверие вызывает объяснение Даля – «связка плотов»; вероятно, здесь, под крутым речным берегом, вязали плоты и отсюда гнали их дальше вниз по реке. Этого же мнения придерживается и И.Е. Забелин. Он пишет в своих «Опытах изучения русских древностей и истории»: «Пленницами и в Москве, и на юге, например на южном Днепре, называют связки плотов, или, собственно, плоты всякого леса, прогоняемого по весенней воде до назначенного места. Московское урочище Пленницы оттого и получило свое имя, что в этой местности искони собирались шедшие с верху реки плоты – пленницы, пригоняемые для городского потребления». Есть, правда, известие о том, что в монастыре хранилась икона св. Андрея Стратилата с надписью: «Се образ принесен бысть из селца, глаголемого Пленницы».

В этом месте находится городище, обнаруженное и исследованное археологической экспедицией Музея истории Москвы. При раскопках нашли много предметов, относящихся ко времени от VI в. до н. э. до V в. н. в., и в том числе единственную в своем роде рукоять с рисунками лошади и птицы.

Больше достоверных сведений сохранилось от середины XVII в., когда Андреевский монастырь упоминался в связи с именем друга и соратника царя Алексея Михайловича, ревнителя просвещения Федора Михайловича Ртищева. По рассказам, он жил отшельником, и слухи о праведной жизни Ртищева дошли до царя Алексея Михайловича, который вызвал его ко двору, приблизил к себе и назначил воспитателем царевича. Впоследствии он был возведен в звание окольничего, стал главой государевой Мастерской палаты, приказа Большого дворца и позднее приказа Тайных дел. Ф.М. Ртищев организовал первую больницу в Москве, жертвовал большие суммы на выкуп пленных, устраивал госпитали для раненых. Царь обладал драгоценным свойством правителя – умением выбирать людей.

Внезапная смерть в шестнадцать лет воспитанника Ртищева, царевича Алексея, обладавшего, по отзывам современников, большими способностями и любознательностью, была большим ударом для царя Алексея Михайловича и воспитателя царевича Федора Ртищева. После его смерти Ртищев, отойдя от всех дел, через три года скончался сам, завещав отпустить своих крестьян на волю.

Ртищев был активным членом так называемого «кружка ревнителей благочестия», в который входили духовник царя Алексея Михайловича Степан Вонифатьев, настоятель Казанского собора Иван Неронов, протопоп Аввакум, архимандрит Новоспасского монастыря Никон, будущий патриарх, и другие. Целью их было возродить обычай церковных проповедей, бороться с пороками духовенства, стремление поднять авторитет церкви. Ртищев вызвал из Украины, из Киево-Печерской лавры, Межигорского и других монастырей 30 ученых монахов и поселил их в Андреевском монастыре, в месте тихом и отдаленном, основав, таким образом, «ученое братство». Правительство приняло участие в становлении

В числе приехавших в Россию ученых были такие известные, как Епифаний Славинецкий и Арсений Сатановский. Эти ученые должны были заниматься переводами, обучать желающих славянской, греческой и латинской грамматикам, риторике, философии и другим наукам. Ртищев сам приезжал в монастырь и «в нощех же, презирая сладостный сон, се мужи мудрыми и божественного писания изящными, в любезном ему беседовании иногда целые нощи бодростне препровождая». Деятельность ученой братии вызвала неодобрение духовенства и простого народа – «в Греческой грамоте еретичество есть», «кто по Латыни научится, тот с правого пути своротиться», рифмовали некоторые. На свой счет Ртищев отправлял молодых людей для продолжения образования в Киев, и о них говаривали: «поехали они доучиваться у старцев киевлян по-латыни, и как выучатся и будут назад, то от них будут великие хлопоты; надобно воротить их назад».

Возможно, что именно тогда Андреевский монастырь, где, по преданию, жил отшельником Ртищев, восстанавливается его стараниями. Он принимает на себя содержание монастыря и строит Преображенскую церковь в нем. В 1675 г. возводится живописная надвратная церковь во имя св. мученика Андрея Стратилата на месте деревянной, упоминавшейся в 1627 г. Особенность этого здания – щедрое использование многоцветных изразцов «павлинье око», целым поясом украшающих здание церкви.

В центре возвышается барочная колокольня с церковью Михаила Архангела, возведенная в 1748 г. на пожертвования графа С.Б. Шереметева. По сторонам первого яруса этой церкви – с юга, севера и запада – стояли три портика тосканского ордера, которые постепенно, в результате многочисленных перестроек, перестраивались. Последним был утрачен южный портик, переделанный в 1865 г. в придельный храм во имя Иоанна Богослова купцом Михаилом Сеткиным, а также церковь Воскресения Христова, которая строилась в 1689–1703 гг., возможно, на месте Спасопреображенской. Эта церковь стала приходской после того, как Андреевский монастырь прекратил свое существование – его закрыли по екатерининскому указу 1764 г. (но еще по приказу Петра I его строения частично использовались для содержания «зазорных» – незаконнорожденных детей и подкидышей).

С того времени строения бывшего монастыря использовались под разные потребности и, в частности, для помещения там «ленивцев» женского пола, «определив им прядильную работу». По словам английского путешественника Уильяма Кокса, приехавшего в Россию в 1778 г. для знакомства с исправительными учреждениями, в Андреевском монастыре находились «распутные женщины», которые живут там в продолжение двух и трех недель, занимаясь тем, что они «вьют веревки для адмиралтейства». Тогда же, по его словам, в монастыре находился «приют для солдатских вдов», на который «императрица дает на каждую женщину по четыре копейки в день; в приюте девяносто вдов».

В 1803 г. купеческое и мещанское общества просили отдать им монастырские строения для устройства богадельни, так как «положение места, чистый и свободный воздух и близость церкви, куда призираемые без труда и изнеможения могут почасту приходить для славословия творца вселенной, все сие будет для них великою заменою терпимых ими недостатков и болезней». Последовало соизволение Александра I, и через три года в бывшем монастыре открылась богадельня Московского купеческого общества. Для нее с восточной стороны был выстроен жилой корпус по обе стороны надвратной церкви Св. Андрея Стратилата. В течение многих лет отстраивались здания богадельни (в середине XIX в. ее корпуса строил архитектор П.С. Кампиони), и только к 1878 г. прямоугольник зданий был замкнут. В последнее время во всех этих зданиях находился Институт метрологической службы, вход внутрь был закрыт, но теперь в церквах возобновились службы, и сюда переведена Синодальная библиотека.

Над монастырскими храмами угрожающе нависает высокое строение Президиума Академии наук, само огромное, да еще поставленное на холме над рекой и потому, к сожалению, видное издалека. Странные, как будто позолоченные сооружения на верху этого здания никак не украшают это произведение советской архитектуры (архитектор Ю. Платонов и др.). Вокруг удивительно нерационально использованное пространство, теперь заросшее травой, постепенно разрушается, так как не используется никак… Все укрупненное, несоразмерное с человеком, враждебное ему, попавший сюда чувствует себя непрошеным пришельцем…

Левая часть Большой Калужской улицы начинается заурядными зданиями, выстроенными из сборных железобетонных деталей, – в доме № 1 находится один из двух корпусов гостиницы Академии наук (второй – на углу с Донской улицей), далее – длинный и скучный жилой дом с магазином «Весна» на первом этаже, а за ним самое высокое здание на Большой Калужской улице, застройка которой характеризовалась, несмотря на разностильность и разнородность, примерно одной и той же высотой. В 1967 г. выстроили новомодное 17-этажное сооружение (архитекторы Я. Белопольский, Б. Козлов, Ю. Тихонов) для Комитета стандартов, резко выделяющееся своим жестким прямоугольным силуэтом; но авторы, стремясь избежать, насколько это было возможно, сухости и резкости фасада, разделили здание на несколько объемов, сдвинутых относительно друг друга, и развернули его относительно линии улицы.

Фронт застройки до небольшой площади (она до большевистского переворота называлась Ризположенской), образовавшейся на пересечении двух улиц – Большой Калужской улицы и Ризположенской (в 1924–1973 гг. Выставочный переулок, с 1973 г. улица Академика И.Г. Петровского), образуют два крупных жилых дома (№ 11 и 13), авторство которых принадлежит двум самым известным архитекторам советского периода – И.В. Жолтовскому и А.В. Щусеву. Но если первое здание, как правило, приводится в монографиях о Жолтовском, то второе было как бы проходным в творчестве Щусева.

Дом № 11 начали еще перед войной – в 1940 г., а закончили в 1949 г.: он производит хорошее впечатление своим спокойным пропорциональным фасадом, который несколько портят неожиданные приставные объемы справа и слева; в доме самой значительной деталью является крупный, далеко вынесенный карниз, ради которого пошли на дорогие конструктивные усложнения. Жолтовский, как кажется, не был озабочен экономическими показателями: чуть ли не все его постройки неоправданно усложнены. На этом доме – мемориальная доска, сообщающая, что здесь с 1954 по 1964 г. жил экономист Е.С. Варга. Щусевский дом № 13, выстроенный в 1938–1939 гг., добротный и солидный, предназначался для сотрудников Академии наук СССР, но кроме многих академиков, в нем жили маршал авиации С.А. Худяков и сам Щусев.

По другую сторону площади неинтересное внешне здание (№ 15), где находятся несколько издательств, выстроено для двух ремесленных училищ на средства, пожертвованные щедрым благотворителем П.Г. Шелапутиным. В мужском училище обучали шить, тачать сапоги и другую обувь, а также «чемоданному» ремеслу, а в женском готовили высококвалифицированных портних. За обучение приходилось платить – вносили за год целых 5 рублей, но зато еда была бесплатной.

Далее расположено оригинальное строение (№ 17): живописное, невысокое, состоящее из нескольких объемов, все украшенное деталями, взятыми из арсенала стиля ампир, на фронтоне которого написано «Городская больница имени М.И. Любимова». Это бывшая лечебница кожных и венерических заболеваний, основанная на

Радом с этим очень неплохим образцом позднего модерна – весьма посредственное произведение времени советского конструктивизма, вообще давшего выдающиеся произведения, но, однако, не здесь. Это здание (№ 19, архитектор А.Ф. Мейснер, 1928–1934 гг.) с полукруглым ризалитом, совершенно неожиданно вылезающим на тротуар, проектировалось первоначально для Медико-биологического института, но было передано Энергетическому институту.

Два жилых дома относятся к той же серии, которой застраивали противоположную сторону Большой Калужской в конце 30-х гг. В одном из них (№ 25) с 1939 по 1965 г. жил прекрасный характерный актер М.Ф. Астангов.

Одна из самых замечательных построек на Большой Калужской улице – живописный ансамбль нескольких строений, образующих больничный комплекс (№ 27), задуманный для размещения Медведниковских благотворительных учреждений.

Вдова коммерции советника Александра Ксенофонтовна Медведникова скончалась в 1899 г., завещав на дела благотворительности огромную сумму – более 5 миллионов рублей, из которых около двух третей отводилось на благотворительность в Москве. На часть этого капитала стали строить больницу и богадельню на городских землях по Большой Калужской, открытые 30 декабря 1903 г. Автором был архитектор Сергей Устинович Соловьев, создавший одно из самых лучших своих творений, полное романтических ассоциаций с псковской архитектурой. По линии улицы – живописная группа зданий, из которых в левой части находились две богадельни – Медведниковская и Рахмановская (построенная на средства купчихи А.К. Рахмановой – она находилась в крайнем левом здании с отдельным крыльцом), а справа – больница. У обоих зданий были свои домовые храмы: в богадельне – Тихвинской иконы Божьей Матери, а в больнице – Козельщинской. Украшение храмов производилось по рисункам С.У. Соловьева, а керамика (в частности, изображения св. Георгия Победоносца над входами) была выполнена в гончарной мастерской «Абрамцево» С.И. Мамонтова.

В советское время в этих зданиях находилась 5-я городская больница, а теперь – Центральная клиническая больница имени московского митрополита Святителя Алексия.

За Донским проездом начинаются постройки научных институтов, появившиеся в советское время. Строились они в разное время, и авторы никак не стремились к созданию ансамбля – все здания разнородны и несоединимы. Самое из них любопытное – конструктивистское здание архитектора В.Д. Кокорина (№ 33) (выстроенное для Института нефти в 1926–1930 гг.), занятое теперь множеством институтов: тут и палеонтологический, и эволюционной морфологии, и биохимии, и еще лаборатория гельминтологии. На здании несколько мемориальных досок: М.С. Гиляров, К.И. Скрябин, А.И. Опарин, Н.А. Вавилов, А.Н. Бах, В.Л. Комаров и Н.М. Сисакян работали здесь, но вот одной доски так и нет, а о ней, вероятно, мечтал тот, который в продолжение многих лет подвизался на ниве биологии – Т.Д. Лысенко.

Дома № 35 (архитектор Ю.Н. Емельянов) и № 37 (архитектор М.Г. Бар-хин) построены в 1940–1941 гг.

Кончается улица у площади Калужской заставы, переименованной в площадь Гагарина с установкой памятника на ней, рифленой колонны из титана высотой 33 метра, на которой стоит фигура космонавта в скафандре.

На площади два полукруга жилых домов образуют парадный въезд в город; проект их был сделан еще до войны двумя ленинградцами – Е.А. Левинсоном и И.А. Фоминым, но после войны левый корпус передали архитектору А.Е. Аркину, и две башни, которые по идее должны быть одинаковыми, стали разными, оба дома тогда получили более пышное декоративное оформление, с постановкой наверху никому не видных статуй «трудящихся».

При виде этих домов невольно каждый раз вспоминаешь о судьбе героев романа Солженицына «В круге первом»; ведь строили их заключенные…

Почти параллельно Большой Калужской проходит Малая Калужская улица. На ее правую сторону выходят задние границы участков по Большой Калужской улице, которые начали застраиваться во второй половине XIX в., перед тем же тут было большое поле, доходившее до Донского монастыря, – это поле у окрестных жителей получило название «черного», ибо после строительства в 1880-х гг. литейной фабрики на него стали вывозить шлак, гарь и прочие отходы производства. Для рабочих окрестных заводов это поле, по воспоминаниям, было «…и столовой, и клубом, и местом для пьянок, драк и картежных игр».

Начало левой стороны улицы до Малого Калужского переулка занимает Текстильный институт имени А.Н. Косыгина, который помещается в этих местах с 1920-х гг.; далеко видны его новые здания (архитектор Г. Цытович), которые критиковали в архитектурной периодике за «неудачные пропорции и членения» и «схематичность композиции».

По Малой Калужской на месте участка с современными № 19–21 в XIX в. находилась просторная – более трех с половиной гектаров – усадьба А.Е. Энгельд, которую в 1833 г. снял Сергей Николаевич Тургенев. «Мне было тогда шестнадцать лет. Дело происходило летом 1833 года. Я жил тогда в Москве у моих родителей. Они нанимали дачу около Калужской заставы, против Нескучного», – писал много лет спустя его сын, знаменитый писатель Иван Тургенев. Он описал в своей повести «Первая любовь» происшествие, случившееся на этой даче. «Одну только повесть я перечитываю с удовольствием, – вспоминал писатель. – Это „Первая любовь“. Она, пожалуй, мое любимое произведение. В остальном – хотя немного, да выдумано, в „Первой любви“ же описано действительное происшествие без малейшей прикраски, и при перечитывании действующие лица встают как живые предо мною».

Прототипом героини повести была княжна Екатерина Шаховская, дом матери которой находился рядом с усадьбой, нанимавшейся Тургеневыми.

В усадьбе находился одноэтажный деревянный дом с мезонином, украшенный шестиколонным портиком, позади дома простирался сад или, скорее, парк с гротом и разными затеями; «…у меня была привычка бродить каждый вечер по нашему саду», – рассказывает герой повести. Описывая усадьбу, Тургенев рассказывает и о небольшой обойной фабрике во флигеле: «Я не раз хаживал туда смотреть: как десяток худых и взъерошенных мальчишек в засаленных халатах и с испитыми лицами то и дело вскакивали на деревянные рычаги, нажимавшие четырехугольные обрубки пресса, и таким образом тяжестью своих тщедушных тел вытаскивали пестрые узоры обоев». Действительно, согласно документам, флигели усадьбы Энгельд сдавались «для заведения в оных клеенчатого и обойного мастерства».

Малый Калужский (или Бахметьевский – по фамилии домовладелицы) переулок соединяет Донскую и Малую Калужскую улицы в том месте, где начинается участок бывшего завода братьев Бромлей, ставшего станкостроительным заводом «Красный пролетарий».

Братья Федор и Эдуард Бромлеи начали свою предпринимательскую деятельность в 1857 г. с ремонтной мастерской, находившейся на Щипке, переведенной потом на Калужскую и превратившейся в механический завод, который стал быстро расширяться – в конце XIX в., это был самый крупный завод в Москве, изготовлявший паровые машины, котлы и насосы, дизели и станки: ассортимент был очень велик, и

На Всероссийской художественно-промышленной выставке 1882 г. фирма братьев Бромлей получила почетное право ставить на своих изделиях государственный герб «…за широкое и самостоятельное развитие машиностроительного дела при исключительном пользовании в производстве силами русских мастеров и инженеров, получивших техническое образование в русских учебных заведениях». При большевиках завод Бромлеев специализировался на выпуске станков.

Между чисто утилитарными строениями станкостроительного завода неожиданно виднеется своеобразный «терем», куда ведет крыльцо с пузатыми колонками и островерхими крышами. «Терем» зажат как в тисках заводскими зданиями, и еще недавно его загораживала стандартная «доска почета».

Об этом оригинальном здании почти никому неизвестно, и оно не упоминается ни в одном из многочисленных московских путеводителей, хотя и расположено очень близко от оживленной проезжей и прохожей Большой Калужской улицы.

«Терем» этот стоит на территории усадьбы (вошедшей в советское время в состав заводского участка), принадлежавшей Шервудам, обрусевшей семье выходцев из Англии. Из Шервудов первым в России появился в конце XVIII в. основатель русской ветви этой фамилии Василий Яковлевич, приехавший работать на Александровской мануфактуре близ Петербурга.

У него было четыре сына, из которых особого рода известность приобрел старший сын Иван, донесший на своих товарищей, будущих декабристов. После этого он «украсил» свою древнюю фамилию приставкой «Верный», данной ему императором Николаем I «в ознаменование особенного благоволения нашего и признательности к отличному подвигу, оказанному против злоумышленников», переиначенную его военными сотоварищами в «Скверный». Шервуд сделал бы прекрасную карьеру, если бы не еще один его донос, оказавшийся ложным, после которого он был отставлен от службы и даже отдан под негласный надзор полиции.

В русском искусстве известность получили потомки другого сына основателя – Джозефа (Осипа) Шервуда: архитектор и художник Владимир Шервуд, автор таких значительных сооружений, как здание Исторического музея на Красной площади, памятники Пирогову и героям Плевны, и его внуки архитектор Владимир и скульптор Лев Шервуды.

В 1816 г. Шервудами приобретается просторная усадьба у Калужской дороги, в 1873 г. она переходит к Владимиру Осиповичу, а потом к семье его дяди Якова, младшего сына основателя русской ветви Шервудов.

В 1911 г. вместо старого деревянного дома здесь строится чудесный теремок, где все детали, взятые из арсенала древнерусской архитектуры, кажутся преувеличенными и даже гротескными. Автором его был архитектор Н.Д. Бутусов.

Здесь, на рассказе о Калужском тракте, проходящем по-над берегом Москвы-реки, и заканчивается первая часть книги о тех местах, которые были заняты московскими селами и слободами.

Часть вторая

Между Камер-Коллежским валом и современной границей города

Введение

Вполне можно присоединиться к словам Сергея Михайловича Любецкого, автора нескольких книг о московских окрестностях, опубликованных в XIX в.: «Вышед за какую-нибудь московскую заставу, непременно можно встретить там предметы, достопамятные по историческим или по каким-нибудь другим событиям, знаменующим быт наших предков; эти события как бы дополняют пробелы истории и немыя местности представляют красноречиво говорящими. Во многих загородных местах можно еще найти неостылые следы роскошной, широкой жизни русских бояр, которые поселялись около Москвы, большею частию на жалованных им царями землях за верную и усердную службу; некоторыя из этих местностей уже забыты и стоят в вековом безмолвии, под меланхолическою сению дерев…»

Вторая часть книги рассказывает о тех самых местах, где еще можно найти «неостылые следы», о которых писал более чем сто лет тому назад Любецкий, о тех местах, которые находятся между Камер-Коллежским валом, границей города в XVIII–XIX вв., и современной границей, следующей в основном по направлению Кольцевой автомобильной дороги. Лишь в 1980-х годах к Москве были присоединены значительные земельные участки, где развернулось жилое строительство – Косино, Бутово, Митино, а также такие старые населенные пункты, как Солнцево, Рублево, Восточный, Северный, Куркино, Федосьино и др.

За старой границей города сохранились широко известные великолепные дворцы, украшающие знаменитые подмосковные усадьбы – Кунцево Нарышкиных, Останкино и Кусково Шереметевых, Люблино Дурасовых, царские Коломенское и Царицыно, а также менее известные, но очень привлекательные Братцево Строгановых, Михалково Паниных, Ясенево Гагариных, Знаменское-Садки Трубецких. От многих сел и усадеб остались лишь церковные здания, и часто это прекрасные образцы архитектуры – Покровская церковь в Филях, Знаменская в Перове, Троицкая в Троице-Голенищеве, Борисоглебская в Зюзине, Алексеевская в селе Алексеевском. О всех о них и еще о многих мало и совсем неизвестных можно прочесть в этой книге.

В работе я опирался как на архивные материалы, так и на опубликованные источники. Впервые краткую сводку исторических сведений о московских окрестностях дал патриарх москвоведения Виктор Васильевич Сорокин четверть века тому назад, а за последние годы опубликованы серьезные научные исследования по бывшим подмосковным церквам, селам и усадьбам. Я с удовольствием и искренней признательностью привожу здесь фамилии таких исследователей, как К.А. Аверьянов, Л.Р. Вайнтрауб, Н.С. Датиева, М.Г. Карпова, Е.Н. Мачульский, В.В. Скопин.

Во второй части деление на главы дается в соответствии странам света, причем границы, по необходимости условные, часто совпадают с границами административных округов. По объему главы очень разные, что зависит не только от количества достопамятностей, но в немалой степени от изученности того или иного района: некоторым посвящено много десятков солидных монографий и популярных статей, а о других ничего неизвестно.

По необходимости краткий (для полного понадобилось бы слишком много места) список литературы приложен в конце книги.

В работе над книгой, занявшей несколько лет упорного труда, мне обильно и щедро помогали многие. Я хотел бы искренне поблагодарить всех, а в особенности О.А. Иванова, Л.И. Карабанову, Г.М. Карасеву, Г.И. Овчинникову, Н.Н. Филичкину и В.П. Шевчука, без которого эта книга вообще бы могла не увидеть свет.

Глава 1

Запад

Аминьево

Район Аминьева считается в Западном административном округе, но расположен на юго-западе столицы. Еще недавно можно было видеть остатки старой деревни у Аминьевского шоссе, теснимой белыми громадами жилых корпусов.

Старейшим владельцем деревни Аминьевой, находившейся у впадения речки Навексы (она называлась по-разному – и Неверкой, и Вешкой) в Сетунь, был, по предположению историка И.Е. Забелина, некий Иван Аминь (начало XV в. или конец XIV в.) из рода Каменских-Курицыных, происшедших от знаменитого боярского рода Акинфовых-Свибловых, по прозвищу которого (уж, наверное, бесшабашный человек!) и была она названа. Аминь упоминается в рассказе Карамзина о происках литовского князя Ольгерда в 1348 г. при дворе хана Золотой Орды и его противодействии великому князю Московскому Симеону Гордому, который послал к хану с жалобой на Ольгерда целую делегацию, куда и входил Аминь, бывший мечником князя.

Об Аминьеве говорится в духовной грамоте царя Ивана

В 1634 г. сельцо купил у Туренина боярин Борис Морозов, воспитатель царя Алексея Михайловича и фактически его первый министр. Боярин был одним из самых богатых людей тогда в России – ему принадлежали 55 тысяч крестьян. Он возобновил сельскую церковь с придельными храмами – как было сказано в старинном документе: «да в пределе Засима и Савватия Соловецких чудотворцев». Позднее (в 1646 г.) Аминьево стало «домовым селом» патриарха, при котором «построена (вероятно, имеется в виду возобновлена. –Авт.) на старом кладбище церковь Успения», деревянная одноглавая. Село было приписано к Троице-Голенищеву, основному селу патриарха, где находилась его резиденция – Патриарший двор. Вот как описывается посещение Аминьева патриархом Адрианом в 1695 г.: из села Троице-Голенищева «святейший патриарх ходил в домовое свое село Аминево и слушал в церкви Успения Богородицы божественную литургию и после литургии пожаловал тоя церкви попу Герасиму 16 алтын и 4 деньги».

После уничтожения Петром I патриаршества село Аминьево, как и многие другие владения патриархов, перешло в Синод, а впоследствии к ведомству государственных имуществ. В 1762 г. деревянная церковь сгорела от удара молнии, и прихожане просили отдать церковь из упраздненного Новинского монастыря, обязуясь разобрать ее и перевезти своими подводами. В 1768 г. она была устроена и освящена. Село было немаленьким – приходских дворов тогда числилось 61. Впоследствии церковь была все-таки уничтожена, на ее месте находилась деревянная часовня и, что необычно, с колоколами. Аминьевцы, жители деревни, сохраняли память о ней и отмечали 15 августа, по старому стилю день Успения Богоматери, как храмовый праздник.

В 1884 г. в Аминьеве жило 200 человек, в 1899 г. – 404, в 1926 г. – 743 жителя, которые занимались в основном садоводством. В 1960 г. оно вошло в состав города.

Волынское

Сейчас об этом названии напоминает лишь Староволынская улица, по которой идут машины и автобусы в Матвеевское от Минской улицы и Кутузовского проспекта. Ранее тут было село Волынское с церковью, стоявшей на холме над правым берегом Сетуни.

Как предполагают (точно это неизвестно), Волынское получило название от Дмитрия Боброка из Волыни, сына литовского князя Кориата Гедиминовича, перешедшего на службу к московским князьям в 1370-х гг. и ставшего близким родственником Дмитрия Ивановича, который выдал за него свою сестру Анну. Боброк-Волынский руководил одним из основных формирований войска Дмитрия Донского в битве на Куликовом поле, засадным полком, который нанес решающий удар по Мамаю. «Час прииде, и время приближеся! Дерзайте, братья и други!» – воскликнул Боброк. «Как соколы на стада гусиные», напали русские на ордынцев, и неприятель обратился в бегство: «розно побегши неуготованными дорогами».

Судьба князя после Куликовской битвы неизвестна, о нем не осталось более никаких упоминаний, а Волынское позже значится в числе государевых сел; так, царь Иван Грозный упоминает его в духовном завещании, отказывая село старшему сыну Ивану.

В конце XVI в. документально подтвержденным владельцем Волынского является дьяк Андрей, или, как его еще звали, Лупп Клешнин, о котором постоянно упоминают все, кто занимался исследованием одной из загадок русской истории – смертью царевича Дмитрия 15 мая 1591 г. в Угличе. Клешнин, «зело злых злейшего», был одним из главных действующих лиц в этой драме, предложив Борису Годунову найти непосредственного исполнителя замышлявшегося убийства. «Усерднейший клеврет Борисов, дядька Царский, Окольничий Андрей-Лупп Клешнин, представил человека надежного: дьяка Михаила Битяговского, ознаменовенного на лице печатью зверства», – рассказывает Карамзин. Того же Клешнина назначил Борис членом комиссии, прибывшей в Углич и заключившей, что царевич не был убит умышленно. Дьяк скончался в 1599 г. схимником в Боровском Пафнутьеве монастыре. В Волынском он построил церковь во имя свв. мучеников Федора и Андрея Стратилатов (по именам царя Федора Иоанновича, у которого он был дядькой, и самого Клешнина).

Согласно писцовым книгам 1623 г., Волынское числилось за князем Афанасием Васильевичем Лобановым-Ростовским, который в 1611 г. был стольником, в 1613 г. подписал грамоту на избрание на царство Михаила Романова, участвовал в его коронации чашником и вскоре же был пожалован боярином. Жизнь свою он окончил воеводой в Свияжске. После его кончины в 1629 г. Волынское по государеву указу отдали вдове боярина Ивана Годунова Ирине Никитичне (сестре патриарха Филарета), а после кончины ее село много лет числилось за касимовскими царевичами, один из которых, Иван Васильевич, сын царевича Сеит-Бурхана (крестившегося под именем Василий), перевел крестьянские дворы из Волынского в ближнюю деревню Давыдково, и, таким образом, надо думать, Волынское превратилось более в место отдыха боярина, его резиденцию. Он же выстроил и каменное здание церкви – по челобитью 17 мая 1699 г. ему выдали благословенную грамоту на возведение церкви, и летом 1703 г. она была освящена во имя Спаса Нерукотворного Образа. Это был оригинальный двухъярусный храм с нечасто встречающимся восьмилепестковым планом первого яруса.

Царевич Иван Васильевич в 1717 г. отдал село племяннице княгине Прасковье Юрьевне, урожденной Хилковой, бывшей замужем за князем Алексеем Григорьевичем Долгоруким, но она недолго пользовалась им. В царствование Петра II Долгорукие, отправив Меншикова в ссылку, вознамерились занять первенствующее положение в государстве и для этого задумали выдать дочь Алексея Григорьевича за императора. Петр буквально ночью и днем находился под неусыпным надзором Долгоруких, Алексей Григорьевич беспрерывно забавлял мальчика-императора, увозя из Москвы в свои подмосковные имения, в Горенки и, вероятно, в Волынское. Все шло, казалось, по плану, но вмешался случай – Петр II заболел оспой и умер в тот самый день, на который была назначена свадьба. На трон взошла Анна Иоанновна, и Долгорукие поплатились: все было отнято у них, в июле 1730 г. Алексей Григорьевич Долгорукий с Прасковьей Юрьевной и детьми отправились под стражей в дальний сибирский город Березов, где родители вскоре умерли. Оставшиеся в живых дети их были возвращены императрицей Елизаветой Петровной в 1742 г., и им отдали часть конфискованного имущества, и в том числе Волынское, но уже в следующем году они продали село Наталье Борисовне Долгорукой, а она уступила Волынское брату Сергею Борисовичу Шереметеву.

В конце XVIII – начале XIX в. Волынское принадлежало бригадирше Аксинье Ивановне Челищевой, а примерно с 1830-х гг. владельцем стал коллежский асессор Авраамий Петрович Хвощинский, который расширил церковь, построил трапезную, второй ярус колокольни

Во второй половине XIX в. Волынское превратилось в популярное место отдыха. В путеводителе 1867 г. о нем говорилось, что имение Хвощинского имеет «прекрасный сад, в который из Москвы многие ездят гулять; здесь хороший господский дом, оранжереи и несколько дач».

Одну из дач снимал артист М.С. Щепкин, у которого в 1839 г. гостил Гоголь: по свидетельству сына Щепкина, Гоголь «…говорил, что думает пожить у него, отдохнуть и немного поработать, обещался кое-что прочесть из „Мертвых душ“… Но не успел Гоголь прожить трех дней, как приехал в гости к Михаилу Семеновичу Панаев… Гоголь за ужином объявил, что рано утром на другой день ему надо ехать в Москву по делам. Так и не состоялось чтение его новых произведений».

Об этих местах писал известный во второй половине XIX в. москвовед С.М. Любецкий: «Все близь лежащие около гор местности по берегам Москвы-реки, со своими деревеньками: Давыдковым, особенно Волынским, прекрасны; есть места, забытыя роскошью, за то природа к ним благосклонна».

После А.П. Хвощинского Волынское перешло к его сыну, отставному майору Николаю Авраамовичу, который был известен своим собирательством. Как вспоминал В.М. Голицын, он имел «богатую коллекцию картин, гравюр, фарфора и пр. Все эти собрания не оставались под спудом, ревниво не оберегались от посторонних взглядов, а были открыты для всех желавших ими любоваться».

Перед большевистским переворотом Волынское было во владении Л.И. и С.И. Кноп, из влиятельной банкирской семьи, богатство которой пошло от основателя ее Людвига Кнопа, поставлявшего английские текстильные станки на русские предприятия. Он настолько успешно вел свои дела (как рассказывали, успехом был обязан крепости желудка и способности не пьянеть – сделки с клиентами обычно заключались в трактирах), что стал участником в управлении 122 предприятий – недаром бытовала поговорка: «Где церковь, там поп, а где фабрика, там Кноп».

Кнопы снимали дачу рядом в Кунцеве, а позднее, видимо решив прочнее обосноваться в этих местах, приобрели усадьбу в Волынском.

В советское время усадьба стала расхищаться, и в 1923 г. главный дом вообще сгорел, но еще долго оставались регулярный сад и замечательная церковь. Все это исчезло уже сравнительно недавно – в послевоенное время. Не исключено, что к этому приложил руку и сам Иосиф Виссарионович, облюбовавший Волынское для одной из своих многочисленных дач – «Ближней», или «Кунцевской», которая часто упоминается в мемуарной литературе. Обычно сюда поздно ночью приезжал Сталин из Кремля вместе с кем-либо из своего окружения, и нередко сюда же вызывались высшие советские чиновники по его указанию. Дача за высоким забором сравнительно небольшая, там сохраняется бывшая при Сталине стандартная мебель, которой по одному шаблону обставлялись и все другие. На этой даче он и умер в 1953 г. Некоторое время она использовалась как подобие гостиницы для коммунистов высокого ранга, хотели было сделать там музей, но пока все остается по-старому.

На другой, левой стороне Сетуни стояла деревня Давыдково, располагавшаяся примерно там, где проходит нынешняя Давыдковская улица. Деревня была тесно связана с соседним Волынским, обе они принадлежали одним и тем же владельцам. Места тут обжиты с давних времен: в гравийном карьере обнаружили погребение 2-го тысячелетия до н. э.

Давыдково славилось своей клубникой, которую и поставляли в Москву и продавали на месте, так как со второй половины XIX в. деревня превратилась в популярное дачное место: в путеводителе 1867 г. сообщалось, что в деревне «все крестьянские домики в летнее время заняты Москвичами».

В разное время в Давыдкове бывали художник И.Н. Крамской, историк Т.Н. Грановский, поэт А.Н. Плещеев, писатель А.Ф. Писемский, актриса А.И. Шуберт, композитор М.А. Балакирев.

Крылатское

Новый жилой район Крылатское расположен в одном из самых живописных мест Москвы – на холмах правобережья Москвы-реки, которые так и называются – Крылатские холмы.

Тут находилось старинное село, упоминаемое еще в 1417 г. в завещании великого князя Василия Дмитриевича: «А ис сел из Московских даю своей княгине… Крилатьское село… што было за татаром, а княгини моя даст с того села чернице Софье пятьдесят рублев долгу ее». Село находилось за «тата-ром», то есть за лугом, расстилавшимся перед селом, – от тюркского «татир», означающего «открытое, покрытое травой место». И действительно, Крылатское, по отношению к Москве, стоит за большим лугом – «Крылацким полем», как он назывался в старинных документах, на низменном берегу Москвы-реки, где теперь олимпийские спортивные сооружения. Ранее село, надо думать, находилось на холмах, вокруг нынешней церкви, и только позднее сельские избы располагались по склону холма ближе к Москве-реке. Кстати, от «татара» произошло и название соседней деревни Татарово.

Название села Крылатского известно еще в форме «Крылецкое» – его производят от слова «крыльцо», связывая название с местоположением села на въезде в Москву, хотя это объяснение и не кажется убедительным. Еще менее убедительно объяснение от слова «крылья» – мол, село стояло между или на «крыльях» оврагов.

Село Крылатское много лет находилось в дворцовом ведомстве, и там еще с древних времен стояла Рождественская церковь. Село и церковь упоминаются в известии о посещении его царем Иваном Грозным. Он, возвращаясь в 1554 г. из поездки в «село свое Черкизово, и в Клинские леса, и на Волок, и в Можаеск… и оттоле… в Крылатское, и там велел церьковь освящати». В этом же селе встречал Ивана Грозного его сын царевич Федор после завоевания в 1563 г. укрепленной литовской крепости Полоцк, а на следующий день, после того, как царь покинул село и «ехал Крылацким полем, явился Боярин Траханиотов с вестию, что Царица родила ему сына Василия». Младенец, правда, прожил только пять недель и умер 3 мая 1563 г.

В конце XVI – начале XVII в. селом владели Романовы и, в частности, мать царя Михаила Федоровича, позднее инокиня Марфа.

Окрестности села неоднократно были местом царской охоты – так, в январе 1647 г. ловчие охотники Осип да Любим Молчановы «сочили» медведя под селом Крылатским (сочить – разыскивать, добывать).

Судя по археологическим данным, село стояло на высоких холмах, там, где теперь на очень выигрышном месте, вдалеке от современной застройки, стоит нынешняя церковь. Рождественская церковь была все время деревянной – ее восстановили в начале XVII в. после «литовского разорения». Она то горела, то отстраивалась вновь, пока, наконец, не выстроили каменное ее здание. В 1859 г. прихожане обратились к властям с просьбой пристроить к старой деревянной церкви с приделами Казанской иконы и Николая Чудотворца каменную трапезную и колокольню, но удельное ведомство, которому принадлежало село Крылатское, не без резона рассудило, что «самая мысль пристроить обширную каменную трапезу к старой малопоместительной деревянной церкви не весьма основательна». Ведомство поручило архитектору

В советские годы церковь закрыли, снесли пятиглавие и колокольню и устроили там склад. В 1989 г. церковь передана общине верующих и понемногу восстанавливается: в 1994 г. была отстроена колокольня.

В Крылатском в 1913 г. снимала дачу семья архитектора Шехтеля. В 1912 г. известный предприниматель А.А. Ханжонков, один из первых русских кинодеятелей, построил в Крылатском студию со стеклянным павильоном. В селе снимался первый русский исторический боевик «Оборона Севастополя», для чего использовался павильон, а некоторые «натурные» съемки проводили на Москве-реке, в частности, потопление русского флота: пустили маленькую модель корабля, которую стали расстреливать из нагана, но он упрямо оставался на плаву, а когда просто кинули в него камень, то получили нужные кадры. Боевик пользовался большим успехом.

Вокруг старого Крылатского построен новый жилой район, в 1989 г. проведено метро. Это одно из самых лучших мест в Москве, и неудивительно, что здесь поселились первые чиновники государства – сам президент, мэр Москвы, его заместитель и другие, для которых был закончен дом на Осенней улице, ранее долго строившийся для Кардиологического центра.

Рядом у Москвы-реки находятся спортивные сооружения, выстроенные для Олимпиады 1980 г. – гребной канал, велотрек и дорога для гонок.

Гребной канал (открытый еще к европейскому чемпионату 1973 г.) представляет собой две водные трассы длиной 2300 метров и трибуны на 3400 зрителей. Уникально еще одно сооружение – велотрек на 6000 зрителей под крышей с пролетом в 160 метров, с полотном, изготовленным из сибирской лиственницы. На холмах Крылатского проложена трасса для велосипедных соревнований длиной 13,5 километра.

Сами Крылатские холмы – это природная московская достопримечательность, луга со своим особым растительным и животным миром, среди которых встречаются редкие охраняемые виды.

Кунцево

«Говорить о его прекрасном местоположении на возвышенном берегу, покрытом густыми деревьями, с крутыми скатами к живописно раскинувшейся Москве-реке – мы считаем излишним».

Вот как приступал к рассказу о Кунцеве автор «Путеводителя по окрестностям Москвы и указателя их достопримечательностей», изданного в 1867 г. И сейчас, спустя более чем сто лет после появления на свет этих слов, Кунцево славится «красотой местоположения». За эти годы ни массовое строительство, ни индустриализация, ни вандализм коммунистов не смогли существенно испортить его. Можно только присоединиться к словам путеводителя: «Нужно побывать в Кунцеве и осмотреть его, чтобы судить о его очаровательной местности и полюбоваться оттуда великолепной панорамой Москвы». Даже само название некоторые исследователи производят от слова «кунка» – милая, «кунеть» – хорошеть, хотя и наиболее правдоподобно было бы производить название от личного имени Кунец, возможно, одного из ранних владельцев Кунцева.

Этой местности повезло – о ней написал знаменитый историк Иван Егорович Забелин в книге, названной им «Кунцово и древний Сетунский стан» с подзаголовком «Исторические воспоминания», заказанной и изданной в 1873 г. тогдашним владельцем Кунцева меценатом К.Т. Солдатенковым. Книга эта, по мнению А.А. Формозова, исследователя наследия историка, «едва ли не самое удачное из сочинений Забелина» и вполне заслуживает переиздания. Сам историк часто бывал в Кунцеве вместе со своим другом молодости, известным московским юристом и коллекционером гравюр и лубочных картинок Дмитрием Ровинским. «Первые весенние наши прогулки направлялись в Кунцово и, конечно, в его окрестности, повсюду очень живописныя. Впоследствии, в 1851 г., я даже поселился вблизи Кунцова на даче в деревне Давыдковой на реке Сетуни, куда прихаживал и Дмитрий Александрович с братьями Николаем и Владимиром Александровичами», – вспоминал Забелин.

В этих местах находилось одно из самых старых поселений под Москвой – родовой поселок, относящийся к V–VI вв. до н. э. Это была небольшая земляная крепость, древнейшая в Москве, расположенная высоко над рекой на обособленном мысу, с валами и рвами, укрепленная плетнем и тыном. Что самое интересное – Кунцевская крепость просуществовала без перерывов больше, чем какое-либо другое подмосковное селение: с V–VI вв. до н. э. и до VIII–IX вв. н. э., то есть почти полторы тысячи лет без перерыва люди жили на этом месте! Экспедиция Музея истории Москвы под руководством известного археолога А.Г. Векслера несколько лет работала здесь и нашла остатки оборонительных сооружений и множество предметов обихода. Среди находок уникален сосуд – рельефным штампом на нем оттиснуто изображение мифического славянского Китовраса, крылатого получеловека-полуконя с мечом в руках; другая находка – трубчатый замок сложной конструкции – датируется временем до монгольского нашествия; были найдены железные ножи, топоры, шиферные пряслица.

Раскопки производились в западной части Кунцевского парка, на так называемом «Проклятом месте», как звали местные жители остатки древнего городища. Рассказывали, что тут была церковь, которая во время отпевания какой-то прекрасной женщины погрузилась под землю. Интересно отметить, что экспедиция Векслера подтвердила, что здесь находился один из древнейших христианских храмов (XIII – начало XIV в.), воздвигнутый на месте языческого капища.

По данным, приведенным историками Забелиным и братьями Холмогоровыми, здесь действительно находилась церковь, освященная во имя праздника Покрова, но уже в 1638 г. исчезнувшая, и вместо нее упоминается только место церковное, «что на Городище».

Как писал И.Е. Забелин в книге о Кунцеве: «В начале сороковых годов, когда мы в первый раз познакомились с этим местом, на самой средине площадки оставалось еще объемистое дупло от громадного дерева, обхвата в 3 толщиной. Оно имело вышины аршин 5, было тогда накрыто соломенною круглою кровлею и таким образом представляло небольшую и замысловатую беседку в виде исполинского гриба с простыми столиками и скамейками вокруг. Со стороны реки в дупле была широкая разщелина, а внутри, в его средине, стоял истукан – степная каменная баба около 4 аршин высоты».

Заросший лес, глубокие овраги, дикие заросли, обрывистые берега, остатки кладбища, придававшие своеобразную, несколько мрачную красоту этому месту, привлекли романиста М.И. Воскресенского, теперь уже прочно забытого, но тогда довольно популярного и плодовитого – он был автором более 40 томов различных сочинений. В 1838 г. (в 1858 г. вторым изданием) опубликован его роман под названием «Проклятое место», которое так описывается автором: «Представьте себе большую, почти квадратную площадь на пре-высочайшей горе, на которую с трудом можно взобраться, обросшую со всех сторон густыми, но поблекшими купами деревьев. Посреди этой уединенной долины – разбитый когда-то грозой дуб. Около его торчат угловатые, поросшие мхом надгробные камни. Трава здесь желтая, как будто обожженная молнией. Подойдите к какому хотите краю этой мрачной долины – вы ничего не увидите, кроме зеленых верхов

Тут у «Проклятого места» и разворачиваются романистом душещипательные сцены, описываются неожиданные свидания и замысловатые превращения.

Есть известия, что на месте Кунцева находилась одна из деревень – Ипская – ростовского архиепископа Григория, принадлежавшая впоследствии боярину великого князя Василия II Дмитриевича, ростовскому наместнику Петру Константиновичу. Он упомянул деревню в завещании 1454 г., отдавая ее в числе прочего на помин своих прародителей и родителей и своей души в Успенский собор.

Первое же упоминание собственно Кунцева относится только к началу XVII в. – оно было сделано в переписной книге Московского уезда. Это была старинная вотчина князей Мстиславских, небольшая деревня на речке Хвилке. Она принадлежала боярину князю Федору Ивановичу Мстиславскому, одному из самых родовитых членов Боярской думы. Мстиславские были потомками Гедимина, получившими в конце XIV в. Мстиславское княжество в удел. После смерти царя Федора Иоанновича Ф.И. Мстиславский неоднократно назывался в качестве претендента на царский престол. В 1610 г. он стоял во главе боярского правительства, так называемой Семибоярщины.

В 1622 г. Кунцево перешло от умершего Федора Ивановича Мстиславского к его сестре, старице Вознесенского монастыря княжне Ирине, последней в этом роду. С ней связана история придворных интриг при дворе последнего Рюриковича. Шуйские, пытаясь ослабить влияние Бориса Годунова, хотели бить челом царю Федору Иоанновичу, чтобы он отослал царицу Ирину, сестру Бориса Годунова, в монастырь и взял в жены другую, и на эту роль предлагали княжну Ирину Мстиславскую. Однако Борис открыл заговор и опередил замыслы бояр: княжну тайно увезли из дома и постригли в монахини, с Шуйскими расправились, но, однако, отец Ирины, князь Федор Мстиславский, не пострадал.

Эти события описаны Алексеем Константиновичем Толстым в драме «Царь Федор Иоаннович», где он вывел под именем Наталии княжну Ирину Мстиславскую.

После ее кончины деревня перешла в казну, и в 1649 г. продана боярину Илье Даниловичу Милославскому, который тут построил свой двор, отчего Кунцево стало называться сельцом. Крестьян в нем не было, тут была боярская загородная подмосковная дача.

По словам Сэмюэла Коллинза, врача при царском дворе в 1659–1666 гг., Милославский «красивый мужчина, крепок сложением, как Геркулес, смел, имеет большия способности, и такую огромную память, что помнил имена всех должностных чиновников 80-тысячного войска, знал, где они живут и какую должность каждый из них занимает. Царь его больше боялся, нежели любил, но Царица всегда держала его сторону. Его сделали Государственным Казначеем и дали ему еще 6 или 7 должностей, которые он все исполнял очень деятельно, только не безкорыстно».

Милославские – не знатные и не богатые дворяне – приобрели важное значение после женитьбы царя Алексея Михайловича на дочери стольника Ильи Даниловича Марии в январе 1648 г. и после того, как другая его дочь Анна вышла замуж в том же январе, через десять дней, за ближайшего советника царя боярина Б.И. Морозова.

Царский тесть сразу же получил большие пожалования – и чинами, и землями, и подарками, и деньгами. После его кончины в 1668 г. Кунцево перешло в казну – есть упоминания о том, как царь Алексей Михайлович, страстный охотник, «тешился под селом Хвилями да в Кунцовских Заразех» (так назывались крутые береговые обрывы там. –Авт.). Впоследствии Кунцево оказалось у сына всесильного боярина Артамона Матвеева, погибшего в стрелецкий мятеж 1682 г., Андрея Артамоновича Матвеева, продавшего Кунцево в 1690 г. дяде Петра I Льву Кирилловичу Нарышкину.

Вот с тех-то пор Кунцево в продолжение двухсот лет находилось в нарышкинском роду. Именно при Нарышкиных был выстроен дворец, разбит сад, устроены в нем разные затеи, построены хозяйственные здания, словом, все, что нужно было для большой загородной усадьбы.

Нарышкины происходили из захудалого рода тарусских дворян, выдвинувшихся на первые роли в государстве после женитьбы царя Алексея Михайловича на воспитаннице его друга и ближайшего сотрудника Артамона Матвеева Наталье Кирилловне Нарышкиной. Ее брат Лев Кириллович стал одним из главных лиц в управлении государством в юношеские годы Петра, начальником Посольского приказа, а во время его отсутствия был вторым лицом в государстве после князя-кесаря Федора Ромодановского.

В 1704 г. в Кунцеве находились «двор вотчинников, двор конюшенный и скотный и двор птичий», и всего в сельце насчитывалось 12 жителей.

Особенно стало прихорашиваться Кунцево при Александре Львовиче Нарышкине. Оно стало селом, так как он в 1744 г. получил разрешение возвести церковь Знамения Пресвятой Богородицы (она была освящена 25 января следующего года; колокольня же относится к 1824 г.). Он же и взялся за строительство усадебного дома, соответствующего его положению. Дом был построен из дерева на самом краю крутого обрыва к Москве-реке, и можно представить, какие виды открывались на сельские просторы с бельведера дома. Перед домом стояли две мраморные статуи Юпитера и Юноны, итальянские копии с греческих оригиналов.

Нарышкины были родственниками царствующей династии и потому близки ко двору, сам Александр Львович имел придворный чин обер-шталмейстера, был кавалером высших российских орденов Андрея Первозванного и Александра Невского. Его сын Лев Александрович пользовался известностью при дворе Екатерины II за свой веселый нрав, знание множества историй и постоянную готовность участвовать в разного рода развлечениях. Он был назначен императрицей Елизаветой Петровной ко двору Петра III и Екатерины, и с тех пор оставался неизменным участником придворных увеселений. Державин так писал о его гостеприимстве:

Твой дом утехой расцветает,

И всяк под тень его идет.

Идут прохладой насладиться,

Музыкой душу напитать;

То тем, то сем повеселиться,

В бостон и в шашки поиграть.

<….>

Хвалю тебя, – ты в смысле здравом

Пресчастливо провел свой век.

Екатерина II отзывалась о нем в «Записках»: «Это была одна из самых странных личностей, каких я когда-либо знала, и никто не заставлял меня так смеяться, как он. Это был врожденный арлекин, если бы он не был знатного рода, к какому он принадлежал, то он мог бы иметь кусок хлеба и много зарабатывать своим действительно комическим талантом: он был очень неглуп, обо всем наслышан, и все укладывалось в его голове оригинальным образом».

Однако не так снисходительно отзывались о нем те, кто обвинял екатерининский двор в роскоши, безумных тратах и распущенности. Историк М.М. Щербатов в своем сочинении с характерным названием «О повреждении нравов в России» считает, что Нарышкин «…такова ума, который ни к какому делу стремления не имеет, труслив, жаден к честям и корысти, удобен ко всякому роскошу, шутлив, и словом по обращениям своим и по охоте шутить

Жил он в основном в Петербурге, но иногда бывал в своей подмосковной усадьбе, особенно когда надо было принять знатного гостя. Вот в 1763 г. Екатерина II посетила своего любимца. После визита к Л.А. Нарышкину в Фили она присутствовала в ближнем военном лагере на «экзерциции» и оттуда приехала в Кунцево, «где и вечернее кушанье кушать соизволила». В воспоминание монаршего визита долгое время перед домом красовалась колонна из цельного куска сибирского мрамора с большой вензелевой буквой «Е» и короной наверху и пьедесталом, на одной стороне которого было высечено: «Столб Перьвой Сибирской Мрамморъный привезенный в С.-Петербург в 1769 г., поставлен в селе Кунцове в 1841 г.», а на другой – «Пожаловано Ея Императорским Величеством Екатериною второю в 1769 г. Г-ну Обер Шталмейстеру Льву Александровичу Нарышкину».

Достопамятным был 1818 год, когда здесь с 3 на 4 июня останавливался для ночлега прусский король Фридрих-Вильгельм III; приезд родителя императрицы Александры Федоровны был вызван рождением в Москве наследника престола, будущего императора Александра II. Владельцем Кунцева по случаю приезда высоких гостей в несколько запущенной усадьбе все было приведено в порядок, ведь, как писал издатель «Русского вестника» С.Н. Глинка, «где нужно изъявлять усердие, там для русских нет невозможного».

Прусского короля встретил Александр I, проводил до Кунцева, оставил там и уехал в Москву. На следующий день он вернулся с братьями Константином и Николаем и из Кунцева все последовали в Москву.

В воспоминание этого посещения Александр Львович Нарышкин поставил обелиск с надписью на бронзовой доске: «1818 г. июля 4 дня Король Пруский Фридрих Вильгельм III, узрев из Кунцова Москву, благодарствовал ей за спасение своего Государства».

Этот визит коронованных особ был не последним – почти через пятьдесят лет, в 1861 г., Кунцево посетил император Александр II. В память его посещения в парке напротив дома сохранялся круглый на каменной тумбе стол, где вечером 26 мая он и императрица Мария Александровна пили вместе с хозяевами чай.

Через четыре года Кунцево впервые увидело новых владельцев – у Нарышкиных их старинную усадьбу приобрел за 200 тысяч рублей Кузьма Терентьевич Солдатенков, старовер, богач, меценат. По воспоминаниям, он «жил в Кунцеве весело: задавал лукулловские обеды и сжигал роскошные фейерверки с громадными щитами, снопами из ракет, с бенгальскими огнями». По праздникам и воскресеньям парни и девки из соседних Мазиловой и Крылатского водили перед домом хороводы, «…за что получали от Солдатенкова платки, пряники, орехи и другие подарки».

Часть имения новый владелец разделил на участки и сдавал под дачи. В Кунцеве летом постоянно жили в то время купеческие семьи Боткиных, Третьяковых, Щукиных, Коншиных, Абрама Морозова, Бутиковых. По воспоминаниям Петра Ивановича Щукина, «в лесу собирали землянику, малину, костянику, бруснику, чернику, белые и березовые грибы и орехи. Певчих птичек было изобилие, по ночам пели соловьи, и даже кукованье кукушек и лягушачьи концерты придавали своего рода прелесть Кунцеву». Парк был открыт для посещения и по воскресным дням наполнялся приезжими из города, особенно много народа было в так называемой чайной роще – светлом березовом лесу, где можно было за небольшую плату взять самовар с горячей водой и столик. По отзывам, столиков часто, и в особенности по воскресеньям, не хватало. Как сообщала газета «Русское слово» в 1897 г., «кунцевский парк кишмя кишит публикой, приезжающей из Москвы. Много приходит мастеровых, располагающихся с водкою, орущих песни, а это уже неприятно». Кунцево привлекало еще и хорошим купанием, но, как замечала та же газета, купавшиеся придерживались «совершенно оригинальных взглядов», которые, как оказывается, выражались в том, что «мужчины не стесняются дам, а последние мужчин. Эта особенность породила у многих желание заниматься фотографией. И нередко можно видеть гуляющих по берегу молодых людей с миниатюрным фотографическим аппаратом в кармане».

В Кунцеве был и театр, на спектакли которого приезжали специально из Москвы, а популярный увеселительный сад под названием «Гай» освещался (редкость тогда!) электрическими лампами.

В 1890-х гг. часть Кунцева (ту, которая ближе к Крылатскому) Солдатенков продал М.Н. Солодовникову, а потом еще и другую часть – виноторговцу П.А. Смирнову.

Владелец имения после К.Т. Солдатенкова, его племянник Василий Иванович Солдатенков, намеревался построить там новую церковь. Он просил разрешения у Императорского археологического общества снести старое здание, и оно после обследования выяснило, что оно «сильно перестроено и вообще не представляет интереса», и выдало требуемое разрешение. Проект новой церкви был поручен архитектору В.А. Мазырину, но он не понравился Солдатенкову, и проектировать поручили талантливому архитектору С.У. Соловьеву, который выстроил здание, «более удовлетворительное с художественной стороны» (это было отмечено самим Солдатенковым в прошении в Московскую духовную консисторию), в «выдержанном византийским стиле», как писалось тогда в газетах. Храмоздатель не дожил до окончания постройки, но вдова Надежда Григорьевна Солдатенкова исполнила его волю.

Старинную скромную церковь снесли и вместо нее построили модную, в неовизантийском стиле, похожую на болгарские и сербские православные церковные сооружения. Храм был заложен 28 июня 1911 г. и освящен 17 сентября 1913 г. с двумя приделами – Св. Варвары и Власия. Отдельно стоявшая колокольня в виде высокой башни не уцелела, ее снесли, когда закрыли церковь. Особенно хороши были наружные украшения, в большинстве своем дожившие до нашего времени, а вот внутреннее убранство, в частности мраморный с золотом иконостас, исчезло, да и неудивительно: в храме долгое время хозяйничали военные физкультурники, которым было не до убранства – они, к примеру, устроили сауну в усыпальнице Солдатенковых.

С Кунцевом связаны многие известные имена – среди них можно упомянуть Н.М. Карамзина, Д.В. Давыдова, Н.П. Огарева, А.И. Герцена, И.С. Тургенева, Д.В. Григоровича, И.Н. Крамского, А.К. Саврасова, С.А. Есенина, В.В. Маяковского, Э.Г. Багрицкого, А.П. Гайдара.

Это было одно из первых и самых популярных подмосковных дачных мест, где еще в 1800 г. отдыхал Николай Михайлович Карамзин, считая, что в окрестностях Москвы нет более красивого места: он предпочитал «места, не требующие для своей приятности никаких искусственных украшений». Вот строки из письма другу, поэту И.И. Дмитриеву: «Кунцово 20 мая 1800. Пишу к тебе, сидя на высоком берегу Москвы-реки под тенью густых лип, и взглядывая на обширную равнину, которую вдали ограничивают рощи и пригорки… в окрестностях Москвы нет ничего ему подобного красотою. Хозяин живет в Петербурге, а я рву ландыши на его лугах, отдыхаю под ветвями его древних дубов, пью чай на его балконе! Свет принадлежит тому, кто им наслаждается; это мирит меня с Провиденьем и с недостойными богачами». Летом 1800 г. он обдумывает начало работы над «Историей государства Российского», которая потом поглотит все его время. «Я по уши влез в русскую историю,

По воспоминаниям Блудова, в 1805 г. Карамзин опять жил в Кунцеве, «уединенно в маленьком домике», где приютил у себя Жуковского.

Летом 1814 г. в Кунцеве бывал Денис Давыдов, гостил у жившего тут директора императорских театров А.А. Майкова, устраивавшего спектакли для друзей. Давыдов здесь познакомился с красавицей балериной А.И. Ивановой, которой он посвятил три стихотворения.

О Кунцеве писал поэт Иван Козлов, трагическая судьба которого волновала многих его современников. Блестящий светский молодой человек, неутомимый танцор на балах, «украшение обществ Петербурга и Москвы», тридцати лет был поражен параличом ног, а еще через три года его постигла полная слепота. Он стал писать стихи, которые приобрели большую популярность. В стихотворной повести «Безумная» он вспоминал о Кунцеве:

Бывало, я в лесу уединенном,

Где Кунцово на холме возвышенном

Задумчивой пленяет красотой,

Брожу один вечернею зарей;

Москва-река там с синими волнами,

В тени берез, меж дикими кустами,

Шумя, блестит, и прихотей полна:

То скрылась вдруг, то вдруг опять видна;

Зеленый луг и роща за рекою;

Вдали вид сел, полуодетых тьмою…

Но уж прошел я поле и погост,

Дрожит вдали Дорогомилов мост,

Бегу к нему, надеждою томимый;

Спешу пройти по улице любимой…

Москва! с тобой давно расстался я,

Но я твой сын – родная ты моя!

Известно, что каждый год в Кунцеве, в главном доме, проводил лето со своим семейством московский генерал-губернатор граф С.Г. Строганов, блестящую характеристику которого оставил нам Герцен. Во флигеле дома жил знаменитый в будущем филолог Ф.И. Буслаев, в то время воспитатель сыновей Строганова: «Это было в Кунцеве, где каждое лето проводил граф со своим семейством до конца пятидесятых годов, когда возвратился он из Москвы в Петербург. Дач было тогда в Кунцеве наперечет, около полдюжины. Граф и графиня с детьми помещались в большом двухэтажном доме, где теперь живет летом владелец усадьбы Солодовников; мне отведены были две комнаты в каменном флигеле, направо от дома. Другой такой же флигель насупротив этого, а также и по обеим сторонам два одноэтажных дома отдавались внаймы другим дачникам… Привольно тогда было разгуливать по Кунцеву. Повсюду тишь да гладь, да божья благодать».

Около 1828 г. Огарев жил в Кунцеве и писал о нем в «Моей исповеди»: «Кунцево осталось у меня в памяти, как блаженный сон. И как же хорошо было в то время оно со своим обветшалым домом и садом, скорее похожим на огромный лес, чем на сад. От дома широким просеком круто спускался берег Москвы-реки, с обеих сторон просеки шел лес, густой, зеленый, заросший кустами, между вековых деревьев всех разнообразных пород чернолесья. За рекой зеленела и синелась бесконечная голубая равнина». В письме жене он писал, что «Кунцево для меня, кроме своего и в самом деле живописного берега, имеет личные воспоминания. Тут первая отроческая любовь; мне до сих пор сладко смотреть на это прошедшее… Память о первом развертывании душевных сил, – вот тут что дорого». Кунцево посещали члены дружеского кружка Герцен, Кетчер, Корш, Грановский.

Позднее Огарев вспоминал это время, обращаясь к Грановскому:

Мне в жизни жаль святых мгновений,

Когда проснулись все мечты,

Так простодушны, так чисты,

Полны надежд и убеждений.

Мне жалко радости былой

И даже прошлых жаль страданий,

Знакомых мест, любимых мной,

И наших кунцевских скитаний.

Начиная примерно с середины XIX в. облик Кунцева начинает быстро меняться – появляется множество новых дач, оно становится любимым местом отдыха.

Неудивительно, что Л.Н. Толстой поселил в Кунцеве Нехлюдовых из «Юности», там была их дача: вид оттуда «…составляли небольшой заросший с краев прудик, сейчас же за ним крутая гора вверх, поросшая огромными старыми деревьями и кустами, часто перемешивающими свою разнообразную зелень, и перекинутая над прудом, у начала горы, старая береза, которая, держась частью своих толстых корней в влажном береге пруда, макушкой оперлась на высокую стройную осину и повесила кудрявые ветви над гладкой поверхностью пруда, отражавшего в себе эти висящие ветки и окружавшую зелень».

Тургенев избрал Кунцево и окружавшие его деревни местом действия романа «Накануне»: «В тени высокой липы, на берегу Москвы-реки, недалеко от Кунцева, в один из самых жарких летних дней 1853 г. лежали на траве два молодых человека». Так начинается роман, написанный им в 1859 г. Он, конечно, неоднократно бывал в Кунцеве, и тогда, когда жил в Москве, и в свои приезды в столицу. Достоверно известно, что он посещал в Кунцеве В.П. Боткина, снимавшего там дачу, а также бывал у П.М. Третьякова в один из последних своих приездов в Москву летом 1878 г.

Третьяковы часто снимали дачу в Кунцеве, куда к ним приезжали их друзья-художники. Саврасов написал картину «Вид Кунцева под Москвой», бывал Перов, особенно часто приходил живший неподалеку, в деревне Давыдково, Крамской, который начал летом 1876 г. работу над портретом жены Третьякова Веры Николаевны в одной из аллей парка Кунцева.

В конце сентября 1867 г. Петр Ильич Чайковский провел со своим другом музыкантом и критиком Ларошем целый день в Кунцеве. «Прелестное место, – писал он брату Анатолию. – Между прочим, записали там с голоса одной крестьянки превосходную песнь». Это была песня «Коса ль моя, косынька..» («Соловушко»), которая была использована композитором в опере «Воевода», а затем в «Опричнике». Во второй раз Чайковский побывал в Кунцеве 14 июля 1883 г. у своего родственника В.Д. Коншина, отца жены брата Анатолия. «Праздность начинает уже немножко тяготить меня, – сообщал он на следующий день Надежде Филаретовне фон Мекк, – я достаточно отдохнул и подумываю о новом каком-нибудь сочинении; вероятно, напишу что-нибудь в симфоническом роде». Осенью этого года П.И. Чайковский заканчивает Вторую сюиту для оркестра.

Перед разрухой, наступившей с правлением коммунистов, в Кунцеве сохранялись различные садовые павильоны, многие прекрасные скульптуры. Внизу, подле крутого берегового ската, стояла хорошей работы мраморная группа итальянского скульптора Паоло Фрискорни «Похищение Прозерпины», около дома в саду находились несколько мраморных статуй, перевезенных, возможно, из петербургских садов Льва Александровича Нарышкина.

Теперь в Кунцеве уже не так, как было когда-то. В советское время в главном доме поместились службы по воздухоплаванию, потом построили военный городок. Мраморные скульптуры были или разбиты, или исковерканы, дворец поделили на коммунальные квартиры – легко представить себе, как «сохраняли»

Кутузовский проспект

Кутузовский проспект – продолжение крупной радиальной магистрали, Новоарбатского проспекта, который был предположен еще в сталинском Генеральном плане 1935 г. Если последний прокладывали в 1960-х гг. по живому телу исторического города, калеча и уничтожая его, то первый прошел по малоценной окраинной застройке, состоявшей из деревянных рубленых домов.

Кутузовский проспект – своеобразная выставка советской архитектуры под открытым небом. На проспекте можно увидеть и жилой дом 1930-х гг., много вычурных и помпезных произведений сталинской архитектуры 1940-х и 1950-х гг. и более скромных строений 1960-х и 1970-х гг. В конце 1930-х гг. началась застройка проспекта: в нескольких местах, далеко от тогдашнего города, стали строить жилые здания. Если самое раннее из них (№ 33) было образцом конструктивизма, то № 31 (1937 г., С.А. Ильинская и др.) и № 37 (1935 г., И.З. Вайнштейн и др.) являют собой примеры возникновения новых тенденций в советской архитектуре, проявившиеся во второй половине 1930-х гг. – украшательства.

Проспект начинается от Новоарбатского (с 1963 г. Калининский) моста, построенного в 1957 г. (инженеры М.С. Руденко, С.Я. Терехин, архитектор К.Н. Яковлев и др.) и монументальных жилых домов комплекса гостиницы «Украина» (1957 г., архитектор А.Г. Мордвинов и др.), где помещены мемориальные доски писателю Л.С. Соболеву, автору великолепных «Морских рассказов», и актеру Б.А. Бабочкину, ставшему известным ролью Чапаева в одноименном фильме.

Напротив, на левой стороне проспекта, – однообразные безликие жилые дома, в одном из которых (№ 1/7) жил в 1950–1961 гг. поэт А.Т. Твардовский, в доме № 5 кинорежиссер Э.К. Тиссе, в доме № 9 художник Я.Д. Ромас.

Особенно интересен для знакомства с архитектурой расцвета диктатуры Сталина симметричный ансамбль домов под № 21, 23 и 25 (архитекторы Ю.Н. Емельянов и З.М. Розенфельд) с их помпезными украшениями: шишками наверху, сложными растительными барельефами – словом, всем, что было в запасе у авторов для того, чтобы продемонстрировать, какого «расцвета» достигли все искусства под мудрым руководством вождя. В результате получился винегрет, намешанный без определенной мысли.

Напротив, на правой стороне проспекта, – несколько более сдержанный вариант той же сталинской архитектуры и примерно того же времени, долженствовавший подчеркнуть солидность, стабильность, твердость режима.

В этих домах жили высшие партийные чиновники и, в частности, в доме под № 26 даже два генеральных секретаря Коммунистической партии: Брежнев и Андропов. Обоим, конечно, после смерти были поставлены мемориальные доски, но, к сожалению, осталась только одна – Андропову, а вот Брежневу не повезло, доску с перечислением количества «Героев», которые он демонстрировал, сняли, хотя оба они в равной степени заслуживали, чтобы доски остались: из истории их, к сожалению, не выкинешь. На той же стороне проспекта, между домами № 22 и 24, несколько отступя от него, возвышается 27-этажное здание, первенец московского «Сити», как назвали новый деловой квартал в этой части города. Центр его будет на другой стороне Москвы-реки, и к нему от Кутузовского проспекта ведет недавно построенный элегантный пешеходный мост «Багратион».

Проспект выходит к мосту через Окружную железную дорогу. Здесь, по мысли проектировщиков 1930-х гг., должен был находиться парадный въезд в город. В 1939 г. построили дом № 35 по проекту архитекторов А.М. Алхазова и А.В. Мезьера с колоннами, поставленными почему-то на самом верху, и на другом углу дом № 30 выстроили уже после войны, в 1949 г., по проекту З.М. Розенфельда и А.В. Гурского с использованием классицистической декорации.

Теперь проспект протягивается далеко за пересечение с Окружной железной дорогой (можно обратить внимание на живописное здание станции «Кутузово» слева от проспекта). Сейчас в этом месте строится Третье транспортное кольцо.

Отрезок проспекта до моста через Минскую улицу богат памятниками воинской славы: тут и музей-панорама «Бородинская битва», и памятник погибшим воинам при Бородине, и Кутузовская изба, и Триумфальная арка, и мемориальные сооружения войны 1941–1945 гг.

Недалеко от Триумфальных ворот на правой стороне проспекта выделяется цилиндр музея «Кутузовская панорама», первое музейное здание, выстроенное в коммунистической Москве (1962 г., А. Корабельников, А. Кузьмин, С. Кучанов). Экспонируемая панорама диктовала форму нового строения, основной частью которогого являются смотровой зал и примыкающие к нему два прямоугольных объема выставочных залов. К сожалению, здание выделяется каким-то вздорным синим цветом, более подходящим, скажем, морскому аквариуму, чем военному музею, посвященному самой ожесточенной битве Отечественной войны.

Музей рассказывает о Бородинском сражении, происшедшем 26 августа (старого стиля) 1812 г. и открывшем Наполеону путь в Москву, древнюю русскую столицу, цель его вожделенных желаний. Казалось бы, Россия была поставлена на колени, но занятие Москвы было началом конца наполеоновской империи.

Панорама Бородинской битвы была впервые показана в Москве в нарочно для нее построенном деревянном здании на Чистых прудах (на месте современного дома № 12а) в дни празднования столетия Отечественной войны в 1912 г. Панорама принадлежала кисти баталиста Франца Рубо – это огромный холст, длиной 115 метров и высотой 15 метров, на котором был воспроизведен на основании документов и свидетельств современников один из решающих моментов сражения 26 августа 1812 г. Перед живописным холстом искусно выполнили объемные макеты панорамы, придающие ей необыкновенную реальность – передний план сливается с живописным изображением. Во время Первой мировой войны здание закрыли, а холст панорамы свернули и «хранили» его в разных местах, совершенно не подходящих для этого, и, в частности, в здании бывшего собора Александра Невского на Миусской площади. Когда к 150-летию Отечественной войны было решено реэкспонировать панораму, оказалось, что полотно за многие годы сильно пострадало – из 1725 кв. метров красочного полотна неповрежденными осталось не более 900, и его пришлось серьезно реставрировать. Панораму открыли в 1962 г., однако через пять лет после ее открытия, 27 июня 1967 г., она, по сути дела, полностью сгорела. Как говорят, пожар был делом рук бандитов китайских хунвейбинов, в разгар «культурной революции» в Китае. Делегация, в состав которой они входили, была последней в музее, и бандиты ухитрились облить панораму самовоспламеняющейся жидкостью. Панорама сгорела, но ее ударными темпами восстановили, или, лучше сказать, написали заново, художники студии М.Б. Грекова.

Здание панорамы находится в окружении нескольких памятников войны 1812 г. С правой стороны от него – парадная конная статуя фельдмаршала М.И. Кутузова, у пьедестала которой помещены 26 фигур его сподвижников, прославленных генералов и простых солдат. Скульптору Н.В. Томскому

Недалеко возвышается обелиск, перенесенный сюда с разоренного Дорогомиловского кладбища. Там, над общей могилой 300 безвестных воинов, умерших от ран, полученных в Бородинской битве, было поставлено простое надгробие, замененное в 1940 г. обелиском с надписью, из которой следует, что он был поставлен не кем-нибудь, а Мосгорисполкомом.

Позади здания панорамы – скромное деревянное строение с надписью по карнизу крыши: «Изба Военного совета, бывшего 1-го сентября 1812 г.». На этом месте находилась та самая изба крестьянина деревни Фили, Фролова, где расположилась штаб-квартира командующего русской армией (это была самая большая изба в деревне). Здесь на пять часов дня 1 сентября 1812 г. назначили военный совет, на котором должен был решаться единственный вопрос – давать ли сражение под Москвой или сдать ее неприятелю без боя. Но «с потерею Москвы не потеряна Россия» – как известно, Кутузов принял на себя нелегкое решение: «Первою обязанностью поставляю сохранить армию и сблизиться с теми войсками, которые идут к нам на подкрепление. Самим уступлением Москвы приготовим мы гибель неприятелю… Знаю, что ответственность падет на меня, но жертвую собою для блага отечества».

После Отечественной войны семья крестьянина продолжала жить в этой избе, но когда незадолго до освобождения крестьян от крепостной зависимости деревню переместили, то историческую избу владелец Филей – тогда это был Э.Д. Нарышкин – решил оставить на старом месте и отремонтировать: ее починили, поправили крышу, обшили досками и покрасили. В одной половине избы устроили небольшой музей, где показывали тот самый стол, за которым собрались участники исторического совета, иконы, портреты генералов, книги, посвященные войне 1812 г. В другой половине избы жил отставной солдат, присматривавший за музеем и избой, получавший содержание от Э.Д. Нарышкина. С продажей усадьбы К.Т. Солдатенкову изба осталась без присмотра, и 7 июня 1868 г. она сгорела. Спасти удалось только иконы и лавку, на которой когда-то сидели участники военного совета. На средства общества хоругвеносцев храма Христа Спасителя избу отстроили заново, а земельный участок, на котором она стояла, владельцы уступили Московской городской думе. Закладка нового здания происходила 21 июня 1887 г., а 3 августа в присутствии генерал-губернатора князя В.А. Долгорукова ее освятил епископ Дмитровский Мисаил.

Там опять устроили музей, который просуществовал до недобрых советских времен, когда его буквально разгромили коммунистические культуртрегеры, частью разбазарив, а частью украв его экспонаты. В путеводителях того времени гордо сообщалось, что в бывшей избе военного совета теперь располагается «лыжная станция Общества пролетарского туризма».

Восстановили музей в 1938 г.; в 1958 г. перед избой поставили бюст М.И. Кутузова работы того же Н.В. Томского.

В ограде избы стоит небольшой обелиск. История его довольно необычна: после того как изба сгорела, этот памятник призван был обозначить место, где она стояла. Памятник поставили офицеры гренадерского корпуса, бывшие на полевых занятиях в окрестностях деревни Фили летом 1883 г. Они, «проникнутые чувством благоговения к историческому месту», собрали деньги, купили старый верстовой столб, стоявший на смоленской дороге, и перенесли его сюда.

Еще одно памятное место находится справа от избы, на Кутузовском проезде, за неприглядным забором – часовня Св. Михаила Архангела (№ 5), построенная тем же обществом хоругвеносцев и освященная в 1912 г. В дни празднования 100-летнего юбилея Отечественной войны в часовне открыли отделение музея.

Недалеко находится знаменитый памятник – Триумфальная арка, призванная отметить решающее событие в жизни России – победу на войсками Наполеона в Отечественной войне 1812 г. Обычно триумфальные арки строились по образцу древнеримских сооружений, ставившихся для «триумфов», то есть торжественных въездов командующих армиями, отмечая таким образом удачное завершение походов и приветствуя победителей.

Московские Триумфальные ворота отсчитывают свою историю с Петра I. При нем и его преемниках в разных местах города по самым разным поводам ставились пышно украшенные сооружения – триумфальные ворота. Но ни одни ворота не дошли до нашего времени, все они делались, как правило, «по случаю» и вскоре разбирались. Долго стояли только Красные ворота, выстроенные в камне архитектором Д.В. Ухтомским в честь коронации императрицы Елизаветы Петровны. Коммунисты расправились с ними так же, как и с Триумфальными воротами в честь победы в Отечественной войне – просто уничтожили.

После победы над Наполеоном каменные Триумфальные ворота были поставлены в Петербурге, на Московской заставе, на дороге, соединяющей две столицы. Такие же ворота, но деревянные, построили и в Москве, у Тверской заставы на той же дороге.

Заказ на перестройку их в камне получил в 1827 г. Осип Бове, самый значительный архитектор того времени. Через два года – 17 августа 1829 г. – состоялась торжественная церемония закладки их в присутствии московского генерал-губернатора князя Д.В. Голицына и митрополита Филарета, сказавшего, что ворота возводятся «…в память отечественных бедствий, вознагражденных победами и славою, в память возрождения сего царственного Града, ожесточением врага почти разрушенного, провидением Божиим дивно сохраненного, любовией к отечеству восстановленного с большим против прежнего благолепием и великолепием». Правда, тот же Филарет через пять лет отказался освящать построенные ворота, ибо они были украшены мифологическими фигурами, далекими от религиозной тематики.

При строительстве ворот употреблялся камень от уничтожавшегося тогда Самотечного канала (Неглинная пряталась под землю) и из Татаровской каменоломни.

Церемония открытия ворот состоялась 20 сентября 1834 г. в присутствии городских властей и множества народа, но на ней не был их создатель, архитектор О. Бове, который не дожил до этого события всего нескольких месяцев (он скончался 16 июня 1834 г.).

Формы Триумфальных ворот торжественны и монументальны: высокий арочный проем окружен шестью парами стройных колонн, поддерживающих развитый антаблемент и высокий аттик с колесницей. Ворота не только выдающееся произведение архитектуры, но и собрание замечательных скульптур. С наружной стороны (по отношению к центру города) помещены горельефы «Изгнание галлов из Москвы» рано умершего талантливого скульптора И.Т. Тимофеева и «Освобожденная Москва» более известного И.П. Витали, которому принадлежит и полная энергии шестерка коней наверху. Между колоннами стоят статуи воинов, над аркой – фигуры Славы, возвещающие победу, а над карнизом помещена лента с гербами русских городов, участвовавших в войне 1812 г., и инициалами императора Николая I, в царствование которого и были поставлены ворота.

Рядом с воротами, поставленными на месте Тверской заставы, были построены и кордегардии, предназначавшиеся для помещения стражи при заставе. Одновременно приводилась в порядок и окружающая местность, проведено благоустроенное шоссе, проложены аллеи для пешеходов, возведены мосты, скуплены земли ямщиков и участки проданы желающим с обязательством устроить дома, «составляющие красоту местности».

Ворота простояли почти сто лет – их разобрали в июле – августе 1936 г. Объяснение причины сноса было обычным – «мешали движению

Часть убранства ворот удалось сохранить – они в качестве экспонатов Музея архитектуры хранились в его филиале, в Донском монастыре. В 1962 г., к 150-летию Отечественной войны, было решено восстановить ворота, но уже на новом месте, на той самой дороге, по которой отступали русские войска, отдавая Москву врагу, и вступали войска Наполеона, предвкушавшие достижение заветной цели – взятие древней русской столицы. Поставив арку здесь, у Поклонной горы, новые московские правители, сами того не подозревая, просто от невежества, воздали таким образом дань завоевателям, как бы приветствуя их постановкой Триумфальной арки.

При восстановлении ворот были использованы обмеры, сделанные перед разборкой, а также некоторые сохраненные детали. Многое, однако, пришлось делать заново, как, например, по только одной сохранившейся колонне отливали все 12-метровые чугунные колонны на Мытищинском заводе художественного литья. Авторами реконструкции Триумфальной арки были В.Я. Либсон, И.П. Рубен, Г.Ф. Васильева, Д.Н. Кульчицкий. Руководитель этой работы В.Я. Либсон отмечал, что, к сожалению, не восстановили здания кордегардий, составлявшие неразрывный ансамбль с самой аркой, «что значительно усилило бы монументальность памятника».

В ноябре 1968 г. Триумфальные ворота были открыты. На памятной доске под аркой записаны даты сооружения и восстановления Триумфальных ворот.

За площадью Победы, на которой стоит Триумфальная арка, Кутузовский проспект подходит к комплексу мемориальных сооружений Великой Отечественной войны 1941–1945 гг., которые построены рядом с известной в Москве Поклонной горой, одним из самых оригинальных и неповторимых памятников войны 1812 г.

Это было давней традицией – уезжая из Москвы, оглянуться назад и попрощаться с ней перед часто долгим и опасным путем, а возвращаясь, остановиться перед въездом в город, поклониться и поблагодарить судьбу за благополучное завершение путешествия. В Москве было несколько таких «Поклонных гор» на больших дорогах – на Калужской, Ярославской, Серпуховской, и, вероятно, самая известная из всех – на Можайской дороге. Известна она стала потому, что именно по этой дороге, как правило, шли полки завоевателей, и в соседстве с ней неоднократно решалась судьба Москвы.

В 1612 г. у Поклонной горы стал гетман Жолкевский, и сюда к нему прибыла из Москвы делегация, решившая после переговоров с гетманом отдать московский царский престол польскому королевичу Владиславу, с тем чтобы исключить саму возможность соперничества за трон между русскими боярскими родами.

События 1812 г. явились решающими для Москвы и всего Русского государства. В деревенской избе Филей собрался военный совет, после которого главнокомандующий русской армией решил сдать Москву Наполеону для того, чтобы сохранить армию. Через день после этого совета, 2 сентября 1812 г., к Москве подошли наполеоновские войска. По воспоминаниям очевидца Цезаря Ложье, офицера мюратовской гвардии: «…кто-то из разведчиков, прикрывающих сбоку колонны, указал на один холм… последний!Новый мир, – так буквально говорят они, – открылся им. Прекрасная столица под лучами яркого солнца горела тысячами цветов: группы золоченых куполов, высокие колокольни, невиданные памятники. Обезумевшие от радости, хлопая в ладоши, наши, задыхаясь, кричат: „Москва! Москва!“… При имени Москвы, передаваемом из уст в уста, все кучей бросаются, карабкаются по собственной охоте на холм, откуда мы услышали этот громкий крик. Каждому хочется первому увидеть Москву. Лица осветились радостью. Солдаты преобразились. Мы обнимаемся и подымаем с благодарностью руки к небу; многие плачут от радости, и отовсюду слышишь: „Наконец-то! Наконец-то Москва!“» На Поклонную гору поднялся Наполеон со свитой и в первый раз взглянул на столь долгожданную цель – древнюю столицу России. «Он остановился в восторге, – вспоминал граф де Сегюр. – Его первое восклицание было: „Так вот он, наконец, этот знаменитый город!“ и затем он прибавил: „Давно пора!“» Он долго стоял здесь, день приближался к вечеру, Наполеон все ждал делегации «бояр» с ключами от города, но Москва «оставалась мрачной, безмолвной и как бы безжизненной»:

Напрасно ждал Наполеон,

Последним счастьем упоенный,

Москвы коленопреклоненной

С ключами старого Кремля:

Нет, не пошла Москва моя

К нему с повинной головою.

Не праздник, не приемный дар,

Она готовила пожар

Нетерпеливому герою.

Поклонная гора много лет привлекала пытливых путешественников и простых туристов – они хотели увидеть столь знаменательное место, и путеводители обязательно рекомендовали поездку на самую известную московскую Поклонную гору. Из описания путеводителя 1924 г.: «От заставы Дорогомиловской путь лежит по открытому и пыльному Можайскому шоссе. С обеих сторон рассеяны дома, предместья, огороды и фермы. Среди насаждений преобладают картофельные поля. Путь разнообразят только высокие гранитные верстовые столбы в форме обелисков, с крупно написанными цифрами верст. Эти столбы сохранились еще от Екатерининских времен; они попадаются нередко на других дорогах в окрестностях Москвы. От самой заставы шоссе понемногу и почти незаметно подымается в гору; наконец крутой, но короткий подъем, – и мы на Поклонной горе… Вся панорама похожа на какой-то облачный город или сказочное видение града-Китежа».

Ныне же ехать некуда – гору уничтожили коммунисты, эти Иваны, не помнящие родства. Она была срыта при строительстве жилых домов на нынешней площади Победы. Ее последние и жалкие остатки сохранялись до мая 1987 г. Вершина ее (167 метров над уровнем моря) находилась, как установил картограф, знаток московских карт В.С. Кусов, примерно там, где теперь проезжая часть у дома № 2 на площади Победы.

Теперь под Поклонной горой поднимается широкое и плоское место за площадью Победы по левую сторону Кутузовского проспекта, где выстроен обширный комплекс мемориала победы в войне 1941–1945 гг. Сколько копий было поломано, сколько мнений высказано, сколько обвинений брошено… Спор развернулся о самой целесообразности строительства этого мемориала, задуманного, как обычно бывало в советское время, подавляюще пышным и огромным. Многие, и в том числе ветераны войны, выступали против гигантизма, справедливо полагая, что чем больше помпезности, тем менее этот мемориал вызовет душевных чувств.

Так и получилось. На неоглядных пустынных просторах стоит длинный полукруг военного музея, среди колонн которого человек чувствует себя никому не нужной песчинкой, где в видимом беспорядке кое-где расставлены отдельные сооружения. Перед музеем высится 142-метровый обелиск в виде трехгранного штыка, который был давно запрещен международной конвенцией как оружие, приносящее излишние страдания. К штыку на

С левой стороны виднеется золотой купол Георгиевской церкви (проект архитектора А.Т. Полянского, автора и здания музея), в стилистике древнерусских церквей, но с шокирующе неподходящими огромными застекленными проемами и крупными барельефами. В комплексе мемориала выстроены также мечеть, открытая в 1997 г., и синагога в 1998 г.

Лукино (Переделкино)

У станции Переделкино Киевского направления Московской железной дороги, с правой стороны от линии за высоким забором, почти не видное снаружи, стоит любопытное здание – это главный дом бывшей усадьбы Лукино, известной с XVII в. По писцовой книге 1646 г. она значилась за ловчим Иваном Федоровым Леонтьевым. Но самая интересная история этой усадьбы начинается с того времени, когда она перешла во владение баронов Боде.

Фамилия эта французского происхождения – имение барона Карла-Августа-Людвига Боде было конфисковано во время Великой французской революции, он покинул в 1795 г. Францию и эмигрировал в Россию, где он и его потомки обосновались на всю жизнь и обрусели. Барон стал Карлом Илларионовичем, баронский титул его сыновей Клементия, Андрея, Александра и Льва признали в России. Александр Карлович Боде, научившийся русскому языку в 26 лет, стал писателем, публицистом, автором книг по сельскохозяйственной тематике, знакомый с пушкинской семьей, он оставил воспоминания о детстве А.С. Пушкина. Знаком с Пушкиным был и младший сын Лев Карлович, камергер, обер-егермейстер императорского двора. Он был женат на Наталье Федоровне Колычевой, последней из древнего и славного рода Колычевых, и после ее смерти их сыну Михаилу Львовичу император разрешил именоваться бароном Боде-Колычевым. Он глубоко интересовался историей своего рода и сделал из усадьбы в Лукино настоящий музей.

Колычевы происходили от внука Андрея Кобылы Федора, по прозванию Колыч. Наиболее известным из этого рода был Филипп Степанович Колычев, после мятежа князей Старицких бежавший в Соловецкий монастырь, где принял постриг и стал игуменом. Иван IV узнал о его активном управлении монастырем и настоял на возведении его на митрополичью кафедру, надеясь найти в нем поддержку своей политике, но оказалось как раз наоборот. Филипп не поддерживал Ивана Грозного, не смирился с ним, выступал против опричнины, казней и преследований невинных и, более того, неоднократно всенародно обличал царя в неправедном поведении. Царь Иван гневался, требовал, чтобы митрополит «в опричнину и в царский домовой обиход не вступался», чтобы не прекословил «державе царской», а Филипп считал, что церковь обязана быть моральным судьею. Окончилось противостояние царя и митрополита тем, что созванный царем позорный церковный собор обвинил пастыря и низложил его, а 8 ноября 1568 г. Басманов с толпой опричников ворвался в Успенский собор, сорвал с Филиппа митрополичье облачение, заковал в кандалы и заключил в монастырь Николы Старого, где его морили голодом. Потом его отправили в Тверской Отрочь монастырь, где Малюта Скуратов по приказу Ивана Грозного задушил Филиппа. Церковь объявила в 1652 г. митрополита Филиппа святым, и его мощи торжественно перенесли в Москву (см. «Мещанская слобода» в первой части книги).

Михаил Львович Боде-Колычев посвятил 25 лет историческим изысканиям, собирал все, что относилось к роду Колычевых, написал обширное родословие под названием „Боярский род Колычевых“, изданное в 1886 г. (автор его скрылся под инициалами Б.М.Л.Б.К., что значит Барон Михаил Львович Боде-Колычев). У себя в Лукине он, пользуясь советами и помощью знатока русского искусства художника Ф.Г. Солнцева, выстроил в псевдорусском стиле новый усадебный дом на основе старого сгоревшего, возвел церковные здания, посередине парадного двора поставил обелиск с именами казненных из семьи Колычевых, окружил всю усадьбу подобием кремлевских крепостных стен с воротами, украшенными изразцами и каменными львами. Рядом с главным домом построили хранилище, где находились «архив боярского дома Колычевых» и «Колычевский музей». По воспоминаниям известного филолога и искусствоведа Ф.И. Буслаева, учеником которого в юные годы был владелец Лукина, все в усадьбе «…Михаил Львович строил и украшал по планам, чертежам и рисункам, которые составлял он сам, и для точнейшего выполнения своих предприятий неутомимо следил за работами каменщиков, плотников и разных мастеров. Он обладал разборчивым, тонким вкусом и был опытный знаток византийско-русской иконописи и старинной орнаментики».

В советское время усадьбу разорили, устроили совхоз, а в 1952 г. отдали дом под загородную резиденцию московского патриарха.

Отец и мать М.Л. Боде-Колычева – Лев Карлович и Наталья Федоровна – похоронены в Лукине, над их могилами Михаил Львович возвел церковь Св. Филиппа, которая находится к северу от Спасской сельской церкви, выстроенной в 1819 г. и перестроенной в конце 1870-х гг.

Мещерское

Поселок находится справа от железнодорожной станции Востряково, и совсем рядом с Кольцевой автомобильной дорогой, но кажется, что город отсюда очень далеко – кругом зелень, старые деревья, огромный пруд, уютные дачные домики, прячущиеся внутри участков, и даже вездесущих уродливых коттеджей (подобных одному из самых нелепых на 5-м Дачно-Мещерском проезде) здесь немного. Перпендикулярно железной дороге идет главная здесь улица, под названием Мещерский проспект, подводящая к плотине между двумя прудами. Справа находится небольшой заболоченный пруд, а слева расстилается водная гладь большого Мещерского пруда с лодочной станцией и хорошим пляжем, с близко подходящим к пруду лесом, частью Баковского лесопарка. В поселке осталось не так уж много старинных дач, можно обратить внимание на одну такую дачу в стиле модерн на углу Мещерского проспекта и Тверской улицы (№ 20).

Известно, что на месте современного поселка в 1627 г. находилась пустошь Вавулино, владельцем которой была московская церковь Введения Богородицы «Златоверхая», что близ Гостиного двора в Китай-городе. В конце XVII в. пустошью вместе с селом Волынским и деревней Давыдковой владел касимовский царевич Василий Арасланович. Позднее тут находилось село Ваулино, сожженное французами в 1812 г.: еще долго на подробных картах Московской губернии отмечалось место этого села с крестом, обозначавшим церковь.

На месте сожженного села в верховьях речки Навексы (или Неверки) в начале XX в. стал строиться дачный поселок, получивший название Княж-Мещерский, по фамилии владельца земли князя С. Мещерского. Открыт он был в 1905 г., причем при продаже земельных участков специально оговаривалось запрещение открывать торговые либо промышленные заведения. В 1910 г. в Мещерском насчитывалось 108 отдельных владений; в то время образовалось общество благоустройства, много предпринимавшее для того, чтобы сделать жизнь в поселке удобнее. Казалось бы, всем хорош был Княж-Мещерский, но вот считали, что хотя масло дешевле, чем в Москве, но много хуже – содержит большое количество воды, да и вообще

В советское время поселок потерял первую часть имени и стал называться просто Мещерским, который довольно быстро рос: в 1926 г. в нем было 200 жителей, а в 1939 г. – в десять раз больше, и в 1959-м – 4,4 тысячи человек.

Очаково

Если оказаться в тех местах, где когда-то было село Очаково (это современные Очаковское шоссе и улица Дорохова), то очень трудно представить себе сельскую тишь и красоту среди современного промышленного окружения. За советское время бывшее село исчезло, и вместо него в разных местах появились, мягко говоря, неприглядные, а попросту безобразные промышленные строения, непоправимо испортившие очаковский пейзаж. Чего только тут не было выстроено – и завод железобетонных деталей, и теплоэлектроцентраль, винный и кирпичный заводы, производство ламинированной бумаги и еще многое другое.

Очаково, или Ачаково, на реке Вешке известно с XVII в. как часть владения князей Лобановых-Ростовских с центром в селе Волынском. По писцовым книгам 1623 г., владельцем был Афанасий Васильевич Лобанов-Ростовский, в 1629 г. Очаково «по государеву указу» отдано его двоюродным братьям князьям Ивану Ивановичу и Ивану Семеновичу Лобановым-Ростовским.

Об одном из князей этого рода, также владельце Очакова до кончины в 1732 г., Якове Ивановиче Лобанове-Ростовском, стали известны удивительные вещи: князь промышлял разбоем на большой дороге! В 1688 г. князь ездил с неким Иваном Микулиным на Троицкую дорогу грабить «мужиков с государевой казною», то есть собранными ими налогами, которые они отвозили в Москву. «И тех мужиков они разбили, и казну взяли себе, и двух человек мужиков убили до смерти. И про то воровство розыскивано, и по розыску он, князь Яков Лобанов, взят с двора и привезен был к Красному крыльцу в простых санишках, и за то воровство учинено ему князь Якову наказанье, бит кнутом в Жилецком подклете», вдобавок у него конфисковали четыреста крестьянских дворов. Такое по тем временам мягкое наказание князь получил «по упросу верховой боярыни и мамы, княгини Анны Ивановны Лобановой-Ростовской» (она была его теткой), а Иван Микулин «бит кнутом на площади нещадно и отняты у него поместья и вотчины безповоротно и розданы в роздачу, и сослан был в ссылку в Сибирь, в город Томск», а вот слугу князя повесили. После битья кнутом князь Яков продолжал служить: известно, что он в чине капитана участвовал в 1694 г. в потешном Кожуховском походе, и «ходил» под Азов.

Князь выстроил в Очакове церковь Похвалы Богородицы – она в 1717 г. считалась «новопостроенной».

В середине XVIII в. Очаково числится за тайным советником Михаилом Степановичем Опочининым, который в царствование Елизаветы Петровны занимал важный пост президента Берг-коллегии. В 1757 г. духовные власти разрешили Опочинину построить в селе деревянную церковь во имя «вновь просиявшего чудотворца» Дмитрия, митрополита Ростовского, но в конце концов Опочинин выстроил каменную, освященную 20 октября 1759 г.

В 1768 г. Очаковом владели братья Николай, Степан и Яков Опочинины, продавшие село в 1781 г. жене самого известного тогда поэта, автора поэмы «Россияда» Михаила Матвеевича Хераскова, Елизавете Васильевне, которая и сама была не чужда поэзии. По воспоминаниям, «она была очень добра, умна и любезна. Ее любезность много придавала приятности их дому, уравновешивая важность и некоторую угрюмость ее мужа». Супруги жили здесь каждое лето и принимали гостей, которые любили бывать у гостеприимных хозяев. Известный поэт А.Ф. Мерзляков писал о дороге к имению Херасковых:

И тотчас влево от Поклонной

К унылым Сетунки струям,

И близ Волыни сонной

К Очакову направьте путь,

Отколе сладостный писатель Россиады

Вливал восторги в русску грудь…

В Очакове жила и семья князей Трубецких – Николай Никитич, его жена Варвара Александровна и брат Юрий Никитич, родственники М.М. Хераскова (князь Николай Никитич был его братом по матери).

Херасков много времени проводил в Очакове и написал там большую часть своих сочинений. По воспоминаниям И.М. Долгорукова, также известного поэта, неоднократно бывавшего в Очакове, там «…ежедневно происходили очарованья, разнородные сельские пиршества, театры, иллюминации, фейерверки и все, что может веселить ум и чувства. С ними (Трубецкими. –Авт.) жил в одном и том же убежище Бессмертный наш пиит, старец Херасков, который в липовой роще, хотя задумавшись, вымышлял свои песни, в то время как в регулярном саду вся фамилия Трубецких предлагала гостям всякие сюрпризы. Это был храм любви, в котором все горячило воображение, воспламеняло душу и облекало разум в радужную ризу веселости!» В очаковском имении был кабинет, украшенный вензелями всех известных тогда литераторов.

У Хераскова в качестве личного секретаря жил Петр Иванович Страхов, впоследствии известный профессор Московского университета. Для молодого Страхова у Хераскова это «был второй Университет практического образования», где «с отменным вниманием и уважением к достоинствам талантов, принимались и ученые Профессоры, известные стихотворцы, отличные художники, музыканты, актеры, иностранные путешественники». Все летнее время, как рассказывает его биограф, он проводил в подмосковной усадьбе Хераскова, в Очакове, где вместе с Ермилом Ивановичем Костровым занимался переводами для Типографической компании Н.И. Новикова. Поэт Е.И. Костров был зачислен в штат «университетским стихотворцем», и, по словам Пушкина, «Херасков очень уважал Кострова и предпочитал его талант своему собственному». Костров посвятил несколько своих од Суворову, который ответил ему стихотворным посланием:

Вергилий и Гомер, о если бы восстали,

Для превосходства бы твой важный слог избрали.

В Очакове в молодости жил и знаменитый впоследствии гитарист и композитор Михаил Высотский. Отец его был крепостным Хераскова и служил приказчиком в очаковской усадьбе, где мальчик, пользуясь расположением владельца, обучался музыке. Впоследствии он выкупился из крепостной неволи, жил в Москве и приобрел всероссийскую известность.

Как куратор Московского университета, Херасков покровительствовал Н.И. Новикову – именно он заключил с ним договор на наем университетской типографии, не приносившей до того никакого дохода. Херасков был членом масонской ложи, князь А.А. Прозоровский, назначенный московским главнокомандующим, отмечал в донесениях в Петербург, что «Херасков, кажется, быть куратором в университете не достоин» и что «партия Новикова собирается приватно, чего и запретить невозможно, в виде приятельского посещения… в деревне, называемой Очаково». Но при разгроме масонов Херасков только благодаря заступничеству Державина, пользовавшегося покровительством фаворита Екатерины Платона Зубова, уцелел на посту куратора. Павел I произвел его в тайного советника, но вскоре уволил, а Александр I опять назначил куратором.

Н.Н. Трубецкой также был видным масоном, к которым принадлежал и профессор Московского университета, соратник Новикова, неутомимый ревнитель русского просвещения И.Г. Шварц, похороненный в очаковской церкви. При разгроме Екатериной масонского общества Трубецкой пострадал не так, как, скажем, Новиков: его отправили

Херасковы не имели детей, и Очаково в начале XIX в. находится во владении Нарышкиных – тайного советника и сенатора Петра Петровича и жены его Екатерины Николаевны, урожденной Опочининой, о которых так живо, с чувством рассказывает поэт И.М. Долгорукий в сборнике воспоминаний о друзьях своих «Капище моего сердца».

В войну 1812 г. Очаково подверглось нападению наполеоновских войск, и его пришлось восстанавливать. Тогда была выстроена еще одна церковь – деревянная, переделанная из жилого дома в усадьбе и освященная в 1814 г. во имя Троицы.

В XIX в. Очаково не было известной дачной местностью – в справочнике 1884 г. говорилось, что там всего 9 дач, а в 1930 г. уже сообщалось, что Очаково «не является типичной дачной местностью», но добавлялось, что «в крестьянских домах сдаются комнаты на летний сезон от 15 руб. в месяц». В промышленную зону оно стало превращаться уже в основном после войны, после строительства нескольких заводов.

Церковь Св. Дмитрия Ростовского (ул. Генерала Дорохова, 17) была закрыта в 1930-х гг. и долгое время использовалась под разные цели; хотя она и находилась «под охраной», но горела и была доведена до полуразрушенного состояния. В 1992 г. ее возвратили патриархии и освятили.

Солнцево

На юго-западе за Кольцевой автодорогой находится большой город Солнцево, который вошел в состав Москвы в мае 1984 г. История появления этого города тесно связана с реконструкцей и строительством Москвы. В 1937 г. сюда, на земли рядом с деревней Суково, поселили жильцов тех московских домов, которые попадали под снос в Москве. Для них были построены около 300 индивидуальных домов, которые и образовали поселок, которому после долгих обсуждений, проходивших в солнечные и жаркие августовские дни, дали имя Солнцево, утвержденное официально в сентябре 1938 г. Его отнесли к категории дачных поселков Московской области, хотя почти все жители отнюдь не были дачниками, а работали на различных предприятиях в Москве. Дальнейшее развитие поселка также было обусловлено московским строительством: после войны в Солнцево селили строителей. Сначала (в 1948–1953 гг.) для них выстроили почти полтораста небольших каркасно-засыпных одно- и двухэтажных домиков, потом стали строить трех- четырехэтажные, которые предназначались для строителей Западной водопроводной станции, а в 1960-х гг. развернулась застройка типовыми железобетонными жилыми домами для рабочих Главмосстроя и Мостелефонстроя. Солнцево росло быстрыми темпами: если в конце 1940 г. в нем жили четыре тысячи человек, то в 1959 г. – почти 14 тысяч, а в 1970 г. – более 40 тысяч. Тогда Солнцево стало «поселком городского типа» и вскоре просто городом. В 1979 г. в городе Солнцево проживало более 60 тысяч жителей. Теперь же это часть Москвы, связанная с ней несколькими автобусными маршрутами, а также и железной дорогой.

Именно железная дорога и явилась тем стимулом, который способствовал росту соседней с Солнцевом деревни Суково, недалеко от станции Солнечная. Эта деревня в XVII в. была известна как владение князей Трубецких, где в середине XIX в. насчитывалось 27 крестьянских дворов с 190 жителями. С проведением Брянской железной дороги недалекая от Москвы деревня Суково, около которой построили одноименный железнодорожный разъезд, начала привлекать московских дачников, снимавших на лето недорогие крестьянские избы. Как дачный поселок деревня еще была известна в советское время.

Наряду с городом Солнцевом в состав Москвы вошли и несколько соседних поселений – это Орлово, Терешково, Лукино, Чоботы, Федосьино.

Жилой район Ново-Переделкино поглотил земли старинного села Федосьино, от которого остался единственный свидетель – бывшая сельская церковь, которая стоит в окружении современных домов рядом с Лукинской улицей (№ 11).

Село Федосьино в начале XVII в. принадлежало кремлевскому Вознесенскому девичьему монастырю, и в нем у речки Олешенки стояла деревянная Преображенская церковь, перестроенная из-за ветхости заново в 1736 г.: она, как сказано в прошении, «от старолетия весьма ветха, в которой божественная служба отправляется с немалым страхом, понеже церковь и трапеза поклонилась на сторону». Деревянное строение было заменено на каменное и, как отмечалось в старом ее описании, «при колодце». Разрешение на возведение храма рядом со старым, деревянным, было дано в 1844 г., но построили его только через десять лет – в 1854 г., и освятили в честь Благовещения Богородицы. Проект трапезной относится к 1875 г.

Село, как и почти все другое имущество, находившееся во владении церкви и отошедшее к государству в 1764 г., управлялось ведомством государственных имуществ, а крестьяне назывались государственными. В 1852 г. в селе насчитывался 321 житель.

Церковь была закрыта в 1937 г., настоятель ее арестован и расстрелян. Здание уже хотели было сносить, настолько в плохом состоянии оно было, но в 1991 г. его возвратили патриархии, и теперь храм восстановлен из руин.

Совсем рядом с железнодорожной станцией Переделкино находится поселок Чоботы, в котором сохранилась деревянная дача, построенная видным архитектором московского модерна Ф.О. Шехтелем, редкий для Подмосковья почти никому не известный архитектурный памятник. Для того, чтобы увидеть его, необходимо проехать или пройти по асфальтированной дороге, идущей через железнодорожный переезд у станции Переделкино слева по ходу поезда из Москвы. За мостом необходимо повернуть направо и за неприглядным зданием местного клуба можно увидеть деревянную дачу весьма оригинальных форм (Чоботовский пр., 4). Она была построена известным архитектором эпохи модерна Ф.О. Шехтелем в 1900 г., возможно, для московского издателя и владельца типографии Александра Александровича Левенсона. В декабре того же года в Трехпрудном переулке открылось новое здание его типографии, спроектированное тем же Шехтелем. Это было время, когда архитектор был увлечен романтическим направлением нового модного стиля, образцами которого являются русские павильоны выставки в Глазго и здание Ярославского вокзала в Москве.

Еще недавно, три-четыре года назад, с трудом можно было представить, насколько красив этот дом – ведь в продолжение десятков лет в нем находились коммунальные квартиры, а последние несколько лет он вообще стоял пустым… Теперь же его отреставрировали, и по-прежнему привлекает внимание яркий расписной сказочный терем, выросший на крутом берегу речки.

Студенец

За Пресненской заставой находится один из не очень известных московских уголков, имеющий давнюю и тоже не очень хорошо разработанную историю. Это так называемая дача Студенец, на части территории которой находится теперь Краснопресненский парк. Сложная история переходов усадьбы из рук в руки изучена не полностью, и иногда приходится основываться на не подтвержденных документами свидетельствах современников или на столь же сомнительных данных москвоведов.

Название произошло от ручья Студенец, который вытекает из прудов, расположенных вдоль Красногвардейского бульвара, и от колодца Студенец, славившегося по всей Москве прекрасной водой.

В небольшом парке сохранились пруды строго регулярных форм – единственные такие в Москве, а также старинная

Предполагается, что в XIV в. тут было село Выпряжково, принадлежавшее внуку Ивана Калиты серпуховскому князю Владимиру Андреевичу, получившему прозвище Храбрый после Куликовской битвы. После его кончины вдова князя Елена Ольгердовна отдала земли церкви, и они стали собственностью Новинского монастыря.

На планах середины XVIII в. и даже позднее эти места назывались Гагаринские пруды: в начале века князю Матвею Гагарину и его сыну Алексею из вотчин Новинского монастыря были пожалованы земли, где князья устроили свой загородный двор.

Знатная фамилия Гагариных происходила от Рюрика и князей Стародубских, один из которых имел прозвище Гагара. Матвей Петрович Гагарин пользовался доверием Петра: он участвовал в суде над царевичем Алексеем, был назначен губернатором в Сибирь, где «прославился» совсем уж невероятными размерами взяток, кроме этого, он сообщал заниженные сведения о доходах от весьма выгодной торговли с Китаем, которые оседали у него в кармане, он даже умудрился утаить драгоценности, приобретенные для Екатерины I. Его изобличил обер-фискал Нестеров, сообщил императору, и Петр решил в назидание другим жестоко наказать Гагарина – потомка древнего рода осудили на смертную казнь.

Он был повешен в Петербурге в июле 1721 г. перед зданием Юстиц-коллегии в присутствии Петра, высших сановников и его родственников, а через несколько лет на той же виселице окончил свою жизнь и его обвинитель…

Имущество князя было конфисковано – в Москве Гагарину принадлежал дворец на Тверской, достопримечательность московская (на месте современного дома № 6), а также загородная усадьба, которая при Анне Иоанновне возвратили его сыну Алексею. Вкратце история переходов Студенца из рук в руки, которая стала известной после изучения архивных материалов, может быть изложена следующим образом: Студенец считался принадлежавшим Гагариным еще в 1790 г., но потом перешел как приданое к внучке князя Михаила Гагарина княжне Анне, вышедшей замуж за графа и тайного советника Д.М. Матюшкина. Впоследствии Студенец принадлежал их дочери Софье, бывшей замужем за графом Юрием Михайловичем Виельгорским. В 1816 г. их сын граф Матвей Юрьевич продал Студенец купцу Н.И. Прокофьеву, а позднее усадьба перешла к графу Федору Толстому, передавшему усадьбу как приданое дочери Аграфене, ставшей в 1818 г. женой героя Отечественной войны генерала А.А. Закревского.

Обычно о нем упоминают в связи с его московским генерал-губернаторством, когда он, призванный в николаевское царствование «подтянуть» Москву, приобрел печальную известность из-за своих, мягко говоря, самовольных действий. Конечно, Закревский весьма неоднозначная фигура – не надо забывать, что он был храбрым боевым генералом, отличившимся в многочисленных сражениях начала XIX в. и в Отечественной войне 1812 г., а также крупным государственным деятелем, ставшим также в царствование Николая I финляндским генерал-губернатором и министром внутренних дел. Закревский считал Аракчеева «вреднейшим человеком в России», он состоял под надзором Третьего отделения, был против неоправданной жестокости по отношению к декабристам (хотя и подписал приговор им), преследовал либеральную интеллигенцию в Москве (за что и был прозван Чурбан-паша), выступал против великой крестьянской реформы.

Возможно, что после женитьбы Закревский начинает устраивать Студенец – тогда перестраивается главный дом, в парке появляются мемориальные монументы в память войны 1812 г., прудам придается строго регулярная форма. Исследователи предполагают, что для него строил известный архитектор Д.И. Жилярди.

Одноэтажный с мезонином деревянный дом со своеобразной смотровой вышкой на крыше стоял далеко от проезда, к нему от дороги вела длинная аллея. По сторонам от дома находились два небольших флигеля. На прудах было несколько островов, на них стояли памятники, в частности, М.Б. Барклаю де Толли, А.П. Ермолову, Н.М. Каменскому (под его командованием служил Закревский, и он спас Каменского от плена в Аустерлицком сражении), П.М. Волконскому. Работы в усадьбе продолжались несколько лет: еще в 1828 г. А.Я. Булгаков сообщал в письме к брату о посещении Закревского: «Граф Федор Андреевич показывал мне дом; славно отделан, то есть расписан, ибо мебелей еще нет, кроме книг в кабинете А.А. (Закревского звали Арсений Андреевич. –Авт.), откуда прекраснейший вид. Такой дом хорошо бы иметь и среди столицы. Расположен он хорошо и обширен, все любовались чистотою».

По словам мемуариста Ф.Ф. Вигеля, Студенец приобрел большую известность среди жителей Москвы: «Слово загородный дом состарелось для Москвичей, его начало заменять слово дача. Вот, кажется, от чего дача Закревского, во что переименовали Трехгорное, как бы волшебством всех привлекала. Все другие гульбища брошены, опустели. Новый владелец действительно хорошо изукрасил сие место. От больших ворот шла прямая, широкая и длинная аллея для экипажей, с двумя боковыми узкими для пешеходов до главного дома над самой рекой. С обеих сторон сих аллей было по три острова, четвероугольных, равной величины, разделенных между собою вновь прокопанными канавами, тогда еще с чистою, проточною водой, и соединенных деревянными мостами. Каждый из сих островов был посвящен памяти одного из героев, под начальством которых Закревский находился, – Каменского, Барклая, Волконского и других. На каждом, посреди густоты деревьев, находился или храмик, или памятник сказанным воинам. Необыкновенная, нового рода правильность, напоминающая нечто фрунтовое. Самая чистота, в которой все это было содержимо, как бы заимствована была у аракчеевских военных поселений».

Можно привести здесь еще несколько писем Булгакова, которые живо рисуют дачу Студенец во времена Закревского. Вот письмо от 2 июля 1826 г.: «Я пишу тебе сии строки у Закревского. Не дают писать; входит то один, то другой, а Закревский в сад зовет. Вечер бесподобный, тихо. Этот сад точно Венеция, mis én jardin; на одном острове есть славный монумент князю Волконскому с надписью: князю П.М. Волконскому в знак моей дружбы и уважения. Ай да Закревский! Есть монумент графу Н.М. Каменскому, но я его еще не видал, не весь сад обходил». Еще письмо от 8 июня 1829 г.: «Кажется, и рано отправился я сегодня к доброму Закревскому, но не рано вернулся домой. На дачу явился в 8½ часов; сказали, что почивает. Я пошел бродить по прекрасному саду: absolument Venise én jardin, все посмотрел и рад, что после декокта всего много походил… Закревский все мне сам показал, даже таскал на кузню и в винный погреб! после пошли в сад опять, он на Лидином острову в честь дочки посадил при мне каштан, выкопал сам яму и пр. …Ну уж дом, вид, чистота, расположение, вкус, прелесть!!».

Еще письмо от 19 июля 1829 г.: «Весь вчерашний день провел я у Закревского. Обедало человек с 30… Пили здоровье Лидиньки (дочери его тогда исполнилось три года. –Авт.), поиграли кто во что горазд. К 7 часам стали

Когда усадьба перешла к следующему владельцу, точно неизвестно, но это произошло после отставки Закревского с поста министра внутренних дел в 1831 г., когда он продал ее П.Н. Демидову. В сентябре 1832 г. А.Я. Булгаков сообщает брату в Петербург: «Закревского поздравляю от души со славною продажею. Ему клад Бог дал. Тративши такую сумму как 400 т., даже и богач, как Демидов, захочет иметь дачу по вкусу своему, а не по вкусу другого. Что Закревскому нравится, может не нравиться Демидову, наприм. отрадны для сердца благодарного и любящаго Закревского монументы Каменскому, Волконскому, Ермолову, а Демидов может быть уничтожит их… Я чрезмерно радуюсь, что Закревский сбыл так славно эту дачу, которая бы еще более его завела в издержки».

Павел Николаевич Демидов (1798–1840), наследник громадных богатств, известен в истории русского просвещения учреждением самых почетных в России премий, которые так и назывались – Демидовские: он, начиная с 1831 г. до своей кончины, вносил в Академию наук каждый год 17 апреля по 20 тысяч рублей «на награды за лучшие по разным частям сочинения в России» и по 5 тысяч рублей на их издание. П.Н. Демидов, как и многие представители этой знаменитой фамилии, был известен своей благотворительностью: вместе с братом Анатолием (который купил в Италии княжество Сан-Донато и был женат на племяннице императора Наполеона I) основал в Петербурге Демидовский дом призрения трудящихся и первую в России детскую больницу.

Таким же актом благотворительности, о котором сейчас мало кто знает, было дарение государству в начале 1834 г. усадьбы Студенец. Жена императора Николая I Александра Федоровна причислила ее к благотворительным учреждениям Ведомства императрицы Марии Федоровны, а в следующем году она разрешила Обществу любителей садоводства открыть там школу, «с целью подготовки опытных садовников», в которой 20 постоянных вакансий были закреплены за питомцами Воспитательного дома. Вообще же в школу предполагалось принимать «бедных питомцев свободных сословий или пансионеров из разных званий». В ней было два класса, в которые могли «поступать малолетние от 12 до 16 лет», учившиеся в школе в продолжение пяти лет. В летнее время на даче отдыхали воспитанницы Екатерининского института благородных девиц.

Школа садоводства устроила обширные цветочные питомники (особенно много сделали для школы садовод Эрнест Иммер и его сын Александр), славились штамбовые розы высотой более сажени, а коллекция студенецких георгинов неоднократно получала на выставках первые премии, в оранжереях росли персики и виноград, в саду было 15 сливовых и 60 разновидностей грушевых деревьев.

Студенецкая школа садоводства Ведомства учреждений императрицы Марии Федоровны, так она официально называлась, просуществовала до большевистского переворота и подготовила много опытных садоводов, работавших по всей России.

Издавна, по крайней мере с середины XVIII в., Студенец был известен своими гуляньями, в особенности на Иванов день, когда сюда, на Три горы, съезжались со всей Москвы. Вот что сообщала газета «Московские ведомости» в июне 1757 г.: «…к находящемуся там известному Князя Гагарина дому, за множеством карет в близость подъехать, а у прудов за теснотою разойтись едва возможно было. При чем, что в здешней Императорской столице ни есть знатное и богатое, прекрасное и великолепное, то все можно было тут увидеть». Через год в той же газете (она была, впрочем, в продолжение многих лет единственной в Москве) сообщалось, что 24 июня «…великое собрание народу было на Трех горах, где в сей праздник обыкновенно бывает гульбище, а особливо на состоящих в близости онаго места славных прудах князя Гагарина». Московский старожил Елизавета Петровна Янькова вспоминала: «Точно также было время, когда посещали дачу князя Гагарина за Трехгорною заставой, то, что теперь называется Студенец, а тогда называли Гагаринские пруды. Туда тоже съезжались на гулянье, были разные забавы: ходили по канатам, представляли разные фокусы, играла музыка, были песельники, пускали фейерверки».

И в XIX в. это место также привлекало посетителей. По праздникам дача Закревского была открыта для посещения, в ней давались различные представления. Так, 19 августа 1828 г. «на прекрасной даче Генерала Закревского» происходил запуск воздушного шара, на котором женщина-аэронавт госпожа Ильинская «неустрашимо поднялась… на утлой лодочке довольно высоко, зажгла в зените своем несколько ракет и опустилась весьма щастливо на лугу подле дачи. Любопытных было очень много», но так как удовольствие было платным, то «не многие любопытствовали вблизи; прочие покрывали одну из Трех Гор, господствующих над сею дачею».

И в то время, когда тут находилась школа садоводства, в Студенце собирались посетители: в 1855 г. объявлялось, что «на даче Студенец за Трехгорной заставой сего 8-го числа июля месяца дан будет большой музыкальный вечер хорошим оркестром… сад будет иллюминован разноцветными фонарями; начало в 6 часов. Цена за вход на остров 25 коп. серебром с персоны. В отлично отделанной и роскошно омеблированной галлерее можно получить полный ОБЕДЕННЫЙ СТОЛ и порцион и вина из иностранного погреба Бауэра… В воскресенье, 12 числа, будет пущен АЭРОСТАТ-ВЕЛИКАН».

Летом каждое воскресенье в Студенце «бывает гулянье, музыка, катанье на катерах по излучистым каналам сада, а вечером сжигают фейерверк». В саду показывали разные панорамы и стояла таинственная палатка с замечательною надписью: «Здесь живет женщина-невидимка».

Студенец славился своей водой – студенецким колодцем, над которым в 1818 г. возвели «Октогон», небольшое сооружение, в плане представляющее восьмиугольник (откуда и название), с четырьмя сливами для воды и четырьмя входами внутрь. Чертежи этого небольшого, но монументального сооружения подписаны известным архитектором Доменико Жилярди.

В 1973 г. «Октогон» передвинули от проезжей части улицы, и он оказался на каких-то грязных задворках, слева от входа в парк.

Студенецкая вода очень ценилась в Москве, отсюда ее возили тогда, когда москворецкую воду было невозможно употреблять, – во время паводка состоятельные же люди всегда посылали водовозов за ней. Студенецкую воду всегда использовали производители искусственных минеральных вод, а когда императорский двор находился в Москве, то воду также брали из Студенца. По воспоминаниям сына знаменитого М.Н. Загоскина, писатель любил приезжать сюда: «он ездил единственно в целью напиться холодной знаменитой ключевой воды».

В советское время разрушение бывшей усадьбы интенсивно продолжалось – ее в 1931 г. передали фабрике «Трехгорная мануфактура», потом устроили парк культуры и отдыха, для которого по красной линии улицы в 1955 г. построили Дом пионеров Красной Пресни по проекту архитектора А. Рапопорта, а в последнее время возведены Центр международной торговли, выставочный комплекс и прочие строения – хозблоки, спортивные

Спасское-Манухино

От Можайского шоссе налево отходит Рябиновая улица, ведущая к двум интересным памятникам, отмечающим места, где стояли по реке Сетунь два села – Спасское-Манухино и Троекурово.

Первым от шоссе располагалось Спасское-Манухино, церковь которого находится на взгорке правого берега Сетуни, справа от широкой проезжей Рябиновой улицы. Она сияет своими крестами, золотыми куполами, возрожденная из руин после передачи ее общине верующих.

В начале XVII в. переписью здесь была зафиксирована деревня Манухина, бывшая поместьем братьев Воина и Петра Тимофеевичей Пушкиных.

Воин был воеводой в Березове и Брянске, Петр, прямой предок поэта, также воеводствовал, он же был и московским «объезжим головой», получив в 1615 г. в виде вознаграждения «за московское очищение (то есть освобождение города от польских войск. –Авт.) и за рану» 200 четвертей земли и 10 рублей деньгами. После Петра, умершего в 1633 г., Манухино было продано в вотчину Никите Войновичу Пушкину, а в 1673 г. перешло к его племянникам Федору и Петру Петровичам, которые в том же году уступили деревню Артамону Сергеевичу Матвееву, ближайшему стороннику царя Алексея Михайловича, могущественному «первому министру», как называли его иностранцы. После того, как он построил в 1676 г. церковь, деревня стала селом под названием Спасское-Манухино. Как и многие другие имения Матвеева, потерпевшего поражение в результате дворцовых интриг, село Спасское было отписано в казну и возвращено сыну боярина Андрею Артамоновичу в 1683 г. Его наследники продали село графу П.И. Ягужинскому, одному из самых деятельных сподвижников Петра. Сын бедного литовского органиста, игравшего в Немецкой слободе, умный, образованный, честный, он привлек внимание царя, стал его денщиком, выполнял ответственные поручения, был назначен генерал-прокурором, – «сей чин, яко око наше и стряпчий о делах государственных должен во всем верно поступать», – такой наказ дал ему Петр. П.И. Ягужинский владел Спасским-Манухином до кончины в 1736 г., потом оно перешло к его непутевому сыну Сергею, продавшему село в 1779 г. В продолжение XVIII и XIX вв. Спасское-Манухино довольно часто переходило из рук в руки, в частности, среди его владельцев упоминается наживший капитал на торговле с заграницей купец первой гильдии Григорий Кирьяков, имевший дворец на Петровке (№ 21), недалеко от свояка Михаила Губина, которому М.Ф. Казаков выстроил один из своих шедевров (дом № 25). Кирьяков в Сетуни устроил фарфоровую фабрику. Перед Октябрьским переворотом здесь были усадьбы Сабашниковых и Прохоровых.

Единственное свидетельство существования села теперь – Спасская церковь (Рябиновая ул., 18). Любопытно отметить, что церковь похожа на другую, возведенную, очевидно, также А.С. Матвеевым около его городской усадьбы в Столповом переулке (ныне Армянский). Предполагается, что автором этой церкви мог быть один из зодчих, имя которого упоминается в связи с постройками как домовой церкви в его усадьбе, так и церкви Св. Георгия Неокесарийского на Полянке – Иван Кузьмич Кузнечик (он, между прочим, числился стрельцом в полку Матвеева). Архитектор-реставратор Е.В. Трубецкая пишет о том, что Спасская церковь обладает яркими индивидуальными чертами, в особенности необычными островерхими бочками над алтарными апсидами.

Церковная шатровая колокольня и трапезная с приделами построены после 1902 г. по проекту архитектора В.Ф. Жигардловича.

В церковном иконостасе находились иконы работы Симона Ушакова, пропавшие при закрытии храма коммунистами в 1930-х гг. Здание храма использовалось гальваническим цехом завода цветного литья, а с 1987 г. – мастерскими «Союзреставрации» до возвращения общине верующих, которая возобновила службы через два года.

У церкви были похоронены такие деятели культуры, как Д.А. Ровинский, обладатель самой большой коллекции гравюр и народных лубков, и ныне забытый, а во второй половине XIX в. довольно известный писатель Н.Д. Ахшарумов. Еще одна памятная могила у Спасской церкви – одного из основателей известного издательства братьев Сабашниковых, Сергея. Летом 1905 г. у себя на квартире он был тяжело ранен – на него покушался психически неуравновешенный человек, разорившийся из-за банкротства третьего брата Сабашникова, Федора. Промучившись почти четыре года, перенеся несколько операций, Сергей Сабашников умер 22 марта 1909 г. По словам его старшего брата Михаила, «Сережа был самым значительным членом нашей семьи и по природным дарованиям, и по подготовленности своей к жизненной деятельности, даром, что он был самый младший. Быть может, именно благодаря этому». Надгробный памятник исполнил скульптор Н.А. Андреев. «Сережино надгробие ему удалось, и все находили барельеф передающим черты брата», – вспоминал Михаил Сабашников. Теперь этого памятника не увидишь, в лихое советское время он исчез.

У церкви – могилы и других Сабашниковых: главы семьи Василия Никитича, его супруги Серафимы Савватьевны и их маленького сына.

Рядом Кунцевское кладбище – филиал Новодевичьего, но не такое «престижное». На этом кладбище – захоронения умерших при ликвидации аварии в Чернобыле, могилы воинов, погибших в недавние войны – как с немцами и с афганцами, так и со своими же российскими гражданами в Чечне; а также «ученого» Т.Д. Лысенко, развалившего с помощью коммунистов биологическую науку в СССР, академика П.Ф. Здродовского, микробиолога, иммунолога, изучавшего методы борьбы с малярией, бруцеллезом и прочими не менее страшными болезнями.

У церкви стоял небольшой дом с садом владельца ближней фабрики Франка Реддавея. Он открыл ее в 1886 г. по образцу фабрики в Великобритании, производившей брезентовые рукава, крепежный материал и клеенку. Вскоре благодаря умелому руководству, поиску и внедрению новых образцов продукции, в особенности клеенки, и, конечно, неисчерпаемому русскому рынку, фабрика Реддавея стала самой большой из всех его предприятий в других странах.

Троекурово

Местные жители считают с гордостью, что село получило название от пушкинского старинного русского барина Кирилы Петровича Троекурова из романа «Дубровский». Но он не имел никакого отношения к подмосковному селу. Оно называется по фамилии бояр Троекуровых, происходивших от князя Ростислава Смоленского, родоначальника многих известных русских знатных фамилий – князей Вяземских, Шаховских, Прозоровских, Бельских и других. Один из князей Ростовских – Михаил Львович – имел прозвище Троекур и стал основателем фамилии Троекуровых. Первый владелец села из этой фамилии, князь Иван Федорович, был женат на сестре Федора Романова (позднее патриарха Филарета). Из Троекуровых наиболее известны боярин Иван Борисович и сын его Борис. Иван Борисович находился в гуще событий, связанных с борьбой за трон между Софьей и Петром: он был послан Софьей в Троицу уговорить Петра, скрывшегося за монастырскими стенами, вернуться в Москву. Посол, однако, вместо того, чтобы выполнить поручение, остался в Троицком монастыре и был, в свою очередь, послан самим Петром к Софье, направлявшейся в монастырь, с требованием, чтобы она вернулась в Москву, в противном же случае, как объявил Троекуров, с ней поступят «нечестно». Сын его боярин Борис Иванович Троекуров стал главой важного Стрелецкого приказа; именно

В селе Троекурове церковь была выстроена князем Иваном Федоровичем. Ее освятили в память св. Николая Чудотворца, отчего село иногда прозывалось просто Никольским, а до того, как можно предположить, по красоте местоположения, Хорошевом, и часто именовалось Троекуровом-Хорошевом.

Церковь с придельным храмом Алексия митрополита построена в 1699 г. Здание очень своеобразно и не имеет аналогов нигде более – необычны большие арки, из которых как бы вырастает широкий приземистый барабан, завершенный куполом с люкарнами; большие и несколько грубоватые картуши и капители, очевидно, остались незаконченными. Колокольня, как обычно, более поздняя – построена в 1745 г.

В церкви много лет находилось хранилище кинолент «Совэкспортфильма», и еще недавно земля вокруг здания была усеяна обрезками старых и ненужных кинолент; в 1991 г. церковь передана общине верующих и медленно, с большим трудом, восстанавливается.

У Троекуровых село находилось почти до середины XVIII в., когда им владеет последний из рода князь Алексей Иванович, а в 1761 г. оно числится за генерал-аншефом Н.Ф. Соковниным, участником суда над пресловутым Бироном, потом попадает к его падчерице Е.А. Салтыковой, от нее к графу Сергею Владимировичу Салтыкову, который через год уступает Троекурово-Хорошево сиятельному князю Г.А. Потемкину-Таврическому, а от него почти на сто лет Троекурово переходит к Зубовым.

Первым владельцем из этого рода был Александр Николаевич Зубов, отец двух братьев Зубовых – знаменитого Платона, последнего фаворита Екатерины II, и Николая, получившего высокий придворный чин обер-шталмейстера, к которому и переходит Троекурово после отца и матери Елизаветы Васильевны, урожденной Вороновой. Потом село значится за его женой, Натальей Александровной, урожденной Суворовой, княгиней Италийской, которую знаменитый ее отец звал не иначе как «моя любезная Наташа Суворочка». Она вышла замуж за брата всемогущего фаворита двадцати лет, в 1796 г., но через девять лет осталась вдовой с шестью детьми, посвятив дальнейшую жизнь их воспитанию. Летом она обычно жила в троекуровском доме. Скончалась Н.А. Зубова в 1844 г., 69 лет, и село перешло к ее сыну графу Александру Николаевичу Зубову.

Напротив церкви, немного на пригорке – Троекуровское кладбище, где похоронен известный писатель, репрессированный в годы сталинщины, В.Т. Шаламов, автор оставивших значимый след «Колымских рассказов» и нескольких сборников стихотворений.

Троекурово известно памятью о своем жильце, мечтавшем найти себе здесь тихий уголок. Иван Иванович Лажечников, первый опыт которого в историческом романе приветствовала вся читающая Россия, под конец жизни после выхода в отставку решил обосноваться поближе к Москве. Летом 1860 г. он присмотрел на берегу Сетуни участок площадью более 14 десятин (около 16 гектаров), заплатив за него 1875 рублей, и стал строить деревянный дом по своему вкусу. «Писатель сам составил план дома, который он выстроил из могучих сосновых бревен с высоким и светлым мезонином. Внутри буквально все было предусмотрено Лажечниковым, указания простирались до последней заслонки», – свидетельствовал современник.

В Троекурове Лажечников написал свою биографию, роман «Немного лет назад», основанный на фактах его жизни, и трагедию «Опричник». Он не долго прожил в Троекурове – уже в 1862 г. продал дом и переехал в Москву, где и скончался в 1869 г.

Дом его приобрел врач С.И. Бояркин, и уже перед революцией, как писал посетивший дом автор статьи в журнале «Исторический вестник», на нем «замечался разрушительный осадок времени». С 1923 г. в бывшей усадьбе поместился колхоз, в конце 1920-х гг. сохранялись каменный арочный мост и несколько прудов, а дом, находившийся несколько левее церкви, поближе к реке Сетунь, еще простоял до начала 1970-х гг.

Еще одно известное имя должно быть упомянуто в рассказе об этих местах. Это Дмитрий Александрович Ровинский, юрист, в 29 лет ставший московским губернским прокурором, имевший и большую самостоятельность, и большие права, которые он употреблял для искоренения злоупотреблений. После освобождения крестьян он стал активно работать в становлении новой судебной системы. Он прославился своими огромными коллекциями гравюр и русских народных лубков, на основе которых опубликовал несколько книг, которые до сих пор сохраняют научное значение. В молодости Ровинский вместе со своим другом И.Е. Забелиным, впоследствии знаменитым историком, много путешествовал по Подмосковью. Забелин вспоминал, как они часто останавливались в молодом леске у речки Сетуни, недалеко от Троекурова, рассуждая «как бы хорошо на этом месте сесть на землю, устроить дачу». Много лет спустя Ровинский действительно обосновался там, купив большой участок и построив «превосходнейшую дачу». Он засеял поля рожью и овсом, выкопал пруды, построил в парке гроты, фонтаны, высадил розы. Каждое лето Ровинский проводил несколько месяцев здесь.

Он умер, простудившись после операции камнесечения, проведенной за границей. Тело его было перевезено в Москву, отпето в церкви Св. Василия Кесарийского на Тверской-Ямской и похоронено у его любимой церкви Спаса на Сетуни, «которая, – по словам его друга И.Е. Забелина, – всегда виднелась и красовалась посреди окружающей ее лесной растительности».

Дача Ровинского была оставлена брату, а после его смерти – Московскому университету для продажи и выдачи из вырученной суммы премии «за лучшее научное, а не чисто литературное, сочинение для народного употребления».

На даче часто отдыхал его друг писатель Николай Дмитриевич Ахшарумов, известный во второй половине XIX в. своими романами (в частности, «Мудреное дело», «Чужое имя», «Игрок», «Блудный сын»), переводами, замечательными переложениями русских народных сказок и критическими статьями, в которых он протестовал против тенденциозности реализма и выступал за концепцию чистого искусства. Он скоропостижно умер на даче Ровинского и был также похоронен у Спасской церкви.

Троицкое-Голенищево

Даром мысленного оживления прошлого и знанием его надо обладать, чтобы представить в нынешнем неприглядном пейзаже у Мосфильмовской улицы раскинувшееся у слияния двух рек – Сетуни и Раменки – богатое патриаршее село Троицкое-Голенищево. От него осталась лишь одна церковь, к которой можно пройти внутрь квартала у дома № 18 на Мосфильмовской улице. Там, в глубине застройки, стоит церковь во имя Живоначальной Троицы – стройная и несколько суровая композиция, основой которой являются шатровые формы двух приделов и главной церкви, воздвигнутой на массивном основании четверика храма с закомарами. Этим формам вторит и шатровое завершение более поздней колокольни.

Село прославилось в русской истории тем, что оно было местом пребывания одного из самых образованных наших иерархов, митрополита Киприана. Он любил эти места, недальние от Москвы и в то же время спокойные, покрытые густыми вековыми лесами. Точное место киприановского загородного дворца неизвестно, но есть летописное упоминание о том, что он стоял у впадения Раменки в Сетунь, то есть примерно там, где ныне поставлена часовня при жилом комплексе

Тут он построил себе дворец и свою «опришную» церковь рядом, освященную во имя Трех Святителей. Тут он «любяше часто приходити и пребывати на деле книжного писания, бе бо место тихо и безмятежно и покойно». Здесь митрополит Киприан «и разболевся лежаше неколико дний дондеже и преставися». Скончался он 16 сентября 1406 г., отсюда его провожал «честно весь град» до Успенского собора в Кремле, где его и похоронили. За четыре дня до смерти Киприан написал грамоту «незнаему и страннолепну, яко прощальную», которую он просил прочесть при своем погребении: «еже и бысть, еже и сотвори преподобный епископ Григорей ростовский, прочте ю велегласно, да услышена будет во уши всего народа. И внегда чтущу ему, тогда многих от предстоящих на слезы подвижа». В своем предсмертном письме Киприан сказал, что основное в жизни – оставить после себя духовное наследие в научение людям. По замечанию Забелина, «вот еще когда была глубоко понята (на берегах глухой Сетуни) истинная цена науки и литературы, истинная цена человеческой духовной деятельности».

И после митрополита Киприана эти места продолжали быть любимой резиденцией московских митрополитов. Так, в 1474 г. митрополит Геронтий выстроил ниже по реке Сетуни церковь Иоанна Богослова и дворы «срядил и с теремы и с погребы и с ледники и с всем устроил».

Известно, что в начале XVII в. тут уже находится деревянная Троицкая церковь с приделом Св. Леонтия чудотворца, которую вскоре заменило каменное здание, существующее без особых изменений и поныне: «Марта 19 (1644 г.) по указу великого господина св. Иосифа патриарха Московского и всея Русии и по уговорной записи, какова взята в нынешнем во 152 г. марта в 16 день, каменных дел подмастерью Лариону Михайлову Ушакову, что ему делать в патриаршем селе Троицком каменную церковь с пределы, а делать та церковь по указу и по чертежу государева подмастерья Антона Костянтинова, каков он свое чертеж дал к тому церковному строенью, по уговору на каменное церковное дело первых задаточных денег сто рублев дано».

В это время в селе числилось «дворов крестьянских, да новопривозных крестьянских и бобыльских 44 двора, которые перевезены были из домовых патриарших вотчин Костромского уезда из села Вятцкого и из Владимирского и Белозерского уездов». Рядом с патриаршим дворцом были два сада «с яблонями, с грушами, с вишнями, с смородиной красной, двор конюшенной и скотной». В селе часто живали патриархи, сюда нередко шли «походом» в гости к патриарху царь Алексей Михайлович и сын его Федор с Воробьевых гор.

После уничтожения патриаршества село было отдано в казну и подарено Петром II своему фавориту князю Ивану Долгорукому, но после неожиданной смерти Петра время Долгоруких кончилось, они потеряли все, что имели: имущество их было конфисковано, Троицкое-Голенищево опять перешло в казну, и с того времени им управляло ведомство Коллегии экономии. По описи 1752 г., тут был «дворец, а в нем палаты каменныя в один апартамент с крыльцом прихожим на четырех столбах, с шатровым верхом, палата скатертная черная, палата дворянская, палата певческая с каменным крыльцом, палата посольская, где живал посольский старец, казенная палата. Над вышеписанными палатами каменными деревянныя в два апартамента были кельи святейшего патриарха». Дворец окружали каменные стены с угловыми башнями.

Во время чумной эпидемии в 1771 г. в уже старом патриаршем дворце устроили карантин «для сумнительных людей, кои в одном покое с зараженными жили». В XVIII в. в село проникают фабрики: в середине века Синод отдает часть земли содержателю полотняной фабрики Василию Чурашеву, «доколе на той земле фабрика стоять будет». Судя по исповедным церковным ведомостям в 1800 г. у села находился кирпичный завод, называвшийся Усть-Сетунским, и вокруг него Устинская слободка. Однако большее развитие фабрики получили в следующем веке: так, в 1876 г. тут числятся суконно-отделочное заведение Досужева и кирпичный завод Байдаковых.

Перед реформой 1861 г. жители Троицкого-Голенищева были государственными крестьянами, и после реформы село быстро развивалось: по сведениям 1852 г., в нем насчитывалось 90 дворов с 340 жителями, в 1869 г. – 131 дом с 700 жителями. Справочник конца XIX в. сообщал, что обитатели Троице-Голенищевской волости занимались самыми разнообразными промыслами: это и садоводство, и огородничество, и мастерство слесарное, кузнечное, каретное и полотерное. Среди них было и такое специфическое занятие, как «барышничество упряжных непородистых лошадей», связанное еще и с тем, что многие работали в Москве легковыми извозчиками.

Ближе к Москве-реке, на высоком ее берегу, располагалась слобода Потылиха, или, как ее иногда называли, Батылиха. В 1869 г. в ней насчитывалось 17 дворов с 73 жителями, и работали три фабрики – две платочные и одна суконная. В 1927 г. в слободе стали строить кинопавильоны, ставшие основой крупнейшей в России студии «Мосфильм».

Тропарево

Единственным островком седой древности среди новых зданий Юго-Запада стоит церковь Михаила Архангела, что в селе Тропареве.

Она оказалась не загороженной бетонными коробками, да и более того, вообще сохранилась, вероятно, только потому, что начали застраивать противоположную сторону проспекта Вернадского, а эта сторона еще долгое время пустовала. На ней-то, среди голых полей, возвышается изящное барочное здание бывшей сельской церкви с традиционным расположением частей церковного здания – колокольни, трапезной, собственно церкви и апсид на одной оси. Ее особенность – высокие вытянутые барабаны под главами.

Прежде всего о названии. Тропарем в церковном обиходе называется краткое песнопение в честь какого-либо праздника или святого, от греческого слова «тропариос», обозначающего «церковный стих». Название села традиционно связывают с прозвищем одного из владельцев села Ивана Тропаря. Почему ему было дано такое необычное и, как выяснилось, редкое прозвище, так и неизвестно. Возможно, потому, что он любил петь в церкви… Единственный раз он упоминается в сгоревшей в пожар 1812 г. Троицкой летописи, которую удалось восстановить историку М.Д. Приселкову, в основном благодаря тому, что многие выдержки из нее были использованы Н.М. Карамзиным в его «Истории государства Российского». В летописи было отмечено, что в 1393 г. «того же лета сентября в 21 день преставися Иван

Известен также и другой Тропарев – Фома, бывший в Москве в XV в. сурожским гостем, членом богатой компании купцов, торговавших с генуэзской колонией Судак, которая тогда называлась Сурож, в Крыму.

По исследованиям историков московских церквей Григория и Василия Холмогоровых, в начале XVII в. село Тропарево пострадало от «Литовского разорения», а в 1627 г. в писцовых книгах было отмечено: «Новодевичья монастыря, что на Москве, вотчина село Тропарево, на Тропаревском враге, а в нем место церковное, что была церковь Чудо Архистратига Михаила, да в селе во дворе поп Наум Иванов, да двор монастырский, а в нем живут 3 крестьянина, да 7 дворов крестьянских, в них 12 человек, да два двора бобыльских, в них 2 человека». Возможно, вскоре после этой переписи в Тропареве опять построили церковь во имя Чуда. Она была деревянной, а в 1704 г. в селе уже находилось каменное здание, которое, возможно, выстроено в 1693–1694 гг.

Многие монастыри были упразднены указом Екатерины II в 1764 г., оставшиеся разделили на несколько разрядов и оставили им некоторые владения, а большую часть конфисковало государство. До отмены крепостного права Тропаревом управляло Ведомство государственных имуществ.

Бывшее село вошло в 1960 г. в состав Москвы.

Фили

Название трансформировалось из названия речки – Хвыли, или Хвильки. Сначала деревня, а потом село называлось так же, но со временем установилось имя – Фили.

Деревня Хвыли, стоявшая у места впадения одноименной речки в Москву-реку, входила в Сетунский стан, в то время единицу административного деления, названную по реке Сетунь. По мнению И.Е. Забелина, слово «стан обозначало остановку в пути, когда первые князья сами еще ходили собирать с населения дани и пошлины, уроки и оброки, а вместе давать людям суд и земскую управу».

Впервые деревня упоминается в переписях 1627 г., но, надо думать, существовала и ранее, до Смутного времени. Она была старинной родовой вотчиной князей Мстиславских, и возможно, что великий князь Василий III пожаловал эти места в конце 1520-х гг. князю Федору Мстиславскому в награду за выход из Литвы и поступление к нему на службу. Сын его занял видное положение при дворе Ивана Грозного: был первым воеводой в походе на Казань и в Ливонскую войну, ему Иван Грозный поручил ведать земщиной при разделении всего царства на земщину и опричнину.

Он сумел уцелеть при грозном царе, но Борис Годунов отправил боярина в монастырь, где он и скончался. Его дочь Ирина оказалась замешанной в расчеты противников Бориса Годунова лишить его власти. Тогда бояре и именитые купцы били челом государю Федору Иоанновичу, чтобы он «отпустил» в монастырь царицу, сестру Бориса, ибо у царя не было от этого брака детей, и взял бы себе в жены другую – княжну Ирину Мстиславскую. Эти события описываются Алексеем Константиновичем Толстым в драме «Царь Федор Иоаннович», первой постановке Художественного театра, и слова Андрея Шуйского, обращенные к духовным лицам, были восприняты посетителями и актерами, как выражение надежды на будущее нового театра:

Да, да, отцы! На это дело крепко

Надеюсь я. Своей сестрой, царицей,

Сидит правитель Годунов. Он ею

Одной сильней всего боярства вместе;

Как вотчиной своею, помыкает

И Думою, и церковью Христовой,

И всей землей. Но только лишь удастся

Нам от сестры избавиться его —

Мы сладим с ним.

А Василий Шуйский читает челобитную царю:

«…Царь, смилуйся над нами!

Твоя царица, родом Годунова,

Неплодна есть, а братец твой, Димитрий

Иванович, недугом одержим

Падучим. И если б, волей Божьей,

Ты, государь, преставился, то мог бы

Твой род пресечься, и земля в сиротство

Могла бы впасть. И ты, царь-государь,

Нас пожалей, не дай остаться пусту

Отцовскому престолу твоему:

Наследия и чадородья ради,

Ты новый брак прими, великий царь,

<…>

Неплодную ж царицу отпусти,

Царь-государь, во иноческий чин…»

Однако Годунов предупредил действия бояр: Ирину Мстиславскую постригли в монахини, а ее отца сослали в Кириллов монастырь, где он и скончался. Но брат Ирины князь Федор Мстиславский не подвергся опале и играл большую роль в Смутное время. Именно его предлагали неоднократно избрать царем, но он решительно отказывался, говоря, что избрать царя из русских боярских родов нельзя, ибо надо избежать смуты и нестроения, могущих произойти от такого выбора, и настаивал на польском королевиче Владиславе.

После смерти Ф.И. Мстиславского Фили перешли в 1622 г. к его сестре, тогда старице Вознесенского монастыря. В то время там стояли боярские хоромы, деревянная Покровская церковь с приделом Зачатия св. Анны и множество хозяйственных строений: к селу же были приписаны несколько деревень и пустошей. После старицы Ирины, последней Милославской, Фили перешли в казну. Сюда наезжал охотиться царь Алексей Михайлович, приказывавший беречь «Хвильские болота» и никого не пускать туда.

В 1689 г. царь Петр пожаловал Фили своему дяде, Льву Кирилловичу Нарышкину, бывшему во времена молодости царя его «первым министром», начальником Посольского приказа, остававшимся во время его отсутствия в числе наиболее доверенных сотрудников – вторым после «князя-кесаря» Ромодановского.

Он, как и другие Нарышкины, много претерпел в Стрелецкий бунт и спасся только, как сам уверял, благодаря тому, что, спрятавшись во внутренних покоях Кремлевского дворца, молился перед иконой Спаса. В 1690 г. Нарышкин прикупает у А.А. Матвеева соседнее Кунцево и начинает благоустраивать свое новое имение. Он выселяет отсюда крестьян, переводит их на Можайскую дорогу, а здесь устраивает загородное увеселительное имение – строит барские хоромы, разбивает парк с разными затеями и вместо ветхой деревянной возводит представительную каменную церковь, ясно говорящую о его статусе и богатстве. В церкви были два престола – один, внизу, был посвящен, так же как и старая церковь, празднику Покрова Пресвятой Богородицы, а наверху – во имя Нерукотворного Образа Спасителя. На возведение церкви Петр I пожаловал большую сумму – 400 червонцев. Точная дата строительства церкви неизвестна, но, видимо, около 1694 г.: этим годом датируются лампады, пожертвованные храмоздателем в церковь.

Лев Кириллович Нарышкин был единственным из братьев царицы Натальи, оставившим потомство. После него Фили с Кунцевом достались его сыну Александру, любимцу Петра I. Четырнадцати лет «Львович» (как называл его царь) был им послан за границу для обучения морскому делу, а позднее служил в Адмиралтейской конторе, был директором Морской академии. При Анне Иоанновне он – президент Коммерц-коллегии. Сыновья же его – Александр и Лев

Александр Александрович Нарышкин также жил в Петербурге, где важную роль в придворных интригах играла его супруга Анна Ивановна, урожденная Румянцева. Сама Екатерина II удостоила своим посещением А.А. Нарышкина в Филях.

В камер-фурьерском журнале, в котором записывались все события в жизни царствующих особ, было подробно описано это посещение. Она со свитой приехала из Москвы, переправилась через реку на собственном пароме Нарышкина, посетила при колокольном звоне и пушечной пальбе Покровскую церковь и проследовала в усадебный дом, где «за приуготовленным столом, с находившимися в свите Ея Императорского Величества кавалерами, дамами и Фрейлинами, в 26-ти персонах, изволила кушать обеденное кушанье; а прочия персоны трактованы были за особливым столом, на 24-х кувертах». За столом провозглашались здравицы, конечно, опять при стрельбе пушек, а «пили здоровья следующия: 1) Ея Императорскаго Величества; 2) Его Императорского Высочества Государя Цесаревича и Великого Князя Павла Петровича; 3) Всех Ея Императорскаго Величества верных рабов; 4) Его Высокопревосходительства Обер-Шенка (самого А.А. Нарышкина. –Авт.) с фамилиею.

По окончании стола Ея Величество изволила ходить в сад; а оттуда изволила проходить и смотреть яхту, которая до начатия еще Российскаго флота сделана и хранится в доме Его Высокопревосходительства, в нарочно устроенном месте. А потом, в придворном Своем штате… изволила отбыть в состоящий армейских полков лагерь и смотреть учения в тех полках военной экзерциции».

Отсюда она уже проехала в Кунцево, в имение Льва Александровича Нарышкина. Памятью об этом визите была длинная липовая аллея от Филей до Кунцева, ныне исчезнувшая и шедшая по направлению современной Большой Филевской улицы.

Фили находились во владении семьи Нарышкиных до отмены крепостного права. Бывшее село постепенно становилось придатком города, наступавшего на окраинные земли. Часть бывшей нарышкинской усадьбы приобрел в 1869 г. у Э.Д. Нарышкина Павел Григорьевич Шелапутин, владелец Балашихинской мануфактуры. Он прославился в Москве вниманием к самым различным общественным нуждам – его пожертвования на строительство институтов, гимназий, училищ могут быть оценены в громадную по тем временам сумму в 3 миллиона рублей. И здесь, в Филях, он построил приют, богадельню, открыл больницу и оставил капитал на их содержание. Шелапутин, не в пример многих владельцев бывших имений, не стал делить его на участки, строить дачи и сдавать их, а просто позволил всем желающим гулять в его лесу, а церковь же стала обычной приходской.

Название Фили в Москве ассоциируется прежде всего с одним из чудес русской архитектуры – церковью Покрова, выдающимся образцом искусства Московского государства конца XVII в., и не только архитектурного, но прикладного и живописного. Архитектор И.В. Ильенко, столько сделавшая для восстановления Покровской церкви, писала о ней: «По гармоничности и совершенству пропорций, красоте и богатству декора является одним из лучших образцов „нарышкинского“ стиля и заслуженно пользуется мировой известностью».

Покровская церковь в Филях принадлежит к наиболее известным памятникам русской архитектуры XVII в., времени перехода под влиянием Запада от традиционных форм к новым, основанным на непреходящих ценностях эллинского мира.

В конце XVII в. с Запада во все возрастающем количестве проникают новые для закоснелой России идеи, изменявшие даже наиболее консервативную, неподвижную, наименее способную к переменам, к восприятию новых свежих идей, часть общества – церковь. Иконные изображения потеряли присущую им с византийских времен отрешенность, непохожесть на реальную жизнь, они стали приобретать сходство с человеческими лицами и реальными вещами, а церковные здания теряют суровый аскетичный облик, украшаясь модными иноземными декорациями, затейливыми раковинами, волнообразными гребенчатыми завершениями, многопрофильными карнизами, контрастным сочетанием красного кирпича и белых декоративных деталей.

Стройная вертикаль церкви – четверик, два восьмерика и барабан главы с вытянутыми вверх узкими окнами, подчеркивающими движение вверх, окружен полукругами притворов со своими главками, хороводом вторящими основной. Церковь как бы стоит на широком гульбище на арках, к которому ведут пологие лестницы. Внутреннее убранство верхней церкви необыкновенно пышно: наряден великолепный резной девятиярусный иконостас, в местном ряду которого иконы святых, соименных Нарышкиным и их царским родственникам. Над иконостасом работал талантливый резчик Карп Золотарев.

В храме, справа от Царских врат, находилась особо чтимая икона – небольшая (7×8 вершков) икона в золотом окладе Спаса Нерукотворного, та самая, пред которой молился Лев Кириллович Нарышкин, спасаясь от разъяренных стрельцов. Он пожертвовал эту икону в церковь, и она бережно сохранялась там до советских времен, когда неведомо куда сгинула. В церкви также находилось полотенце, вышитое золотом и шелками самой царицей Натальей, Евангелие в переплете, обложенном чеканным серебром, с закладкой цветов ордена Анны, усыпанная бриллиантами. В церкви находятся иконы святых, соименных Петру Великому, царице Наталье Кирилловне и другим Нарышкиным. Великолепное произведение резчиков – царское место – представляет собой трехъярусное сооружение в виде висящего фонаря, увенчанного короной.

Во время французского нашествия церковное имущество сохранилось – оно было заложено в стене северной главы. Каменщиков, которые устраивали тайник, тут же отправили подальше от соблазна на родину во Владимирскую губернию.

Если при французах все обошлось, то при коммунистах церковь существенно пострадала: не стало глав с крестами, белокаменный декор был на грани полного разрушения, кирпич выветрился, многие богослужебные вещи исчезли. Только после тщательных восстановительных работ, проводимых с 1952 г. в течение многих лет, удалось привести ее в порядок, и в 1980 г. там открыли филиал Музея древнерусского искусства имени Андрея Рублева.

У церкви было небольшое кладбище, на котором в 1871 г. похоронили В.Е. Раева, исторического живописца и пейзажиста, много работавшего по росписи московских церквей. Известны также его пейзажи Кунцева и Останкина.

Формально Фили, как и Кутузовская слобода, вошли в состав Москвы по постановлению ВЦИК от 30 января 1931 г. Тогда уже здесь действовал авиационный завод, выросший из мастерских по ремонту немецких самолетов «юнкерс», а также несколько других промышленных предприятий. Как заводу, так и его клубу было присвоено имя С.П. Горбунова, который был директором завода и погиб в 1933 г. в авиационной катастрофе.

В глубине Филевского парка находится (Новозаводская ул., 27) заводской клуб, рядом с которым по субботам и воскресеньям раскидывается многолюдный рынок, торгующий компакт-дисками и видеокассетами, называемый в просторечии «Горбушкой». Клуб выстроен в 1939 г. по проекту архитектора А.Я. Корнфельда в конструктивистских формах, что дало критикам повод упрекнуть его в «отказе от образной архитектуры», под которой тогда понималось широкое использование к месту и не к месту классических деталей, чему первоначальный толчок дал Жолтовский в его так называемом «жилом доме» на Моховой улице.

Глава 2

Северо-запад

Братцево

Братцево – одна из бывших подмосковных усадеб, вошедших в черту Москвы сравнительно недавно, в

Село в начале XVII в. было пустошью, которая принадлежала дьяку Александру Иванову; в 1629 г. владельцем являлся Алексей Зубов; в середине века бывшая пустошь стала деревней, которую в 1657 г. приобрел Б.М. Хитрово.

Боярин Богдан Матвеевич Хитрово, один из самых приближенных лиц к царю Алексею Михайловичу, был руководителем приказа Большого дворца, а также Оружейной, Золотой и Серебряной палат. При нем в Братцеве провели перепись: село, как видно, являлось не только его загородной резиденцией, но и обладало немалым хозяйством. В нем тогда находились «двор боярский и около двора задворных деловых (так назывались слуги) крепостных людей русских и иностранцев 37 человек, при мельницах 13 человек и 3 человека мельников русских и иностранцев».

Б.М. Хитрово выстроил у себя в усадьбе каменную церковь с главным престолом, освященным во имя праздника Покрова Богородицы, и приделом во имя Алексея – человека Божия. В ней находилась следующая надпись: «Лета 7180 (то есть в 1672 г. –Авт.) Августа в 30-й день при державе Великого Государя и Великого Князя Алексея Михайловича всея Великия и Малыя и Белыя России Самодержца построил сию церковь в вотчине своей в селе Братцеве Боярин и Оружейничей Богдан Матвеевич – тезоименитое имя Иов – Хитрово и жена его Боярыня Мария Ивановна». Вместе с церковью выстроили и колокольню.

Церковь еще сохранила остатки изразцового убранства – ведь Хитрово имел возможность богато украсить свою церковь, в его подчинении находились лучшие в Москве мастера, работавшие в Оружейной палате. Судя по описи церкви, серебряные золоченые оклады закрывали иконы, «а на венцах и на гривнах каменья, изумруды и яхонты», «убрус и ожерелья и рясы низаны большим жемчюгом». А уж на колокольне боярин позволил себе поставить такую роскошь, какая была только в царском Кремле – там красовались «боевые часы с указным кругом».

О семейной жизни Хитрово и его жены сохранились редко встречаемые сведения в источниках о частной жизни бояр в Московском царстве, но Богдан Хитрово, очевидно, настолько скандально вел себя, что история о его похождениях попала на страницы записок очевидца. По словам англичанина Сэмюэла Коллинза, личного врача царя Алексея Михайловича, дело было в том, что любимому царскому боярину регулярно поставляли девушек; жена, естественно, ревновала, но ее «угостили каким-то кушаньем, после которого она сделалась очень весела, а поутру найдена была мертвая в постели». Царь строго наказал своего любимца – он приказал ему изменить образ жизни.

В 1687 г. Братцево было продано фавориту царевны Софьи князю Василию Васильевичу Голицыну, самому могущественному человеку в России того времени – «царственныя большия печати и государственных великих посольских дел сберегателю». Но Софья, как известно, потерпела поражение в борьбе за власть, Василия Голицына арестовали и сослали, а все его имущество отписали в дворцовое ведомство. Через пять лет Братцево пожаловали Кириллу Алексеевичу Нарышкину, комнатному стольнику царя Петра, первому коменданту Санкт-Петербурга и потом московскому губернатору. Позднее Братцево перешло к сестрам Наталье и Евдокии Нарышкиным, не имевшим потомства, и поэтому впоследствии досталось другой сестре – Софье, жене генерал-поручика С.Г. Строганова. Так Братцево перешло к Строгановым, которые сыграли определяющую роль в украшении и благоустройстве его.

Усадебный дом, стоящий на холме над речкой Сходней, перед которым расстилается пейзажный парк (теперь он существенно уменьшился – часть его отрезана кольцевой дорогой), построен в конце XVIII или в самом начале XIX в. по заказу мецената и коллекционера Александра Сергеевича Строганова, о котором Екатерина II сказала, что «он настолько богат, что не может придумать средство промотаться».

У Строганова работал выдающийся русский архитектор А.Н. Воронихин, выстроивший ему великолепную дачу на Черной речке в Петербурге; отчасти поэтому высказывается предположение, не подкрепленное, однако, документами, что Братцево было построено также Воронихиным. Крупный специалист по его творчеству Г.Г. Гримм вообще считает, что в Братцеве «архитектура дома… не очень напоминает достоверные работы Воронихина 1790-х годов, когда дом мог быть им построен. Вопрос об участии Воронихина в этой постройке приходится поэтому пока оставить открытым», – заключает он.

Двухэтажный, с куполом в центре, дом решен просто, но выразительно: основное внимание уделено объемным массам и пропорциям здания. Центральная часть основного, парадного, а также паркового фасадов обработаны рустом и завершаются фронтоном; над входами – балконы, стоящие на двух парах колонн ионического ордера. Белокаменные террасы украшены вазами и балюстрадой. В пейзажном парке, правее дома, у обрыва, стоит беседка, где когда-то находилась статуя Амура. Свод беседки, считающейся одной из самых красивых в Подмосковье, поддерживается десятью изящными ионическими колоннами.

Дальнейшая история Братцева связана с событиями, происшедшими в семье его владельца. А.С. Строганов был женат второй раз (первая жена умерла молодой) на княжне Екатерине Петровне Трубецкой, но брак оказался неудачным. Екатерина Петровна покинула мужа и соединилась с И.Н. Римским-Корсаковым, отставным фаворитом Екатерины II, о котором поэт и драматург И.М. Долгоруков отзывался таким образом: «тщеславный богач, не одаренный ничем от природы и обязанный одной слепой фортуне, пригожему лицу и юности минутным блеском своим у трона». Римского-Корсакова представил ко двору Г.А. Потемкин, и его «чрезвычайно изящную фигуру» заметила императрица. Он пленил ее и своим голосом: Екатерина заметила, обращаясь к Орлову, что не могла довольно им «наслышаться». Орлов же ответил ей: «Эти соловьи не долго поют, только до Петрова дня», и действительно, предсказание его сбылось. Только немного больше года Римский-Корсаков пребывал фаворитом, а в октябре 1779 г. он завел интрижку с доверенной подругой Екатерины графиней Е.А. Брюс. Говорили, что их сближению способствовал тот же Потемкин, желавший избавиться от графини Брюс, сестры его врага П.А. Румянцева. Императрица, узнав о столь прискорбном поведении, «изволила сильно прогневаться» (ходили даже слухи о том, что обоих любовников высекли), освободила Корсакова от его многотрудных обязанностей и выслала из Петербурга. Он перебрался в Москву, там познакомился с Е.П. Строгановой, которая не устояла перед его мужскими достоинствами и… покинула мужа. А.С. Строганов великодушно обеспечил блудную жену, подарив дом в Москве и подмосковную усадьбу Братцево, а также всю жизнь выдавал ей значительную сумму на расходы. И это происходило несмотря на то, что Римский-Корсаков отнюдь не был бедняком – будучи «в случае», он получил дом, деньгами 200 тысяч рублей, на уплату долгов еще 100 тысяч, на путешествия 200 тысяч, и ко всему этому 6 тысяч крестьян, на 400 тысяч рублей бриллиантов, жемчуга и прочего.

Корсаков и Строганова вели в Москве открытую жизнь, принимая у себя московское общество. Несмотря на то что

Екатерина Петровна умерла в 1815 г., а сам Римский-Корсаков прожил до 1831 г. (он был похоронен в здешней церкви), передав Братцево, официально закрепленное за ним в 1794 г. по «подаренной записи» от Е.П. Строгановой, их сыну Василию Ивановичу, получившему фамилию Ладомирский. Формальная дарственная от Римского-Корсакова Ладомирскому состоялась еще в 1828 г.

От этого союза были и две дочери, одна из которых – Софья – вышла замуж за А.А. Апраксина. К ней в дальнейшем перешло Братцево, а от нее к дочери, Софье Александровне, жене князя Николая Сергеевича Щербатова, занимавшего должность товарища председателя Исторического музея. Ему-то и принадлежало Братцево до большевистского переворота.

Братцево было дачной местностью, но несколько более высокого «разряда», чем близкие к нему Тушино и Покровское-Стрешнево. Путеводитель сообщал, что «в Братцеве много роскошных дач, построенных с таким комфортом, что в них можно с удобством проводить и зимний сезон; существует телефонное сообщение с Москвой».

Братцевская Покровская церковь находится на месте бывшего села (ул. Саломеи Нерис, 4). В 1833 г. при В.И. Ладомирском она была перестроена – сломали древний придел Алексея – человека Божия и выстроили новый, растесали оконные проемы, сбили старый декор. Всему зданию, кроме колокольни, оставленной нетронутой, был придан ампирный характер: как сетовал исследователь русского зодчества И.П. Машков, «…наши церковные благотворители неустанно портили старинные храмы, варварски уничтожали их древнерусскую внешнюю обработку…».

Алексеевский придел еще раз был сломан и в 1887 г. построен вновь по проекту архитектора Н.П. Краснова. Владелец усадьбы князь Н.С. Щербатов ходатайствовал перед Императорской археологической комиссией о сломе колокольни XVII в., но оно отказалось одобрить вандализм. Колокольню сломали только коммунисты после 1928 г.

В советское время усадьба некоторое время была занята домом отдыха Реввоенсовета, впоследствии принадлежала Институту прикладной ботаники и новых культур, а в 1930-х гг. ее отдали под дом отдыха полярников; тогда к усадебному дому сделали пристройки, конечно, не обратив никакого внимания на то, что портили уникальный архитектурный памятник. Теперь же прекрасный дворец, как и вся братцевская усадьба, медленно умирают, лишенные надлежащего ухода. Сложная водная система прудов и протоков парка пришла в негодность, остались лишь заболоченные остатки.

Приходская церковь села Братцева была закрыта и перед возвращением ее общине верующих использовалась как склад на территории автобазы, являя собой зрелище грустное – все в грязи, все разваливалось, везде мерзость запустения. Старое же село снесли при строительстве большой детской больницы.

Покровское-Стрешнево

Впервые об этой местности упомянуто в переписной книге конца XVI столетия: тут находилась пустошь, записанная за Елизаром Ивановым сыном Благово, что была «преж сего за Степаном да за Федором за Тушиными». На месте пустоши ранее находилась деревня Подъелки, название которой производят от якобы бывшего тут елового леса. Впоследствии Подъелки становятся центром владения удачливого хозяина, дьяка Михаила Феофилактовича Данилова. Он делает хорошую карьеру: послан в Турцию с сообщением об избрании Михаила Романова на царство, заседает в Разрядном приказе, едет «великим послом» в Польшу и по возвращении пожалован в думные дьяки. Был он состоятельным человеком, известны его богатые пожертвования в Троице-Сергиеву лавру и московский Успенский собор: покровы, кресты, кубок, золотые монеты. М.Ф. Данилов благоустраивает бывшую пустошь, прикупает к ней землю, строит каменный Покровский храм, почему деревня и стала называться селом Покровским.

В 1664 г. село покупает Родион Матвеевич Стрешнев, в роду которого оно находится вплоть до советского времени. Стрешневы стали заметны со времени женитьбы в 1626 г. царя Михаила Федоровича на Евдокии, дочери небогатого дворянина Лукьяна Стрешнева. Р.М. Стрешнев исполнял множество самых различных поручений царей Михаила Федоровича и Алексея Михайловича: находился в числе поезжан (так назывались участники свадебного поезда) на свадьбе Алексея Михайловича с Марией Милославской, активно участвовал в деле патриарха Никона, ездил в 1653 г. на Украину объявить гетману Богдану Хмельницкому о том, что царь «принимает его под свою высокую руку»; в 1676 г. получил боярское звание и был главой различных приказов. Рассказывают, как однажды Стрешнев не повиновался самому царю: решительно отказался от того, чтобы ему сделали кровопускание по примеру царя. Царь, как типичный восточный деспот, приказал и другим подвергнуться тому же: все повиновались, но Стрешнев стоял на своем. Царь осерчал, закричал: «Разве твоя кровь дороже моей?! Что ты считаешь себя лучше всех?», побил боярина, но потом пытался загладить свою вину. Родион Стрешнев, как и его однородец Тихон Стрешнев, был до кончины своей в 1687 г. «дядькой» при царевиче Петре Алексеевиче.

В Покровском у Стрешнева находился «двор боярский» и много других построек. Но село стало отстраиваться в основном при его внуке генерал-майоре Петре Ивановиче Стрешневе – в 1766 г. возводится каменный господский дом в стиле елизаветинского барокко.

П.И. Стрешнев дослужился до чина генерал-аншефа. Из его девяти детей в живых осталась только дочь Елизавета, которую он любил и баловал без меры: не было той прихоти, которой он бы не потакал. Только раз воспротивился желанию дочери, когда она решила выйти замуж за вдовца генерала Федора Ивановича Глебова, но по прошествии года после смерти отца Елизавета все-таки вышла за него. «Я никогда не была в него влюблена; но я поняла, что это единственный человек, над которым я могу властвовать, вместе с тем уважая его», – говорила она. Елизавета Петровна была женщиной решительной, с большой силой воли, все родственники боялись ее и не смели даже рта раскрыть без ее разрешения. Как вспоминала ее внучка, «в ней угас тип, может быть еще не совершенно исчезнувший на Руси, но с тех пор уже не проявляющийся в такой силе: смесь самых противоположных качеств и недостатков, утонченной цивилизации и первобытной суровости, европейской grand dame и допетровской барыни».

Возможно, при ней в Покровском вместо старого строится новый трехэтажный усадебный дом в стиле ампир, устраивается регулярный сад с выразительными статуями работы скульптора Антонио Биболотти, специально заказанными в Италии, оранжереей

Последней владелицей Покровского была Евдокия Федоровна Шаховская-Глебова-Стрешнева, владевшая также и участком на Большой Никитской улице в Москве, где она возвела театр по проекту архитектора К.В. Терского. При ней главный дом усадьбы обстроили с двух сторон совершенно чуждыми по стилю зданиями, превратившими его в странную смесь романтического европейского замка с добропорядочным загородным домом богатого русского дворянина-помещика. Строительство это началось по проекту архитектора А.И. Резанова в 1878 г. и продолжалось вплоть до 1916 г.

Особенно странной казалась огромная надстройка над старым домом в виде зубчатой квадратной башни, сделанной из дерева и раскрашенной под кирпич. В 1883 г. закончили постройку полукруглого здания с юго-западной стороны старого дома, где находился театр. Его возводили также по проекту архитектора К.В. Терского. По воспоминаниям, театр, несмотря на небольшую сцену, был удобен, хорошо оборудован и обставлен; там находилась всего одна ложа, которую каждое воскресенье, когда давались представления, занимала сама княгиня, а партер заполняли окрестные дачники.

С Е.Ф. Шаховской-Глебовой-Стрешневой была связана нашумевшая детективная история похищения фамильных драгоценностей, описанная в воспоминаниях знаменитого сыщика, начальника Московской уголовной полиции А.Ф. Кошко. В числе украденных вещей были розовый бриллиант, подаренный царем Михаилом Федоровичем жене Евдокии Стрешневой, и сердоликовое кольцо с локоном царицы Евдокии Лопухиной, первой жены царя Петра I. Драгоценности вскоре были найдены на Нижегородской ярмарке у бывшего лакея владелицы. Тогда уголовная полиция Москвы считалась одной из лучших в мире.

С правой стороны от ворот, ведущих к дворцу Покровского-Стрешнева, стоит церковь, возвращенная недавно верующим. Дата ее возведения точно не определена, и обычно называется 1629 г., но с тех пор она несколько раз перестраивалась. Собиратели московской церковной истории братья Холмогоровы, опубликовавшие в прошлом веке несколько томов архивных документов о церквах в Московской епархии, писали о Покровской церкви как о «новоприбылой» в 1629 г., но, правда, таким словом иногда обозначали не только вновь построенные здания, а и вновь освященные после большого ремонта. Есть, однако, и другая дата: в конце XVIII в. Глебовы-Стрешневы хотели поставить на стене церкви мемориальную доску, текст которой дошел до нас, – в нем обозначена дата постройки церкви: 1600 г..

Первоначально при церкви находились два придела – Чуда Михаила Архангела и Св. митрополита Алексея. Известно было, что в 1767 г. у церкви стояла деревянная звонница, а в 1779-м построили каменную колокольню (которая, возможно, была заново возведена в 1822 г. вместе с основательной переделкой самой церкви); в 1794 г. пристроили трапезную. Еще одна крупная постройка была предпринята в 1880 г., когда тщанием П.П. Боткина, жившего на даче в Покровском-Стрешневе, соорудили новую трапезную с Петропавловским и Никольским приделами.

Недалеко от усадьбы еще сравнительно недавно стояло оригинальное станционное здание в стиле модерн, состоявшее из каменного строения, где находились кассы и помещения обслуживающего персонала, и деревянного перрона с красивого рисунка арками. Эта необычная и нарядная станция, построенная, возможно, архитектором Московско-Виндавской железной дороги С.А. Бржозовским, пошла под слом, так как была выстроена новая современная. После протестов общественности сломку прекратили и оставили незаурядный архитектурный памятник на волю божию, а следовательно, никто не отвечал за него и он не замедлил порушиться.

По преданию, в Покровском-Стрешневе жил Н.М. Карамзин, работая над томами «Истории государства Российского»; здесь снимала дачу семья Андрея Евстафьевича и Любови Александровны Берс, которых посещал Л.Н. Толстой летом 1856 г. «Мы приехали в Покровское с Костинькой и обедали у Люб. Берс. Дети нам прислуживали. Что за милые, веселые девочки! Потом гуляли, играли в чехарду», – записал Лев Николаевич в дневнике. Среди этих милых девочек была и двенадцатилетняя Соня Берс, ставшая через шесть лет женой писателя. Ее сестра Таня вспоминала о даче в Покровском-Стрешневе: «Дача наша была двухэтажная. Внизу жили родители, гувернер со старшими мальчиками, потом была комната для приезжих, большая гостиная, столовая и терраса. Наверху помещались дети с няней, прислуга, и была наша большая, светлая комната с итальянским окном: из окна был веселый, живописный вид на пруд с островком, церковь с зелеными куполами. Живописная дорога, извиваясь, вела из города к нашей даче».

В советское время в усадьбе сделали детскую трудовую колонию имени Калинина, потом рабочий поселок. Часть дач, особенно лучших, где жили артисты МХАТа, заняли советские чиновники, и в их числе чекисты, в главном доме также жили партаппаратчики, а позднее сюда вселился дом отдыха союза текстильщиков; в «Елизаветине» устроилась так называемая Красная санатория. В главном здании задумали было устроить музей, но он существовал недолго, его ликвидировали, а многие экспонаты разворовали. Такое обращение с уникальной усадьбой продолжалось и во время советской власти, и после ее крушения, несмотря на то что она вместе с парком объявлена памятником, находящимся на охране.

Серебряный Бор

Серебряным Бором назывались несколько мест на западе и северо-западе Москвы, где когда-то обильно рос мох серебристого цвета. В нынешней Москве Серебряным Бором называется искусственный остров в излучине Москвы-реки, образованный после того, как был прорыт Хорошевский спрямительный канал (1937 г., инженер А.А. Белоголовый), а также большой лесной массив на правом берегу реки, разрезанный Кольцевой автомобильной дорогой.

Об истории Серебряного Бора, искусственного острова, приходится писать во многом гадательно, ибо никто еще серьезно не занимался ею и, соответственно, нет или почти нет литературы о Серебряном Боре. Можно лишь сказать об интересной статье Н. Малинина в журнале «Столица» в 1992 г., первой, где подробно рассказывалось об этом уголке города, а также статьи в содержательном сборнике о

Серебряный Бор – одно из самых привлекательных мест в Москве и в то же время несколько таинственное. Судите сами: близко заполненного автомобилями города, тысячами снующими по улицам, где бесконечными рядами выстроились бетонные коробки зданий, недалеко от центра в излучине Москвы-реки приютился совсем другой мир, как бы перенесенный сюда за много километров. Серебряный Бор чудом остался почти нетронутым вторжением города. Выйдя на конечной остановке троллейбуса на небольшой площади, оказываешься как будто в подмосковном поселке – тихие улочки, за заборами скрываются дачи, везде высокие стройные сосны, многие из которых достигают полутораста лет, а иногда встречаются и двухсотлетние. Общая площадь острова 300 гектаров, большую часть из них занимает лесопарк в южной части. Несколько раз городские власти покушались на Серебряный Бор, пытаясь устроить тут общегородской благоустроенный парк культуры и отдыха, но, к счастью, оставляли его почти нетронутым. Не в малой степени это объясняется тем, что за некоторыми заборами находились те, от которых зависело многое в нашей жизни.

Так, в Серебряном Бору жили такие влиятельные фигуры Советского государства, как Куйбышев, Блюхер, Скворцов-Степанов, Землячка, Ярославский, Тухачевский, Фурцева и другие не столь известные – народный комиссар труда Цихон, секретарь Московского комитета большевиков Уханов, секретарь ЦК Полянский. Тут были дачи и таких деятелей, как Генрих Ягода, Михаил Суслов, министр внутренних дел Щелоков. В Серебряном Бору находились дачи Совета министров, МВД, КГБ, Моссовета; известно, что тут отдыхали неудавшийся президент Афганистана Бабрак Кармаль, монгольский диктатор Юмжагийн Цеденбал, тут же был и дом отдыха партийной газеты «Правда». Из известных жителей Серебряного Бора можно упомянуть архитектора И.И. Ловейко, патологоанатома Б.И. Збарского, певца Александра Галича, устроившегося на втором этаже дачи Большого театра.

И до большевистского переворота Серебряный Бор не обходили своим вниманием известные деятели. Так, на 3-й линии Серебряного Бора, как рассказывают, была дача великого князя Сергея Александровича, занятая в советское время московским комитетом коммунистов; рядом – так называемая «дача Шаляпина», хотя и неизвестно, жил ли певец здесь.

На 2-й линии дом с чайкой над входом принадлежит МХАТу, недалеко – дача патриархии с домовой церковью Благовещения. На углу 2-й линии и Центрального проезда стоит дом с угловой террасой – интересный пример архитектуры «модерн» – теперь он принадлежит посольству Италии. В Серебряном Бору имеют свои дачи и некоторые другие посольства, и в том числе Великобритании и Японии.

Дачи в Серебряном Бору появились сравнительно недавно – дворцовое ведомство, которому принадлежала земля, только в конце XIX в. разбило эту территорию на участки и отдало их под застройку. Но особенно популярным Серебряный Бор не был – сказывалось, что дачи здесь почти никогда не сдавались внаем. В качестве дачного места более известна была деревня Конюшки, стоявшая с левой стороны от нынешней Таманской улицы (так в 1963 г. переименовали Троицкое шоссе, шедшее от Троицкой церкви в Хорошеве) сразу за мостом через спрямительный канал перед нынешним поселком Серебряный Бор. В газете «Московские ведомости» от 1 мая 1892 г. писали, что «Конюшки еще почти пустынны, множество дач ждут жильцов». Название деревни можно связать с бывшими тут дворцовыми конюшнями.

К югу от Серебряноборского поселка находится лесопарк Хорошевский Серебряный Бор с Бездонным озером, или заливом Глубоким, который образовался из глубокого песчаного карьера. Тут много обнаженных песков, постепенно зарастающих березой, ивой и травами, здесь же одно из самых больших тростниковых болот.

На другом берегу Москвы-реки простирается Серебряноборский лес, площадью более двух тысяч гектаров – территория опытного лесничества, переданная по инициативе известного ботаника и лесоведа В.Н. Сукачева в 1944 г. Академии наук для проведения исследований. В лесу необыкновенно богатый видовой состав растительности, более половины всех видов растений Московской области. Там еще есть старый, 150-летний, сосновый лес, широколиственные породы – липа и дуб, которые постепенно вытесняют светолюбивую сосну, а также и послевоенные лесные посадки. В лесу много птиц – более 150 видов, а также и мелких животных. Это уникальное место в Москве, которое заслуживает самого бережного к нему отношения.

Троицкое-Лыково

Еще одно чудесное произведение того периода развития русской архитектуры, который оставил, вероятно, самые впечатляющие сооружения – «нарышкинского», или «московского барокко». Это Троицкая церковь в бывшем селе Троицком-Лыкове.

Село сначала называлось по владельцам, выходцам из ярославских земель боярам Лыковым – известно, что Борис Михайлович Лыков владел им с 1627 по 1644 г. Историк И.Е. Забелин писал, что сначала это была деревня Черевково, пожалованная Лыкову «за московское осадное сидение», а после того как он выстроил здесь деревянную Троицкую церковь, она стала селом Троицком-Лыковом. Б.М. Лыков был способным военачальником, успешно действовавшим против поляков и казаков в Смутное время. При нем в селе находились «церковь Живоначальныя Троицы, да предел Николы чюдотворца, да предел Фрола и Лавра, древяна клетцки, а в церкви образы и книги, и ризы, и колокола, и всякое церковное строенье вотчинниково, боярина князя Бориса Михайлова Львова… да на селе двор вотчинников, а в нем живут деловые люди и пять дворов людских, в них пять человек».

От Лыковых село перешло в дворцовое ведомство, откуда и было пожаловано в вотчину дяде Петра I комнатному стольнику Мартемьяну Кирилловичу Нарышкину. Согласно документам, опубликованным реставратором И.В. Ильенко, стольник и построил чудесное здание – изукрашенный прихотливой каменной резьбой храм. Строительство началось в 1690 г. и было закончено в 1694-м, но отделка продолжалась еще некоторое время. Предполагается, что зодчим был Яков Бухвостов, автор собора в Рязани и церкви в Уборах.

Четверик первого яруса несет на себе три пропорционально уменьшающихся восьмерика с главой, к центральной части примыкают два меньших восьмерика с главками, где находятся алтарь и западный притвор. Все сооружение охвачено открытым гульбищем, куда ведут три лестницы-всхода. Очень красива изысканная резьба, покрывающая наличники и карнизы и, в особенности вокруг восьмиугольных окон на четверике, нигде более в Москве не встречающихся.

Внутри церкви находился высокий, до сводов, резной иконостас, резное царское место, наподобие того, что сохранилось в филевской церкви, изображения святых русских государей, начиная со св. Ольги до царевича Дмитрия.

Как писал автор книги конца XIX века о подмосковных достопамятных местах, «в этом великолепном храме, едва ли не единственном в своем роде, ни одного предмета не оставлено без украшения. И теперь, по истечении с лишком столетия, этот священный памятник, кажется, как будто недавно окончен: ни тонкая и лепная работа не обломалась, ни позолота не потускнела от времени, ни краски не полиняли». Зато за следующие несколько десятилетий, к сожалению, исчезло почти все – и позолота, и резьба, и лепная

Сообщается, что в 1698 г. село по именному указу было «справлено» за Львом Кирилловичем и его матерью боярыней Анной Леонтьевной Нарышкиными – по описи здесь насчитывались двор боярский, двор приказчика, дворы конюшенный, скотный и птичный. Потом Троицкое-Лыково перешло к сыну Ивану Львовичу, а от него в 1749 г. к его дочери Екатерине, принесшей село в приданое при выходе замуж за Кирилла Григорьевича Разумовского.

Но в этом сравнительно небольшом селе находились еще две церкви, и обе Успенские. Одна из них, деревянная, конечно, не дожила до нашего времени, а другая – каменная, здание которой еще можно видеть.

Деревянная считалась редчайшим образцом русского зодчества – она была построена, как говорят, в начале XVII столетия, и, что еще более удивительно, внутри ее сохранялось убранство того же времени. По преданию, иконостас перенесли сюда из какой-то кремлевской церкви. В 1886 г. владелец усадьбы ветхий тогда храм укрепил и отремонтировал. Храм был еще жив в советское время, пока его не сожгли местные активисты в 1936 г.

В 1804 г. Троицкое-Лыково перешло к Бутурлиным. Новая каменная Успенская церковь была выстроена владельцем села генерал-майором Николаем Александровичем Бутурлиным. Он всю жизнь был военным, участвовал в нескольких кампаниях – Русско-турецкой и Польской. Н.А. Бутурлин исполнял обязанности адъютанта, а также был доверенным лицом военного министра, посланным для слежки за декабристами на Кавказе. Там на пути в Арзрум он встретился с А.С. Пушкиным: «В Гергерах встретил я Бутурлина, который, как и я, ехал в армию. Бутурлин путешествовал со всевозможными прихотями. Я отобедал у него, как бы в Петербурге. Мы положили путешествовать вместе; но демон нетерпения опять мною овладел. Я отправился один, даже без проводника».

В 1843 г. Н.А. Бутурлин просил митрополита Филарета позволить ему построить в селе еще одну церковь, и тем самым выполнить духовное завещание его матери, Екатерины Павловны, урожденной княжны Щербатовой. Она завещала «для всегдашнего поминовения ее и родителей и родственников ея испросить позволение на сооружение ружной церкви с двумя приделами и о принятии на ругу особенного священника с причетники» («на ругу» – то есть на ее содержание). С этой целью она выделила 125 тысяч рублей «или сколько потребно будет». Главный престол должен был быть Успенским, а придельные – Св. Николая и великомученицы Екатерины. Грамота и указ на построение церкви выданы в мае 1848 г., а архитектором был Н.И. Козловский.

Церковь стала больничной, когда новые хозяева имения Карзинкины основали тут лечебницу для окрестного населения. Ее выстроили по желанию главы чайной фирмы Сергея Ивановича Карзинкина, основанной еще его дедом (в Москве они владели старинным особняком в начале Покровки (№ 1), который до них принадлежал Левашовым, а еще раньше семье Хитрово). Больница, расположенная в сосновом лесу, была открыта в 1891 г. уже после кончины С.И. Карзинкина его вдовой, и больница и лекарства в ней были бесплатными. В 1902 г. церковь была значительно расширена – выстроены новые трапезная и колокольня по проекту архитектора С.Ф. Кулагина. Здание церкви сохранилось, но, как и обычно после хозяйничанья коммунистов, в обезображенном виде. Восстановленную церковь можно увидеть на Одинцовской улице (№ 12).

Новые владельцы, к которым перешло село в 1876 г., очень много сделали для Троицкого-Лыкова, поэтому иногда оно называлось по их имени – селом Карзинкином. Они вложили большие средства в ремонт старинной деревянной церкви, понимая ее ценность. Тогда в прессе отмечалось, что «вообще мысль, которая имелась при возобновлении Успенского храма, – сохранить его как памятник, особенно дорогой по многим причинам местным крестьянам, проглядывает во всех подробностях обстановки храма и выдержана с достаточной полнотой и рельефностью. Ведь это храм, где в прежние времена молились их отцы и деды».

В селе долгое время стоял усадебный дом Карзинкиных – живописная деревянная постройка. В этом доме некоторое время в марте 1922 г. жил В.И. Ленин, который до окончательного устройства в Горках переменил несколько брошенных усадеб, выбирая наиболее удобную. Именно здесь, возможно вдохновленный созерцанием сразу трех сельских церквей, он написал статью «О значении воинствующего материализма».

Дом Карзинкиных, стоявший на «государственной охране», сгорел в одночасье из-за нелепого события – его поджег и там же повесился какой-то несчастный влюбленный…

В советское время в Троицкое-Лыково чуть было не перенесли Московский зоопарк, все уже, казалось бы, было согласовано, но дело далее не двинулось.

В Троицком-Лыкове есть Туркменская улица, название которой обязано находившемуся здесь Туркменскому дому просвещения. В 1924 г. вывезли из Туркмении группу детей и создали интернат в одном из зданий усадьбы Карзинкиных, который просуществовал до пожара зимой 1929 г. Из этого интерната вышли многие известные туркменские деятели культуры и науки.

На севере от Троицкого-Лыкова находилась деревня Строгино, или ранее Острогано, название которой производили от берегового выступа в виде острого угла, или от остроги, с которой ловили рыбу. Однако наиболее вероятно, что название это произошло от прозвища Острога, которое было зарегистрировано нашим известным ученым С.Б. Веселовским еще в документах XV в.

Деревня Строгино превратилась теперь в большой жилой район города, соединенный с ним линиями трамвая и автобуса через вновь построенный мост.

До XVII столетия Строгино было селом, в котором находилась церковь Параскевы Пятницы, обычно ставившаяся на торговых местах. После запустений Смутного времени церковь не восстановили, а на ее месте поставили деревянную часовню, которую уже в XIX в. заменили каменной в память Александра II и освобождения от крепостной зависимости.

Часть деревни в начале XVII в. принадлежала князьям Лыковым, а часть вместе с Хорошевом и Щукином на левом берегу Москвы-реки и Крылатским на правом – находилась в вотчинных землях матери царя Михаила Федоровича.

Как и многие места здесь, Строгино выделялось красотой местоположения, чем и привлекало художников, выезжавших на натуру.

Гравер Иван Павлов записал в мемуарах, как он, будучи еще молодым и никому не известным, встретил в Строгине знаменитого пейзажиста А.К. Саврасова. «Вечерами на высоком берегу Москвы-реки я часто видел лежащим некоего старика в длинной серой блузе, с седой бородой…

Меня сильно занимал этот старик, и я как-то спросил его:

– Что же ты тут, дедушка, делаешь?

– Я, милый, – отвечал, – наблюдаю природу… Природу… понимаешь ты? После я напишу картину…

…Я стал подражать Саврасову и тоже целыми днями лежал на берегу и смотрел на дивную панораму и закаты… Интимное любование и изучение Саврасовым природы запомнилось мне на всю жизнь, и я сам впоследствии, создавая свои гравюры, шел путем пристального и сосредоточенного изучения пейзажа и особенно облаков».

Деревня Строгино известна была тем, что ее жители собирали щавель и продавали его в Москве. Весной это было их основным промыслом, и каждый день перевоз

Эти места около реки издавна были облюбованы для поселений: так, восточнее села Троицкого-Лыкова археологом Н.О. Криштофовичем в конце XIX века была найдена стоянка, одно из первых поселений человека на территории нашего города; тот же ученый обнаружил стоянку и на берегу реки южнее Щукина.

Тушино

До включения в состав Москвы Тушино было городом областного подчинения. Его история тесно связана с историей вошедших в него сел и деревень. Имя ему дало село, от которого уже почти ничего не осталось – город поглотил его, и единственным свидетелем остался бывший приходский сельский храм во имя Преображения Спаса у реки Сходни (Волоколамское шоссе, 128). Название речки – Сходня, Восходня, Всходня – связывают с тем, что по ней поднимались, всходили суда до волока, через который они переходили на реку Клязьму, и сходили в обратном направлении.

Эти места были заселены с очень давних времен: на берегу реки Сходни при строительстве канала в 1939 г. на глубине четырех метров нашли черепную крышку, похожую некоторыми характерными чертами на череп неандертальца и, в частности, мощным надглазничным валиком (надбровной дугой). Находка вызвала споры и сомнения – скептики, например, напоминали, что и некоторые современные люди недалеко ушли от неандертальцев с их надбровными дугами, спорили еще и потому, что не было сделано никаких сопутствующих археологических находок. На своде черепа, к удивлению ученых, обнаружили рельефный отпечаток, который напоминал сложно переплетенную ткань. Археологи подтвердили, что в Тушине на месте села существовало поселение, но более позднее – городище (то есть остатки укрепленного поселения) дьяковского типа, очень большое, площадью почти 2 тысячи кв. метров, из которых исследовано не более процента. Есть в Тушине и погребения славянского племени вятичей – группы курганов, где были найдены височные кольца, которые носили женщины из этого племени.

История села начинается с XIV столетия: в 1332 г. к московскому князю Ивану Калите перешел на службу из Киева боярин Родион Несторович, по прозвищу Рябец, «а с ним же Княжата и Дети Боярския и двора его до тысящи и до семи сот». Калита пожаловал ему «села в область круг реки Восходни на 15 верстах».

Родион Несторович сослужил московскому князю немалую службу. Когда войска тверского князя под руководством перебежавшего от Москвы в Тверь боярина Акинфа осадили в 1304 г. московского князя Ивана Калиту в Переяславле, то к нему на выручку поспешил Родион Несторович и напал на тверичей с тылу, а в это время князь Иван вышел из города, и неприятель был разбит наголову: «…и бысть сеча зла, и поможе Бог Великому Князю… а самого Акинфа Родион рукама своима уби, и главу его, взоткнув на копие, привезе к Иоанну, и рек: се, Господине, твоего изменника, а моего местника глава».

Этими местами владел и сын боярина Иван Родионович Квашня, воевода князя Димитрия Ивановича Донского, начальствовавший на Куликовом поле отдельным полком. Его подпись одной из первых среди ближайших бояр стоит под духовной грамотой князя Дмитрия Донского. Он умер в 1390 г., и его кончина была отмечена в летописи: «и погребен в монастыре на Всходне». Об этом же монастыре – Спасо-Преображенском – упоминается и в известии XVI в., когда село перешло к воеводе по прозванию Туша, откуда оно и получило свое имя. В дальнейшем Тушино перешло Троице-Сергиеву монастырю.

В начале XVII в. Тушино в летописях Смутного времени занимало важное место. В обстановке всеобщей смуты, нестроения, «шатости» неудивительным было появление летом 1607 г. нового самозванца – Лжедмитрия II, якобы спасшегося от бойни в Кремле. В июне 1608 г. его войско расположилось на мысу между двумя реками, в селе Тушине, устроив себе укрепленный лагерь, превратившийся со временем в небольшой город, защищенный с трех сторон водными преградами, а с четвертой земляным валом с башнями. В городке собралось более 50 тысяч войска, жили множество купцов, там выстроили деревянные хоромы, куда въехала Марина Мнишек, «признавшая» Лжедмитрия. «Царь» собирал боярскую думу, сюда перебегали бояре и дьяки из Москвы, получившие характерную кличку – «перелеты», тут работали приказы, находился патриарший дворец. Лжедмитрий раздавал свои милости, жаловал поместья и вотчины, назначал на различные должности – в частности, так Федор Романов получил патриарший титул от «царика» Лжедмитрия.

Противостояние Лжедмитрия II, или Тушинского вора, как его неизменно называли в Москве, и московского правительства царя Василия Шуйского продолжалось довольно долго, однако в конце 1609 – начале 1610 г. из-за внутренних междоусобиц тушинский лагерь распался, а Лжедмитрий бежал в Калугу. Он еще почти год воевал с Москвой, пока его не убил в Калуге мстивший за убийство друга крещеный татарин князь Петр Урусов, начальник его охраны.

В продолжение почти ста пятидесяти лет Тушино принадлежало монастырю, пока не было отобрано государством и поступило под управление Коллегии экономии, и крестьяне стали называться «экономическими». Среди них развились так называемые отхожие промыслы: сплав леса, содержание постоялых дворов, извозничество. В селе со временем появляются промышленные предприятия: суконная и шерстопрядильная фабрики.

В советское время в Тушине строится крупная чулочная фабрика, а рядом появляются современные предприятия авиационной промышленности, в том числе аэродром, потребовавший огромных земляных работ, так как он возводился на болоте: пришлось насыпать земляной вал высотой два метра и возвести насосную станцию для откачки воды. Тушинский аэродром стал местом ежегодных авиационных парадов.

В двух верстах от села Тушина стояло село Спас, получившее название по Спасскому монастырю, который был «вотчинной обителью» Тушиных. И село, и монастырь в 1570 г. были отданы одной из Тушиных, женой князя Петра Телятевского, в иночестве Софьей, в Троице-Сергиев монастырь на «помин души». В это время в монастыре были две церкви, о которых упоминается во вкладной книге: «…а на монастыре храм каменной вверх, Преображения Господня, да предел Благовещения… другой храм каменной же Андрея Стратилата, да ограды каменны 53 сажени». Монастырь существовал до XVI в., а его собор, замененный уже Троице-Сергиевым монастырем после 1586 г. новым зданием, освященным в честь Спаса Преображения, стал приходским сельским храмом. Это был шатровый – «храм каменной верх», входивший в группу подобных церквей, построенных в XVI столетии, таких как собор Старицкого Успенского монастыря, Козмодемьянская церковь в Муроме, Спасопреображенская церковь в Острове, явившихся предтечами таких выдающихся сооружений, как храм в Коломенском и Покровская церковь «на Рву» на Красной площади. Он стоял на мысу между реками Москвой и Сходней, на самом обрыве, и стал подмываться паводковыми водами и потому грозил рухнуть в любую минуту. Прихожане собрали необходимую сумму на новую церковь, особенно много жертвовали владелец ближней суконной фабрики, «благотворитель и

Строительство началось в 1875 г., в 1880-м освятили два придела – Никольский и Сергиевский, а 6 августа 1886 г. освятили главный Спасопреображенский храм. Он выстроен в обычной тогда стилистике, подражающей в декоративном отношении русской архитектуре XVII столетия. Автором был, вероятно, архитектор А.С. Каминский.

Церковь закрыли в начале 1930-х гг., сломали колокольню, внутри поместили склад, в разное время там были и мастерская, и клуб. В 1990 г. опять возобновились службы – 17 августа состоялось освящение этой церкви, первое, произведенное патриархом Алексием II после его интронизации (то есть торжественного возведения на престол после избрания).

Хорошёво

Хорошёво – одна из старинных подмосковных усадеб. Тут Борис Годунов принимал любезных его сердцу иноземцев: любил беседовать с ними, узнавать, как живут люди в дальних странах, что можно позаимствовать у них, чему научиться. Голландец Исаак Масса, бывший в Москве в 1601 г., в своем «Кратком известии о Московии» пишет, что у Бориса Годунова, в числе многих домов, был «один весьма красивый, на расстоянии мили от Москвы, называвшийся Хорошёво, что значит „красивый“. И был он построен на горе у реки Москвы; здесь он часто веселился, нередко приглашая к себе иноземных докторов и других подобных людей, превосходно угощая их, и дружески обходился с ними, нисколько не умаляя своего достоинства».

Именно в короткое царствование Бориса Годунова впервые были посланы молодые люди в университеты Западной Европы, которые стали и первыми невозвращенцами – все они, вкусив плодов новой, незнакомой и, видно, лучшей жизни, отказались вернуться на родину, как ни пытались их возвратить российские послы.

Несколько раз упоминалось Хорошёво в летописях Смутного времени. После низвержения с престола царя Василия Шуйского семь первостепенных бояр, с тем чтобы избежать дальнейшего соперничества, кровопролития и раздоров между русскими боярскими родами, решили пригласить на царский московский престол польского королевича Владислава при условии принятия им православия. По призыву Боярской думы гетман Жолкевский, подойдя к Москве, расположил в 1612 г. свой стан сначала на Хорошёвских лугах, а потом придвинулся поближе и встал на Сетуньских лугах, под Поклонною горою, где и произошла его встреча с боярами.

В селе Хорошёве была назначена встреча патриарха Филарета, возвращавшегося из польского плена (он провел там восемь лет). Здесь его 13 июня 1619 г. встречали Иона, митрополит Сарский и Подонский, вместе с окольничим Федором Бутурлиным, и отсюда он проследовал в Москву, где его встретил сын, царь Михаил.

После Годунова Хорошёвская усадьба осталась в царской семье: она числилась в вотчинах инокини Марфы, матери первого царя из Романовых. Царь Алексей Михайлович жил в царских хоромах в Хорошёве, и в аккуратных записях о передвижениях государя регулярно отмечались «выходы» его в Хорошёвскую церковь, особенно в Николин день, или походы из Хорошёва в Саввино-Сторожевский монастырь, через село Павловское и Звенигород. В таких записях подробно описывалась и одежда государя: «А на Великом Государе было платья: ферезея теплая, объяр вишнева, испод пластины собольи, кафтан, сукно маков цвет, испод песцы голубые, зипун теплой, отлас вишнев, испод черева лисьи, шапка, сукно черно с душкою» (ферязь – мужское длинное платье, без воротника и с длинными рукавами; объяр – плотная, шелковая ткань с золотою и серебряною ниткою, с узорами; зипун – верхняя короткая одежда).

Царь был человеком хозяйственным, внимательно заботившимся о своих усадьбах. В архивах сохранилось немало его личных указаний, где и что надо сделать в Хорошёве. Так, одно из них касалось церковных паникадил: как-то он распорядился, чтобы к его приезду в Хорошёвской церкви висело новое паникадило, но подчиненные не сумели выполнить приказ. Тут царь, узнав, что оно не «поспеет» к сроку, как было написано в документе, «закручинился» и приказал отписать в приказ Тайных дел: «Зачем не поспеет?» Хотя его и называли Тишайшим, но ослушаться его никому не рекомендовалось, и паникадила доставили, но другие, «меншие», зато целых два.

Царь бывал в Хорошёве и для того, чтобы потешиться любимой забавой – соколиной охотой.

Царские хоромы в Хорошёве несколько раз ремонтировались, а то и вовсе строились заново, как, например, это сделала правительница царевна Софья в 1688 г. Однако в следующем году она проиграла борьбу за власть, и Хорошёвские хоромы вместе с селом были пожалованы Мартемьяну Кирилловичу Нарышкину, дяде Петра I, который владел ими недолго, и Хорошёво опять стало дворцовым имуществом, и довольно богатым: в описи перечислены «двор государев, двор конюшенный, воловенный да потешный волчий дворы, два двора стремянного да задворного конюхов, двор, где живет приказчик, стадных и сторожевых 17 дворов, двор земского дьячка, два двора садовничьих, три двора садовых и прудовых сторожей». Со временем члены императорской фамилии посещают Хорошёво все реже. В 1749 г. камер-фурьерские журналы отметили, что Елизавета Петровна, направляясь на паломничество в Саввино-Сторожевский и Ново-Иерусалимский монастыри, «обеденное кушанье изволила иметь в селе Хорошёве».

В начале XVIII в. в селе, которое находилось в ведомстве «Правительствующего Сената экспедиции Государственных конных заводов», было решено построить конный завод, а при нем школу, где бы готовились кадры ветеринаров, где им давались и основы общеобразовательные – учили письму и арифметике. Школа закрылась уже после событий 1812 г., как, впрочем, и конный завод, который отдали под артиллерийские склады, строения которых еще видны за мостом через Хорошёвский мост, а само село, как и соседние деревни Мнёвники, Карамышево, Терехово и Щукино, зачислено в Кремлевскую экспедицию. В 1852 г. в Хорошёве проживало 226 жителей в 35 дворах, которые протянулись по высокому берегу Москвы-реки в две линии вдоль дороги, а за ними находились строения «бывшего Хорошёвского конюшенного завода». Во второй половине XIX в. в Хорошёве и рядом появляются небольшие промышленные предприятия: химический завод Кудрявцева, политурная фабрика Плавильщикова, мыловаренный химический завод торгового дома «Келер и Ко».

В советское время в селе был организован колхоз, чьи овощи и молоко продавались в городе. С 1960-х гг. тут началось большое жилищное строительство.

Троицкая церковь в Хорошёве (Карамышевская наб., 15) у царских хором была построена, как записал летописец, «при благоверном царе и великом князе Федоре Иоанновиче всеа Русии, а по челобитью боярина Бориса Федоровича Годунова» в 1596 г. Она совершена по образцу старого собора Донского монастыря, того самого, который также был выстроен Годуновым в ознаменование победы над крымскими татарами, которой он придавал большое значение. В 1770-х гг. в Хорошёве построили новую колокольню, приземистую и неуклюжую, никак не гармонирующую с изящным четвериком церкви и ее двумя придельными храмами, увенчанными горками кокошников. Также не соответствует храму и широкая трапезная 40-х гг. XIX в. Закрыли Троицкую церковь в 1930-х гг., устроили

Глава 3

Север

Аксиньино

Село Аксиньино находилось на месте современной Фестивальной улицы, там, где теперь в тени разросшихся деревьев стоит бывшая сельская церковь.

В 1623 г. село, в котором находились всего два двора с деловыми людьми и три двора крестьянских, значится в поместном владении князя Василия Петровича Ахамашукова-Черкасского. Эта ветвь черкесских князей, как и многие другие, перешла в подданство московского царя: в 1553 г. «приехали ко царю государю и великому князю Черкасские государи князи Маашук-князь да князь Иван Езлобуков да Танашук бита челом, чтобы их пожаловал государь, вступился за них, а их з землями взял к себе в холопи, а от Крымского царя оборонил».

В 1646 г. владельцем был тот же князь Василий Петрович, имевший чин окольничего, и тогда в Аксиньине насчитывалось 13 дворов с 41 жителем мужского пола. В 1652 г. село числится за новым владельцем – Григорием Федоровичем Бутурлиным, по прозванию Усач, который в 1662 г. отразил нападение «крымских людей» под предводительством князя Ширинского. По сообщению, отправленному в январе того года царю Алексею Михайловичу, «воевода Григорей Бутурлин с его государевыми людми Ширинского князя побил, и самого Ширинского князя взял, и языки многия поимал и полон Руской, который было Татаровя поимали, весь отбили, тысяч с двадцать».

От Григория Бутурлина Аксиньино перешло к его брату Ивану Федоровичу, по прозвищу Сухорук, а от него к дочери Авдотье, которая принесла усадьбу в приданое князю Михаилу Михайловичу Голицыну, при котором Аксиньино было сельцом, где стояли двор вотчинника, крестьянские дворы с 77 крестьянами, «да два двора нищих». В начале XVIII в. (примерно в 1704–1708 гг.) М.М. Голицын выстроил в сельце деревянную церковь с престолом во имя Знамения Пресвятой Богородицы.

Он был заслуженным полководцем петровского царствования, участвовал во многих битвах. Рассказывают, как Голицын осадил Нотебург, а Петр I, не веря, что его можно будет взять, приказал Голицыну отступить. Тот ответил курьеру государя: «Я теперь принадлежу одному Богу» – и возглавил штурм, окончившийся взятием крепости. Голицын блистательно участвовал в боях со шведами при Добром и Лесной. В 1709 г. в битве под Полтавой он предводительствовал гвардией, а после боя вместе с Меншиковым настиг остатки армии Карла XII и принудил их сдаться под Переволочной. Много раз Голицын руководил войсками в различных сражениях на суше и даже на море – при Гангуте и Гренгаме. Екатерина пожаловала ему чин генерал-фельдмаршала, при Петре II он стал президентом Военной коллегии и членом Верховного тайного совета, который фактически управлял государством. Но при Анне Иоанновне он, как и его брат Дмитрий, выступил за ограничение самодержавной власти и был удален от двора, переехал в Москву, поселился в Аксиньине и вскоре скончался здесь.

После кончины Михаила Михайловича Голицына село перешло к его сыну Петру, камергеру при царевне Наталье Алексеевне, потом шталмейстеру и генерал-поручику. Так как от брака с Екатериной Кар, статс-дамой при дворе императрицы Елизаветы Петровны, у него не было прямых наследников, то Аксиньино в 1760 г. стало собственностью его родной сестры Натальи Михайловны, последней владелицы из рода Голицыных. От нее село перешло к другой титулованной семье, к графам Толстым, роду которых оно и принадлежало до крестьянской реформы.

Только новые, незнатные собственники, появившиеся в Аксиньине после отмены крепостного права, смогли выстроить вместо деревянной церкви каменную: богатый фабрикант, потомственный почетный гражданин Сергей Григорьевич Молошников пожертвовал средства на строительство храма с Петропавловским приделом, где предполагалось похоронить его брата Петра Молошникова. В 1883 г. причт вместе с благотворителями обратились в духовную консисторию с просьбой о строительстве вместо ветхого деревянного нового каменного храма. Автором проекта церкви был известный тогда московский архитектор Александр Густавович Вейденбаум. Он окончил Петербургский институт гражданских инженеров и еще молодым переехал в Москву, где плодотворно работал: ему принадлежат проекты нескольких жилых и общественных зданий, и в том числе Лубянского пассажа, который стоял на месте нынешнего «Детского мира». Аксиньинская церковь была им спроектирована в распространенном тогда русско-византийском стиле, с характерной обработкой фасада чередующимися контрастными полосами белого и красного кирпича. Монументальное здание новой сельской церкви было закончено очень быстро – церковь освятили уже в 1884 г. Храмоздателя С.Г. Молошникова в 1911 г. похоронили вблизи церкви.

В советское время храм хотя и был ограблен новой властью, но не был закрыт и действовал. В него перенесли чтимый образ Казанской Богоматери из закрытого и разрушенного собора ближнего Головинского монастыря, а также и другие предметы из снесенных окрестных храмов. Священники его не избегли преследований, а двое из них были расстреляны в Бутове. Ныне приход значительно увеличился, в состав его вошли жители новых домов, и Знаменская церковь в 1970—1980-х гг. увеличилась постройкой придела с северной стороны.

Бескудниково

У железнодорожной станции Бескудниково находились залежи красной глины, поэтому в округе было много кирпичных заводов: так, у самой станции в 1920-х гг., по словам путеводителя того времени, вырывались «черные клубы дыма из гигантских труб кирпичного завода, ВСНХ». До советского времени завод этот принадлежал некоему Юдину, и после большевистского переворота его почти полностью разгромили, впоследствии же пришлось собирать «по винтику, по кирпичику». Естественно, что железнодорожную станцию устроили около заводов и далеко от одноименного села.

От станции к нему надо было идти на юг примерно два километра, через лес, в который, по словам того же путеводителя, «после теплого летнего дождичка дачники отправляются рано утром… и быстро наполняют свои корзины крупными настоящими белыми грибами».

Происхождение названия не ясно – возможно, что оно произошло, как часто и бывало, от имени собственного – от фамилии некоего Бескудникова, а та, в свою очередь, от слова «безкунник», что означало неимущий, бедный, тот, который не имеет «кун», то есть меха семейства куньих, ходившего в качестве денег. Но есть и прямо противоположное объяснение: название могло произойти и оттого, что жители селения были «бесскудны», то есть состоятельны, не бедны. В некоторых документах название писалось как Безкунникова, можно думать, что жители ее были освобождены от уплаты «кун», некоторых платежей.

Первое упоминание о Бескудникове датируется писцовой книгой 1584 г.: «За Овдотьей Индриковой да за ее сыном недорослем за Некрасом старое мужа ее поместье деревня Безкунникова на речке на Лихоборке, у них двор вдовий с детьми, да три двора крестьянских, людей в них тож. Пашни паханые доброй земли 30 четвертей, да перелогом и лесом заросло 75 чети, а вместе 105 четей, а в дву потому ж.

Селение много раз переходило от одного владельца к другому и одним из них было отдано сестре Петра царевне Наталье Алексеевне, а позднее числилось в удельном ведомстве. Появившиеся во второй половине XIX в. в окрестностях Бескудникова кирпичные заводы поставляли свою продукцию в Москву, переживавшую строительный бум.

В 1920-х гг. образовался рабочий поселок Бескудниково, в котором перед вхождением в состав Москвы насчитывалось 16 тысяч жителей. В 1964 г. здесь началась застройка жилого микрорайона.

Бусиново

Было Буpсиново (с ударением на первом слоге) когда-то красивым селом, стоявшим на высоком холме над речкой Лихоборкой, совсем рядом с двумя деревнями на другом берегу ее – Коровьим Врагом и Фуниково (или просто Фуники). Название его, возможно, произошло от соседней речки Бусинки.

Посередине села, на его основной улице, между двумя рядами изб возвышалась церковь преподобного Сергия, выстроенная в середине XIX в. рядом со старой деревянной с приделами Николая Чудотворца и Рождества Иоанна Предтечи. В советское время верх колокольни снесли, над трапезной сделали уродливую надстройку, прилепили к ней одноэтажный каменный сарай и все довели до полуразрушенного состояния. В 1992 г. храм передали общине верующих, тогда началось его восстановление, и теперь здание церкви такое же, как было когда-то.

В XVI столетии село Бусино (так оно писалось раньше) принадлежало боярину Ивану Челяднину, конюшенному при великом князе Василии III, участнику многих военных походов, один из которых закончился для него трагически: после взятия Смоленска в 1514 г. он в результате неудачного сражения с поляками попал в плен, где и скончался. Его вдова отдала село как вклад на поминовение в Новодевичий монастырь, который и был основан в память освобождения Смоленска, и с тех пор в продолжение почти двух с половиной столетий село оставалось в монастырском владении.

Вот как описывала Бусиново писцовая книга конца XVI в.: «Да в Манатьином стану село Кокорево, Бусиново тож на речке на Лихоборе. А в ней церковь Сергий Чудотворец деревянна, клецки (построенная клетью. –Авт.), пашни паханые худой земли 30 четверти, да перелога 52 четверти, в поле, а в дву потому ж, сена 150 копен, лесу рощи 10 десятин». Другое название села – Кокорево – по предположению историка Н.М. Пашаевой, могло быть обязано одному из семьи Кобылиных, предков романовской царской династии, Андрею Борисовичу Кокорю Синево-Кобылину.

Как и многие другие подмосковные села и деревни, Бусиново в Смутное время пострадало: там остался всего один крестьянский двор, но вскоре село снова возрождается, и в 1704 г. там числится 14 дворов. В 1764 г. оно, как и другие монастырские владения, перешло под казенное управление. В XIX в. крестьяне смогли заменить деревянное здание своей приходской церкви каменным. Оно было выстроено по проекту архитектора В.О. Грудзина в 1859 г. на пожертвования. Массивный четверик завершается куполом с небольшой главкой, к западу от него широкая трапезная и колокольня. На месте же старой церкви выстроили часовню, которая, конечно, не дошла до нас.

В 1869 г. в Бусинове насчитывалось 302 жителя, а в 1926 г. их стало 524 человека.

Застройка этой территории началась в конце 1970-х гг.: жилые дома расположились недалеко от промышленной зоны, которая по капризу планировщиков была посажена на место старинного села, на самое выгодное для жилья место. Теперь бывшая сельская церковь (Ижорская ул., напротив домовладения № 6) находится вдали от жилых домов в окружении уродливых строений, заборов, железнодорожных путей. Наверное, было бы разумнее не восстанавливать старое здание церкви в таком неподходящем для нее месте, а выстроить современную среди домов нового Бусинова.

Бутырская слобода

Удивительное здание стоит посередине тротуара на Бутырской улице – почти ровный кирпичный куб без окон, без дверей, со следами когда-то богатого декора. Это основание колокольни Рождественской церкви, приходской в большой Бутырской слободе. Даль отмечает значение слова «бутырки» как дом на отшибе, особняком. Возможно, что так были названы в этих местах несколько домов, отделившихся от основного поселения. В конце XVIII – начале XIX в. в слободе поселились работники типографии Московского университета – тередорщики, печатники, словолитцы, наборщики и многие другие, и в их числе те, кто набивал набор краской, так называемые «батырщики», или, как их стали называть по созвучию с местом проживания, «бутырщики».

Предполагается, что в начале XIV в. это была вотчина боярина Протасия, бывшего тысяцким у московского князя Ивана Даниловича Калиты, впоследствии перешедшая к его внуку, родоначальнику Вельяминовых. В начале XVII в. она значится за боярином Иваном Никитичем Романовым, дядей царя Михаила, и от него перешла к сыну Никите, при котором слобода стала быстро расти: многие уходили из городского посада и записывались в крестьяне за Никитой Романовым и, следовательно, не несли тягло, не платили городские повинности и не служили государеву службу. Однако при царе Алексее Михайловиче было указано: тех, кто «писаны в писцовых книгах в слободах (городских. –Авт.) в тягле, а ныне живут за бояры, свозить в старые посадские места, где кто жил наперед сего, и ничьим слободам не быть, опричь государевых».

В Бутырках в XVII в. поселили на 500 дворах пленных поляков – отсюда и название ее Панских улиц. В слободе впоследствии разместили полк – «московский выборный (то есть отборный, отличный) солдатского строя», который так и стал называться – Бутырский. В одной из сохранившихся челобитных урядников и рядовых солдат его было написано, что «в 7165 (1657) г. выбраны они с разных городов в солдаты и указано им жить в слободе Бутырках, а та земля преж сего была Боярина Никиты Ивановича Романова».

По переписи 20-х годов XVIII в. в Бутырской слободе насчитывалось 550 дворов, которые располагались на четырех параллельных улицах – Большой Бутырской, 1-й и 2-й Панских и Вятской. Бутырский полк, а по сути дела, целое соединение, ибо состав его доходил до 15 тысяч человек, был старейшим и одним из лучших в российской армии, отборной и наиболее боеспособной частью, служившей также и учебным центром. Его командиром в петровское время был знаменитый генерал Патрик Гордон, перешедший на сторону Петра в его борьбе с Софьей. Бутырский полк прославился участием во многих битвах, и в особенности при Полтаве и Кагуле. Впоследствии же он назывался «лейб-гренадерским Эриванским Его Величества полком».

С конца XVIII – начала XIX в. в бывшей слободе появляются богатые подмосковные дачи-усадьбы. Одна из них принадлежала Анастасии Михайловне Щербининой, дочери знаменитой Дашковой, которая купила ее у «иностранца Карла Раша»; впоследствии владельцем этой дачи был Михаил Михайлович Бакунин, бывший гражданский губернатор Петербурга, ставший в Москве сенатором.

Его дача, которая находилась примерно на месте современных участков № 35–39

На своей даче проводила летнее время семья Бакуниных. Члены этой семьи были весьма талантливы: сын М.М. Бакунина Василий издал в 1834 г. брошюру об Александровской колонне, перевел с французского несколько водевилей, шедших на сценах московских театров в 1820—1830-х гг.; дочь Евдокия была художницей, другая дочь, Екатерина, работала сестрой милосердия в Севастополе вместе с Н.И. Пироговым, и третья, Прасковья, была писательницей, в 1840-х гг. печатавшейся в журнале «Москвитянин». На бакунинской даче часто проводил летнее время известный драматург А.А. Шаховской.

В середине XIX в. бакунинскую дачу нанимали для публичных гуляний, с «музыкой, иллюминацией и комическим балетом», как объявлялось в газете. Была в Бутырках и голицынская усадьба, которая также использовалась для развлечений: там было «устроено прекрасное Тиволи». Вот объявление в газете «Ведомости московской городской полиции» от 4 июня 1853 г.: «Блистательные представления и великолепные гулянья в Тиволи Карла Раппо». Тут же недалеко была и дача ректора Московского университета профессора А.А. Альфонского, а на 2-й Панской улице – архитектора Франца Кампорези, который приобрел участок земли у своего патрона и заказчика генерала С.С. Апраксина.

С середины XVIII в. в Бутырках появляются дома разночинцев и, в особенности, типографских служащих. В 1792 г. университет открыл в слободе школу и начальное городское училище. В XIX в. Бутырская слобода, по описаниям, была бедной, туда «стремился такой обыватель, которому в Москве было жить не под силу». Жизнь в слободе была настолько «неказиста, что туда ссылали служить провинившихся квартальных, и это было для них большим наказанием… Кто попадал жить на Бутырки, тот уже оставался там навсегда: она как-то „засасывала“ пришельца. Таким образом, там образовался „коренной“ житель, преимущественно из московского мещанства и цеховых».

Бутырки стали известны в Москве по «сельскохозяйственному хутору» – так называлось опытное хозяйство Императорского Московского общества сельского хозяйства, основанного с целью улучшения этой столь важной для России отрасли хозяйства, для знакомства хозяев с новыми приемами, с новыми способами возделывания злаков и других культур, с новыми машинами. В первые же годы существования общества выявилась необходимость создания опытного хозяйства, где можно было бы продемонстрировать достижения в сельском хозяйстве.

Хутор находился за домами Бутырской слободы, по левую сторону от современного Дмитровского шоссе, в районе улиц Гончарова и Фонвизина. Бутырский опытный хутор должен был «производить опыты хлебопашества, испытания машин и разных орудий и дать крестьянам навыком обучаться практической части земледелия». На базе опытного хозяйства создали земледельческую школу, во главе которой стоял профессор Московского университета Михаил Григорьевич Павлов. Сюда каждый год помещики направляли от 40 до 60 крестьян для обучения передовым методам земледелия. Со временем на Бутырском хуторе создали показательный свеклосахарный завод, школу дубления овчин, опытную пасеку и многие другие учреждения. Хутор дожил до советского времени, и тут был образован совхоз, который так и назывался – «Бутырский хутор».

Храмовый праздник 8 сентября – день Рождества Богородицы – широко отмечался в слободе: около церкви развертывалась шумная ярмарка, разбивались лавки, шатры, балаганы, продавались славные бутырские баранки, «от самых крупных, так называемых обручей, до самых мелких бус».

Рождественскую церковь коммунисты закрыли в 1935 г., но не сломали, она оказалась на территории механического завода «Знамя», а колокольня, которую обрезали по второй ярус, находится вне завода, посередине тротуара на Бутырской улице (№ 46). Колокольня была шатровой, и путеводитель 1917 г. сравнивал ее с колокольней Никольской церкви на Арбате: «Наивысшим изяществом и изысканностью отличается колокольня церкви Св. Николы Явленного на Арбате и почти тождественная ей по формам, обработке и даже размерам надвратная колокольня храма Рождества Пресвятой Богородицы, что на Бутырках».

Остатки самой церкви еще можно увидеть, если пройти к другой стороне завода, на Большую Новодмитровскую улицу. Там, за забором стоит обезглавленное, обезображенное, закопченное и опутанное трубами строение с еще видными остатками когда-то богатого архитектурного декора – сводами закомар, полуколонками… Составитель справочника по московским церквам П.Г. Паламарчук писал об остатках Рождественской церкви: «Возникло множество местных сказаний, пытающихся объяснить – почему не доломали совсем церковь: будто бы под ней похоронен при отступлении Наполеона французский маршал, за охрану могилы которого платит французское посольство (!); будто бы здесь что-то такое совершил Суворов и проч. Все они, конечно, на деле не подтверждаются, но любопытны как отклик на начальственное безобразие со стороны современной городской молвы».

Рядом с Рождественской церковью на Бутырской улице находилось миссионерское подворье, при котором в 1915 г. строились большой храм (на полторы тысячи молящихся), а также аудитории, музей, магазин, часовня. Подворье это было сломано в 1970-х гг.

Во второй половине XIX в. в Бутырской слободе появляются промышленные предприятия – одним из первых был стекольный завод, основанный Армандом Дютфуа в 1865 г., ставший в советское время «Московским хрустальным заводом имени М.И. Калинина» (Большая Новодмитровская ул., 36/4). Появление и расширение завода связано было в основном с парфюмерной фирмой Ралле, которой все больше требовалось стеклянной тары. Завод Дютфуа производил не только посуду для парфюмерии, но весьма широкий ассортимент продукции – от церковных лампад и стекол для керосиновых ламп до электрических изоляторов.

Вообще в этих местах много промышленных предприятий. Напротив завода «Знамя» высятся монументальные производственные строения Института химического машиностроения, рядом – завод по производству электрооборудования, тут же и ремонт троллейбусов.

Парфюмерная фабрика Ралле, теперь «Свобода», находится на Вятской (бывшей Вязской) улице (№ 47). В 1843 г. французский подданный А. Ралле основал в Москве, сначала в Хамовниках, производство мыла и косметики, а позднее переехал сюда в Бутырки на свободное место и построил новые просторные фабричные помещения «Товарищества высшей парфюмерии». В скором времени владелец подал московскому генерал-губернатору прошение, в котором указывалось, что «для усовершенствования выделки мыла введением механической обработки, причем прежде бывшая ручная работа заменима будет машиной, мы желаем поставить паровую машину в четыре силы с одним паровым котлом».

Фабрика росла – в 1870 г. на ней работали 70 рабочих, в 1877-м – 105, в 1882-м – 190. Продукция Ралле удостаивалась многих наград и на всероссийских, и на международных выставках. Фирма даже носила звание «придворного поставщика Шаха Персидского».

До сих пор еще сохранились старые здания фабрики – основное производственное, стоящее немного в глубине (архитектор О. Дидио), и слева от него двухэтажный особняк в стиле неоклассики с элементами модерна (обратите внимание на барельеф между первым и вторым этажами).

Тут же находится и рабочий клуб, еще одно произведение архитектора К.С. Мельникова. Вот что

В 1960—1970-х гг. Бутырская улица, главная улица бывшей слободы, изменилась полностью – там впервые в Москве были тогда построены 16-этаж-ные жилые дома, поставленные по линии шумной магистральной улицы, переходящей в Дмитровское шоссе (руководитель этого проекта – архитектор И.И. Ловейко).

Дегунино

Село упоминается несколько раз в духовных грамотах московских великих князей, начиная с первой – Ивана Калиты 1339 г., в которой он оставлял «княгини своей с меншими детми… село Деигуниньское». Его сын, великий князь Семен, по прозвищу Гордый, в 1353 г. отказал село также своей жене, а еще одно упоминание об этом селе есть в духовной грамоте Дмитрия Донского – в 1389 г. он отдал «из Московских сел… Деоуниньское» третьему сыну своему Андрею Дмитриевичу, получившему в удел города к западу от Москвы – Можайск, Верею, Медынь. Впоследствии село на полтораста лет исчезает из документов и появляется только в писцовых книгах при описании московского уезда 1573–1574 гг., в котором село числится за кремлевской церковью Рождества Пресвятой Богородицы, «что на Дворце у царицы в Сенях протопопа Семиона с братьею». В селе Дегунине тогда уже стояли Борисоглебская церковь, «древяна, клетцки» (то есть построенная клетью) и вместе с нею дома причта и двор протопопа Рождественской кремлевской церкви. Пашни у протопопа «с братьею» было 100 четей, а у дегунинских крестьян – 150, да лесом поросло 20 четей (четь или четверть составляла в то время от 1200 до 1600 кв. саженей или от 5500 до 7000 кв. метров).

В Смутное время Дегунино, как многие другие подмосковные села, подверглось разорению: церковь спалили, и бывшее село стало деревней. Только в 1633 г. было выстроено новое здание Борисоглебской церкви, также деревянное, с приделом апостола Иоанна Богослова; правда, позже, в 1676 г., этот придел считался основным храмом, а Борисоглебский придельным: «впредь писать церковь Св. Апостола и Евангелиста Иоанна Богослова, да в пределе Св. Бориса и Глеба». При Петре I село стало государевым и в 1700 г. перешло к Алексеевскому девичьему монастырю: «село Дегунино на речке на Лихоборке, а в нем пруд во вражке Спиркове, да в селе ж церковь благоверных князей Бориса и Глеба древянна, та церковь и в ней строение, образы и книги, и ризы, и колокола государево и приходских людей». Тогда в селе числилось 26 дворов, в которых жили 85 человек.

Монастырю село принадлежало до 1764 г., когда по всей России почти все монастырские имущества перешли к государству, и по так называемому «генеральному межеванию» в Дегунине насчитали 42 двора со 137 душами мужского пола и 142 женского.

Значительные изменения в жизни села вызвало проведение Николаевской железной дороги, которая прошла по его землям. Крестьяне получили за это существенную компенсацию, что, в частности, позволило начать строительство каменного здания церкви. Нашелся и благотворитель – купец Василий Акимович Прорехов, владелец кирпичного завода, пожертвовавший на новый храм 360 тысяч кирпичей, много сделали и прихожане и церковный причт. В 1863 г. они обратились к московскому митрополиту Филарету с просьбой о постройке каменного трехпрестольного храма с трапезной и колокольней и получили разрешение «вместо существующей довольно ветхой и малопоместительной деревянной церкви» построить новое здание. Оно было сооружено к 1866 г., но архитектор остается неизвестен – на планах церкви, хранящихся в архиве, нет его подписи. Исследователи предполагают, однако, что им был В.О. Грудзин, архитектор Московской палаты государственных имуществ, которая и ведала селом. Но старую деревянную церковь не сломали, она существовала как кладбищенская до 1880-х гг..

Новое каменное здание Борисоглебской церкви выстроено с использованием декоративных мотивов древнерусской архитектуры, как, например, арок на боковом фасаде. Внутреннее пространство перекрыли высокими сводами.

Дегунинские крестьяне, как и многие другие в подмосковных селениях, не столько занимались сельским хозяйством, сколько отхожими промыслами – торговали в Москве, были извозчиками, работали на фабриках и заводах, которые находились и в самом Дегунине – на кирпичном и химическом. В 1911 г. в Дегунине насчитывалось 111 дворов.

После Октябрьского большевистского переворота в селе организовали колхоз, в 1960 г. село вошло в состав Москвы, и на его землях развернулось жилищное строительство (главный архитектор И.И. Ловейко). Теперь это типичный район, заполненный безликими бетонными коробками, среди которых единственную отраду глазу представляет возрожденный Борисоглебский храм.

Он был закрыт в 1941 г., и здание переоборудовали под «лабораторию»; до 1987 г. оно принадлежало трикотажной фабрике «Родина», потом там устроили склад стройматериалов. Ныне храм действует и понемногу восстанавливается (Дегунинская ул., 18а).

Головино

Странное зрелище открывается на Кронштадтском бульваре – между стандартными пятиэтажками возносится вверх стройный столп колокольни, одиноко стоящей на жилом дворе. Она – единственный остаток Казанского монастыря, основанного в деревне Головино в XIX в.

Так же как и соседнее Ховрино, Головино получило свое имя от прозвища владельца, ставшего фамилией. Одного из потомков Степана Васильевича Ховры прозвали Головой, и он стал основателем династии Головиных, среди которых было немало замечательных деятелей, прославившихся на самых разных поприщах.

За несколько столетий деревня, а потом сельцо Головино неоднократно переходило от одного владельца к другому; в частности, в конце XVIII – начале XIX в. оно принадлежало семье Хлебниковых, глава которой Михаил Родионович, коломенский первогильдейский купец, сделал неплохую карьеру при фельдмаршале графе П.А. Румянцеве-Задунайском: он стал подполковником и «Секретарем штаба Его Сиятельства». В Москве М.Р. Хлебников обосновался на Маросейке, купив в 1778 г. участок на углу с Армянским переулком и выстроив, предположительно, по проекту архитектора В.И. Баженова, прекрасный дом-дворец, проданный им Румянцеву в 1793 г. Впоследствии Хлебников переселился на Новую Басманную улицу, в самое ее начало, приобретя каменный дом (№ 9) у бригадира Е.Л. Цурикова.

Во второй половине XIX в. сельцом владеют Головины, потомки старинного рода Ховриных. При одной из Головиных – Варваре Ильиничне, властной, религиозной и склонной к мистицизму, – в усадьбе была домовая церковь, на создание которой ее благословил московский митрополит Иннокентий (церковь была освящена в 1882 г.), а в глубине старинного тенистого парка с аллеями вековых лип стояла часовенка в память св. Сергия Радонежского. Головина поселила у себя

Позднее богомольный купец Никита Сидоров купил это имение и устроил там женскую общину, а в 1886 г. Синод возвел ее в степень общежительного монастыря, названного Головинским Казанским (по иконе Богоматери). В следующем году выстроили Троицкий храм, освященный 1 сентября 1887 г., потом кельи, корпус настоятельницы, трапезную и другие монастырские здания. В 1911 г. по проекту архитектора А.А. Латкова начали возводить ту самую колокольню, которая дожила до наших дней; она была высотой 25 саженей (сажень равна 2,13 метра) – по числу лет, протекших со времени открытия монастыря. В Головинском монастыре находились иконописная мастерская, больница, богадельня, школа рукоделия, работа которой на Всемирной выставке 1900 г. – золотое шитье с жемчугом – получила «Grand Prix».

В советское время обитель переживала трудные времена – в зданиях поселяется рабочее общежитие, дом отдыха «штаба РККА», а бывшие насельники монастыря образовали, как средство защиты и выживания, «трудовую колонию», но в 1925 г. ее закрывают, а послушниц и монахинь впоследствии разгоняют и ссылают. Икона Казанской Богоматери сохранилась – она была передана в ближний храм Знамения в Аксиньине. Монастырский собор, неузнаваемо переделанный в жилой дом, сносят в 1970 г., кладбище при монастыре, где были могилы художника К.В. Лемоха и его семьи, уничтожают.

Недалеко от Кронштадтского бульвара находится Головинское кладбище, на котором в 1993 г. в бывшем ритуальном зале открыта церковь во имя царя-мученика Николая II и всех новомучеников и исповедников Российских.

Космодемьянское

Почти неизвестная москвичам усадьба находится на краю города, в тесном углу, образованном Московской кольцевой автомобильной дорогой, Ленинградским шоссе и заливом канала Москва – Волга (Правобережная ул., 6). О ней впервые написал в 1990 г. в местной газете архивист В. Соколовский.

Последним перед Октябрьским переворотом владельцем усадьбы был Степан Павлович Патрикеев, действительный статский советник, юрист, выпускник Московского университета и в продолжение многих лет гласный Московской городской думы.

Как и загородный, городской его дом также находился в Космодемьянском, но не в селе, а в переулке, называющемся теперь Старосадским. В нем с правой стороны стоит надстроенный, но еще сохраняющий благородные пропорции классицизма особняк под № 8 с пилястровым портиком, в основе которого остатки старинных каменных палат Волконских.

В 1907 г. в своем загородном имении С.П. Патрикеев заказал постройку нового дома (который как будто предназначался для загородного ресторана) архитектору Ф.О. Шехтелю. В усадьбе Космодемьянское архитектор использовал некоторые новые идеи, которые только что перед тем были опробованы при строительстве доходного дома на Знаменке. В частности, в обоих проектах использован плоскостной фасад с аскетичной обработкой, новая, ранее не применявшаяся форма окон. Но если в многоквартирном городском доме эти идеи оправдали себя, то в загородной усадьбе они совершенно не смотрятся. Архитектор пытался как-то смягчить суховатый облик дома декоративными вставками над окнами и прихотливыми завершениями башен, похожими на древнерусские шлемы.

Сейчас здание выглядит запущенным: оно лишилось многих декоративных украшений, парковый фасад искажен окнами, пробитыми на втором этаже. Но внутри еще можно увидеть остатки убранства – деревянные лестницы и стеновые панели, на лестничной площадке между первым и вторым этажами витраж с нежным узором цветных стекол. В доме находится городская больница.

Ничего уже не осталось от села Космодемьянского, названного так по церкви Свв. Космы и Дамиана, или, как произносили на Руси имена этих популярных святых, Кузьмы и Демьяна. Они считались покровителями кузнецов, самых уважаемых людей в селах. День этих святых праздновался 1 ноября по старому стилю, в начале зимы и поэтому в народе говорили: Кузьма-Демьян кует лед на земле и водах, закует Кузьма-Демьян, до весны красной не расковать. Они почитались и как целители, их прозвали бессребрениками, ведь согласно их житию, они лечили бесплатно. Космодемьянская церковь находится справа от дома, она медленно восстанавливается после долгого хозяйничанья советских владельцев. Там ранее помещались типография и ремонтно-монтажное управление. На храме снесли его купольное завершение и верхние ярусы колокольни, надстроили трапезную и везде проделали оконные проемы. Церковное здание и до сих пор окружено неопрятными строениями.

О ранней истории Космодемьянского стало известно по изысканиям братьев Владимира и Григория Холмогоровых, опубликовавших в конце XIX в. материалы из церковных архивов Московской епархии. В XVI столетии Космодемьянским владел некий Степан Чубаров, а в 1585 г. оно оказалось у боярина Бориса Годунова, будущего царя. Но тогда он только еще боролся за власть с регентским советом, назначенным Иваном Грозным, который скончался в 1584 г. Он приказал боярам править государством и помогать сыну, слабоумному Федору. Во время его коронации случилось знаменательное событие – Федор устал и, не дожидаясь конца церемонии, отдал «державу» – золотое тяжелое яблоко – не кому-нибудь, а именно Борису Годунову.

В начале XVII в. Космодемьянское попадает во владение Патриаршего приказа, который сдает его «в оброк» Никольскому монастырю, потом дьяку Ивану Михайлову и, наконец, Дементию Башмакову, и тот покупает Космодемьянское в 1675 г. Д.М. Башмаков – один из видных представителей служилой верхушки при царе Алексее Михайловиче, думный дьяк и печатник, отвечавший за государеву казну. Он выполнял важные поручения царя: передавал послания царя опальному патриарху Никону, участвовал в переговорах с малороссийским гетманом.

Башмаков благоустраивает село, возводит новое деревянное здание Космодемьянской церкви, замененное каменным уже при другом владельце – Василии Никитиче Зотове, сыне известного в летописях петровского царствования «князь-папы» Никиты Зотова, который председательствовал на царских попойках. Одним из первых он получил титул российского графа. Сын его занимал важный пост генерального ревизора Сената или «надзирателя указов, дабы все исполнено было», но, правда, больших результатов его деятельность не имела. В Космодемьянском Зотов начинает строить новую церковь, но она была освящена уже после его смерти – в 1730 г. В дальнейшем село переходит к сыну Василия Зотова Никите, а в 1738 г. к его вдове Анне Лонгиновне, вышедшей замуж за кабинет-секретаря И.Х. Эйхлера, замешанного в заговоре Волынского против временщика Бирона. Волынского казнили, а Эйхлера били кнутом и сослали в Сибирь, но после смерти императрицы Анны Иоанновны он вернулся из ссылки.

В конце XVIII в. Космодемьянское было довольно крупным селом, насчитывавшим 45 душ мужского пола и 46 женского. Оно стояло над запруженной речкой Химкой (или Хинкой); в отдалении находился господский двор с фруктовым садом и парком.

Популярный в народе писатель Матвей Комаров был поверенным в делах владелицы А.Л. Эйхлер и ее крепостным. Известны его повесть о разбойнике Ваньке Каине: «Обстоятельное и верное описание добрых и злых дел российского мошенника

В 1811 г. Космодемьянское принадлежало князю Владимиру Семеновичу Львову и его жене Марфе Францевне, восстановивших заброшенную мельницу на Химке. В 1818 г. владелец – капитан Дмитрий Петрович Горихвостов, оставивший о себе память основанием богадельни в Армянском переулке, которая на много лет сохранила название «Горихвостовской». Он перестраивает и украшает Космодемьянскую церковь, которая долгое время была в ветхом состоянии, и пристраивает к ней колокольню. Освящение состоялось в 1820 г.

В 1890-х гг. Космодемьянским владела семья Колли, шотландцев, выехавших в Россию в XVIII в. и поселившихся сначала в Петербурге, а потом, примерно с 1812 или 1813 г., в Москве. Купец первой гильдии, владелец Космодемьянского, Андрей Алексеевич Колли, был банкиром, основателем и совладельцем банкирского дома «Ашенбах и Колли-младший». Из этой семьи происходили известный советский архитектор Н.Я. Колли, медик, главный врач детской Морозовской больницы В.А. Колли, профессор Высшего технического училища, химик А.А. Колли, установивший формулу глюкозы.

Космодемьянское числилось официально, как это бывало часто в Москве, за женой банкира Юлией Колли, дочерью известного московского архитектора Петра Сантиновича Кампиони и внучкой приехавшего из Италии скульптора Сантина Кампиони.

В годы Первой мировой войны в главном доме располагался госпиталь, а при коммунистах устроили санаторий «Химки» для номенклатурных работников. В 1940 г. закрыли церковь и отдали ее здание под различные организации. В 1993 г. храм вернули патриархии, и началось его восстановление.

Ленинградский проспект

Ленинградский проспект – это часть бывшего Петербургского шоссе, которое начиналось от Триумфальной арки, поставленной на Тверской заставе в 1834 г., и шло до села Всехсвятского. С началом войны с Германией Петербург русскими ура-патриотами был переименован в Петроград и, соответственно, Петербургское шоссе в Петроградское, а советские деятели в 1924 г. переменили название на Ленинградское; в 1957 г. часть его от площади Белорусского вокзала и до развилки с Волоколамским шоссе стали называть Ленинградским проспектом.

Главная в России дорога, соединяющая две столицы – Петербург и Москву, – всегда пользовалась вниманием властей. Еще в 1722 г. Петр I приказал построить тут хорошую дорогу, которая была закончена через двадцать четыре года, но со временем она превратилась в мучение для путешественников. Во многих воспоминаниях сохранились отзывы о поездках по этой дороге. «Я думаю, – писал М.Н. Загоскин, – многие из моих читателей помнят то время, когда дорога между Москвой и Петербургом была самым тяжким испытанием человеческого терпения для того, кто ехал в собственном экипаже, и решительным наказанием небесным для всякого, кто ехал на перекладных… У меня и теперь еще волосы становятся дыбом, когда я вспомню про эту каменную мостовую, перед которой всякая городская мостовая показалась бы вам гладким и роскошным паркетом, и эта-то мостовая была для путешественника отдохновением, когда он выезжал на нее, проехав верст триста по дорожной бревенчатой настилке, которую, уж верно, Данте поместил в свой ад, если бы ему случилось прокатиться по ней в телеге верст полтораста или двести».

В 1817 г. начались работы по прокладке твердого покрытия на шоссе, которые закончились в 1834 г., и, по словам того же Загоскина, «теперь мы едем от Москвы до самого Петербурга по ровному шоссе, нас не тряхнет ни разу, а если иногда придется проехать с четверть версты по дурно вымощенному селению, мы начинаем гневаться и кричать, почему у нас нет еще до сих пор железных дорог и паровозов».

С тех пор шоссе асфальтировано, но оно еще очень далеко от современных требований к основным автомобильным магистралям и давно требует модернизации.

Ленинградский проспект идет от путепровода через железнодорожные линии соединительной ветки между Смоленским и Курским направлениями Московской железной дороги, построенного в 1907 г. по проекту инженера И.И. Струкова, автора здания Александровского (как тогда назывался Белорусский) вокзала.

С левой стороны проспекта сразу же за линией железной дороги стоит помпезный жилой дом (№ 1) с кассами речного пароходства на первом этаже, сооруженный в 1953 г. по проекту архитекторов М.А. Готлиба и А.Д. Хильковича. За Нижней улицей – здание (№ 3) Академии федеральной пограничной службы России, выстроенное на двух старых участках. Левый ранее был заполнен деревянными строениями, одно из которых в конце XIX в. занимал Московский клуб велосипедистов, а на правом стоял двухэтажный особняк, первый этаж которого был каменным, а второй деревянным. В 1882 г. его приобрел у вдовы полковника Е.Н. Павловой британский подданный Джордж, или, как его звали в Москве, Егор Пикерсгиль.

Далее на одном участке (№ 5) стоят несколько зданий. Первое, самое левое, почему-то имеющее дробный № 5/7, выстроено в 1877 г. по проекту архитектора Н.А. Шустова тогдашней владелицей, женой штабс-капитана Анной Федоровной Мухой. Позднее на этом участке, перешедшем во владение генерал-лейтенанта А.К. Петерса, обосновывается фабрика «кондитерской бумаги». Следующий владелец, купец И.М. Юрасов, строит для себя маленький особнячок по проекту архитектора С.Ф. Воскресенского (№ 5), который в 1898 г. сооружает жилое здание справа (также под № 5).

В 1929 г. на территории, возможно, самого крупного участка на Петербургском шоссе – он протянулся на 180 саженей (примерно на 380 метров) – появилось здание одной из первых в Москве фабрик-кухонь (№ 7). В то время были весьма популярны идеи обобществления быта, отдачи всего себя общественным делам, пренебрежения личным, вот и строились дома коммунального быта без индивидуальных кухонь – предполагалось, что жильцы будут покупать обеды в таких гигантских фабриках. Спроектированная архитектором А.И. Мешковым и оборудованная по последнему тогда слову техники фабрика была рассчитана на производство 24 тысяч обедов. Теперь это здание в стиле конструктивизма занимает банк.

Дом под двумя номерами – № 11 и 13 был выстроен в два приема: сначала его левая часть (№ 11) была возведена в 1951 г. (архитектор А.Г. Рочегов), а потом, в 1957 г., пристроили правую часть (№ 13, архитектор А.В. Курносов).

Далее идут строения кондитерской фабрики (№ 15), сохранившей свое одиозное имя – «Большевик», данное ей взамен исконного «Сиу», под которым она была хорошо известна в Москве до большевистского переворота.

Кондитерскую фабрику основал в XIX столетии француз Адольф Сиу, приехавший в Россию в 1853 г. и начавший работать в парфюмерной фирме. Вскоре, однако, он вместе с женой решил начать собственное кондитерское дело. В ноябре 1855 г. на Тверской, в доме Варгина (на месте современного № 8), открывается кондитерский магазин, а в подвале небольшая фабричка или, скорее, мастерская, где работали муж и жена Сиу вместе с мастером и учеником. В продолжение нескольких лет они преодолели множество трудностей, и постепенно дело окрепло. Старое помещение поменяли на новое – приобрели в 1884 г. у московской купчихи Терезы Гурни участок земли за Тверской заставой по Петербургскому шоссе, в загородной

Постройки были закончены в октябре 1884 г. Толпа народа любовалась необычным зрелищем: здания, к удивлению всех, освещались электричеством – впервые в Москве.

Фабрика Сиу стала одной из самых крупных в Москве и России. Она была известна разнообразием и высоким качеством продукции, умением не только знать спрос, но и формировать его. Здесь находилось несколько производств: шоколадное (Адольф Сиу первый в России начал производство шоколада), кондитерское, кофейное и бисквитное. Фабрика выпускала не только обычные конфеты, мармелад, пастилу, пирожные, драже, но и мороженое, пряники, варенье. Были даже такие конфеты, которые специально готовились к утру – они потреблялись только свежими. Сиу занимался и парфюмерией, и даже открыл писчебумажный магазин, а его кондитерские находились в самых людных местах Москвы – на Арбате, Тверской, Ильинке, Кузнецком мосту, Мясницкой.

С кондитерской фабрикой, дающей о себе знать вкусными запахами, граничит помпезное тяжеловесное строение с крупным портиком (№ 17) в стиле сталинского псевдоклассицизма. И неудивительно, ведь оно было построено в 1951 г. для Высшей партийной школы (проект архитектора Т.И. Макарычева). С развалом большевистской партии в этом здании стал работать «Международный университет в Москве», которому принадлежат также и новые здания по соседней Скаковой улице, проходящей почти параллельно Ленинградскому проспекту.

Со сталинской имитацией классицизма граничит еще одно подражание этому стилю, но более талантливое – это изящный двухэтажный особняк (№ 21), который находится на территории когда-то большого владения, обозначенного теперь тремя номерами – № 19, 21 и 23, расположенным на большом пространстве от проспекта до Ходынского поля за речкой Пресней. Весь участок в 1880-х гг. переходит в руки потомственного почетного гражданина А.М. Постникова, и на нем строятся в основном по проектам архитектора А.С. Каминского многочисленные фабричные здания «Товарищества металлических изделий». От них осталось только одно, находящееся внутри двора и надстроенное тремя этажами (№ 19, было перестроено в 1909 г. архитектором П.И. Назаровым для квартир).

В конце XIX в. рядом с фабричными зданиями Постникова засверкали огни увеселительного заведения знаменитого тогда Шарля Омона, который имел в городе постоянный театр в Камергерском переулке, в том самом здании, где впоследствии играл Художественный театр. В 1892 г. Омон арендует часть постниковского владения и строит по проектам архитектора А.П. Попова множество разнообразно украшенных деревянных зданий – ресторан, тир, эстраду, кегельбан, рельсовые горы, беседки, располагавшиеся в основном на берегу подпруженной Пресни. Ближе к шоссе стояли богато декорированные ворота, от них шла дорога к деревянному театру «Олимп», проект которого принадлежал Францу Шехтелю, уже известному тогда архитектору. В продолжение 1890-х гг. здесь, в саду «Аркадия», как он стал называться, не прекращаются различные постройки и перестройки.

Примерно в 1900 г. увеселительное заведение закрывается, и обширное владение делится на три части. Одна из них (нынешний № 19) приобретается фабрикой Сиу, вторая (№ 21) переходит к Сергею Николаевичу Коншину, отпрыску известного рода текстильных фабрикантов. Он в 1900 г. заказывает тому же Шехтелю проект особняка, которым перед революцией владел Иосиф Манташев, один из сыновей бакинского нефтяного магната Александра Манташева. Третья часть бывшего постниковского владения (№ 23) становится собственностью некоей Марии Малич. Она строит в 1902 г. по красной линии доходный жилой дом по проекту Г.А. Гельриха.

Последний дом на этом участке Петербургского шоссе находится на углу Скаковой улицы. Он – редкий здесь пример уцелевшего с начала XIX в. строения с характерным крупным рустом первого этажа и также рустованными пилястрами.

На отрезке проспекта до Беговой улицы, проходящей сейчас в туннеле под ним, необходимо обратить внимание на дом, где впервые был использован метод строительства из крупных блоков заводского изготовления, разработанный А.К. Буровым совместно с Б.Н. Блохиным. Дом иногда называется «кружевным» из-за ажурных вставок-экранов на балконах.

Дом был возведен в 1940 г., но в строй введен уже в военное время. Разработанная авторами система кладки наружных стен привела к существенному сокращению количества типов сборных элементов – это был не только прекрасный пример применения индустриальных методов возведения зданий, но замечательный пример эстетического представления заводских типовых деталей. В бетон лицевых панелей добавлялся краситель, в результате получилась красивая серовато-синяя поверхность, напоминающая мраморную облицовку, которая до сих не требует ремонта – за 50 лет не потерян первоначальный цвет. Очень интересны растительные мотивы ажурных ограждений хозяйственных лоджий, выполненные по эскизам В.А. Фаворского. Из-за военного времени дом не был полностью закончен, так как на первом этаже предполагалось устроить общественные учреждения – бюро заказов на уборку, доставку продуктов, магазин, кафе, детские ясли-сад.

В послевоенные годы Буров подвергался несправедливой и оголтелой критике: так, в опубликованной в 1949 г. доносительской статье автор – тогда главный архитектор Москвы Д.Н. Чечулин – называл его «апологетом буржуазного конструктивизма», обвиняя Бурова в том, что он «переключился на освоение итальянского ренессанса американского покроя» (!), а дом на Ленинградском проспекте сравнивал почему-то с «разукрашенным недорогим аккордеоном». В последние годы жизни Буров с успехом занимался технической физикой – исследовал свойства стекловолокнистых веществ и способы применения их в строительстве, а также изучал воздействие мощных ультразвуковых колебаний на злокачественные опухоли.

У «кружевного» дома влево от проспекта отходит Скаковая аллея, в начале которой стоят две конные статуи на пьедесталах, на которых видны цифры MDCCCXCIX, что значит 1899. Тут начинаются места, издавна связанные с бегами, ипподромом, тотализатором. Многие годы коммунистического правления, несмотря на официальные запреты игорного бизнеса, здесь процветал тотализатор и находили выход азарт и страсти людей, надеявшихся внезапно разбогатеть, но значительно чаще проигрывавшихся в пух и прах.

В Москве конные состязания были весьма популярны и собирали толпы народа. Известны бега на льду Москвы-реки напротив Кремля, о которых в XVII в. писали иностранные путешественники. О тамошних соревнованиях русских троек вспоминал писатель П.И. Богатырев в «Московской старине», в ярких очерках города XIX столетия: «Десятки тысяч, а может, и целая сотня тысяч заполняли эти даровые места и напирали на железные решетки, трещавшие часто от натиска многотысячной толпы. Особенно велик наплыв бывал, когда „шли“ тройки… Какой потрясающий крик вырывался из ста тысяч грудей, когда лихая тройка, стройно несущаяся, птицей быстролетной подходила первая к „столбу“». Зимние скачки против Кремля устраивались до начала 1860-х гг. а потом их перевели на Нижний Пресненский пруд.

Известны были и бега, устраивавшиеся в начале XIX в. графом Алексеем Орловым-Чесменским около его дворца на Большой Калужской улице. На ее левой, незастроенной, стороне проложили беговые дорожки и огородили их не чем иным, как… китовым усом, что вызвало неописуемое

Впоследствии, однако, для любителей конных бегов потребовалось устроить постоянный ипподром. Выбрали уже знакомое Ходынское поле и предоставили двум обществам – «конского бега» и «скаковых охотников» часть выгонной земли на его южной стороне. Тут 1 августа 1834 г. состоялся розыгрыш первого приза, учрежденного московским генерал-губернатором князем Д.В. Голицыным.

В 1881 г. построили летнюю беседку по проекту архитектора Д.Н. Чичагова, а в 1899-м ее заменило «роскошное» здание, с лепным декором, двумя конными квадригами, да еще и украшенное шестью небольшими башенками (архитекторы И.Т. Барютин и С.Ф. Кулагин). В 1951 г. началась реконструкция этого здания. Как отмечала периодика того времени, «его мишурная, мещанская архитектура, естественно, не отвечала высоким требованиям, предъявляемым нашим народом к облику советского общественного сооружения». Переделку поручили И.В. Жолтовскому с помощниками. Через четыре года «наш народ» увидел другое здание – теперь уже с одной башней, но большой, и обязательным портиком с раздутыми огромными колоннами, приставленными с одного боку. Над его центром поставили одну из конных групп, а вторую распилили и приспособили к краям портика и к башне. Теперь уже, надо думать, архитектура здания удовлетворила высоким требованиям облика советского сооружения, но вопрос о мишурной, а также мещанской архитектуре остается до сего дня открытым…

Другое здание, также связанное с конным спортом, находится на Скаковой аллее. В начале ее, недалеко от Ленинградского проспекта, стоят два здания (№ 4) – одно по линии улицы, а другое, за ним, – в глубине участка (они расположены на одной оси, и второе хорошо видно через центральную арку первого). Это построенный в 1914 г. комплекс скаковых конюшен нефтепромышленника богача Левона, или, как его звали в Москве, Леона Манташева. Он был совладельцем нефтепромышленной фирмы, основатель которой его отец Александр Манташев сделал состояние на экспортной торговле и позднее вложил крупные средства в нефть. В начале XX в., когда добыча нефти в России достигла пика, в руках Нобеля, Ротшильда и Манташевых сосредоточилась четверть всей добычи Бакинского района. Основной капитал торгового дома «А.И. Манташев и Кo» перед 1917 г. составлял 28 миллионов рублей. Левон Манташев был страстным любителем конного спорта, имел конные заводы и в России и за границей, а также коллекционировал картины известных художников.

Проект конюшен сделал инженер А.Г. Измиров, вместе с ним работали молодые архитекторы, братья Веснины. Облик этих необычных для Москвы сооружений – фантазия на темы петровского барокко, с высокими черепичными крышами, окнами-люкарнами, архитектурными деталями преувеличенных размеров: крупным порталом, большими колоннами, утяжеленными формами наличников, огромным картушем с вензелем владельца «ЛМ».

В 1985 г. весь участок был передан балетному театру для восстановления и приспособления зданий бывших конюшен (два низких одноэтажных строения по обеим сторонам главного по улице должны были быть построены заново), а также возведения нового театрального комплекса с двумя зрительными залами, подсобными помещениями и музеем балетного искусства.

Следующий дом по Скаковой аллее (№ 6) – это дом Скакового общества. Молодой архитектор И.В. Жолтовский выиграл конкурс на его постройку, представив проект в стиле английской готики, имея в виду английские конноспортивные традиции. Однако вскоре он изменил проект и убедил общество принять новый, уже в классическом стиле. Новое трехэтажное здание отличалось благородством и сдержанностью форм, выдержанной внутренней отделкой. На первом этаже находились хозяйственные помещения, на втором – канцелярия общества и помещения для записи лошадей на скачки, а на третьем – зал общих собраний, гостиная, буфет и балкон, откуда члены общества могли наблюдать за скачками, не перебираясь на трибуны ипподрома. После постройки в 1903 г. здания оно, в числе лучших тогда, было опубликовано в московском архитектурном журнале. Теперь здесь военное учреждение.

С правой стороны Ленинградского проспекта сразу же за линией железной дороги стояло небольшое двухэтажное здание начального училища, учрежденного обществом ямщиков, в котором бесплатно учились их дети, а также дети окрестных жителей. Оно называлось «Новиковским» по фамилии главного благотворителя И.И. Новикова. Здесь же была и небольшая богадельня на 19 призреваемых женщин из того же ямского сословия. Церковь, примыкавшая к училищу с правой стороны, была выстроена в 1886 г. (автор ее – архитектор Д.А. Гущин), а колокольня в 1891-м (архитектор С.В. Крыгин). Теперь здесь жилой дом, построенный в 1938 г.

За 1-й улицей Ямского поля Ленинградский проспект продолжается зданиями 2-го часового завода, или, как он теперь называется, акционерного общества «Слава», по популярной марке часов, за ними – дом № 10, покрытый серой штукатуркой, оживленной лишь красными декоративными вставками под карнизом (1940 г., архитектор В.С. Биркенберг); только в середине 1941 г. был сдан в эксплуатацию жилой дом (№ 12) табачной фабрики «Ява», производственные здания которой находятся в глубине квартала и выходят на параллельную 3-ю улицу Ямского поля. В 1954 г. надстроен дом № 14, возведенный в 1926–1927 гг. по проекту архитектора Н.Я. Колли.

Одни из самых интересных зданий на Ленинградском проспекте – это бывшие Черкасская и Спиридоньевская богадельни (№ 16), которые отделены от проспекта оградой и небольшим садом. Здесь на своем участке княгиня Н.А. Черкасская основала в 1857 г. богадельню, находившуюся в деревянном доме, к которому была пристроена каменная Троицкая церковь (ее здание можно увидеть со двора). В 1898 г. архитектор И.П. Машков вместо деревянного строит кирпичное здание с множеством мелких декоративных деталей в духе русского зодчества XVII в., а в 1901 г. он же возводит такой же по стилю корпус Спиридоньевской богадельни, основанной Верой Богдановной Спиридоновой на пожертвованные ею 300 тысяч рублей. В Черкасской богадельне призревались 72 «лица женского пола всякого звания», из которых 32 бесплатно, остальные же платили 120 рублей в год. Любопытно, что в советское время она носила имя Лениной-Крупской.

Через дом (№ 18, 1956 г., архитектор Н.Н. Селиванов) – бывший особняк Анны Александровны Рябушинской, жены Степана Павловича, того самого, который заказал Ф.И. Шехтелю модный дом на Малой Никитской. В 1913 г. она приобрела земельный участок с деревянной дачей, принадлежавший в середине XIX в. врачу А.П. Умову, собравшему огромную коллекцию бабочек. Он был отцом известного физика Н.А. Умова и рано умершего юриста, также профессора университета В.А. Умова. В 1915 г. А.А. Рябушинская подает прошение о разрешении ей выстроить здесь двухэтажный особняк. Возвел его тот же архитектор, который построил особняк для другого Рябушинского – Николая Павловича, в Петровском парке – В.Д. Адамович. Из-за войны особняк А.А. Рябушинской не был окончен и достраивался в начале 1920-х гг. сначала под санаторий «Москвошвей», а потом приспосабливался под клуб для рабочих «государственного авиазавода № 1». Ныне здесь Болгарский культурный центр.

Последним

А начинал Яр свое дело неподалеку от Петровки, сняв в декабре 1825 г. сначала деревянное строение во дворе дома Людвига Шаванна на Кузнецком мосту (№ 9), а потом переехав на второй этаж углового здания на этом же участке. Здесь неоднократно бывал А.С. Пушкин с друзьями, увековечивший ресторан Яра в «Дорожных жалобах»:

Долго ль мне в тоске голодной

Пост невольный соблюдать

И телятиной холодной

Трюфли Яра поминать…

В объявлении, помещенном в газете «Московские ведомости» в 1831 г., Транкль Яр не преминул упомянуть свои трюфеля, «уведомляя Почтеннейшую Публику», что у него, кроме них, имеются также «самые лучшие устерсы по 60 рублей за сотню, анчоусы, паше-фроа и разных сортов пирожные».

Итак, около 1835 г. Яр открыл филиал ресторана в Петровском парке, а потом (примерно в 1840-х гг.) он и вообще переехал из центра города сюда, на Петербургское шоссе. Позднее ресторан перешел в другие руки, но Транкля Яра еще помнили. В 1858 г. журнал «Москвитянин» в статье «Москва за столом» с ностальгической ноткой восклицал: «Кто не помнит знаменитого Яра с его супом à la tortue из телячьей головки, который нисколько не уступал вкусом настоящему черепаховому, – с его бифстексом, с труфлями, с его куропатками жареными én Périgord, в которых опять труфеля было больше, чем мяса, – с его цыплятами в Январе месяце, с свежими бобами, – с его кропадинами из молодых тетеревов, паровыми лещами и, наконец, с его матлотом из стерлядей?»

В 1870-х гг. ресторан был под управлением купца Федора Аксенова, но сохранил имя «Яр», которое превратилось в нарицательное. Московский бытописатель П. Богатырев вспоминал о ресторане, «снискавшем себе не только в Москве, но и в отдаленных городах России, не исключая и Сибири, огромную славу… Я помню, когда этот ресторан состоял из какого-то серенького деревянного флигеля под красной деревянной крышей, но, несмотря на его внешнюю скромность – внутри его было весело, уютно и кормили на славу». В то время даже издавались поваренные книги «по наставлениям Яра».

Ресторан был знаменит выступлениями цыганских хоров:

Что за хор певал у «Яра»,

Он был Пишей знаменит,

Соколовская гитара

До сих пор в ушах звенит.

Пиша – знаменитая певица-цыганка, Олимпиада Николаевна Федорова, и Федор Соколов выступали в «Яре» в конце XIX – начале XX в. В «Яре» выступала также известная певица Варя Панина.

Хотя Пушкин и не мог быть в ресторане в Петровском парке, владельцы обязательно использовали имя поэта в рекламных целях – в ресторане был «пушкинский зал» и любопытствующим посетителям показывали, «где сидел Пушкин».

Содержатель ресторана приобрел участок в собственность, и из деревянного флигеля ресторан перебрался в свое собственное здание. «Яр» продолжал быть необыкновенно популярным: он приобрел статус московской достопримечательности, с которой обязательно надо было познакомить приезжих. С переходом ресторана в 1896 г. в руки предприимчивого ресторатора А.А. Судакова «Яр» получил новое помещение, выстроенное архитектором А.Э. Эрихсоном и открытое 19 декабря 1910 г. В московских газетах отмечалось, что на торжестве была «вся Москва» во главе с командующим военным округом и командирами гренадерских корпусов. Корреспонденты писали, что новое здание «превзошло всякие ожидания по богатству, даже роскоши отделки, а главное – по огромному вкусу и изяществу выполнения. Бывалые люди затруднялись сказать, приходилось ли им видать среди заграничных храмов чревоугодия что-либо подобное по величию и блеску». А.Э. Эрихсон построил также особняк для владельца ресторана, а сам архитектор был соседом «Яра» – его дом стоял несколько далее по шоссе, там, где теперь пустырь за улицей Расковой. По воспоминаниям, ресторан «Яр», так же как и соседняя «Стрельна» (она находилась на углу Петербургского шоссе со Стрельнинским переулком, ныне ул. Пилота Нестерова, 44), славился отличной кухней и живыми осетрами и стерлядями, плававшими в специальном бассейне. В ресторане можно было наблюдать такие сценки: «Любитель отварной осетрины или стерляди подходил к бассейну, указывал перстом на ту или иную рыбину. Ее тут же вылавливали сачком, и любитель вырезал ножницами из жаберной крышки фигурный кусочек. Когда эту рыбу подавали на стол, уже отварную, кусочек прикладывался к вырезу. Если совпадал, значит, рыба – та! Без обмана».

В советское время в помещении бывшего ресторана поместились управление воздушного флота Народного комиссариата по военным делам (поблизости от Ходынского аэродрома), столовая, техникум, Институт кинематографии, а потом там сделали клуб летчиков, переделав здание по проекту архитектора П.Н. Рагулина (именно тогда появились скульптуры в нишах наверху); после войны устроили гостиницу повышенного типа, назвав ее «Советской» (1949 г., архитектор И.И. Ловейко).

Цыганский театр, находящийся здесь, как бы продолжает старинные традиции «Яра», славившегося цыганским пением. Тот же Богатырев писал о том, как «приезжавшая из Петербурга блестящая гвардия ночи там проводила напролет, изумляя москвичей бросанием денег. Кошельки с золотом летели к ногам цыганок за один поцелуй; целые поместья улетали в Опекунский Совет (где принимались дворянские поместья в обеспечение денежных ссуд. –Авт.) и застревали там без возврата».

Но не только «Яром» славился Петровский парк. Известны были рестораны «Мавритания», «Аполло», «Стрельна», «Эльдорадо». Из них «Стрельна», как вспоминал архитектор И.Е. Бондаренко, «посещалась барством, отличалась изысканным столом и прекрасной обстановкой своего главного зала, устроенного в зимнем саду со знаменитыми пальмами с острова Борнео, высотой 7 метров».

Далее, за пересечением с Беговой улицей, начинаются земли Петровского парка.

Петровский дворец

В Петровском парке стоит необыкновенное здание, похожее более на сказочный романтический замок, волшебное зрелище, несколько даже нереальное… За крепостными стенами с небольшими башенками перед парадным двором стоит изукрашенный дворец: вход в него обозначают невысокие пузатые колонки, поддерживающие арочки с гирьками, эти же арочки повторяются в наличниках окон парадного бельэтажа, над объемом главного корпуса возносится пологий купол, прорезанный острыми арочными окнами, всему сооружению придает необычайную живописность контраст красного кирпича и белых декоративных деталей.

Парадный двор ограждают служебные корпуса; небольшой прямоугольный хозяйственный двор с конюшенными корпусами расположен позади главного здания. В декоративной обработке зданий господствуют многочисленные шпили, пирамидки, башенки,

Названия свои Петровский дворец и окружающий его Петровский парк получили, так сказать, по наследству – они находятся на землях Петровского (или Высокопетровского) монастыря.

Появление дворца здесь было связано с проходившими в 1775 г. на Ходынском поле торжествами и гуляньями по случаю победы России в войне с Турцией и заключению Кючук-Кайнарджийского мира. Екатерина была довольна построенными на поле увеселительными павильонами и поручила М.Ф. Казакову возвести напротив Ходынского поля подъездной дворец вместо старого и ветхого, уже неподходящего для нее, Всехсвятского «казенного дома». Здание должно было служить для императорской семьи местом пребывания в Москве и соответствовать блеску нового царствования.

Строительство дворца началось в 1775 г., закончилось через четыре года, но отделка продолжалась до 1783 г.

О Петровском дворце обычно говорят, как о выражении древнерусских форм, как их понимали в XVIII в. Казаков представил императрице проект в стиле, наиболее подходящем к древнерусской архитектуре, в том, который искусствоведы прозвали «псевдоготикой». Именно так должен был выглядеть дворец в Москве: достаточно современный и в то же время выдержанный в «старинном» стиле. Если в привычных классических зданиях преобладали «совершенные правила»: строго определенные пропорции и ордерность, то «готическая» архитектура прежде всего мысленно связывалась с архитектурой Руси до петровского времени, с декоративностью, разнообразием форм и отсутствием строгих правил. «Готическими» были прежде всего загородные увеселительные строения, подсобные строения в усадьбах, а иногда и церковные строения.

Однако, вполне вероятно, что формы Петровского дворца избрали, исходя из совсем других соображений. Интересную мысль высказала талантливый историк архитектуры М.В. Нащокина, исследовавшая Петровский дворец и связь его с увеселительными постройками на Ходынском поле: если постройки на поле выражали цели, уже достигнутые в стремлении России к югу, к контролю над черноморскими проливами, то в образе Петровского дворца отобразились конечные цели в утверждении владычества над Константинополем, древней столицей Византии, в освобождении православия от власти ислама, и поэтому образ Петровского дворца с его мощным куполом призван был напомнить о главной святыне православия – о константинопольском храме Святой Софии, а декор его был первой попыткой отобразить древнюю византийскую архитектуру.

Дворец служил в основном для остановки русских императоров и их семей перед торжественным въездом в город при коронациях, начиная с Павла I и кончая Николаем II. В обычные дни дворец был открыт для посещений, причем специально оговаривалось, что «Вход возможен для всех, в отсутствие Высочайших Особ… Плата дворцовым лакеям необязательна». Правда, особых ограничений не было даже и в то время, когда высочайшие особы находились во дворце, туда входить, конечно, не разрешалось, но в парк вход был всем невозбранный. Вот одно из описаний газетного корреспондента в дни коронации Александра III, который вместе с супругой вышел из Петровского дворца в парк: «Народ тотчас заметил это и окружил Их Величества сплошною стеною; никакие усилия не могли отодвинуть толпу. Люди плакали от радости, крестились, ловили руки Государя и Государыни, покрывая их горячими поцелуями. Когда поданы были открытые экипажи, Августейшая семья сделала в них прогулку по аллеям парка, восторженно приветствуемая публикой». И это происходило после убийства его отца террористами среди бела дня в Петербурге!

Петровский дворец памятен и тем, что в нем спасался от всепожирающего пожара 1812 г. Наполеон.

Оставаться в Москве было опасно, и 4 сентября Наполеон вместе со штабом покинул Кремль. Вышли к Москве-реке и пошли по охваченным огнем улицам. Наполеон, по словам очевидца, «…шел среди треска этих горевших костров, при грохоте разрушавшихся сводов и падавших вокруг нас горящих бревен… Мы шли по огненной земле, под огненным небом, между огненных стен… Наши руки, обжигаясь, защищали лицо от ужасного пожара и отстраняя искры, осыпавшие и прожигавшие платье. В этом-то ужасном положении, когда лишь скорое движение казалось единственным способом спасения, наш проводник, сбившийся с пути и смущенный, остановился». Как рассказывают, Наполеон и его свита запутались в арбатских переулках: по преданию, некий русский проводник умышленно завел их в безвыходное место, со всех сторон объятое пламенем. Их спасли грабители из корпусов маршалов Даву и Нея, расквартированные в этих местах, которые случайно натолкнулись на Наполеона и вывели его к Дорогомиловскому мосту. От него они шли до села Хорошёва, где переправились через реку по плавучему мосту, прошли мимо Ваганьковского кладбища и полями достигли уже к позднему вечеру Петровского дворца.

По воспоминаниям самого Наполеона, записанным много лет спустя на острове Святой Елены, он попал «в загородный дворец императора Александра, в расстоянии приблизительно около мили от Москвы, и вы, может быть, представите себе силу огня, если я вам скажу, что трудно было прикладывать руку к стенам или окнам со стороны Москвы, так эта часть была нагрета пожаром. Это было огненное море, небо и тучи казались пылающими: горы красного крутящегося пламени, как огромные волны, вдруг вскидывались, подымались к пылающему небу и падали затем в огненный океан». Четыре дня провел французский император в Петровском дворце, и только после того, как пожар несколько утих, он смог возвратиться в Кремль.

После ухода французов, не тронувших обстановку дворца, его разграбили свои – нагрянули местные крестьяне и буквально оголили дворец, унеся все, что было возможно. После войны Петровский дворец долго стоял без ремонта, пока, наконец, до него не дошли руки: в конце 1820-х и в начале 1830-х гг. архитектор И.Т. Таманский переделал интерьеры в ампирных формах. В дальнейшем дворец неоднократно изменялся при многочисленных ремонтах, в особенности перед очередным посещением высочайших жильцов.

В Первую мировую войну здесь поместили госпиталь, а после большевистского переворота дворец подвергся нашествию солдат и разграблению – выломали ценные паркетные полы, сломали перегородки, все, что можно было изгадить, было изгажено. В 1919 г. его передали музейному отделу Главнауки, но в июле 1920 г. там обосновались красные авиаторы, и остававшаяся еще ценная обстановка поисчезала. Любопытно, что небольшая часть резного белого с позолотой гарнитура сохранилась: она сейчас находится в Павловском дворце-музее, и попала туда как подарок съемочной группы кинофильма «Война и мир», которая приобрела его в частном собрании.

«Дворец Красной авиации», как он стал называться с 1923 г., вместил в свои стены Военно-воздушную академию, которая недавно освободила его, но теперь необходимо сделать так, чтобы этот уникальный памятник архитектуры и истории был открыт для всех.

Петровский парк

Вокруг Петровского дворца еще есть остатки обширного когда-то Петровского парка. По словам очевидцев, окрестности Петровского дворца долгое время были неприглядными: «Было здесь чистое поле, на

Преобразование всей этой местности было связано с возведением Триумфальной арки. Были предприняты значительные по размаху строительные работы, представлявшие собой комплексное преобразование большого района, прилегающего к Петербургскому шоссе, престижной дороге, соединяющей две столицы. Были предусмотрены разбивка обширного парка, строительство различных сооружений в нем и ремонт Петербургского шоссе.

Указ «О приведении в лучший вид пространства между Тверским в Москву въездом и парком Петровского дворца» опубликован в 1834 г. и помещен в Полное собрание законов. В указе было сказано, что на протяжении 510 саженей от заставы (несколько более километра) предполагалось «протянуть по обеим сторонам шоссе аллеи для пешеходцев», а землю по сторонам аллеи разделить на участки и «отдать для заведения дач желающим», причем на этих участках «не дозволялось строить ни трактиров, ни постоялых дворов, ни лавок, ни лабазов, а также воспретить построение питейных домов; ибо цель построения сих дач есть благовидность и приличие». Правда, позволялось открыть тут «ресторации и кофейные домики». Тем, кто возьмется за постройку дач, давались ссуда в 5 тысяч рублей и освобождение от налогов в течение 10 лет. Они обязаны были строить дачи «приличной архитектуры» непременно не более трех лет, по выбранному проекту. Окраска фасадов «должна быть по тем колерам, кои высочайше утверждены, воспрещая, впрочем, всякую пестроту в окраске здания».

В 1827 г. был рассмотрен план парка при Петровском дворце, составленный архитектором А.А. Менеласом. Его устройство продолжалось под наблюдением архитектора И.Т. Таманского и садовников Унгабаура и Финтельмана. Основа планировки парка сохранилась до нашего времени: позади Петровского дворца – «круг» и параллельная шоссе Дворцовая аллея; от круга расходились три луча-аллеи – Нарышкинская, Липовая и Петровская (теперь это Летняя), пересекавшиеся извилистой и длинной Петровско-Разумовской аллеей. По плану парк ограничивали ров и вал, обложенный дерном «с прибивкой онаго колышками», во рву – палисад из бревен, окрашенный в зеленый цвет; в парк вели ворота со сторожками, в северо-восточном углу находились «ресторация с кофейной, разные игры, воксальная беседка для гуляющих», в юго-восточном – пруд, около которого отвели место для зверинца и деревянных строений «для хранения в зимнее время зверей и для житья рабочих людей». Парк был создан к осени 1831 г.

Так как земля, где он разбивался, принадлежала дворцовому ведомству, то большую роль в этом играл Александр Андреевич Башилов, начальник Кремлевской экспедиции. Он предложил в 1835 г. построить в Петровском парке театр и помещение для маскарадов и танцев – «воксал». О его участии в благоустройстве этой местности напоминают названия улиц Старая и Новая Башиловка (была и Башиловская площадь).

Проектированием деревянных строений театра и воксала занимался архитектор М.Д. Быковский, бывший тогда, по сути дела, главным архитектором Москвы. Воксал несколько походил на здание биржи, построенное на Ильинке тем же архитектором. Это было немаленькое здание – длиной 77 метров, и, как писал журнал «Живописное обозрение», его архитектура «легка, изящна и в расположении чрезвычайно удобна: огромная танцевальная зала и боковые колоннады в гармонической симметрии».

Воксал открыли 16 мая 1837 г., он вмещал более тысячи человек. По словам писателя М.Н. Загоскина, в нем привлекали внимание «крытые широкие террасы, прекрасные галереи, чистые красивые комнаты и огромная зала в два света, истинно изящной архитектуры». Воксал сразу же стал популярным: «Придите сюда в день праздника, бала, маскерада – тысячи свеч горят в залах; своды их дрожат от звуков оркестра, тысячи движутся здесь, входят, выходят, все поет, пляшет, прыгает, гуляет, всякий по своему, и это так разгульно и так чинно, так красиво и так весело», – писал корреспондент журнала.

Воксал Петровского парка отмечен несколькими памятными событиями: так, 11 июля 1839 г. в нем состоялся первый публичный концерт знаменитого впоследствии пианиста и композитора Антона Рубинштейна, которому тогда было 10 лет; а в 1863 г. там состоялось первое представление драмы А.Ф. Писемского «Горькая судьбина», которая долгое время была под запретом цензуры. Постановка, осуществленная Кружком любителей драматического искусства, стала событием: «Зрителей было… очень много, а желавших посмотреть спектакль чуть ли еще не больше: так что 400 мест залы оказалось слишком немного, и сотни не доставших билетов должны были возвращаться назад».

Театр, в отличие от здания воксала, выстроили в строгом классическом стиле, с греческой колоннадой. По воспоминаниям современницы, в «небольшом, но прелестном» театре ложи были обиты голубым бархатом.

Петровский парк сразу же стал модным, часто посещаемым московским высшим обществом, любимым гуляньем. Со временем все кругом застроилось: «тут стали все, кто только мог, покупать и строить себе дачи в парке, и начались гулянья по воскресеньям и по праздникам, театры и балы в воксале». Дачи, по словам современника, были «одна другой лучше, одна другой привлекательнее; капризы архитектуры играют важную роль. Каждый владелец дачи изобретал по своему вкусу: готика сливалась с прихотями последней моды, Азия с Европой, Греческий стиль с Мавританским, камень с деревом, но в общем итоге все так дружно, все так мило – это целыйгород дач». Сам Осип Бове, лучший и известнейший московский архитектор, можно сказать, создатель стиля московского ампира, имел в Петровском парке дачу, которая отнюдь не была выдержана в канонах классической архитектуры – это было живописное нагромождение разнообразных форм. В Петровском парке была дача писателя и директора московских театров М.Н. Загоскина, купившего ее на деньги, полученные от необыкновенно популярного романа «Юрий Милославский».

Со временем в парке появилось множество ресторанов и прочих заведений: стали известны рестораны «Мавритания», «Стрельна», «Эльдорадо», «Юль», ближе к популярному месту перевел свой ресторан с Петровки и Транкль Яр. Для «Мавритании» выстроили причудливый «мавританский» замок, а «Эльдорадо» обзавелось собственным помпезным зданием на углу нынешних улиц Красноармейской и Серегина (бывшие Зыковский и Пеговский переулки, № 7), выстроенным инженером Н.Д. Поликарповым.

Цыгане, выступавшие в ресторанах Петровского парка, обычно селились неподалеку. Даже до недавнего времени в соседнем Эльдорадовском переулке сохранялись несколько деревянных домов, которые среди окрестных жителей были известны под именем «Цыганского уголка», – их снесли в 1958 г.

Парк постепенно приобретал известность не только как дачный пригород (хотя там и в советское время – в 1924 г. – было более 500

В начале XX в. город был серьезно озабочен судьбой Петровского парка. Дворцовое ведомство в погоне за прибылью отдавало участки парка под разнообразную застройку, и он постепенно исчезал как место гулянья. Московские городские власти, озабоченные сохранением зеленого массива, которым пользовались горожане, обратились в 1900 г. с просьбой к императору (кому и принадлежал парк), «дабы Петровский парк был сохранен в целости и неприкосновенности». Министерство двора отказало в этой разумной просьбе, ибо, по его мнению, «опасения за будущность Петровского парка не оправдываются обстоятельствами дела и намерениями министерства двора». Самые же большие потери Петровский парк испытал в советское время, когда вся его южная часть была отдана под спортивные сооружения, – там на месте театра (отчего и аллея называется Театральной) появился самый большой тогда стадион «Динамо», а позднее – прочие строения за Прудовой аллеей.

В нынешнем парке сохранилось немного старых зданий. Одно из них находится в Нарышкинской аллее, которая называлась так по даче камергера Павла Петровича Нарышкина (он приходился внуком комнатному стольнику К.А. Нарышкину, владельцу Братцева), перешедшей потом к его вдове Анне Дмитриевне. Их дочь Мария, бывшая замужем за графом Марком Николаевичем Булгари, скончалась совсем молодой – девятнадцати лет, а летом 1841 г. на даче в Петровском парке умерла и четырнадцатилетняя внучка Анна Булгари, и в память о них неутешная бабушка решила построить церковь. В сентябре 1842 г. она подает прошение и получает разрешение на постройку церкви на угловом участке между Нарышкинской и Дворцовой аллеями. А.Д. Нарышкина пожертвовала на нее 200 тысяч рублей ассигнациями, а также 25 тысяч на обеспечение церковного причта. Проектировал здание архитектор дворцового ведомства Ф.Ф. Рихтер, известный своими реставрационными работами древнерусских церквей и восстановлением дома Романовых на Варварке.

Наверху, в холодной летней церкви, помещался главный престол Благовещения Богородицы, а внизу – придельные Симеона и Анны, Ксенофонта и Марии, освященные в воспоминание дочери Марии и внучки Анны. В советское время церковь закрыли, передали Военно-воздушной академии, которая исковеркала здание, приспособив его под склад; рядом же, на углу двух аллей, поставили пивной бар.

Церковь отдали патриархии в 1991 г., и с тех пор она преобразилась: поставлены кресты, подняты колокола, отремонтировали снаружи и внутри, главы позолочены, устроен новый иконостас, где есть иконы XVII и начала XVIII в., на фасадах помещены мозаичные изображения митрополита Филарета и патриарха Тихона.

На той же Нарышкинской аллее есть еще один любопытный памятник старины – это так называемая вилла «Черный лебедь» (№ 5), построенная для Николая Рябушинского, отпрыска известного старообрядческого рода богачей. Она была выстроена в 1908 г. в стиле модного тогда неоампира архитектором В.Д. Адамовичем, много проектировавшим для московских богачей. Особенностью этой виллы стала ее обстановка, о которой сразу же пошли разговоры в Москве – экзотическая, специально изготовленная мебель, украшения, привезенные из самых разных стран, картины старинных и современных художников, посуда с эмблемой виллы – черный лебедь в овале. Во дворе виллы гуляли заморские экзотические птицы, стоял специально выстроенный «львятник», в котором содержался, правда, не лев, но леопард.

Сам владелец виллы также был на устах у всех. Бесконечные кутежи, содержание красивых женщин, скандальные выходки, крупная игра дали ему прозвище «шалый».

По некоторым сведениям, дача была продана, а по другим – проиграна за одну ночь в карты Леону Манташеву (в картуше над входом буквы «ЛМ» – Леон Манташев). После пожара в 1915 г. он отделал ее заново (работы велись, вероятно, архитекторами А.Г. Измировым и Весниными).

Петровский парк памятен тем, что здесь в майский день 1827 г. московские друзья прощались с Пушкиным, уезжавшим в Петербург после своего триумфального пребывания в Москве, куда его вызвал из михайловской ссылки Николай I. Тогда, 19 мая, по воспоминаниям, была плохая погода, и у Пушкина было подавленное настроение, вызванное, возможно, неясными предчувствиями – как-то встретит императорский Петербург бывшего ссыльного… Правда, Ксенофонт Полевой (брат известного журналиста, издателя «Московского телеграфа») писал о том, что «некоторые объясняли дурное расположение Пушкина, рассказывая о неприятностях его по случаю дуэли, окончившейся не к славе поэта». По описанию Полевого, «…на дачу Соболевского, около вечера стали собираться знакомые и близкие Пушкина. Мы увидели там Мицкевича… Постепенно собралось много знакомых Пушкина, и уже был поздний вечер. Наконец приехал Александр Алексеевич Муханов… и объявил, что он был вместе с Пушкиным на гулянье в Марьиной роще (на этот день пришелся Семик) и что поэт скоро приедет. Уже поданы были свечи, когда он явился, рассеянный, невеселый, говорил, не улыбаясь (что всегда показывало его дурное расположение), и тотчас после ужина заторопился ехать. Коляска его была подана, и он… укатил в темноте ночи».

Родственник Александра Сергеевича, его шурин Сергей Николаевич Гончаров, гласный Московской городской думы, участвовал в дуэли, состоявшейся в Петровском парке 26 февраля 1864 г., о которой говорила вся Москва. Противником его был Михаил Никифорович Катков, издатель и редактор «Московских ведомостей». Дело в том, что Катков оскорбительно отозвался о членах думы. Депутаты потребовали объяснений, завязалась полемика, которая окончилась вызовом Каткова на дуэль. Секундантом Гончарова был один из его племянников, сын А.С. Пушкина, вместо Каткова явился П.М. Леонтьев, его сотрудник. Дуэль окончилась благополучно, оба вышли из-под выстрелов невредимыми. Передовая статья либеральных «Русских ведомостей» откликнулась на это событие, которое «…было вызвано горячей защитой новых учреждений общественного самоуправления и сопровождалось формулировкой с ее стороны высоких требований самой печати: свобода слова, сила знания, возвышенная идея и либеральная чистота».

В Петровском парке у своего товарища барона Дмитрия Розена (сына командира Отдельного Кавказского корпуса) в апреле 1841 г. остановился на несколько дней Лермонтов перед возвращением на Кавказ. Это было его последнее посещение Москвы. «Ах, если бы мне позволено было оставить службу, с каким бы удовольствием поселился бы я здесь навсегда», – говорил он.

С июня по начало августа 1855 г. у В.П. Боткина, снимавшего дачу в Петровском парке, остановился Некрасов, который приехал в Москву для лечения искусственными

В июле 1858 г. у своего парижского знакомого Д.П. Нарышкина жил приехавший в Россию Александр Дюма-отец. Хозяин дачи был женат на давней приятельнице Дюма французской актрисе Женни Фалькон, которая играла в Михайловском театре в Петербурге, а потом оставила подмостки и открыла один из самых известных салонов в городе. Из Москвы Дюма отправился в Нижний Новгород, а потом на юг, на Кавказ.

В Петровском парке жил С.Т. Аксаков вместе с дочерью часть лета 1858 г. Он написал здесь рассказ «Собирание бабочек».

Ходынское поле

Левее Петербургского шоссе, между современными Беговой улицей, Хорошёвским шоссе и Живописной улицей, простиралось песчаное Ходынское поле, теперь уже невидное из-за плотной застройки по проспекту. По полю текли речки Ходынка и Таракановка. Ходынка берет начало в болотах, находившихся несколько восточнее села Всехсвятского, идет далее по северной границе Ходынского поля и после слияния с Таракановкой огибает восточную границу поля и впадает в Москву-реку у бывшей деревни Шелепихи.

Первые упоминания о Ходынском поле встречаются в текстах духовных грамот (то есть завещаний) великих князей, где оно именуется «лугом». Вот духовная грамота князя Дмитрия Донского 1389 г.: «А из Московъских сел даю сыну своему, князю Юрью село Михалевъское, да Домантовъское, да луг Ходыньскии». В 1433 г. князь Юрий оставил Ходынское поле своему сыну Дмитрию Красному. Оно же было упомянуто и в завещании великого князя Василия III 1461 г., когда он передавал его своей жене Марии Ярославне: «А московских сел даю своеи княгине… мелницю Ходыньскую с лугом с Ходынским».

Ходынское поле было свидетелем многих событий в истории Москвы. В Смутное время, в начале XVII в., тут происходили стычки между войсками самозванца Лжедмитрия II и законного царя Василия Шуйского. Вот описание Н.М. Карамзиным боя 5 июля 1609 г.: «Неприятель быстрым движением вломился в средину Царских полков, смял конницу и замешал пехоту: тут с одной стороны Воевода Князь Иван Куракин, с другой Князья Андрей Голицын и Борис Лыков, уже известные достоинствами ратными, напали на изменников и Ляхов. Зачался бой, в коем, по уверению Летописца, Московские воины превзошли себя в блестящем мужестве, сражаясь, как еще не сражались дотоле с Тушинскими злодеями; одолели, гнали их до Ходынки и взяли 700 пленников». После этого боя подмосковный тушинский лагерь «Вора», как называли русские летописи Лжедмитрия II, распался. После многих лет шатания и разброда Смутное время закончилось избранием молодого Михаила из рода Романовых царем. Отец его, патриарх Филарет, после многих лет польского плена был встречен в 1619 г. на Ходынском поле московскими властями, всеми боярами, дворянами и приказными людьми, гостями торговыми и всякими жилецкими (жильцами назывались служившие при царском дворе на посылках. –Авт.) людьми, а потом, не доезжая речки Пресни, Филарета встретил сам царь.

Надо думать, что о Ходынском поле говорится в охотничьем дневнике царя Алексея Михайловича, когда он 25 апреля 1657 г. «в суботу, после раннего кушанья ходил в поход на Тверские поля тешитца, а к Москве пришел в последнем часу дня».

В XVII–XVIII вв. до Ходынского поля доходила земля, использовавшаяся москвичами для выгона скота. Позднее здесь копали глину, и все было покрыто ямами и выработками, тут же были огороды, землянки и шалаши окрестных жителей.

В 1775 г. Ходынское поле неузнаваемо переменилось. В этом году после долгой и напряженной войны с Турцией, длившейся шесть лет, Екатерина II праздновала заключение Кючук-Кайнарджийского мира. Многократно советники Екатерины предлагали закончить войну, но каждый раз она отвечала отказом, пока, несмотря на неимоверные трудности, непомерные финансовые и людские тяготы, несмотря на грозный пугачевский бунт, удалось закончить войну выгодным для Российской империи миром, который разрешил три основные задачи: открытие выхода русским судам из Черного моря, усиление влияния на Северный Кавказ (что послужило в дальнейшем преддверием активной экспансии России) и отделение Крымского ханства от Османской империи и последующее присоединение его к России.

Мир был подписан 10 июля 1774 г. в болгарской деревне Кючук-Кайнарджи, и на следующий год Екатерина приказала отпраздновать его особенно широко – это празднование должно было быть, по ее словам, «такое великолепное, какого до сих пор не видывали».

Вот что она писала: «Я не пожелала воздвигать никаких храмов, ни Минерве, ни Янусу, ни чорту и его бабушке; но у нас будет представлено на твердой земле Черное море со всеми приобретениями России… для устройства народного праздника была избрана обширная равнина, в двух верстах за городом, которую наименовали Черным морем; к нему вели две дороги, названные: одна – Доном, а другая – Днепром; по бокам этих дорог были расставлены виды усадьб, ветряных мельниц, деревень, харчевень и проч. Море было усеяно кораблями; на холмах, окаймляющих поле, воздвигли строения, которые получили названия Керчи и Эникале. Это были танцевальные залы, Азов был столовой, а Кинбурн – обширным театром; быки, бьющие вином фонтаны, канатные плясуны, качели и другие увеселения для народа помещались по ту сторону моря; в Таганроге сделали ярмарку; фейерверк устроили за Дунаем; остальное пространство было украшено иллюминацией».

Императрица провела почти весь 1775 г. в Москве – прибыла в город 22 января и покинула его 7 декабря. Ходынское поле она посетила в первый раз 15 мая: «Ея Императорское Величество… соизволила предпринять шествие с фрейлинами и кавалерами в путевом экипаже на Ходынку, где производится строение для будущего торжества о мире. По прибытии на Ходынку, соизволила Ея Величество смотреть начатое строение и планы, которое показывал Его Высокопревосходительство, Михаил Михайлович Измайлов, потом Ея Величество отсутствовать соизволила в село Коломенское…» Следующий раз она была на месте будущего праздника 30 июня: «В 9-м часу Ея Императорское Величество соизволила поехать в дежурной карете с дежурным Генерал-Адъютантом графом Яковом Александровичем Брюсом на Ходынку, для смотрения строющагося там строения к будущему торжеству мира… По прибытии на оную Ходынку, не доезжав до строения, Ея Величество соизволила из кареты выдти и следовать пешком к тому строению, и соизволила ходить по всем местам, осматривая строение; по осмотрении всего в 11-м часу дня отбыв во Дворец, по прибытии куда соизволила отбыть во внутренние Свои покои».

Вся Москва была взбудоражена ожидаемыми праздниками, распространялись самые разные слухи, и каждый день на Ходынское поле отправлялись кареты и толпы народа. По словам Андрея Болотова, известного агронома и автора мемуаров, «…все сие время употребили мы… на неоднократною езду на Ходынку, для смотрения на все деланныя там ко всенародному празднеству приуготовления. Вся Москва занималась тогда сим осматриванием, и мы всегда съезжались со множеством карет, либо туда едущих, либо назад возвращающихся оттуда». Болотов подробно описывает вид и назначение строящихся зданий:

На Ходынском поле «поделано было несколько небольших морских судов, и расстановлены с их мачтами и флагами, в разных местах на оной равнине, представляющей море, будто бы плавающими… воздвигнут был также в довольном отдалении от главного павильона против задней его стороны особой и нарочно для сего случая построенной театр для увеселения публики театральным безденежным представлением».

А вот «для увеселения же подлого народа поделано было прямо против переднего фаса павильона, за помянутою равниною, представляющею море, множество круглых качелей, открытых театров и воздвигнутых шестов для лазанья и снимания с них разных вещей, назначенных в награду тем, коим удастся взлезть на оные».

Многие исследователи предполагали, основываясь, в частности, на близости построек с царицынскими (указывали, к примеру, на идентичность павильона «Кинбурн» и Оперного дома), что проекты увеселительных строений делал В.И. Баженов, привлекший к их разработке М.Ф. Казакова. Однако есть вполне убедительные предположения о значительно большем вкладе Казакова, высказанные искусствоведом М.В. Нащокиной в сборнике «Матвей Федорович Казаков и архитектура классицизма».

Празднество было действительно необыкновенным, множество людей посетило его: так, Екатерина сообщала о четырех тысячах экипажей и о 60 тысячах человек, «которые веселились, как только можно, в этом очаровательном местечке… и что же! несмотря на такое стечение, все обошлось без малейшего приключения и при всеобщем веселии и наслаждении», но не так было почти через сто лет, когда праздновалась коронация последнего императора…

В первой половине XIX в. Ходынское поле было далекой окраиной города, там устраивались травли медведей и кулачные бои. На этом пустынном поле нашли тело Симоны Диманш, возлюбленной А.В. Сухово-Кобылина, которого и обвинили в ее убийстве. Следствие продолжалось много лет, вина не была доказана, и горький опыт, полученный им, нашел воплощение в известной пьесе «Дело».

В 1866–1871 гг. на Ходынском поле построили водокачку, которая поднимала воду из колодца, круглого сооружения диаметром 18 аршин (то есть почти 13 метров), и доставляла воду в город в количестве 180 тысяч ведер ежедневно.

В XIX в. поле стали использовать как место для летних военных лагерей, разбиваемых там ежегодно с мая по октябрь. Палаточные лагеря располагались в основном в западной части поля, а в восточной проводились учения. Позднее были построены и постоянные помещения для войск – Николаевские казармы в южной части Ходынского поля. Здания сохранились – их можно увидеть на современной улице Поликарпова за домом № 19 (корп. 2).

Почти напротив казарм находится церковь во имя иконы «Отрада и Утешение», восстановленная недавно прихожанами. Она была выстроена по проекту архитектора В.Д. Адамовича в 1907 г. в память всех погибших во время революционных событий, начиная от великого князя Сергея Александровича, погибшего от бомбы, брошенной террористом в Кремле, и кончая солдатами и городовыми, выполнявшими свой долг при подавлении восстания в Москве в 1905 г. В церкви находились большие беломраморные доски с выгравированными на них именами погибших и не только в Москве, а по 73 российским губерниям, всего же на досках было перечислено 1850 человек.

На территории обширного Ходынского поля находилось еще несколько церквей. Это деревянный храм Св. целителя Пантелеймона, построенный в 1897 г. (архитектор И. Молчанов) при лагерном отделении военного училищного госпиталя; к нему в 1902 г. пристроили и каменное здание, освященное во имя иконы «Скоропослушницы» (надо думать, такая разновидность иконы была выбрана с определенной целью – чтоб кадеты слушались). Ее здание сохранилось: недавно приведенное в порядок, оно находится в глубине застройки на улице Маршала Рыбалко (№ 6). На Ходынском поле выстроили и деревянную церковь Св. Сергия Радонежского, как было сказано в прошении главного жертвователя Н.П. Каверина, «в память благополучного пребывания Их Императорских Величеств в 1883 г. в Москве и Высочайшего смотра войск 28 мая того же года на Ходынском поле». Целью постройки храма было заменить временные церкви, открывавшиеся каждый год в палаточных военных лагерях. Он был заложен 24 июня 1892 г. (проект архитектора И.П. Херодинова), но уже не в память «благополучного пребывания», а в память столь же благополучного избавления наследника Николая Александровича от смертельного удара мечом самурая во время визита в Японию. Чудесный, весь резной храм освятили 23 мая 1893 г. Он, конечно же, не уцелел, а находилась церковь недалеко от дома № 6 по улице Куусинена, к северу от него.

В военных лагерях в 1914 г. построили первую в Москве радиотелеграфную станцию мощностью 100 кВт, которая так и называлась – Ходынская. После переезда советского правительства в Москву она стала важнейшим средством связи центра с окраинами огромной страны.

Ходынское поле было весьма удобным местом для устройства выставок. Если раньше они открывались в Манеже или в Александровском саду, то крупным выставкам там было тесно. В 1882 г. на Ходынском поле открыли огромную Всероссийскую промышленно-художественную выставку. На поле выстроили более 80 различных сооружений, спроектированных архитекторами А.И. Резановым, А.Е. Вебером, А.С. Каминским. Главное здание было круглым, в плане похожим на колесо, от центра которого отходили 8 корпусов-«спиц», соединенных двумя концентрическими галереями. В зданиях выставки находились промышленный, военный и морской, научно-учебный отделы, а также садоводства, кустарной промышленности, польский и финляндский. В художественном выставлялись произведения Айвазовского, Ге, Верещагина, Маковских, Перова, Поленова и других наиболее известных тогда художников. Отдельные павильоны имели такие крупные и быстро развивающиеся фирмы, как Кузнецова (фарфор), Абрикосовых (кондитерские изделия; в нем выставили бюст императора из сахара), Брокара (парфюмерия) и др. На выставке был и концертный зал на 2150 зрителей, где серию концертов дал Антон Рубинштейн.

Из

Выставка пользовалась большой популярностью: она работала 4 месяца, и ее посетило более миллиона человек. Французская газета отмечала тогда, что «выставка 1882 г. составляет истинное торжество для промышленной России, она служит выражением громадного прогресса во всех отраслях человеческого знания».

И в дальнейшем Ходынское поле было известно своими выставками: там в 1885 г. состоялась Ремесленная, в 1891-м – Французская торгово-промышленная, в 1914-м – Фабрично-заводская и ремесленная, а в 1916 г. собирались открыть огромную Всероссийскую выставку, которая по понятным причинам не состоялась.

Однако наибольшую – трагическую – известность Ходынское поле получило в дни коронации Николая II. Программа празднеств вступления на трон русских императоров обычно включала народное гулянье, которое устраивалось на обширном пространстве. Так, во время коронации Александра I гулянье проходило на Сокольничьем поле, Николая I – на Девичьем, Александров II и III – на Ходынском.

Во время коронации Николая II решили сделать народное гулянье как при его отце, на том же поле, и раздать такие же подарки. В течение зимы 1895/96 г. на части поля, площадью примерно в одну квадратную версту, примыкавшей к Петербургскому шоссе напротив Петровского дворца, построили множество деревянных павильонов, трибуны, концертный зал, качели, лавки и пр. В числе их было и 150 буфетов для раздачи подарков – цветного платка с изображением Кремля и государственного герба, в который были завязаны фунтовая (фунт = 454 грамма) сайка, полфунта колбасы, вяземский пряник, сласти и орехи. К нему прилагалась эмалированная кружка с вензелями Николая и Александры. Согласно программе увеселений, 18 мая 1896 г. в 10 часов утра по определенному сигналу должна была начаться раздача подарков.

Привлеченные слухами о даровом угощении на Ходынское поле еще с полудня 17 мая начали приходить толпы народа из Москвы и пригородов – в город прибывали переполненные поезда. Люди располагались провести ночь на самом поле, разжигали костры, выпивали, пели и плясали; подходили всю ночь: казалось, что вся Москва двинулась сюда, народ запрудил улицы, ведшие к Петербургскому шоссе. Уже вечером 17 мая все поле было покрыто людьми, они не могли лежать или сидеть, можно было только стоять, тесно прижавшись друг к другу. К раннему утру следующего дня на поле собралось, по разным сведениям, от пятисот тысяч до полутора миллиона человек.

Все свидетели отмечают такую страшную и неожиданную деталь, как густой, темно-серый туман человеческих испарений, поднявшийся над Ходынским полем. Через него не различали человеческие лица даже на близком расстоянии, дышать внутри толпы было почти невозможно, и многие умирали от удушья. Температура ночью 18 мая была 20 градусов Реомюра (то есть плюс 25 градусов Цельсия), и ни малейшего ветерка. Умершие оставались в толпе, иногда удавалось вытащить еще живых детей наверх, и они уходили по головам людей в толпе. Вот как описывает эту картину очевидец: «Над людскою массою стоял густым туманом пар… находившиеся даже и в первых рядах обливались потом и имели измученный вид; одни стояли с широко раскрытыми, налитыми кровью глазами, а у других лица были искажены, словно у мертвецов; из толпы немолчно неслись ужасные, как бы предсмертные крики и вопли, а атмосфера была настолько насыщена испарениями, что люди задыхались от недостатка воздуха и зловония». Уже к полуночи из толпы выносили потерявших сознание людей.

Те, кто наблюдал угрожающее скопление людей на Ходынском поле, всю ночь звонили властям – постоянно просили их о направлении дополнительных нарядов полиции и солдат для поддержания порядка. Но ни московские власти – генерал-губернатор, великий князь Сергей Александрович (дядя Николая), ни обер-полицмейстер Власовский, ни дворцовые власти никак не реагировали на многочисленные предупреждения о возможном несчастии. Никого не было послано, ничего не было сделано, на поле не было ни врачей, ни воды, ни лекарств, ни перевязочных средств. Как потом сообщалось, у буфетов с подарками не были сглажены неровности, оставались не засыпанные ямы, к самим буфетам вели узкие проходы.

Раздавать подарки стали в шесть часов утра, толпа ринулась за ними, и тут-то началось: давили насмерть. Власти прибыли только в девять утра, когда было все кончено и приходилось только убирать трупы. Целый день, до 9 часов вечера, их свозили с глаз долой, на окраины Ходынки. Император со свитой прибыл на поле в полдень, где как ни в чем не бывало веселился народ. Как писал С.Ю. Витте, все думали, «не последует ли приказ государя, чтобы это веселое торжество по случаю происшедшего несчастья обратить в торжество печальное и вместо слушания песен и концертов выслушать на поле торжественное богослужение». Но Николай невозмутимо прослушал музыкальную программу и после этого покинул Ходынку. Ему доложили о несчастии, и он посетил Екатерининскую и Мариинскую больницы, «обошел все палаты и бараки, где помещались раненые, и милостиво с ними беседовал, расспрашивая, как они были ушиблены», а вечером присутствовал на балу у французского посла. «Поехали на бал к Montebello. Было очень красиво устроено, но жара стояла невыносимая. После ужина уехали в 2 ч.», – записал в дневнике Николай. Именно этот поступок новокоронованного императора особенно возмутил общественность. Многие предполагали, что Николай посетит не бал, а часовню Иверской Богоматери, но он сделал вид, что ничего не произошло. Как писал в своих воспоминаниях генерал А.А. Игнатьев, бывший тогда пажом при дворе, «я не мог себе представить, что этот бездушный сфинкс через несколько лет с таким же равнодушием отнесется к цусимской трагедии, к расстрелу народа 9 января – в день кровавого воскресенья, к гибели русских безоружных солдат в окопах империалистической войны…»

Поэт Константин Бальмонт пророчески заметил:

Кто начал царствовать Ходынкой,

Тот кончит, встав на эшафот!

По официальным (и, очевидно, заниженным) данным, было убито 1389 человек, ранено 2690, то есть пострадало более 5 тысяч. Однако, по мнению иностранных независимых наблюдателей, только убитых было не менее 4–4,5 тысяч. Для детей тех, кто погиб на Ходынке, устроили приют. На него ничтожную сумму – 10 тысяч рублей – выдала Александра Федоровна, Николай же добавил «на усиление средств, пожалованных» ею, еще 10 тысяч. Эхо трагедии разнеслось по всему миру, и везде начался сбор средств для пострадавших. Кто только не присылал деньги в далекую Россию – во французском городе Монпелье собрали 150 рублей, а из Алжира прибыли

Расследование Ходынской трагедии тянулось долго; оно, как потом сообщали, «особенно осложнилось тем, что августейший генерал-губернатор, у которого полковник Власовский пользовался особым весом и доверием, усиленно отстаивал обер-полицмейстера». Кончилось же все тем, что Власовского сняли с должности и наказали некоторых подчиненных. «Князь Ходынский», как прозвали Сергея Александровича в России, был спасен от ответственности своим племянником, Николаем II, слово же «Ходынка» осталось с тех пор в русском языке. Умный и проницательный наблюдатель российской действительности, А.С. Суворин записал тогда в дневнике: «Дни этой коронации – яркие, светлые, жаркие. И царствование будет жаркое, наверное. Кто сгорит в нем и что сгорит? – вот вопрос. А сгорит, наверное, многое, но и многое вырастет! Ах, как нам надо спокойного роста!» Этого не дождались…

В 1910 г. в восточной части Ходынского поля был устроен аэродром, принадлежавший Московскому обществу воздухоплавания. На нем впервые состоялись полеты знаменитого С.И. Уточкина. На Ходынском аэродроме летал на специально построенном для него самолете «Моран» летчик П.Н. Нестеров, автор знаменитой «петли Нестерова». Предвоенные газеты июля 1914 г. сообщали, что «штабс-капитан Нестеров совершил несколько полетов на новом аппарате, во время которых поднимался на высоту до 1000 метров, планируя, и делал спуск по спирали». Через месяц он погибнет в воздушном бою, впервые применив таран. Постепенно полеты стали одним из городских развлечений, и любители их, бывало, ночевали у Ходынского аэродрома, чтобы поспеть к началу полетов. Многие полеты тогда кончались трагично – по традиции на местах падения самолетов, еще несовершенных, товарищи погибших летчиков высевали красные маки, и сверху все Ходынское поле было покрыто красными кругами.

Возможно, что появление аэродрома именно на Ходынке было вызвано тем, что рядом находился первый крупный московский авиационный завод, для продукции которого требовалось большое и пустое поле.

История завода начинается в 1883 г. с небольшой механической мастерской на Садовой-Триумфальной, которую приобрел мелкий предприниматель Юрий Меллер. Вскоре он переключился на производство велосипедов, входивших тогда в моду. Несмотря на то что московский полицмейстер пытался запретить велосипедную езду, «ибо лошади при встрече с едущими велосипедистами пугаются и бросаются в стороны», велосипеды все-таки стали все более и более распространяться – если в 1895 г. Меллер произвел 150 велосипедов, то через пять лет – 11 тысяч. Велосипеды, как и завод, стали называться «Дукс», что в переводе с латинского означает «вождь», «предводитель», «ведущий». В прежней мастерской стало тесно, и Меллер приобрел большой участок на 3-й Тверской-Ямской улице. Он всегда был очень чуток к новому: стал выпускать автомобили, веломотоциклы, аэросани, дирижабли и, наконец, аэропланы. С началом войны против немцев Меллер переменил свою фамилию на Брежнев и продолжил трудиться на благо русской авиации. После Октябрьского переворота завод переименовали в «Государственный авиазавод № 1», где, в частности, выпускали знаменитые самолеты конструктора Н.Н. Поликарпова.

Ходынский аэродром в советское время получил название «Центральный имени Л.Д. Троцкого», а потом «имени М.В. Фрунзе». Это переименование вызвало такой стишок Маяковского, о котором он, я думаю, потом старался не вспоминать:

Заменить ли горелкою Бунзена

Тысячевольтный Осрам?

Что после Троцкого Фрунзе нам,

После Троцкого Фрунзе – срам.

(Горелка Бунзена работала на газе и давала мало света, «Осрам» – фирма, производившая электрические лампы.)

Некоторое время аэродром служил для испытательных полетов, с него отправлялись первые рейсовые пассажирские самолеты в Нижний Новгород, а также по первой международной линии в Кёнигсберг, отсюда 18 мая 1935 г. ушел в свой последний полет гигантский (размах крыльев – 63 метра, а вес 42 тонны) агитсамолет «Максим Горький». На борту находились 11 человек команды и 35 пассажиров. Его сопровождал истребитель под управлением летчика Благина. Вскоре после взлета Благин, делая фигуру высшего пилотажа, «врезался в лоб» «Максима Горького». Вот как описывало это происшествие секретное донесение НКВД: «После удара „Максим Горький“ начал крениться», по мере падения крен увеличивался, и в 4 километрах от аэродрома он упал на дом в рабочем поселке «Сокол». Рядом с ним потерпел катастрофу самолет И-5, пилотируемый летчиком Благиным, который характеризовался в этом же донесении «как социаль ночуждый элемент». В небе над Ходынкой 15 декабря 1938 г. разбился В.И. Чкалов, ходили слухи о причастности чекистов к этой трагедии.

До 1960 г. на аэродроме базировался авиационный полк, обеспечивавший полеты членов Политбюро, а потом его передали военным, и тут имел право садиться только один самолет – Министра обороны Гречко.

Аэродром еще долго служил по своему назначению, в 1971 г. с него поднялся Ил-76, а в 1976 г. – Ил-86, и даже еще недавно власти предполагали устроить тут международный бизнес-аэропорт.

Всехсвятское

Старинное название села было «Святые Отцы на Прудах»: есть предположение, что тут в XIV в. находился Всехсвятский монастырь, который и дал название селу, но подтверждающих это документов не находится, а село иногда называлось просто и без церемоний – «Лужа Отцовская».

Оно впервые упоминается в завещании князя Ивана Юрьевича Патрикеева, датируемом концом XV столетия, в котором он передает своему сыну, тоже Ивану, у Москвы село «Отцы Святые, да Щукино, с селцы и с деревнями». В княжение Василия Дмитриевича выходец из Литвы князь Юрий Патрикеевич оттеснил, или, как изящно выражались в то время, «заехал», родовитых московских бояр и занял между ними первое место. Долгое время он играл видную роль при великокняжеском дворе, неоднократно начальствовал над московскими полками, был послом великого князя в Новгороде, подпись его сына стояла первой под завещаниями великого князя.

Однако в 1499 г. Патрикеевых постигла великая опала. Дело в том, что великий князь Иван III имел сына от первого брака, который умер молодым (он так и остался в истории как Иван Молодой), и возник вопрос о престолонаследии. При дворе образовались две партии: в одной главную роль играли князья Ряполовские и Патрикеевы, поддерживавшие права на престол внука Ивана III Дмитрия, сына рано умершего Ивана Молодого и Елены, дочери молдавского господаря, и другая, которая поддерживала Василия, второго сына Ивана III от брака с Софьей Палеолог. Был открыт заговор со стороны Софьи и ее сторонников, и Иван объявил наследником Дмитрия, но вскоре Софья сумела вернуть расположение великого князя, и все поменялось – Василия объявили в 1499 г. наследником престола, а Дмитрия посадили в «тесную палату», где он и умер в 1509 г., двадцати шести лет, «в велицей нуже, в тюрме». Патрикеевы же лишились всего, что имели – и положения при дворе, и земель, и накопленных богатств. «Сия первая знаменитая Боярская опала изумила Вельмож, доказав, что гнев Самодержца не щадит ни сана, ни

Вероятно, с того времени «Отцы Святые» и стали великокняжеской собственностью, которую царь Федор Иоаннович позднее жалует Архангельскому собору. В 1599–1615 гг. Всехсвятское было отдано «на пропитание» епископу Елассонскому Арсению, приехавшему в Москву в 1588 г. и навсегда оставшемуся в ней. Он стал служить в кремлевском Архангельском соборе: «безотступно живет у царских гробов, у Архангила… служит завсегда по родителях государьских». Известно, что епископ построил в селе церковь.

Еще одно известие об «Отцах Святых» относится к 1599 г., когда тут встречают жениха дочери царя Бориса Годунова Ксении. Сын свергнутого с престола шведского короля Эрика XIV, Густав Ирикович, как прозвали его в России, с малых лет скитался по Европе. Он получил прекрасное образование, знал много языков и особенно увлекался химией – его прозвали «вторым Парацельсом» (Парацельс – псевдоним знаменитого средневекового врача и химика Филиппа фон Гогенгейма). Борис Годунов очень хотел породниться с представителем европейской династии и пригласил Густава приехать в Россию. Он был встречен с большим почетом, во Всехсвятском его приветствовал ясельничий Михаил Татищев, «а с ним же послано было королевичевым людям 20 лошадей». Но Густав не пошел на категорическое требование царя стать православным, и его заключили в тюрьму, но затем дали в удел город Кашин, где он и скончался в 1607 г. Его необычная судьба вдохновила писательницу Елену Вельтман, написавшую роман «Приключения королевича Густава Ириковича, жениха царевны Ксении Годуновой», опубликованного журналом «Отечественные записки» в 1867 г.

В Смутное время Лжедмитрий II обосновался в Тушине, а войска законного царя Василия Шуйского под командованием князя М.В. Скопина-Шуйского разместились в окрестностях «Святых Отцов», в своей главной квартире – «Княжьем дворе». Войска князя были вынуждены отступить, а село было занято Лжедмитрием II, который остановился в том же «Княжьем дворе». Впоследствии Лжедмитрий был вынужден бежать, зарыв, по преданию, сокровища там. Автор книги о Всехсвятском, изданной в 1898 г., И.Ф. Токмаков даже точно описал место, где они были зарыты: «в Песочном переулке, ведущем к лагерям, против дачи Софиано… войдя в ворота, направо», но добавил, что, «кажется, никто не полюбопытствовал заглянуть в недра земли и проверить слухи». Этой легенде отдал дань и москвовед Н.П. Бочаров, напечатавший в газете «Курьер» очерк «Клад Тушинского вора и первые годы села Всехсвятского».

Во второй половине XVII в. (около 1681 г.) владельцем села был племянник первой жены царя Алексея Михайловича князь Иван Милославский, один из самых влиятельных царедворцев в правление царевны Софьи. Здесь у него по переписной книге находится «боярский двор» и церковь во имя Всех Святых, выстроенная им в 1683 г. и давшая селу имя – Всехсвятское.

Его дочь Федосья принесла село в приданое царевичу Александру, сыну царя Имеретии Арчила II, вынужденного бежать из собственной страны под натиском врагов и нашедшего приют в России. Царевич Александр стал близким ратником Петра I, был вместе с ним в Европе, изучал там артиллерийское дело и по возвращении в Россию назначен первым генерал-фельдцейхмейстером, то есть начальником артиллерийского ведомства. В войне со шведами он попал в плен и, несмотря на несколько попыток вызволить его, так и умер в Швеции в 1710 г.

Село перешло к его сестре Дареджан Багратиони, имеретинской царевне. При праздновании Ништадтского мира Петр I устроил в 1722 г. маскарадное шествие и начал его во Всехсвятском. По словам камергера голштинского герцога Фридриха Берхгольца, участники маскарада собрались накануне у князя Меншикова в его дворце на Мясницкой, а на следующий день, «января в 5 часов утра… с Его Величеством последовали к Милитинской Царевне, владелице Всехсвятского, женщине уже немолодой. У нее опять закусывали, после чего в 9 часов утра» маскарадный поезд, состоявший из флотилии судов, поставленных на сани, двинулся в Москву.

В селе Всехсвятском царица Дареджан, или Дарья Арчиловна, выстроила в 1733 г. вместо старой обветшавшей новую церковь, которая стала центром грузинской колонии в Москве. Во Всехсвятском последние годы своей жизни – с ноября 1724-го по январь 1725-го – провел выдающийся просветитель, автор толкового словаря грузинского языка Сулхан-Саба Орбелиани. Здесь же жил грузинский поэт Мамука Бараташвили, автор трактата о стихосложении. Предполагается, что во Всехсвятском с 1740 по 1774 г. работала первая грузинская типография.

Царевна Дарья умерла в 1740 г., а через восемь лет Всехсвятское пожаловали братьям Бакару и Георгию, сыновьям картлийского царя Вахтанга VI; после кончины Бакара в 1750 г. половина Всехсвятского перешла к его вдове и детям, другая половина осталась за его братом Георгием, который выстроил в селе летний дворец, «воздушный театр», оранжереи, разбил большой сад со статуями воинов, опускавшийся к речке Таракановке, где был насыпан остров с беседкой, а гости катались в роскошных гондолах по искусственному пруду.

Впоследствии половина царевича Георгия Вахтанговича, умершего бездетным, попала во владение императорского двора. По сведениям «Географического словаря…» 1805 г., во Всехсвятском «есть Императорский Дворец, каменная приходская церковь и обширный регулярной сад, в котором в день Всех Святых, что бывает в первое Воскресенье после Троицына дня, бывает знатное гулянье, и приезжает из Москвы великое множество Благородных и всякого звания людей».

Дворец выполнял роль подъездного, где до постройки Петровского замка останавливались лица императорской фамилии перед въездом в Москву. Так, например, известно письмо герцогини Мекленбургской Екатерины Ивановны, племянницы Петра I, от 1722 г. князю Борису Туркестанишвили: «…ежели Бог позволит, и я буду скоро в Москву и приеду в Сесвятское. Я стану у царевны…» Во Всехсвятском Анне Иоанновне 10 февраля 1730 г. представлялись члены Верховного тайного совета и генералитет, а 15 числа того же месяца, дождавшись погребения Петра II, она именно отсюда торжественно въезжала в Москву. Когда в 1775 г. Екатерина «соизволила предприять шествие в Москву» из Петербурга, то она 22 января «прибыть соизволила в вожделенном здравии» сначала в «село Сесвятское», а потом «шествовать соизволила в дом» грузинского царевича, где и жила до переезда в Москву, остановившись в новопостроенном для нее дворце у Пречистенских ворот.

Оживленное движение по Петербургскому шоссе сделало это торговое село, в котором находилось пять трактиров, а к ним еще и пять винных лавок и загородный ресторан, по сути дела, частью Москвы. Недаром была популярна песня, как

В селе, селе Всехсвятском,

Среди улицы большой,

Разыгрались, расплясались

Красны девицы весной.

На так называемой «Барской стороне» (правой при въезде из Москвы) жили евреи, у которых одно время была здесь синагога. В конце XIX в. Всехсвятское превращается в дачный поселок, где в основном поселяются семьи военных, живущих в Ходынских лагерях. В одной из книг о Всехсвятском было помещено такое объявление: «В селе Всехсвятском…

Всехсвятская церковь была значительно расширена в 1902–1905 гг., тогда к ней пристроили два придела. Она – одна из старейших действующих церквей в Москве, в 1930-х гг. в ней служили обновленцы, но в 1939-м ее закрыли, а к Пасхе 1946 г. открыли, отремонтировали и расписали заново. За последние годы и церковь, и церковный участок благоустроили, выстроили дом причта с крестильней и просфорной. С 1992 г. храм во имя Всех Святых получил статус Патриаршего подворья.

Еще в 1898 г. автор книги о Всехсвятском писал о том, что надгробные плиты на церковном кладбище «в большом небрежении», но тогда оно хоть сохранялось, тогда как в 1960-х и 1980-х гг. его просто уничтожили. Осталось лишь несколько захоронений, в основном в самой церкви: там были похоронены князья Петр Дмитриевич и Михаил Дмитриевич Цицишвили, их брат князь Дмитрий Павлович (один из первых русских геодезистов, автор «Краткого математического изъяснения землемерия межевого») и его жена Елизавета Михайловна – родители главноначальствующего в Грузии Павла Цицианова, а при входе в храм – князь Дмитрий Егорович и княжна Анастасия Дмитриевна Багратион, а также князь Георгий Иванович Авалов, супруга его княгиня Елизавета Дмитриевна, урожденная Багратион, и воспитатель грузинского царевича Бакара протоиерей Георгий. По преданию, в старой церкви, в склепе, был похоронен Сулхан-Саба Орбелиани.

Перед апсидами церкви сохранился памятник с такой надписью: «Под сим камнем положено тело Грузинского царевича Ивана Александровича Багратиона, родившегося 1730 г. ноября в 1 день, прожившего 65 лет, скончавшегося в 1795 г. Сей памятник воздвигнул любезнейший сын его князь Петр Иванович Багратион» (это и был знаменитый полководец, раненный под Бородино).

Уже в наше время у церкви поместили несколько памятных досок, отмечавших события Первой мировой и Гражданской войн: сестре милосердия О.И. Шишмаревой, генералам Врангелю, Шкуро, Корнилову, Юденичу и Колчаку; георгиевским кавалерам; в 1994 г. установили единственный в России мемориал «Военным России, Сербии, Бельгии, Франции, Англии, США, павших в войне 1914–1919 годов». Там же 28 мая 1998 г. освятили закладной камень Преображенского храма-часовни «в память защитникам России, павшие во всех войнах за Отечество».

Рядом с селом Всехсвятским в августе 1878 г. открыли Александровское убежище для увечных престарелых воинов с церковью Александра Невского (оно находилось примерно на месте дома № 6 по нынешней улице Острякова). Основанное на частные пожертвования, убежище находилось в составе Общества для поощрения трудолюбия, которым руководила известная в Москве благотворительница А.Н. Стрекалова. Воины жили в нескольких отдельных домиках, «роскошно убранных картинками и зеленью», как писали в XIX в., в комнатах на два человека. Каждый домик носил свое собственное имя – государя императора, наследника, великих князей, московского генерал-губернатора, благотворителей. Кроме того, в убежище были отдельные строения для аптеки с амбулаторией, баня, лазарет и так называемый «царский павильон» с портретами членов царствующей фамилии. Храм Св. Александра Невского в память «мученической кончины» императора Александра II был заложен в 1881 г. великим князем Николаем Николаевичем и выстроен к 1883 г.

Любопытно отметить, что почему-то на строительство именно этого храма жертвовали «трактиропромышленники», содержатели меблированных комнат, подворий, постоялых дворов, ренсковых погребов, кухмистерских. Храм с высокой шатровой колокольней и таким же высоким куполом построен по проекту архитекторов А.П. Попова и А.Н. Козлова. Разобрали его в 1928 г.

Там же рядом находилось и убежище-приют для увечных офицеров, основанный на 100 тысяч рублей, пожертвованных вдовой почетного потомственного гражданина Варварой Андреевной Алексеевой, почему и назывался Алексеевским. Здания приюта были проектированы архитектором И.П. Залесским.

У Всехсвятского, в Большой Всехсвятской роще (примерно на месте домов № 75–77 по Ленинградскому проспекту) помещалось также еще одно благотворительное учреждение – Сергиево-Елисаветинское трудовое убежище для увечных воинов Русско-японской войны (с ремесленным училищем для солдатских детей), основанное великой княгиней Елизаветой Федоровной в 1907 г.

(закладка происходила 5 июля). Там же был храм преп. Сергия и праведной Елисаветы, выстроенный в 1908 г.

Братское кладбище

Недалеко от Всехсвятской церкви находилось Братское кладбище – памятник Первой мировой войны, – открытое вскоре после ее начала по предложению великой княгини Елизаветы Федоровны при живом и постоянном участии гласного Московской городской думы доктора С.В. Пучкова, который «в глубоком сознании величия и святости начатого дела отдал ему себя целиком и без остатка». Для кладбища был приобретен участок площадью 11 десятин старинного сада бывшей усадьбы, к нему прирезали из государственных земель еще 8,5 десятины.

По предложению архитектора Р.И. Клейна кладбище предполагалось сделать «одним величественным всероссийским памятником-пантеоном самоотверженным героям» с церковью и музеями.

Освящение временной часовни, полной венков с могил воинов, где находилось живописное распятие – дар Елизаветы Федоровны, и первые погребения пяти воинов состоялись 15 февраля 1915 г.

В скором времени Братское кладбище наполнилось сотнями могил. «Нельзя окинуть даже взглядом могилы простых воинов… нашедших себе последнее успокоение на этом кладбище: так их много там…» – писали в 1916 г. «Московские церковные ведомости».

На Братском кладбище были похоронены юнкера и студенты, жертвы братоубийственных сражений в Москве во время Октябрьского переворота 1917 г. «Вечная память вам, товарищи и граждане, оставшиеся верными здоровой идее государственности, которую вы беззаветно и бескорыстно защищали. Москва, высоко ценя память верных сынов своих, не забудет и вас и передаст следующим поколениям, что среди смуты и великих соблазнов вы поняли великую идею, завоеванную революцией – идею народоправия…» – говорил над раскрытой могилой московский городской голова.

По просьбе мужа и жены М.В. и А.М. Катковых, у которых в один день, один из самых первых дней этой войны – 6 августа 1914 г. – были убиты сразу два сына Михаил и Андрей Катковы, на кладбище начала строиться большая пятиглавая Преображенская церковь с приделами апостола Андрея Первозванного и архангела Михаила и отдельно стоящей звонницей. Проект храма они заказали архитектору А.В. Щусеву, вдохновленному новгородско-псковским зодчеством. Закладка происходила в первую годовщину гибели сыновей Катковых, а освящение уже в 1918 г.

Теперь же на месте Братского кладбища – небольшой парк у 3-й Песчаной улицы, кинотеатр «Ленинград» да современная застройка вокруг. Храм Братского кладбища простоял до 1932 г., когда Президиум Моссовета постановил его снести, «имея в виду, что церковь, так называемая „Преображение“, находится на территории отведенной МВО под сверхударное строительство». Уничтожили и все могилы, за исключением лишь одной – «жертвы империалистической войны», как написано на камне, студента Московского университета Сергея Александровича Шлихтера, умершего от ран в 1916 г. Почему именно это погребение осталось? Может быть, потому, что он был сыном большевистского комиссара А.Г. Шлихтера? Его сотоварищи полностью стерли

На Братском кладбище закапывали жертв коммунистического террора, развязанного в 1918–1919 гг. Захоронения еще производились до Второй мировой войны – там часто хоронили летчиков (поблизости был Центральный аэродром).

Память возрождается… В центре бывшего кладбища помещен камень с надписью: «На этом месте будет сооружен памятник всем Россиянам, павшим в войне 1914–1919 годов. Память народа священна».

Сокол

Москва 1920-х гг. отчаянно нуждалась в жилой площади; одним из выходов было образование кооперативов и строительство небольших индивидуальных домов. Один из них получил под застройку земли возле Всехсвятского – это был первый жилищный кооператив в Москве.

По поводу названия поселка существует несколько версий. Одну из них приводит П.В. Сытин в книге «Из истории московских улиц», который считал, что это имя дал живший тут животновод по фамилии Сокол. Но объясняется его название тем, что сначала кооперативу дали земельные участки в Сокольниках, и поэтому его назвали «Сокол», имя это не поменялось и тогда, когда землю получили около Всехсвятского.

Строительство началось летом 1923 г. Общий план поселка принадлежал архитектору В.А. Веснину, а проекты большинства из 114 построенных домов выполнял архитектор Н.В. Марковников; кроме него, дома проектировали также Н.Я. Колли, А.В. Щусев. Строительство продолжалось довольно долго – последний дом был закончен в 1931 г. Все дома поселка отличаются друг от друга, они разнообразны, выстроены с использованием различных строительных материалов – дерево, кирпич, фибролит, шлакоблоки, туф. Здесь же возвели и магазин, и клуб, и детский сад, – это был небольшой самостоятельный город-сад.

И он действительно похож на огромный сад. На каждой улице свои деревья – клены, липы, ясени. На многих участках растут редкие деревья, кустарники и цветы. Одним из первых жителей «Сокола» был известный график П.Я. Павлинов, тут жили скульптор А.П. Файдыш, художник А.М. Герасимов, последователь Толстого В.Г. Чертков, семья Крандиевских.

«Сокол» – это небольшой оазис среди шума и гари современного города; он получил статус памятника архитектуры и должен сохраняться в неприкосновенности.

Лихоборы

Обе деревни находились на большой проезжей Дмитровской дороге, Нижние ближе к Москве, а Верхние – подальше к северу. После проведения Окружной дороги обе эти деревни были разделены железнодорожными путями.

Как и во многих других случаях, народная этимология объясняла названия самым простым способом: сближая их смысл с обыденными вещами и событиями. Тут якобы были густые леса, в которых водились лихие люди и обирали путешественников, но, всего вероятнее, имя деревням дала речка Лихоборка, на берегах которой они находились и которая их разделяла. Речка Лихоборка – приток Яузы, она проходит вдоль Лихоборской набережной, протекает по территории Ботанического сада и впадает в Яузу недалеко от станции метро «Ботанический сад». У Верхних Лихобор было еще одно название – деревня Собакина, по фамилии или прозвищу владельца.

Как и многие соседние села и деревни, Лихоборы находились во владении церкви, а после перехода к государству стали управляться так называемой Коллегией экономии, а в дальнейшем входили в состав государственных имуществ.

В обеих деревнях были часовни: в Верхней – Борисоглебская, а в Нижней – Михайлоархангельская. Часовня Свв. Бориса и Глеба была сооружена в последней трети XIX в. в память великого дня освобождения крестьян от крепостной зависимости, а дата строительства Михайлоархангельской так и осталась неизвестной.

Ближняя к Москве деревня Нижние Лихоборы вошла в состав города в 1927 г., а дальняя – только в 1960-м. В середине 1960-х гг. деревни снесли и на их месте развернулось жилое строительство.

Место, где была деревня Нижние Лихоборы, можно определить по Нижнелихоборским проездам, а Верхняя стояла там, где теперь Верхнелихоборская улица. О старом рельефе, еще не полностью сглаженном современными планировочными работами, свидетельствует возвышенность, расположенная между Большой Академической улицей и проездом Черепановых, – это так называемые Лихоборские бугры, остатки ледникового периода, небольшой моренный холм. Одна из улиц этого района так и называется – Лихоборские бугры.

Марьина роща

Марьина роща, бывшая когда-то сосновой, а позднее ставшая березовой, была известна в Москве своим гуляньем в Семик, как назывался седьмой четверг после Пасхи, прозывавшийся почему-то «тюльпой». По словам московского путеводителя начала XIX в., «…густота рощи, совершенно одетой зеленью, предлагает приятную прогулку. В разных местах сей рощи расставлены палатки, там ресторация, здесь комедия, тут горы, на другом месте красиво устроенный домик».

Но пребывание в Марьиной роще было далеко не невинным занятием. «Далее картины сладострастия, – продолжает автор путеводителя, – там парами гуляют, по кустарникам покоятся на мягком лоне… и с нетерпением ожидают, пока померкнет последний луч солнца и наступит ночь, под кровом которой желают они наслаждаться ядом удовольствия».

В Семик многие москвичи отправлялись на кладбище в Марьиной роще, и там, помянув родственников и друзей, устраивали шумный праздник. Особой популярностью это гулянье пользовалось среди московских мещан, рабочих, ремесленников. На гулянье шумели балаганы, выступали цыганские хоры, раздавались возгласы продавцов калачей – «московские калачи едят и богачи, только давай деньги и ешь даром!», разносчиков напитков, «бузы» – игристого напитка из гречневой муки, сладкого медка: «наш мед течет золотом, а в голову бьет молотом»; сбитня, бархатного пива, прозванного «брюходуем», а также простого кваса «сыровца» или самого жидкого, «полосканца». А воздух в Марьиной роще был «заглушен дымом от сигар и трубок, которых редкой из мужчин не курит, даже розовые уста дам и барышень коптятся папиросами и сигарами».

Московский бытописатель С.М. Любецкий так рассказывал о Марьиной роще в семичное гулянье: «В некоторых местах стояли широкие белые шатры, называемые колоколами… они содержали под своими завесами огромные деревянные чаны с вином, их называли дубовые штофы; на стенках их, на крючках висели мерные кружки, отчего и кабаки именовались кружалами; по этому в старину и говорили „выпить крючок винца“. Кругом этих шатров кишел народ; всякий там занимался любимой потехой: кто играл в орлянку, кто в чехарду, кто теснился смотреть на богатырской кулачной бой, кто на фокусников-морочил, кто тешился остротами паяцев или пискотней кукол в балаганах, кто вертелся на колыхалках (на качелях)… Бывало, утром, после гулянья, находили в лесу непроспавшихся еще гуляк, разутых и раздетых учтивыми лесными камердинерами (которых называли раздеваи-разуваичи). Беспечные сладко покоились, нежно обнимая

В воспоминаниях конца XIX в. «это было место вульгарных пригородных гуляний и довольно диких кутежей… Там, помимо чаепития, было очень большое винопитие, песенники, цыганы и т. п. Помню, многие рабочие, мастеровые, возвращаясь из рощи в некотором подпитии, распевали:

В роще Марьиной гулянье,

Что ни праздник, то Семик…

или

Накануне Семика

Убил повар мясника;

Он за то его убил,

Что он душу погубил:

На столе блоху убил…

Правда, Марьина роща служила местом отдыха не только в Семик, но и в другое время года – каждое воскресенье после Троицы в ней было «разливанное море», да и каждый день «во всякое время» в Марьиной роще можно было отдохнуть. Вот в московской газете от 2 января 1858 г. сообщалось, что «содержатель галереи в Марьиной роще честь имеет известить почтеннейшую публику, что по примеру прошлых лет, в заведении его во всякое время получать можно чай, кофе, разное вино и кушанья, в лучшем виде и по умеренной цене».

Осталось немного сведений о древней истории этих мест. Известно сообщение члена австрийского посольства Адольфа Лизека от 1675 г. о том, что царь Алексей Михайлович вместе с царицей Натальей Кирилловной и трехлетним царевичем Петром останавливался у Марьиной рощи при возвращении из Троице-Сергиева монастыря. «У Марьиной рощи были разбиты, – сообщает он, – три палатки для отдохновения Царя. Снаружи они были обтянуты тонким алым сукном с разными на нем фигурами, а внутри обиты шелковыми, серебряными и золотыми тканями, и отделялись одна от другой матерчатыми занавесями. Форма их имела вид четырехугольной крепостцы с рвами, окопами и башенками по углам».

Место гулянья – кладбище в Марьиной роще – одно из самых древних в Москве иноземных кладбищ: ведь в ортодоксальной Москве, нетерпимой к всякому «латинству», никак не могли позволить устроить кладбище для «неверных» в самом городе, им отводились дальние места вне его пределов. Уже в XIX столетии кладбище это было забытым, запущенным и заброшенным, на нем в беспорядке лежали могильные плиты с неразборчивыми надписями, сделанными латинским буквами. Сообщается, что на этом кладбище находилась могила пастора Глюка, взятого в плен русской армией в Ливонии и перевезенного в Москву, где он основал первую гимназию (она помещалась в бывших шереметевских палатах на Маросейке). Вместе с пастором попала в Москву и его служанка, будущая императрица Екатерина I. В старых публикациях о Марьиной роще почему-то обязательно сообщалось о том, что на иноверческом кладбище был похоронен и известный путешественник XVII в. француз Жан Тавернье, много раз посетивший Иран, Турцию и другие страны Ближнего Востока, но на самом же деле его могила находится в Копенгагене.

На рубеже столетий Марьина роща росла довольно быстро: если в 1897 г. в ней проживало 7898 человек, то через четыре года, в 1902-м, уже 22 000 (рост 279 процентов), в 1907-м – 27 884 (353 процента), 1912-м – 39 003 (494 процента). В ней была выстроена церковь, но, правда, только тогда, когда здесь поселилось уже много постоянных жителей. Церковь с двумя придельными храмами – Николая Чудотворца и Иоанна Новгородского – прихожане выстроили на Шереметевской улице (№ 73) в 1899–1904 гг. на земельном участке, предоставленном графом А.Д. Шереметевым.

В Марьиной роще находились 29 промышленных предприятий, в большинстве своем мелких, только два-три завода могли считаться крупными – это, прежде всего, чугунолитейный завод Густава Листа и патронный завод Русско-Бельгийского общества. Большинство населения составляли те, кто работал в Москве – особенно много было рабочих полиграфических специальностей, – или те, кто жил в Марьиной роще и добывал себе пропитание трудом портного, сапожника, столяра. Роща приобрела дурную славу, многократно увеличенную в советское время: по словам заметки в газете «Известия», «каждую неделю с полудня субботы и до понедельника тут шло пьяное веселье, заканчивавшееся тяжелым похмельем в понедельник». Марьина роща была известна «как притон всяких укрывающихся преступников, бандитов, фальшивомонетчиков». Недаром действие фильма «Место встречи изменить нельзя» происходит в Марьиной роще.

До большевистского переворота большая часть этого района принадлежала Шереметеву, который передал Шереметевскому поземельному обществу землю в долгосрочную аренду. Общество разделило землю на участки и раздавало их под застройку. Перед Первой мировой войной группа французских предпринимателей – «Union Parisien» – предполагала арендовать на 99 лет значительную часть Марьиной рощи для постройки города-спутника, как писали в газетах, «города дешевых домов» под названием «Новая Москва».

Миусское кладбище

Это кладбище – одно из тех, которые были устроены, как и многие другие московские кладбища, после чумной эпидемии 1771–1772 гг. по указу Сената: «По городам при церквах не хоронить, а отвести для них особыя кладбища за городом». Миусское кладбище находилось сразу же за городской чертой – Камер-Коллежским валом, и называлось по ближней заставе на нем.

В то же время здесь была выстроена и деревянная церковь «под смотрением архитектора Баженова».

Миусское кладбище закрылось в 1800 г., церковь тогда упразднили, ризницу перенесли и антиминс (льняной платок с мощами, которым накрывался церковный престол) отдали в консисторию, но в 1820-х гг. по прошению купчихи М. Кожевниковой, ее сына И.П. Кожевникова церковь восстановили. Иван Петрович Кожевников был известным богачом, владельцем усадьбы Свиблово, где устроил суконную фабрику. На Миусском кладбище он построил в 1823 г. каменную ампирную церковь Св. Веры, Надежды, Любви и матери их Софьи, а также два дома для церковного причта. Предполагается, что автором этих построек был архитектор А.Ф. Элькинский, но документальных свидетельств этому нет. В 1835 г. к основному зданию пристроили два придела – Знамения и Св. Митрофана Воронежского.

В советское время церковь закрыли и буквально искалечили – колокольню сломали, пробили огромные оконные проемы, сделали какие-то нелепые пристройки. Перед передачей церкви патриархии в ней находился производственный цех. Ныне церковь во многом восстановлена. К ней можно подойти с Савеловского проезда, на который выходят два одинаковых ампирных причтовых дома (№ 8—10), с правой стороны от церкви есть калитка, ведущая на кладбище.

Многие могилы на Миусском кладбище не сохранились, там были похоронены известный историк М.Т. Каченовский, зоолог П.И. Бахметьев, философ А.И. Введенский, хирург Ф.И. Синицын, тенор А.М. Додонов, общественный деятель Н.Н. Кутлер. На кладбище находился незаурядный памятник художнику-передвижнику С.Г. Никифорову работы скульптора А.С. Голубкиной, разрушенный в 1920-х гг. На аллее, ведущей к входу на кладбище с Сущевского вала, могилы известных библиографов А.Д. Торопова и Л.Б. Хавкиной.

Михалково

Чудесная и несколько таинственная усадьба есть на севере города (Михалковская ул., 38). Вход в нее – через готические, почти крепостные башни, с

Здесь находилась «пустошь, что была деревня Михалкова», которая упомянута в писцовой книге XVI в. в составе владений Семена Фомича Третьякова (владельца соседнего Ховрина). Впоследствии пустошь превратилась в деревню, находившуюся в дворцовом ведомстве, и потом перешла к Антону Загоскину, некоему «новгородскому служилому человеку». Со второй половины XVII в. Михалково числится за князьями Дашковыми, знатным родом, потомками Рюрика, происшедшими от смоленского князя Александра Святославовича, по прозвищу Дашек. В конце XVIII в. Михалково принадлежит князю Михаилу-Кондратию Дашкову, рано умершему мужу известной сподвижницы Екатерины II Е.Р. Дашковой. Она и бывала, и жила в Михалкове, доставшемся ей в расстроенном состоянии. Отправляясь за границу с сыном, которому она задумала дать лучшее по тому времени образование, Дашкова приняла псевдоним «госпожа Михалкова»: как объясняла она, по «названию небольшой подмосковной деревни, принадлежавшей моим детям». В 1764 г. Дашкова продала усадьбу своему опекуну графу Никите Ивановичу Панину, который передал ее брату Петру.

Генерал-аншеф Петр Иванович Панин участвовал во многих войнах, которые вела Россия в середине XVIII столетия – с турками, шведами, пруссаками. В 1769 г. он командовал русской армией в войне против турок и одержал победу под Бендерами, где потерял более шести тысяч человек. После этого его уволили от службы, он уехал в Москву и, «уйдя» в оппозицию, нещадно критиковал Екатерину II. Она внимательно присматривалась к поведению Панина. Московский главнокомандующий князь М.Н. Волконский сообщал императрице: «…повелеть изволили, чтобы я послал в деревню Петра Панина надежного человека выслушать его дерзкия болтания… подлинно, что сей тщеславный самохвал много и дерзко болтал, и до меня несколько доходило, но все оное состояло в том, что все и всех критикует». Екатерина даже назвала его «первым вралем и себе персональным оскорбителем», однако в 1774 г. она опять призвала Панина, чтобы справиться с бунтовщиком Емелькой Пугачевым, что он успешно и выполнил, получив алмазные знаки ордена Св. Андрея Первозванного и 60 тысяч «на поправление экономии».

П.И. Панин отменно украсил свою усадьбу (время строительства относят к 1780–1784 гг.). В «Географическом словаре», изданном в 1805 г., говорится, что в Михалкове «дом Господской, великолепно построенный, и обширный регулярный с прудами сад». Правда, английский путешественник Уильям Кокс, побывавший в России в конце XVIII в., уверяет, что каменного усадебного дома Панин не выстроил: «Он хотел сначала построить большой каменный дом по плану, набросанному его женой; но когда она умерла (он был женат первым браком на Анне Алексеевне Татищевой, умершей в 1764 г. –Авт.), этот план был оставлен, и он довольствуется теперь уютным деревянным домом, стоящим на выезде из его имения, который первоначально сооружен временно».

Благодаря заметкам англичанина мы имеем подробное описание панинской усадьбы и приема, оказанного путешественнику: «Службы, конюшни, каретные сараи, собачьи конуры, помещения для охотников и прочей челяди тянутся в два ряда и состоят из отдельных деревянных домиков одноэтажной постройки, окрашенных в один и тот же цвет. Сад разбит в английском вкусе с хорошенькими лужайками и группами деревьев и большим прудом, обсаженным деревьями… Граф угостил нас великолепным обедом: мы были особенно поражены количеством и качеством фрукт, поданным на десерт: тут были ананасы, персики, абрикосы, виноград, груши, вишни, которыя могут расти в этой стране только в теплицах.

Всего этого было в изобилии. Между прочим были поданы превосходные небольшие дыни, привезенные из Астрахани на лошадях. На обоих концах стола стояли фарфоровые вазы, в которых были посажены вишневые деревья с листьями и плодами, ветки были отягчены вишнями; присутствующие срывали их прямо с дерева; это было красиво и оригинально. За десертом был подан оригинальный сорт яблок, которые разводят в окрестностях Москвы: цветом и прозрачностью он напоминает янтарь и называется здесь наливным».

П.И. Панин завещал Михалково своему сыну Никите, который вскоре объявил о продаже усадьбы в газете «Санкт-Петербургские ведомости»: «В 8 верстах от Москвы продается Графа Панина нарочитой доход приносящее сельцо Михалково с господским домом и в нем находящимися мебелями, также с двумя садами (регулярным и английским), оранжереею и прудом».

В 1797 г. он продал Михалково в купеческие руки, и вскоре оно перестает быть усадьбой, предназначенной для отдыха и увеселений. В 1803 г. его хозяином становится купец Дмитрий Грачев, у которого тут находится текстильная фабрика. В 1838 г. в Михалкове обосновывается саксонец Василий Иокиш, устроивший суконную фабрику, которая со временем развилась в одно из самых крупных московских предприятий; она вырабатывала сукно, драп, сатин, креп и другие ткани. Продукция фабрики неоднократно удостаивалась наград на различных выставках и, в том числе такой почетной, как право изображать государственный герб на документах и вывесках. В 1865 г. в ней насчитывалось 84 стана и 600 рабочих, через четырнадцать лет – 115 станов при 916 рабочих. В начале XX в. фабрика была значительно модернизирована – установили мощную паровую машину, новые станки, сделали электроосвещение. В 1910 г. на ней работали более тысячи рабочих, и она давала более одного миллиона рублей прибыли.

До нашего времени дошли лишь немногие остатки панинской усадьбы – за много лет хозяйничанья и фабрикантов и советских руководителей она потеряла почти все, что было в ней когда-то. Оставшиеся усадебные постройки давным-давно были отремонтированы, но теперь и они и парк находятся в плохом состоянии. Еще видны остатки «cour d’honneur», «почетного, парадного двора», перед исчезнувшим главным домом. Он образован из нескольких флигелей и башен ограды – по центральной оси и боковым сторонам. Именно они, выстроенные в стиле псевдоготики, столь любимом в конце XVIII столетия, позволили исследователям считать почти доказанным участие в строительстве самого Баженова, хотя и никаких того подтверждающих документов не найдено. Предполагается, что башни и крепостная ограда выстроены Паниным в память о турецкой крепости Бендеры.

На берегу Большого Головинского пруда, образованного левым притоком Яузы речкой Лихоборкой, которая используется для подачи волжской воды с целью обводнения Яузы, стоит каменная беседка, с завершением необычной формы. Еще один свидетель дошел до нашего времени, но не от панинской усадьбы, а от фабрики Иокиша – это краснокирпичный, с башенками, дом директоров фабрики, который находится тоже на Михалковской (№ 42), но не доходя до усадьбы.

Петровское-Hазумовское

Многие подмосковные села, такие как, например, Покровское-Стрешнево, Троицкое-Лыково, Петровское-Разумовское, называются и по церкви и по владельцу. Церковь в Петровском-Разумовском была освящена в честь апостола Петра, а владельцем, который придал

Семчино упоминается в писцовых книгах конца XVI в. как пустошь на реке Жабне, принадлежавшая тогда князю Александру Ивановичу Шуйскому – «преж сего та пустошь была приписана к сельцу Топоркову», вотчине князя Бориса Васильевича Серебряного, располагавшейся недалеко отсюда. В то время в Семчине, как свидетельствует опись, и пашня и сенные покосы «лесом поросли». О владельце этой пустоши Александре Ивановиче Шуйском известно немного – в конце XVI в. при царе Федоре Иоанновиче разгорелась вражда между князьями Шуйскими и всесильным Годуновым, закончившаяся тем, что в 1578 г. непокорных князей перехватали и разослали в дальние города, а некоторых и убили в ссылке. Но Александр Шуйский был вскоре возвращен и даже пожалован в бояре; позднее воеводствовал в Епифани, а скончался в 1601 г.

Владельцем Семчина стал его брат, последний в роду Шуйских, князь Иван Иванович с забавным прозвищем Пуговка, начавший царскую службу в 1586 г. рындой при Федоре Иоанновиче и через тринадцать лет ставший боярином. Он провел много лет в плену у поляков отнюдь не в комфортных условиях. По освобождении он, благодаря хотя и отдаленным, но все-таки родственным связям с новой династией Романовых, получил важное назначение главы Судного, а потом Сыскного приказа. Бездетный И.И. Шуйский умер в 1638 г., и Семчино перешло к его племяннику князю Семену Прозоровскому, стольнику, а с 1658 г. боярину, пробывшему в этом чине только два года, до кончины. Он неоднократно участвовал в военных действиях, воеводствовал во многих городах, в том числе был и осадным воеводой в Москве в 1616 и 1618 гг., а в 1632 г. его послали в осажденный Смоленск на помощь боярину М.Б. Шеину. Когда город был сдан полякам, то Шеина обвинили в измене и казнили, а Прозоровского только сослали, но его выручила царица Евдокия Лукьяновна, и через несколько месяцев царь Михаил вернул его в Москву.

Князь Семен выстроил в деревне двор боярский, и с того времени Семчино звалось сельцом. В роду Прозоровских оно находилось до продажи его в 1676 г. боярину Кириллу Петровичу Нарышкину, государеву тестю: за пять лет до этого, 22 января 1671 г., сорокадвухлетний вдовец царь Алексей Михайлович женился на не очень родовитой, но пригожей Наталье Нарышкиной, которой тогда исполнилось 19 лет.

После покупки писцы записали, что в Семчине «двор становой, в нем живут прикащик и 4 человека конюхов, 5 дворов крестьянских, людей в них 16 человек, и 5 дворов бобыльских, в них 17 человек». К 1678 г. К.П. Нарышкин построил деревянную церковь Свв. апостолов Петра и Павла, и Семчино стало называться селом Петровским.

В 1682 г. во время Стрелецкого бунта, когда многие из Нарышкиных были растерзаны разъяренной толпой, К.П. Нарышкин уцелел: по требованию бунтовщиков его постригли и сослали в Кирилло-Белозерский монастырь, где он и скончался. Петровское же досталось его сыну, но усадьбой управляла, как опекунша, вдова Кирилла Петровича Анна Леонтьевна. Она пожертвовала значительный участок под строение каменного здания церкви. В 1691 г. церковь была окончена и занесена в окладную книгу Патриаршего приказа. Ее построили в самом тогда модном стиле, названном позднее «нарышкинским барокко», – с употреблением деталей классической архитектуры, своеобразно переработанных в России. В церкви сохранялся «Апостол» с такой надписью: «Сия книга, глаголемая Апостол… великий Государь и великий князь Петр Алексеевич… приложи в подмосковную вотчину болярыни Анны Леонтьевны Нарышкиной в село Петровское, к церкве Святых верховных апостол Петра и Павла». После кончины Анны Леонтьевны Петровским владеет Лев Кириллович Нарышкин, одно из первых лиц государства при молодом Петре I. Тогда в селе находились «церковь каменная во имя свв. апостолов Петра и Павла, двор вотчинников, в нем пять человек, и дворы конюшенный и скотный, в них 18 человек…».

Петровское получило новую жизнь при Кирилле Разумовском, к которому оно перешло в качестве приданого после женитьбы на внучке Л.К. Нарышкина Екатерине. Екатерина Ивановна Нарышкина, внучатная сестра императрицы Елизаветы Петровны, была взята ко двору в качестве фрейлины, а когда ей исполнилось 17 лет, выдана за брата фаворита императрицы Кирилла Григорьевича Разумовского – венчание и пышная свадьба состоялись 27 октября 1746 г.

Так, Петровское стало подмосковной резиденцией К.Г. Разумовского, вознесенного на самую вершину случаем его старшего (на 15 лет) брата Алексея. Отцом их был рядовой казак Григорий Розум из украинского села Лемеши, а матерью – казачка из соседнего села. Братья пасли скот и так бы и остались совсем безвестными, если бы не голос Алексея. Его услышал проезжавший через село чиновник, любитель пения, взял с собой в Петербург, там он попал в придворный хор, где его приметила цесаревна Елизавета Петровна. После ее воцарения на Алексея Разумовского полился щедрый дождь наград и пожалований: его сделали фельдмаршалом, кавалером ордена Св. Андрея Первозванного, подполковником лейб-гвардии Конного полка и графом. Не был обойден и Кирилл: его отправили во Францию и Германию, «дабы ученьем вознаградить пренебреженное поныне время», и по возвращении назначили президентом Академии наук, «в рассуждении усмотренной в нем особливой способности и приобретенного в науках искусства», потом камергером и гетманом Украины, но, как рассказывает биограф К.Г. Разумовского, «почести и несметное богатство не вскружили ему голову, роскошь и все последствия, с ней неразрывные, не испортили ему сердца; он был добр и великодушен, благотворителен, щедр на милостыню, и, без малейшей гордости и спеси, всем доступен, со всеми ласков, полон живого оригинального ума с легким оттенком насмешливости».

Он любил бывать в Петровском и сделал из него роскошную подмосковную усадьбу – выстроил деревянный дворец с каменными флигелями, соединил дворец и церковь галереей, поставил много различных хозяйственных построек – конюшенный и скотный дворы, оранжереи, службы (всех строений насчитывалось до 80), разбил большой парк с прудами, в парке – беседки, статуи, мостики, зверинец с оленями, «птичий дом». По словам английского путешественника Уильяма Кокса, «имение это походит скорее на город, чем на дачу, оно состоит из 40 или 50 домов разной величины, одни эти дома кирпичные, другие деревянные; одни окрашены, другие нет. У графа Разумовского находятся тут телохранители, множество слуг и оркестр музыки». Только для того, чтобы поддерживать сад в надлежащем состоянии, из Малороссии на лето сгоняли сотни крестьян, копавших здесь огромные пруды. Разумовский говорил, что они лучшие землекопы, чем великороссы, но, правда, потом признавался, что он приводил их для того, чтобы «иметь удовольствие садиться среди них во время работ и говорить с ними на родном наречии».

Строительство и благоустройство Петровского делалось в основном в 1750-х гг. и, возможно,

В 1762 г. К.Г. Разумовский, поддержавший Екатерину II против ее мужа императора Петра III, принимал ее в Петровском. Она остановилась здесь перед торжественным въездом в Москву для коронации. Екатерина «прибыть соизволила» в Петровское 9 сентября 1762 г., два следующих дня ей представлялись первые лица государства, поздравляя «с благополучным и вожделенным всеми верноподданными прибытием», а 13 сентября она выехала в Москву. В Тверской-Ямской слободе Екатерина пересела в парадную императорскую карету и в сопровождении большой свиты, в составе которой, среди многих, был и майор Лев Пушкин, дед поэта, проследовала в Кремль, где 22 сентября и состоялась коронация.

В Петровском Екатерину впервые увидел Г.Р. Державин, тогда молодой солдат Преображенского полка, стоявший в саду, как вспоминал он, «на ночном пикете… ни мало не помышляя, что будет со временем ея статс-секретарь и сенатор».

Здесь же, в Петровском, много лет спустя, Разумовский приветствовал Екатерину, когда она приезжала на празднование заключения Кючук-Кайнарджийского мира в 1775 г.

Петровское было любимым местом для К.Г. Разумовского до 1794 г., когда он уехал на Украину, в город Батурин, где скончался в 1803 г. Усадьба перешла к его сыну Льву, который, по словам поэта П.А. Вяземского, развлекал допожарную Москву «праздниками, спектаклями и балами как в доме своем на Тверской (там впоследствии находился Английский клуб. –Авт.), так и в прекрасном своем загородном Петровском». Л.К. Разумовский скончался в 1818 г., и имение на два года оказалось в Московской дворянской опеке, потом прошло через многих владельцев: графа С.С. Уварова, князя Ю.В. Долгорукого, его дочери Варвары Юрьевны Горчаковой и В.Ф. Салтыковой.

В 1828 г. судьба Петровского-Разумовского кардинально меняется: Вера Федоровна Салтыкова продала имение аптекарю Павлу Александровичу фон Шульцу (у него была аптека на Тверской, которая славилась в то время так же, как позже аптека Феррейна на Никольской) и его брату коллежскому асессору Антону Александровичу за 210 тысяч рублей ассигнациями. Половину старого графского дома занял сам Шульц, а вторую половину стал сдавать внаем, как и многие постройки в усадьбе. «Занимались они из года в год одними и теми же дачниками, преимущественно Московскими негоциантами, составлявшими как бы одну семью и не сходившимися с дачниками, носившими Русские фамилии. Наиболее постоянными обитателями Петровского-Разумовского были семейства Колли, Ахенбаха, Леве, Кампиони, д-ра Редлиха, Тааля, Ставассера, Левенштейна и др.», – рассказывает современник. Роскошная усадьба стала постепенно приходить в упадок. Поэтесса Каролина Павлова посетила Петровское-Разумовское в то время: «Парк уже был обезображен, аллеи уничтожены, столетние липы истреблены». Она рассказала о том, что «в дарственной записи, пожалованной графу (имеется в виду К.Г. Разумовскому. –Авт.), было сказано, что рубить деревья, украшающие дачу, запрещается навсегда ее владельцам, и что Петровское может перейти в другие руки лишь с этим непременным условием. Оно и не было нарушено: не срубили ни одного дерева в поместье; их преспокойно пилили».

Но, возможно, более всего бывшая великолепная усадьба пострадала, когда она превратилась в учебное заведение: старый дом снесли, в оранжереях вымерзли редкие растения, исчезли мраморные статуи – группа из четырех амуров, представлявших четыре времени года, а также бюсты римских императоров в парке. В январе 1861 г. все поместье приобрела казна для устройства земледельческой и лесной школы (ставшей позднее академией), получившей название по этому месту – «Петровская». Датой основания считается 21 ноября 1865 г., когда было официально объявлено об открытии Петровской академии. За это время усадьба приспосабливалась для учебных целей: строились новые и переделывались старые здания, приводился в порядок парк, устраивались учебные и научные учреждения. Обошлась новая академия в огромную по тому времени сумму – свыше одного миллиона рублей. Первый директор, известный ученый-ботаник и выдающийся общественный деятель Николай Иванович Железнов, очень внимательно подбирал педагогический состав, да и в дальнейшем академия славилась своими профессорами.

Петровская академия была самым демократичным высшим учебным заведением России. Об уставе академии писал В.Г. Короленко, студент ее: «Свобода изучения и вера в молодые силы обновляющейся России – таковы были основания устава». В академию принимали без экзаменов, да и переводных экзаменов тоже не было, а испытаниям подвергались только те, кто хотел получить ученую степень. Неудивительно, что академия стала буквально рассадником революционных идей. Студенты и не скрывали своих симпатий: так, после кончины Карла Маркса они послали Энгельсу коллективную телеграмму с просьбой возложить венок на его могилу.

В парке академии был старый, уже полуразрушенный грот, ставший местом преступления, взволновавшего всю Россию: революционер Нечаев и его сообщники 21 ноября 1869 г. убили студента академии Ивана Иванова.

Нечаев был энергичным, фанатичным, не останавливавшимся ни перед чем ради достижения своих целей, и он смог в довольно короткое время создать организацию из 400 человек, главным образом, из студентов Петровской академии. Иванов не одобрял революционных насильственных методов, он захотел отойти от нечаевцев и поплатился жизнью: они заманили его в грот в парке и… Далее предоставим слово одному из убийц, показавшему на суде: «Войдя в середину грота, я схватил Иванова сзади за руки; он стал вырываться; во время борьбы, происходившей молча, мы прислонились к стене грота. В это время Нечаев закричал:

– Где же он?..

В это время Иванов, вырвавшись от меня, побежал к выходу; тогда Успенский закричал:

– Убежал, ловите!

Кузнецов схватил Иванова и повалил его у входа в грот. Тогда Нечаев, я и Успенский бросились на Иванова. Нечаев сел на грудь Иванову и стал его душить. Кузнецов сидел на ногах, а я и Успенский стояли около и ничего не делали. В это время Иванов несколько раз крикнул и сказал:

– За что вы меня бьете, что я сделал?

Нечаев выругал всех нас за то, что мы не помогали душить Иванова, и потребовал башлык, который я снял с Кузнецова и подал Нечаеву; последний мне кричал:

– Души!..

Немного погодя, он (Иванов) уже не кричал, но еще шевелился. Тогда Нечаев взял у меня револьвер и прострелил им голову Иванова».

«Революционеры» выбросили тело в пруд, где позднее его обнаружили крестьяне и сообщили в полицию. Нечаев успел бежать за границу, но был выдан российским властям и кончил жизнь в тюрьме. Грот не сохранился – вскоре начальство академии приказало его разрушить, «дабы о деле этом не осталось никакой памяти».

В 1894 г. академию расформировали и открыли Московский сельскохозяйственный институт, поступление в который было значительно затруднено: правила стали более строгими. Однако весной 1917 г. Петровская академия снова возродилась, в 1923 г. ей присвоили имя К.А. Тимирязева, преподававшего в академии. В числе профессоров «Петровки» были самые крупные ученые России: Прянишников, Вильямс, Горячкин, Стебут, Ильенков и еще многие другие.

Вместо

Перед новым «зданием аудиторий», как оно стало называться, остались старые, но переделанные флигели, а со временем же выстроили еще несколько зданий – в 1897 г. общежитие (архитектор С.И. Тихомиров), в 1914-м химическую лабораторию (архитектор Н.Н. Чернецов) и другие. С левой стороны от главного здания осталось любопытное сооружение, так называемая Ферма, в плане представляющая квадрат с угловыми башнями. Оно было выстроено в середине XVIII в. и мало изменилось с того времени.

В парке находится созданный еще при К.Г. Разумовском Большой Садовый пруд, один из самых крупных в Москве, к которому подводит главная аллея, идущая от основного здания академии. В парке в основном растут липы, а также клены, вязы, кедры и пихты, есть и старые, двухсотлетние, дубы. Особенно красив парк осенью, расцвеченный всеми оттенками желтого и красного цветов. Известный ученый-садовод Р.И. Шредер заложил дендрологический сад, в котором представлено множество видов и форм древесных растений. В 1863 г. он высадил перед главным зданием небольшие саженцы лиственниц, которые превратились в огромные красивые деревья, образующие аллею, которая так и называется – Лиственничная.

Лесная опытная дача сельскохозяйственной академии предназначена для научной работы. При покупке имения лес был сильно вытоптан, и пришлось налаживать лесное хозяйство заново. Сначала запахали многочисленные дороги и тропинки, организовали лесную охрану и окружили лес высоким валом и глубокой канавой. Постепенно лес выправился и даже стал приносить неплохой доход.

Вскоре хозяйство Петровской академии стало образцовым, на полях получали невиданный ранее урожай, стадо крупного рогатого скота удивляло знатоков, особенной известностью пользовалась молочная ферма академии. «Действительно, нигде не достанешь такого чудного молока, недаром для того, чтобы выпить его, специально приезжают из Москвы», – сообщала в мае 1913 г. газета «Голос Москвы».

Парк Петровского-Разумовского был весьма популярным местом гулянья москвичей, а окрестности рядом с академией со временем превратились в известное дачное место, особенно после того, как в 1874 г. туда протянулась линия конно-железной дороги. В газете «Московские ведомости» появилось такое объявление: «Контора конно-железных дорог графа Уварова и Ко имеет честь объявить, что пробное движение по Петровской линии начнется 15-го сего августа». В 1886 г. туда провели «городской паровой трамвай» – несколько вагонов с небольшим паровозом. На этой линии работал кондуктором молодой Паустовский: «Когда мы слишком уж изматывались, то просили у нашего трамвайного начальства перевести нас на несколько дней на „паровичок“ – паровой трамвай. Он ходил от Савеловского вокзала в Петровскую-Разумовскую сельскохозяйственную академию. Это была самая легкая, а на кондукторском языке – самая „дачная“ линия в Москве.

Маленький паровоз, похожий на самовар, был вместе с трубой запрятан в коробку из железа. Он выдавал себя только детским свистом и клубами пара. Паровоз тащил четыре дачных вагона. Они освещались по вечерам свечами, электричества на „паровичке“ не было. Я работал на этой линии осенью. Быстро раздав билеты, я садился на открытой площадке и погружался без всяких мыслей в шелест осени, мчавшейся по сторонам „паровичка“. Березовые и осиновые рощи хлестали в лицо сыростью перестоявшегося листа. Потом рощи кончались, и впереди вспыхивал всеми красками увядания великолепный парк академии. Золотое молчание стояло в нем. Громады лип и кленов, переплетаясь с лимонной бледностью осин, открывались перед глазами, как преддверие пышного и тихого края. Там осень по разнообразию и обдуманности раскраски была подчинена воле и таланту человека. Этот парк был посажен знаменитыми нашими ботаниками, мастерами своего дела».

Одна из остановок паровичка называлась «Соломенной сторожкой». На старых картах тут, у пересечения с Тимирязевской (тогда Новое шоссе), показана «Соломенная сторожка Московского сельскохозяйственного института». Вокруг этих мест и были сосредоточены дачи, которые снимали как преподаватели Петровской академии, так и многие москвичи.

Тут была дача издателя Левенсона и его жены, известной актрисы А.А. Бренко. «По субботам у А.А. Бренко, – рассказывает В.А. Гиляровский, – бывали многолюдные обеды, на которых присутствовали московские знаменитости, а в обыкновенные дни тоже садилось за стол человек пятнадцать своих… Дача Бренко находилась в Петровском-Разумовском, у Соломенной сторожки. Тогда еще даже конки туда не было. Прекрасная дача, двухэтажная, богато обставленная. По субботам всегда гости: свои артисты, профессора, сотрудники журнала „Русская мысль“, присяжные поверенные – товарищи Левенсона».

В Петровском-Разумовском жил Я.Д. Головин, отец известного художника Александра Головина. Для академии было необходимо найти преподавателя богословия, а также настоятеля академического храма. Выбор пал на образованного и красноречивого проповедника Якова Дмитриевича Головина, служившего долгие годы настоятелем Благовещенской церкви на Бережках. Для него выстроили скромный деревянный дом, в котором и жила семья священника. Дом этот, который нашла автор исследований о жизни художника С.А. Онуфриева, сохранился, правда, уже в плохом состоянии – он стоит на улице Прянишникова (№ 19а) и фасадом смотрит на Тимирязевский проезд. Здесь прошло раннее детство художника, по его словам, как «сон волшебный», в большой и дружной семье священника – Александр был младшим из двенадцати детей. В Петровском-Разумовском «в тихие вечера, во время длинных прогулок с отцом, увлекательно говорившим о звездах, здесь, в этой старой усадьбе, где жили тени прошлого, зародились в нем те художнические чаяния, которым суждено было воплотиться много лет спустя».

Петропавловская церковь стояла с правой стороны от усадебного дворца. Это был прекрасный образец «нарышкинского» стиля – высокий двухъярусный четверик с восьмериком, украшенным полукруглыми фронтонами. После покупки Петровского-Разумовского казной храм отремонтировали и построили новое гульбище на пологих арках по проекту Н.Л. Бенуа. Церковь закрыли в 1927 г., а к 1934 г. снесли, как было сказано в постановлении Моссовета, «в связи с крайне усилившимся уличным движением на территории академии». После этого линию трамвая спрямили, и она прошла как раз по тому месту, где были апсиды церкви. Теперь на месте храма стоит памятник В.Р. Вильямсу.

В 1916 г. недалеко от академии построили деревянную церковь (освящение во имя Николая Чудотворца происходило 20 июля) по инициативе командира так называемой Тульской пешей дружины под номером 675 подполковника А.А. Мозалевского на деньги, собранные офицерами и солдатами этой дружины, а также на 3 тысячи рублей, пожертвованных дачниками. Архитектором ее был Ф.О. Шехтель, вернувшийся к формам северных

Церковь эта действовала и в советское время – ее, по словам автора воспоминаний в «Московском журнале», закрыли в начале 1935 г. и сделали там общежитие, сломав шатер и колокольню, а в конце 1960-х гг. вообще уничтожили, построив на ее месте жилой дом (№ 4 на улице Дубки). В 1997 г. деревянное здание церкви было возрождено (Ивановская ул., 1) по чертежам Шехтеля.

По преданию, Петр Великий предполагал устроить в этих местах образцовую ферму по примеру голландских, откуда и произошло название «Астрадамово» (якобы искаженное название города Амстердам), сохранившееся доныне в названии Астрадамских улицы и переулка, но, как выяснил исследователь истории этих мест Е.Н. Мачульский, название существовало задолго до петровского времени. Это была пустошь Острогонова (возможно, от личного имени Остроган) во владении князя Александра Шуйского, позднее ставшая деревней и изменившая свое имя на Остродамова и Астрадамова. Деревня исчезла после наполеоновского нашествия 1812 г.

Ховрино

Ховра – человек неопрятный, неряшливый. Вот так прозвали сына одного из самых богатых и известных купцов, торговавших с Москвой, Степана Васильевича, «сурожского гостя», то есть купца, приезжавшего в Москву в конце XIV в. из Сурожа, то есть Судака – генуэзской колонии на Южном берегу Крыма. Его потомки – Иван Голова, Иван Третьяк, Иван Четвертак, Дмитрий Овца – дали начало многим известным дворянским родам, стали близкими ко двору, ссужая великого князя крупными суммами, занимались крупными постройками в городе. Так, сын Степана, Григорий, построил в Симоновом монастыре Успенскую церковь, внук Василий, «гость да болярин великого князя», возвел на своем дворе в Кремле каменную церковь Воздвижения.

Впервые упоминается деревня Ховрино в писцовой книге 1585 г. как вотчина Семена Фомича Третьякова, правнука Ивана Третьяка. По переписи, произведенной в 1623 г. после превратностей Смутного времени, Ховрино запустело, оно числилось тогда за стольником Василием, племянником С.Ф. Третьякова – «старинная отца его вотчина пустошь, что была деревня Ховрина, на речке Лихоборке». При следующем владельце, боярине Василии Борисовиче Шереметеве, Ховрино именуется уже селом – тут в 1646 г. дьяки отметили «церковь Николая Чудотворца древяна». Боярин, которому в Москве принадлежали богатые каменные палаты на Маросейке (ныне дом № 11), построил в селе и вторую деревянную церковь во имя св. мученика Георгия. Судьба В.Б. Шереметева сложилась несчастливо: он попал в плен к крымским татарам, провел там 20 лет и только перед смертью смог вернуться в Москву.

В 1682 г. Ховрино переходит к его дочери Афимье, бывшей замужем за князем Яковом Голицыным, а потом к ее теткам, урожденным Третьяковым – Анисье, вдове князя Семена Романовича Пожарского, и Аксинье, бывшей замужем за князем И.П. Пронским. После них имение было отписано на государя. По отписным книгам, тут находились две деревянные церкви – Знамения и Николая, с приделом Георгия, «да в селе два пруда, а в них рыба: караси и лини, да амбар мельничной, а в нем одни жернова на ходу со всяким мельничным заводом», в хоромах писцы отметили, что окна были «с оконницы стекляны и с слюдяными и с ставни».

Петр I в 1700 г. пожаловал Ховрино Федору Алексеевичу Головину, из того же рода Ховриных, одному из ближайших его соратников: он заключил Нерчинский договор с Китаем, возглавлял Великое посольство в Европу, ведал Посольским и еще несколькими приказами и до кончины в 1706 г. руководил русской иностранной политикой. В 1704 г. в селе насчитывалось 21 двор, и в них жили 67 крестьян.

В продолжение XVIII и XIX вв. Ховрино многократно переходит из рук в руки: среди владельцев его были Н.Ф. Головин, Е.П. Гольштейн-Бек (Екатерина Петровна, единственная дочь вступившего на русскую службу принца Петра-Августа Гольштейн-Бека и графини Головиной. В 1762 г. Екатерина II выдала богатую наследницу замуж за придворного вельможу князя Ивана Сергеевича Барятинского, подарив ему 100 тысяч десятин земли и около 35 тысяч душ крепостных), Н.П. Оболенский (отец известного декабриста), Н.А. Столыпина (сестра бабушки Лермонтова Е.А. Арсеньевой).

Еще одним владельцем Ховрина в XIX в. был Лука Ильич Жемчужников, карточный партнер Пушкина, выигравший у него огромную по тому времени сумму – 25 тысяч рублей, уплаченную только после гибели поэта.

В 1859 г. Ховрино переходит к Евграфу Владимировичу Молчанову, благоустроившему усадьбу. «На голом почти, но красивом месте, – как сообщалось в газете «Московские ведомости», – благодаря большим прудам и речке был разбит парк. На тройках привозили сюда громадные деревья разных пород: кедры, пихты, лиственницы, сосны, тополя, всевозможные кустарники и проч. Запестрели клумбы цветов, выросли красивые беседки, мостики, гроты». В 1868–1870 гг. вместо старого здания церкви 1741 г. строится новое и на другом месте по проекту архитектора М.Д. Быковского в «русско-византийском» стиле. Церковь освящается во имя Знамения и богато украшается вдовой Е.В. Молчанова Екатериной Осиповной: «Внутри она производит своим изяществом чрезвычайно светлое впечатление. Мозаичный пол и облицовка стен разноцветным мрамором дают для этого общий фон. Мраморный иконостас, сделанный с большим вкусом, заключает в себе иконы художественной работы, писанные художником Малышевым, так же как и несколько других икон вне иконостаса».

Продав в 1879 г. почти все ховринское имение, Молчанова оставляет себе только 8 десятин земли с лесом и тремя дачами, а в 1890 г. она жертвует все для учреждения детского приюта имени императора Александра II. Новым владельцем Ховрина становится С.Е. Панов, подрядчик из крестьян, разбогатевший на строительстве железных дорог. Про него рассказывали, что в пьяном виде он «проявлял буйные наклонности», а местных крестьян довел до того, что они подожгли его дом. После его смерти в 1892 г. оказалось, к удивлению многих, что все капиталы были завещаны Обществу для попечения о детях лиц, ссылаемых в Сибирь. Завещание попытались оспорить, но известный адвокат Плевако доказал его законность.

В 1895 г. усадьбу приобретает купец первой гильдии Митрофан Семенович Грачев (по его фамилии усадьбу часто называют «Грачевкой»), который заново благоустроил все имение – расчистил и благоустроил парк и построил в 1900 г. по проекту Л.Н. Кекушева новый усадебный дом, ставший сразу же местной достопримечательностью. Рассказывают о том, что владелец выиграл большие деньги в рулетку в Монте-Карло и построил этот дом, и в подтверждение легенды усматривают некоторое сходство этого дома (правда, довольно отдаленное) со зданием казино в Монте-Карло. Московский дом Грачева находился на Поварской улице (ныне № 7), который он купил у известного московского мемуариста Д.И. Никифорова в 1873 г. и перестроил по проекту архитектора Г.А. Кайзера. Тот же архитектор выстроил

В Ховрине на собственной дачке, стоявшей в тени маленькой рощи, более двадцати лет жил художник К.В. Лемох. Рядом он выстроил небольшую мастерскую, похожую более на обычную крестьянскую избу. Лемох, один из основателей Товарищества передвижных выставок, известен жанровыми картинами из крестьянского быта, многие из них были написаны в Ховрине: «Круглая сирота», «Семейное горе», «Умирающая мать», «Без кормильца».

Ховрино памятно событиями, связанными с В.Я. Брюсовым. В 1897 г. в доме Брюсовых на Цветном бульваре появилась гувернантка Иоанна Рунт, ставшая в том же году женой Валерия Брюсова. В ховринской церкви 28 сентября 1897 г. совершилось их бракосочетание. «Валерий Яковлевич, – вспоминала его жена, – страшный враг всяких обрядов, согласился на венчание только для успокоения родителей. Зато запрещено мне было, чтобы не поощрять буржуазных предрассудков, нарядиться в белое подвенечное платье; не было разрешено устраивать какую бы то ни было закуску, хотя последнее запрещение сумела нарушить мать В. Я-ча, Матрена Александровна. После венчания мы уехали в Петербург».

После Октябрьского переворота главный дом бывшей усадьбы Грачева занял рабфак Петровской сельскохозяйственной академии, с 1928 г. там был туберкулезный санаторий, во время войны – госпиталь (в парке, недалеко от дома находится братская могила 300 солдат и офицеров), с 1947 г. – физиотерапевтическая больница.

В советские годы огромный пруд был спущен, парк вырублен и изгажен, гроты и прочие сооружения погибли, ограда исчезла.

Церковь закрыли в 1939 г., устроив там фабрику, потом склад, и община верующих приложила немало усилий для восстановления изуродованного здания после возвращения в 1991 г.

Глава 4

Северо-восток

Алтуфьево

Одно из самых любопытных зданий на севере Москвы находится на Алтуфьевском шоссе (№ 147). Оно стоит уже за новой застройкой в парке, где сохранилось немало старых деревьев. Перед ним пруд, который, по словам путеводителя 1926 г., «изобилует жирными карасями и другой мелкой рыбой». Бывший усадебный дом – живописное сооружение, как бы составленное из нескольких объемов, щедро украшенных наличниками, карнизами, кокошниками, арочками, вольно «пересказывающими» мотивы русской архитектуры. В 1926 г. на стенах его были еще видны какие-то «исторические надписи, относящиеся к 40-м гг. прошлого столетия».

Кто и когда возвел это сооружение, некую прихоть владельца в собственном его подмосковном селе? Все это, несмотря на долгие поиски в архивах, остается неизвестным. В литературе 1920—1930-х гг. появилась дата постройки главного дома – 1851 г., но откуда взялась она – также неизвестно. Любопытно, что на южном фасаде здания есть герб, но вот чей он? Если бы удалось найти его владельца, то герб мог бы послужить разгадкой строителя дома.

Деревня Олтуфьево (или Алтуфьево) на речке Самотышке упоминается в писцовых книгах в 1585 г. – тогда она принадлежала некоему Неупокою Дмитриеву Мякишеву. В XVII в. она находится во владении московских дворян Акинфовых, Архипа и Ивана Федоровичей. Один из их потомков – Никита Иванович Акинфов – выстроил в конце XVII столетия в Алтуфьеве каменную церковь. Он был думным дворянином при царском дворе: сообщалось, что за столом «у великой государыни царицы и великия княгини Марфы Матвеевны» он «за поставцом сидел». Никита Акинфов пострадал во время Смуты мая 1682 г., когда стрельцы, подстрекаемые Милославскими, потребовали, чтобы его сослали вместе с многими другими придворными, приверженцами Нарышкиных. Наследники Н.И. Акинфова продали в 1759 г. село поручику И.И. Вельяминову. Новый владелец в прошении московскому митрополиту Тимофею объяснял, что в селе есть «издавна построенная каменная церковь во имя Софии и дочерей ее, Веры, Надежды и Любови, которая пришла в совершенную ветхость, вся расселась». Он просил о разрешении выстроить вместо нее новый храм, который и был освящен 30 октября 1763 г. во имя Воздвижения Креста Господня. В последующие двадцать лет Алтуфьево многократно переходит из рук в руки: в 1766 г. Вельяминов уступил село графу М.Ф. Апраксину, который почти сразу же перепродал его графине Наталье Федоровне, вдове А.Р. Брюса, а она уже в январе 1767 г. объявила в газете «Московские ведомости» о продаже Алтуфьева – там тогда находился «каменный господский дом в 13 покоев». Купил село доктор А.А. Риндер, а его дети в январе 1786 г. продали усадьбу за 40 тысяч рублей князю С.Б. Куракину.

Степан Борисович Куракин родился в 1754 г. и рано осиротел. Мальчика воспитывала его бабушка Александра Ивановна, жившая в большом деревянном куракинском доме рядом с церковью Гребневской Богоматери на нынешнем Лубянском проезде. Степан Борисович участвовал во многих войнах, а тридцати пяти лет в чине генерал-майора уходит в отставку, поселяется в Москве и становится начальником Экспедиции Кремлевского строения. Он строит на Новой Басманной дом для себя и, конечно, имея возможность выбрать лучшего московского архитектора, строит его на славу (этот дом сейчас можно увидеть на Новой Басманной ул., 6). В 1805 г. после тяжелой болезни С.Б. Куракин умирает, и Алтуфьево переходит к его вдове, княгине и тайной советнице Екатерине Дмитриевне, урожденной Измайловой. От нее (скончалась в 1843 г.) Алтуфьево переходит к Д.П. Приклонскому, а в 1849 г. к крупному чиновнику – он служил в Генеральном штабе, был виленским губернатором и, как писала газета «Северная пчела», принимал «пламенное и благое участие в учреждении пароходства на Волге» – Н.А. Жеребцову, получившему в середине XIX в. известность своими сочинениями по истории России. Как было сказано в предисловии, «в своих продолжительных путешествиях по всем частям Европы он был поражаем неведением… относительно России» и поэтому решил просветить иностранцев, напечатав в Париже два толстых тома под названием «Sur l’histoire de la civilisation én Russie» («Очерк истории цивилизации в России»). Сочинение это вызвало уничтожающую критику Добролюбова, обличавшего воинствующее невежество автора, его громкоголосый патриотизм, «с удивительным бесстыдством прикрывающийся именем истинной любви к отечеству, а на самом деле граничащий с человеконенавидением».

Старое здание, еще XVIII в., Жеребцов существенно перестроил, и, возможно, поэтому неудивительно видеть в алтуфьевской усадьбе дом, построенный в соответствии с его понятием об «истинно русской архитектуре».

В советское время в доме находилась больница, некоторое время центральная его часть вообще стояла пустая, и в результате долголетней и небрежной эксплуатации он пришел в аварийное состояние.

На территории усадьбы осталось также еще одно старинное здание, предположительно пивоварня, которое надстроено двумя этажами.

Крестовоздвиженская церковь сохранилась – это скромная приходская церковь «иже под колоколы» в стиле барокко с характерными наличниками и угловым рустом. Основной массив храма в виде куба со скошенными гранями завершается также четырехгранной колокольней с маленькой главкой. На апсиде изображено воздвижение креста, производимое патриархом Макарием, с императором Константином и матерью его Еленой, стоящими с обеих сторон.

Рядом с церковью

Бибирево

Название села писалось и как Бибирево, и как Биберево, а вот происхождение его остается невыясненным. Обычно своим названием поселение обязано ближней реке, как, например, Москва, но Бибирево стояло на речке Олешенке (или Алешинке). Возможно, что среди владельцев или жителей здесь был кто-то по фамилии Бибирин.

Село это известно с XVI в., но его давно уже нет, и оно осталось в памяти жителей только как название нового жилого района на севере Москвы. Единственный памятник старины тут – чудом оставшееся здание Сергиевской церкви на Костромской улице (№ 7), стоящее в отдалении от застройки – это живописное краснокирпичное строение с белокаменным южным порталом и остроугольным завершением арки. Торжественная церемония закладки церкви (проект архитектора Ф.В. Рыбинского) состоялась 8 августа 1893 г. Ее престол был освящен в память преподобного Сергия Радонежского, чья икона издавна пользовалась особым вниманием сельчан: когда в 1873 г. разразилась холерная эпидемия, то по селу стали носить икону, и, по словам очевидцев, она летела по воздуху с такой скоростью, что процессия была вынуждена бежать за ней и все равно никак не могла поспеть, однако эпидемия прекратилась.

В селе была и еще одна церковь – деревянная Благовещенская. В первый раз она упоминалась в переписной книге Московского уезда в 1585 г., где было записано, что в «вотчине Вознесенского монастыря, что в Москве, у Фроловских ворот (в Кремле. –Авт.)» находится «церковь во имя Благовещения Пресвятой Богородицы древяна клетцки, у церкви двор попов, двор Пономарев, двор просвирницкий, да в селе двор монастырский и три двора служилых». Выражение «древяна клетцки» означало, что здание церкви построили подобно прямоугольному срубу – деревянной клети.

Как многие села и деревни в Смутное время, Бибирево в начале XVII в. опустело и значилось пустошью, однако уже в 1630 г. оно было населено, и очередной переписью в нем обозначена «новоприбылая церковь Благовещения». Эта церковь, конечно, много раз перестраивалась: так, известно, что в 1732 г. заложили новое здание, освященное только через шесть лет: причиной такой медлительности было привлечение игуменьи Вознесенского монастыря к суду за растрату. Еще раз деревянное здание возвели в 1820 г., и оно-то, стоявшее рядом с каменной Сергиевской церковью с ее южной стороны, вероятно, было разрушено в середине 1930-х гг. Сам храм Св. Сергия был закрыт также в середине 1930-х гг. – в нем устроили мастерские и склад.

С 1990 г. в нем возобновлено богослужение.

Богородское

Как писали в «Спутнике москвича» в 1890 г., Богородское «отличается изобилием недорогих дач и отсутствием купания, так как река Яуза до нельзя загрязнена фабричными отбросами». Действительно, там тогда насчитывалось 776 дач, больше, чем где-либо в подмосковных дачных поселках. В Богородском в 1888 г. обосновалась крупная фабрика, загрязнявшая Яузу, – резиновая мануфактура «Богатырь», покрасневшая в советское время: ставшая «Красным Богатырем» (Краснобогатырская, 2).

Место это упоминается в писцовых книгах XVI в. (по описям 1573–1574 гг.) как деревня Алымова, ставшая после постройки церкви селом Богородским. Сведения о первом известном нам владельце села относятся к середине XVI в. – это князь Иван Лыков-Оболенский, погибший в опричный террор Ивана Грозного. Иногда пишется, что оно было куплено у некоего крещеного татарина по имени Алым, но никаких тому доказательств не находится. В 1598 г. село получил кремлевский Чудов монастырь в обмен на его костромские и старицкие владения. Оно было очень небольшим – так, в 1646 г. в нем насчитывалось только 6 дворов. Возможно, что в Смутное время Богородское пострадало и даже в конце XVII в. церкви в нем не было, а только упоминалось, что «на кладбище церковном построена часовня». Рядом с селом в 1704 г. выстроили бумажный завод, просуществовавший до конца XVIII в. После конфискации монастырских владений казной Богородское некоторое время числилось за коллегией экономии, но впоследствии перешло к Министерству государственных имуществ.

С конца XIX в. местные крестьяне стали сдавать дома под дачи. Обилие дач в Богородском объяснялось их дешевизной и тем, что с городом сообщение поддерживалось конно-железной дорогой (с 1886 г.), а потом (с 1912 г.) и трамваем. Там жили небогатые дачники, иногда и зимой не покидавшие Богородское. Лучшие дачи стояли поблизости от танцевальной площадки, где раз в неделю играл оркестр и раз в неделю танцевали под рояль. Там давались так называемые воздушные балы: собирались на утоптанной площадке, огороженной веревочкой, и укрепленным на самом видном месте щитком с изображением пронзенного сердца. Площадка неблагозвучно называлась «Плешью», вокруг нее стояли павильоны с фруктовыми водами и фруктами, лавки и рестораны. Рядом находилась роща, где летом расставлялись столики с самоварами, устраивались праздники, был и театр, где давались спектакли.

Богородское отмечено пребыванием нескольких известных музыкантов. В конце лета 1858 г. здесь жил Антон Рубинштейн. Его посещал его брат Николай, и здесь у них зародилась идея основать Русское музыкальное общество, сыгравшее огромную роль в развитии исполнительства и преподавания в России. Известные музыкальные деятели Н.Д. Кашкин и Г.А. Ларош в середине 1860-х гг. также жили в Богородском. Кашкин вспоминал, как во время одной из совместных прогулок Балакирев предложил Чайковскому план увертюры «Ромео и Джульетта», блистательно написанной знаменитым композитором.

Существующая церковь Спаса Преображения в Богородском (Краснобогатырская, 17) появилась только тогда, когда в селе начало селиться много дачников – в конце XIX в. Деревянное здание было выстроено в 1880 г. (17 августа состоялось ее освящение), а два придела добавили в 1897 г. – Тихвинской иконы Богоматери и 1898 г. – Ильи-пророка и митрополита Алексия.

В советские годы храм не закрывался. Сохранился рассказ о том, как рабочие соседней фабрики отстояли храм от угрозы закрытия. Моссовет 27 февраля 1933 г. выпустил постановление о закрытии храма, но даже и в те суровые времена, как рассказывают, священник смог созвать рабочих фабрики «Богатырь»: «Многотысячная толпа рабочих фабрики плотным кольцом окружила храм, не подпуская большевиков. Рабочие пикеты днем и ночью дежурили у храма в течение многих дней, готовые при первой же опасности сообщить на фабрику рабочим, которые категорически заявили властям: если храм будет закрыт, ни один человек не выйдет на работу». Коммунисты, конечно, не остановились бы ни перед чем, но почему-то церковь уцелела.

В 1954 г. в ней случился пожар, от которого выгорело все внутри, но благодаря помощи прихожан и патриархии его восстановили, иконостас же перенесли из Спасской церкви в Переделкино.

Храм в Богородском – одна из немногих сохранившихся деревянных церквей в Москве. В Богородском есть и небольшое кладбище, находящееся у перекрестка Краснобогатырской улицы и Алымова переулка (названного по старому имени Богородского). На кладбище находится часовня, о которой, возможно, и упоминалось в описании 1680 г.: «на кладбище церковном

Владыкино

В неприглядном теперь месте стоит единственный остаток когда-то богатого и красивого села – церковь Рождества Богородицы, совсем рядом с шумным путепроводом через железную дорогу, в начале Алтуфьевского шоссе (№ 4).

Эти места стали быстро меняться в конце XIX в. и в особенности с начала XX в., после проведения Окружной железной дороги; правда, даже и тогда путеводитель по дороге сообщал, что Владыкино «очень живописная дачная местность с недорогими помещениями». Теперь же ничего не говорит о тихом селе, стоявшем рядом с большим прудом, окруженном полями и перелесками. Наверное, эта живописность, а также и дешевизна привлекли сюда суфлера Малого театра Николая Ермолова. «Подмосковное село Владыкино, одно из любимых дачных мест, в половине прошлого века было бедным погостом, – рассказывает В.А. Гиляровский, – церковка, кладбище, пяток домов и речка Лихоборка, которая привлекала любителей удить рыбу. В числе их был капельдинер Малого театра. Он поселился там с семьей. Вслед за ним его приятель суфлер Н.А. Ермолов снял под дачу избушку на великую радость своей пятилетней дочки Маши, до того знавшей только погост возле церкви Спаса, близ Каретного ряда…

Росло Владыкино с каждым годом. Росла Машенька, и, когда сделалась актрисой, первым делом выстроила там дачу для родителей, и всю жизнь проводила в ней, каждое лето, за редким исключением – отъездов на гастроли и для лечения за границу. Так она полюбила свое Владыкино, что и похоронить себя завещала там».

У церкви, на бывшем сельском кладбище, была могила артистки Малого театра Марии Николаевны Ермоловой. Она желала лежать там, где были «крест и тень ветвей» над могилами ее родителей и сестры. Но кладбище вместе с могилами родных великой артистки было уничтожено, а ее прах перенесен на Новодевичье кладбище – завещания для советской власти ничего не значили.

Само название села – Владыкино – говорит о том, что принадлежало оно «владыке», как называли на Руси высших церковных иерархов, но по первому упоминанию оно называлось Вельяминово, по московским тысяцким Вельяминовым.

Тысяцкие были военачальниками, руководившими в городах народным ополчением, «тысячью». В Москве они назначались князьями, но их должность по традиции становилась наследственной. Первым тысяцким был Протасий Вельяминов, который, если судить по родословцу, «приехал из Володимера к Москве» во времена князя Даниила и стал тысяцким при его сыне Иване Калите. В дальнейшем эту должность исправляли его наследники: «А у Протасья сын Василий, а был тысяцкой же, а у Василия четыре сына: большой Василий, а был тысяцкой же». Этот Василий, внук первого московского тысяцкого, стал последним, после его смерти в 1373 г. должность эта была отменена великим князем Дмитрием Ивановичем: наследственные тысяцкие оказались опасными для княжеской власти. Василий был похоронен в Богоявленском монастыре, и, возможно, поэтому село отдали в монастырь как вклад на помин его души.

Сын последнего тысяцкого Иван не смирился с умалением своего значения, интриговал в Орде против московского князя, перешел к тверскому князю Михаилу Александровичу, но перед Куликовской битвой его обманом поймали, доставили в Москву и обезглавили 30 августа 1379 г. на Кучковом поле: «И бе множества народа стояще, и мнози прослезиша о нем и опечалишися о благородстве его и о величестви его».

Документально Владыкино упоминается в первый раз как Вельяминово в грамоте великого князя Василия Ивановича от 30 декабря 1511 г., где он закрепляет за Богоявленским монастырем уже числившиеся за ним владения.

В этом небольшом селе были монастырский и челядинный дворы, три двора крестьянских с тремя жителями и церковь Св. Николая Чудотворца, но «без пения», то есть там не отправлялись службы. В конце XVI в. Вельяминово значится во владении последнего в роде князей Шуйских боярина Ивана Ивановича, по прозванию Пуговка: оно перешло к ним после обмена в 1596–1597 гг. с Богоявленским монастырем их вотчины, подмосковного села Топорково поблизости: «променил Богоявленского монастыря, что за ветошным рядом, игумену Иосифу с братиею подмосковную свою вотчину на речке на Лихоборке сельцо Топорково, да пустошь Игнатьевская, да пустошь Коптево с пашнею и с луги и с лесы и с болоты и со всеми угодья, куда к той его вотчине к сельцу Топоркову и пустошам ходил плуг и коса и соха и топор по старым межам, а против тои своей вотчины сельца Топоркова с пустошми выменил князь Дмитрий (Шуйский. –Авт.) Богоявленского монастыря у игумена Иосифа с братиею монастырскую вотчину в Московском уезде на речке Лихоборке сельцо Вельяминово, а в нем храм чудотворец Николай…» Но село недолго было у Шуйских: последний в их роду князь И.И. Шуйский умер в 1638 г. и отказал село по духовному завещанию опять же Богоявленскому монастырю (любопытно, что пруд здесь еще и в советское время назывался Богоявленским), а в 1653 г. село было променено патриарху Никону на его домовые вотчины и тогда стало называться Владыкином. В «патриаршем домовом селе» стояли патриаршие хоромы, и рядом Никон построил еще одну церковь, освященную в 1654 г. во имя Иверской иконы Богоматери.

При описи 1682 г. она уже не упоминается, а записано, что «…селе Вельяминове, Владыкине тож… церковь Рождества Богородицы деревянная, да под тем же селом на речке на Лихоборке пруд, да мельница, плотина каменная, мелит в двои жерновы». Несмотря на то что с упразднением патриаршества все имущество должно было перейти под управление Синода, Петр I отдал Владыкино в 1722 г. архиепископу Псковскому и Нарвскому Феофану Прокоповичу, убежденному приверженцу Петровских реформ, одному из самых образованных людей того времени. Прокопович жил во Владыкине: сохранились воспоминания его ученика, полковника Якова Маркевича, о том, как он в 1728 г. бывал у иерарха здесь.

В 1730 г. Феофана посетила императрица Анна Иоанновна. Польщенный пастырь заранее сочинил стихи, которые, будучи переложенными на музыку, были петы в присутствии ее величества:

Прочь, уступай прочь,

Печальная ночь!

Коликий у нас мрак был и ужас!

Солнце Анна возсияла, —

Светлый день нам даровала!

Богом венчанна Августа Анна!

Ты – наш свет,

Ты – красный цвет,

Ты – красота,

Ты – доброта,

Ты – веселие,

Велие!

Надо думать, что, только что ставшая императрицей, Анна Иоанновна была довольна виршами хозяина.

Феофан владел Владыкином до кончины в 1736 г., потом некоторое время им ведал Синод, а с переходом церковных владений государству селом управляла Коллегия экономии.

Деревянное здание сельской Рождественской церкви несколько раз отстраивалось заново, пока, наконец, его, в последний раз выстроенное в 1795 г., не заменили каменным. В 1857 г. отправили в консисторию прошение, получили храмозданную грамоту, купец Гавриил Матвеевич Толоконников, у которого во Владыкине был воскобелильный заводик, пожертвовал большие средства на строительство. Оно началось в 1858 г. (проект архитектора А.Ф. Ярошевского), и уже 2 февраля 1859 г. освятили трапезную с приделами Архангелов Гавриила и Михаила, а летом 1860 г. был освящен и главный Рождественский престол. Церковь получилась на славу – она и сейчас производит впечатление: яркое, красное с белыми деталями декора, здание выделяется из окружающей застройки.

Леоново

Судя по названию станции метро «Ботанический сад», можно подумать, что сад находится именно здесь. Однако это отнюдь не так: это причуды городской топонимики, главный вход в сад довольно далеко отсюда, а станция метро расположена рядом с бывшим селом Леоновом.

Вокруг здания вестибюля метро почти нет обычной городской застройки, только лужайки, кустарники и остатки парка, который когда-то был в усадьбе Леоново. Если же пойти по улице Докукина (по фамилии летчика, погибшего в войну в 1943 г.), то можно увидеть скромное здание леоновской церкви, центра бывшего села.

В конце XVI в. Леоново значилось пустошью, приписанной к Свиблову, приселку дворцового села Тайнинского. Сохранилось яркое описание состояния леоновских земель в документе 1586 г.: «…Левоново, что была деревня… и иные (пустоши), а имян их сыскать неким… пашня поросла в кол и жердь». В 1626 г. Леоново пожаловано князю Ивану Никитичу Хованскому, при котором бывшая пустошь стала благоустроенным селом, – он выстроил тут деревянную Ризположенскую церковь. При первом Романове князь Хованский служил стольником и воеводой, усмирял восстания в Новгороде и Пскове, «от государя в посылках был, польских и литовских людей и черкес и воров казаков побивал и языки поимал», а при царе Алексее Михайловиче в августе 1646 г. послан приводить к крестному целованью вяземских жителей, но тут случился неожиданный и необъяснимый резкий поворот в карьере: через месяц его ссылают в Сибирь, однако через три года (в апреле 1649 г.) князя возвращают и тут же жалуют в бояре. В 1652 г. он вместе с патриархом Никоном участвовал в почетной миссии – доставил мощи св. Филиппа из Соловецкого монастыря в Москву.

Иван Никитич Хованский скончался в 1658 г., и Леоново перешло к его вдове Марье Михайловне, урожденной Салтыковой, впоследствии к ее внуку князю Василию Петровичу Хованскому, бывшему в начале 1740-х гг. обер-президентом Главного магистрата в Москве. Именно с ним связана история строительства каменного здания леоновской церкви. Как-то князь Василий Петрович пригласил к себе молодых гостей, они подвыпили, уложили одного из гостей, уже бесчувственного унтер-офицера гвардии князя Долгорукова, в гроб и отнесли в церковь, где и отпели. Под утро его обнаружил изумленный священник. Царь Петр, хотя и сам не брезговал кощунственными обрядами, узнав обо всем от тестя Хованского вице-канцлера Шафирова, приговорил участников к смертной казни, замененной жестоким телесным наказанием в своем присутствии. После всего этого Хованский и обратился, очевидно, во искупление, с просьбой выстроить каменное здание церкви, которое и было сооружено в 1719 г.

Наследники его довели усадьбу до бедственного состояния. Так, по выразительной описи 1762 г., в Леонове «в конюшенном дворе (на 20 стойл и 12 денников), как стойлых коней, так и прочих лошадей, ничего нет. В скотном дворе – коров, кур индейских и русских – ничего нет. В двух житницах хлеба господского – ржи, пшеницы, ячменя, овса и прочаго ничего не имеется. В господском доме провалился потолок… пруд, а в нем имелась рыба разных пород, а ныне ничего нет». В это время княжеская усадьба была выставлена на аукцион. Была ли она куплена тогда же, неизвестно, но в 1767 г. владельцем усадьбы является Павел Григорьевич Демидов, при котором Леоново вновь расцвело. Он посадил тут тысячи разных деревьев, да так, чтобы и зимой дом окружала зелень – поэтому в Леонове было много сосен и елей, кедров и лиственниц. Демидов разбил и украсил парк, наполненный «растениями, большею частию достопримечательными по каким-либо особливым явлениям, кои он наблюдал весьма тщательно и всегда с великим удовольствием. В хорошие дни летние проводил по несколько часов всегда почти один, любуясь природою. В таком случае нужна ему была тишина совершенная, даже голоса птиц его безпокоили» – тогда он добился (чего деньги не делают), казалось бы, невозможного: с церкви сняли колокола! В стремлении к полной тишине он приказал своим крепостным выловить всех птиц в парке и лягушек в пруду.

П.Г. Демидов был человеком необычным: совсем не занимаясь умножением своего и так немалого состояния, он отправился за границу приобретать знания, слушая лекции в лучших университетах Европы у известнейших ученых того времени. «Все часы мирной жизни его посвящены были без изъятия Наукам и размышлению», – было написано в его биографии. Демидов собрал великолепную естественно-научную коллекцию, «минц-кабинет» (коллекцию монет) и прекрасную библиотеку, которые он вместе с капиталом в 100 тысяч рублей пожертвовал Московскому университету «для содержания Студентов и отправления достойнейшаго из них для усовершенствования своих познаний в лучший иностранный Университет». Судьба этого дара была печальна: все коллекции исчезли в пламени московского пожара 1812 г. Демидов жертвовал не только Москве – он основал в Ярославле «Демидовское высших наук училище», на содержание которого отдал 120 тысяч рублей и три с половиной тысячи душ крепостных крестьян. Было подсчитано, что его благотворительность обошлась в грандиозную сумму – один миллион сто тысяч рублей. В память о его заслугах выбили медаль с изображением бюста Демидова и надписью «за благотворение Наукам».

П.Г. Демидов умер в Леонове в 1821 г., и в следующем году наследники продали усадьбу гвардии поручику Н.И. Пономареву, а в 1825 г. владельцем стал фабрикант И.П. Кожевников из соседнего Свиблова.

Этот дочиста вырубил и лес и парк и в усадьбе устроил фабрики, а его сын, запутавшись в долгах, продал Леоново, как и другие имения. После долгих тяжб в 1867 г. были проведены торги, на которых Леоново – имение общей площадью 134 десятины (из которых 65 десятин заняты лесом) – оценили в смехотворную сумму 24 тысячи рублей.

Его купил Е.В. Молчанов, владелец Ростокинской ткацкой фабрики, и он же отремонтировал леоновскую церковь. После его кончины Леоново перешло в 1870 г. в другие руки, а перед большевистским переворотом оно принадлежало московским купцам А.М. Капустину и Г.А. Красногорову. О семье Капустиных в Леонове вспоминал внук А.М. Капустина известный искусствовед М.В. Алпатов: «Здесь жили в

Путеводитель по подмосковным местам начала XX в. сообщал, что «воздух в окрестностях Леоново отличается чистотой и свежестью; воздух, соседство с Останкином, Свибловом, и удобство сообщения делают это село одною из лучших дачных местностей под Москвой».

Один из Капустиных написал прекрасную книгу о Леонове, которая стала теперь библиографической редкостью. В 1917 г. его убили в Леонове бандиты.

От леоновского имения теперь ничего не осталось, может быть, только жалкие остатки когда-то огромного парка и пруд, близ которого еще стоит деревянный дом, а также Ризположенская церковь, которая была закрыта в 1930-х гг., но во время войны открыта снова. Здание церкви – типичный пример небогатой сельской церкви.

Марфино

Деревни Марфино давно уже нет: кругом обычная московская застройка, стандартные жилые дома, магазины, стоянки машин.

Единственным свидетелем прошлого стоит краснокирпичное строение за колючей проволокой на улице Академика Комарова, почти на углу с Ботанической улицей (дом № 2). Оно расположено несколько в глубине от улицы, часть его загорожена новым бетонным производственным зданием, выходящим на Ботаническую улицу.

Дом этот находится недалеко от парка имени Дзержинского, имени первого чекиста, основателя вместе с Лениным страшной системы коммунистических репрессий. В доме находилась знаменитая «шарашка» солженицынского «Круга первого», научный институт, в котором работали «враги народа», ученые, подневольные рабы коммунистов. Воспоминания об этом «институте» под названием «Утоли моя печали» оставил писатель и бывший заключенный Лев Копелев.

Бдительные тюремщики и заключенные с высшим образованием заменили в этом здании совсем других жильцов: оно было выстроено как приют для бедных сирот-мальчиков из духовного звания, при нем была церковь; один из престолов храма был освящен во имя иконы «Утоли моя печали», второй – во имя великомученика Пантелеймона. Приютская церковь находилась в левой закругленной части здания, надстроенной тремя этажами.

Александро-Мариинский приют построили в 1884 г. на земле и на средства Богоявленского монастыря; в приюте была и школа, в которой учились исключенные из духовных училищ, где, кроме обычных общеобразовательных предметов, получали навыки столярного и переплетного мастерства, а в последние годы существования школы приготовляли к должности псаломщика и обучали игре на скрипке.

Марфино – деревня в составе земель, «тянувших» к соседнему селу Вельяминову, упоминаемому в грамоте великого князя Василия Ивановича от 30 декабря 1511 г., данной игумену Богоявленского монастыря Геннадию, в которой князь утверждал за монастырем уже бывшие его владения.

Впоследствии земли села Вельяминова перешли во владение патриарха, и село это стало называться Владыкином (патриарх – владыко), но деревня Марфино была им отдана в 1688 г. монастырю: «…указал им в Богоявленский монастырь отдать домовой своей дворцовой вотчины села Владыкина деревню Марфино с крестьяны и с землею… для монастырского строения и братского упокоения, братии на пропитание, учиня тем оскудение для ихней своей подмосковной вотчине селу Владыкину».

Монастырь владел деревней до 1764 г., когда она, как и многие другие монастырские земли, перешла под управление государства, но и потом у него сохранялся участок в деревне: монастырский двор, пашенная земля, пруд да еще одна десятина огородной земли, полученная в 1785 г. из Коллегии экономии.

Во второй половине XIX в. Марфино – неприглядная деревушка, где еще сохранялся остаток барского сада с прудом: «Некогда это был прекрасный зеленый уголок, с панорамою лесов; в настоящее время она стоит на солнцепеке, окруженная только недорослем-кустарником», – как сообщал путеводитель того времени.

Приют, конечно же, в советское время был закрыт, и во время Великой Отечественной войны здание забрали под институт, о котором писал Солженицын в романе «В круге первом»: «Семинарское ветхое здание, Владыкинское шоссе, в двух километрах от ВДНХ, и километра не будет от останкинского Дома творчества крепостных».

Медведково

Мощный шатер возносится над деревьями высокого берега Яузы: Медведково славится своей красивой церковью. Она – напоминание о славных событиях более чем трехсотлетней давности. Церковь Покрова Богородицы, что в селе Медведкове, сооружена была владельцем села знаменитым полководцем князем Дмитрием Михайловичем Пожарским, тем самым, который изображен сидящим на постаменте памятника у собора Василия Блаженного (до 1931 г. находился у центральной части здания ГУМа).

Пожарский происходил из рода князей Стародубских – в 1238 г. сын князя Всеволода Большое Гнездо Иван Всеволодович получил Стародубский удел, а его потомок в шестом колене Василий Андреевич стал родоначальником князей Пожарских, по селу Пожар, как и другие стародубские князья стали называться по родовым селам – Ромодановские по селу Ромоданово, Ряполовские – селу Ряполово, Палецкие – по Палеху. Князья Пожарские не занимали видного положения при княжеском дворе, ничем особенным не выделялись, и только князь Дмитрий Михайлович приобрел всероссийскую известность.

Д.М. Пожарский участвовал на стороне законного правительства царя Василия Шуйского в обороне Москвы от войск Лжедмитрия II: «Будучи в Москве в осаде в нужное и прискорбное время, против врагов… стоял крепко и мужественно и многую службу и дородство показал, голод и во все оскуденье и всякую осадную нужду терпел многое время, а на воровскую прелесть и смуту ни на которую не покусился, стоял в твердости разума своего крепко и непоколебимо безо всякие шатости».

Он одним из первых ворвался в Белый город, когда Москва была занята поляками. На Сретенке (позже Большой Лубянке) Пожарский выдержал жестокий бой и у наскоро построенного острожка рядом с Введенской церковью (она находилась на месте нынешней площади Воровского), он, «изнемогши от великих ран, паде на землю». Князя успели вывезти в Троице-Сергиев монастырь, а потом переправили в его вотчину в Суздальском уезде, где он лечился от ран. Там князя застали посланные из Нижнего Новгорода избранные «из всех чинов всяких лучших людей», сообщившие о том, что именно его народ призывает стать во главе ополчения. После долгих раздумий Д.М. Пожарский возглавил ополчение, которое двинулось к Москве: «И отложиха страх, все ратные люди охрабришася, идяху к Москве все радующеся».

Войско несколькими отрядами в августе 1612 г. подошло к городу и остановилось у села Медведкова на Яузе, а 21 августа под стенами Москвы произошло крупное сражение, которое решило судьбу польских интервентов в Кремле: 1 ноября полки Пожарского вступили в город.

Позднее Пожарский активно участвовал в войнах и в государственном управлении. Известно, что при

По исследованиям Н.Ф. Гуляницкого, написавшего содержательную работу о медведковской церкви в сборнике «Архитектурное наследство», церковь во имя Покрова Богоматери была возведена в 1634 г. вместо деревянной. До нее же в селе еще в 1620 г. Пожарский выстроил храм «древян, клетцки (то есть построенный клетью), шатром вверх». Постройка нового, большого и, что немаловажно, каменного Покровского храма в вотчине князя был вызвана, возможно, тем, что после мирных переговоров с Польшей на речке Поляновке был заключен долгожданный мирный договор, а также семейными обстоятельствами: смертью сына и завершением трудной службы воеводы в Новгороде. Построенный князем Д.М. Пожарским новый прекрасный храм стал одним из самых интересных образцов русского шатрового зодчества. Примерно в то же время возводился и собор Казанской Богоматери на Красной площади, посвященный победе над польско-литовскими интервентами.

В 1642 г. Д.М. Пожарский скончался, и Медведково перешло к его сыновьям, Петру и Ивану (третий сын Федор умер в 1633 г.). В 20-х гг. XVII в. они были рындами (так назывались оруженосцы-телохранители московских государей) при приемах иностранных послов. Князь Иван сделал неплохую карьеру – служил воеводой в разных городах и ведал Челобитным приказом. При сыновьях у церкви стояли пять дворов ее причта, а у двора Пожарских находилось несколько крестьянских дворов, на Яузе поставлены две мельницы «на боярский обиход» и в усадьбе числились четыре пруда «копаных, а рыба в них всякая».

У князя Ивана от брака с княжной Прасковьей Козловской родились сын Юрий и четыре дочери, и в 1668 г., после его кончины, Медведково было справлено за наследниками. Род князей Пожарских прекратился на внуке Дмитрия Михайловича князе Юрии Ивановиче, который умер в 1682 г., и Медведково впоследствии перешло в другой род – Голицыных, вероятно, потому, что одна из дочерей Федора Пожарского – Аграфена – была замужем за князем Дмитрием Алексеевичем Голицыным.

Медведково преобразилось при князе Василии Васильевиче Голицыне, вельможе просвещенном и богатом, фаворите царевны Софьи Алексеевны. Сохранилось несколько писем царевны к Голицыну, которые были зашифрованы, то есть написаны «цифровой азбукой», и там Софья не сдерживается в выражении своих чувств: «Свет мой, братец Васинька… Тогда веры поиму, когда увижу во объятиях своих тебя, света моего».

Еще в молодости Голицын находился при дворе царя Алексея Михайловича, а при правлении Софьи стал первым человеком в государстве, главой Посольского и нескольких других приказов. Поклонник Запада, он знал несколько языков, свободно говорил на латинском – международном языке того времени, и на польском, имел большую библиотеку. Голицын обдумывал военные реформы, лелеял большие планы преобразований, основанные на отмене крепостного права, выполненные только спустя полтора столетия. Как писал один из его современников, «если бы я захотел написать все, что узнал об этом князе, я никогда бы не кончил; достаточно сказать, что он хотел населить пустыни, обогатить нищих, дикарей превратить в людей, трусов в храбрецов, пастушечьи шалаши в каменные палаты». Он мог бы стать самым деятельным и полезным сотрудником Петра Великого, но Голицын связал свою судьбу с Софьей и пал вместе с ней.

Медведково было его основной подмосковной резиденцией. В «Разыскных делах» того времени сохранилась подробная опись голицынской медведковской усадьбы, по которой можно судить, что она достигла тогда полного расцвета – княжеские хоромы состояли из семи горниц с сенями, где в окнах были вставлены стеклянные «окончины», к горницам вели четыре крыльца с перилами точеными. Горницы завершались чердаками и вышками, украшенными расписными прапорами. В двух самых дальних помещениях писцы насчитали 26 окон «красных» с резными косяками и ставнями, обитыми сукном, там в окна были вставлены слюда и стекло. Двери также были обиты сукном, в каждой комнате стояла ценинная (то есть украшенная изразцами) печь, на стенах картины – четыре «сивиллы», а также «персона швецкого короля». В усадьбу вели большие тройные ворота с образом Спасителя над ними, а сами ворота были расписаны с обеих сторон «аспидом разными красками». На княжеском дворе держали оленей, тут были и «скотий» и конюшенный дворы, житницы с хлебом, в прудах плавала «саженая» рыба – осетры, стерляди, окуни, плотва.

В церкви сияли золоченые иконостасы, висели восемь колоколов, на одном из них была такая надпись: «ноября 23 дня царственные болшие печати и царственных великих посольских дел оберегатель ближний боярин и наместник Новгороцкой Князь Василей Васильевичь Голицын приложил сей колокол в подмосковной своей вотчине к церкви Покрову Пресвятой Богородицы…»

В ту ночь, когда стало ясно, что противостояние Софьи и Петра закончилось в пользу последнего, В.В. Голицын находился в Медведкове. Его двоюродный брат, заправлявший при дворе молодого царя в Троице-Сергиевом монастыре, советовал ему явиться туда с повинной головой. Василия Васильевича лишили всех чинов, боярства, имущества и отправили в ссылку, где он провел четверть века и умер в возрасте 71 года в селе Кологоры под Пи-негою. Сын же его, Алексей, пробыл в ссылке еще больше времени – 37 лет! – и вернулся оттуда только в 1726 г., а внук когда-то гордого и всесильного боярина стал придворным шутом – «самоедским ханом» – у Анны Иоанновны, которая, развлекаясь, устроила его свадьбу с карлицей в знаменитом Ледяном доме в Петербурге…

Медведково же перешло к голицынским врагам – Нарышкиным – и оставалось в их роду более ста лет. Сначала им владел брат царицы Натальи бездетный Федор Кириллович Нарышкин. От него село перешло к Льву Кирилловичу, единственному из братьев Нарышкиных, оставившему детей. В первые годы царствования Петра он играл первенствующую роль в государстве, управлял Посольским приказом, а в отсутствие царя был членом совета из четырех бояр, вторым после князя Федора Ромодановского, назначенных управлять государственными делами. При Л.К. Нарышкине в Медведкове в 1704 г. находились «двор вотчинников, с дворами конюшенным и скотным, и три двора, людей в них 8 человек, да 9 солдат» – похоже, что усадьба уже не была такой роскошной. Потом Медведково перешло к его дочери Аграфене, вышедшей замуж за князя Алексея Михайловича Черкасского в 1708 г. Она умерла через два года, и усадьба досталась брату Александру Львовичу Нарышкину, любимцу Петра I, который называл его обычно «Львовичем», хотя тот и был на 12 лет его моложе. Нарышкин был послан за границу обучаться морскому делу и потом служил директором

После него Медведково перешло к его сыну, обер-шталмейстеру Льву Александровичу, общительному, приятному собеседнику, о котором так писала Екатерина II: «Он мог произнести, не приготовляясь, диссертацию о каком угодно искусстве или науке: при этом он употреблял надлежащие технические термины и говорил безостановочно…»

Это о нем писал Державин:

И словом, радость всю, забаву,

Столицы ты к себе вместил.

Последним из нарышкинских владельцев Медведкова стал его сын Александр, сделавший в Петербурге придворную карьеру и прославившийся расточительными балами и празднествами. В 1809 г. он продал село некоему Карлу Шмиту, тут же перепродавшего его. У села появилось двое владельцев: надворный советник А.Р. Сунгуров, а также Н.М. Гусятников, из купеческого рода, разбогатевшего на питейных откупах. Он порвал с купечеством и приложил все усилия для того, чтобы получить дворянство – стал гусарским офицером и был принят в лучших домах.

В 1884 г. владельцем медведковской усадьбы был купец Н.М. Шерупенков, торговавший лесом и имевший несколько домов в Москве. Тогда Медведково не было так популярно, как позже, ибо только с проведением железной дороги туда потянулись дачники. Еще в книге С.М. Любецкого «Окрестности Москвы», изданной в 1880 г., говорилось, что Медведково «представляет мало удобств для дачной жизни». В то время медведковские избы снимали для отдыха учеников Московской Практической академии. Художник Константин Коровин, когда еще учился в Училище живописи, ваяния и зодчества, жил одно время в доме Шерупенкова на Селезневской улице, и его домохозяин приглашал его провести лето в Медведкове; в 1890-х гг. здесь у Коровина бывает его друг Михаил Врубель.

Примерно в конце 70-х – начале 80-х гг. XIX столетия на даче в Медведкове жили родители Валерия Брюсова. Впечатления о здешней жизни десятилетний Брюсов изложил в 1884 г. в письме в детский журнал «Задушевное слово» – это были его первые строки, появившиеся в печати, правда с опечаткой в подписи: вместо Вали Брюсова появился Вася Брюсов. «Расположено оно в гористой местности, покрытой молодым лесом. Направо от нашей дачи был большой запущенный парк…» – писал юный автор.

Благодаря железнодорожному сообщению Медведково превратилось в довольно известное дачное место; путеводитель 1902 г. отмечал, что оно расположено в «чрезвычайно привлекательной местности». Около церкви находился липовый парк, спускавшийся к Яузе, и деревянный, бывший помещичий дом, выстроенный в XIX в.

В советское время усадебный дом, конечно, конфисковали и его занимали разные учреждения, в том числе и магазин. Сохранились фотографии берега Яузы: слева видна Покровская церковь, а справа, невдалеке от нее, усадебный дом, от которого к берегу идет дорожка, заканчивавшаяся павильоном на самом берегу реки. Теперь дома уже нет, он исчез примерно в 70-х гг., и о старом Медведкове напоминает только прекрасная Покровская церковь. Высокий шатер окружен хороводом небольших главок на углах приземистого четверика, на придельных храмах – северном во имя Девяти мучеников Кизических и южном – во имя преподобного Сергия, а также на алтаре. Непропорциональная кургузая колокольня никак не подходит к изысканному силуэту церкви: она была построена значительно позже, в XIX в. Внутреннее убранство также относится к XIX в. Медведковская церковь славилась тем, что в ней находилось редкое Евангелие 1681 г. с миниатюрами, выполненными, по преданию, самой царевной Софьей.

Церковь не закрывалась, в 1970-х гг. она была, как памятник архитектуры, на государственной охране, отреставрирована, а остатки села тогда же снесли и начали застройку жилого района.

Останкино

На севере Москвы находится одно из любопытных мест московских – Останкино, где соединились в несоединимом «ансамбле» изящная церковь XVII в., великолепный дворец XVIII в. и ультрасовременная игла телевизионной башни.

Первое достоверное упоминание об Останкине встречается в письменных источниках XVI столетия – в межевой книге 1558 г. ближнего села Ростокина было записано о размере подушной подати останкинских крестьян, принадлежавших «служилому человеку» Алексею Сатину. Село упоминается в духовной царя Ивана Грозного 1572 г., в которой он завещает его царице Анне Колтовской, своей четвертой жене, которая пробыла царицей после свадьбы, состоявшейся 29 апреля того же 1572 г., только несколько месяцев: «Царица Анна скоро утратила нежность супруга, своим ли бесплодием, или единственно по тому, что его любострастие, обманывая закон и совесть, искало новых предметов наслаждения», – пишет Карамзин.

Возможно, что Иван Грозный отдал село своему опричнику, некоему нем-чину Орну, а в 1584 г. сельцо Осташково (как оно тогда называлось), «что было прежде сего поместье за немчиным за Орном», принадлежало дьяку Василию Щелкалову, который благоустроил и украсил его – тут появились барский дом и рядом с ним деревянная Троицкая церковь, рядом вырыт пруд, посажены дубовые и кедровые рощи.

Сам дьяк Василий – известный деятель при Иване Грозном, Федоре Иоанновиче и Лжедмитрии I. Он участвовал во многих дипломатических переговорах, служил думным дьяком Посольского приказа, а также занимал должность печатника, то есть хранителя государственной печати и заведующего личной царской канцелярией. Он и его брат Андрей, также думный дьяк, были одними из самых богатых людей России того времени – известны их щедрые пожалования в Троице-Сергиев монастырь.

По писцовым книгам 1623–1624 гг., составленным после несчастий Смутного времени, Останкино, как «вотчина по государевой грамоте», было записано за боярином князем Иваном Борисовичем Черкасским, потомком выходцев с Северного Кавказа, переселившимся в Московию в конце XVI в. На Марии, дочери одного из них, князя Темрюка Идаровича, был женат вторым браком царь Иван IV. Брат ее князь Мамстрюк, возможно, дал название московскому Мамстрюкову, или, как его теперь называют, Мерзляковскому переулку. Иван Борисович Черкасский, владелец Останкина, приходился двоюродным племянником царице Марии, вместе с Романовыми пострадал при Борисе Годунове, а с 1613 г. при воцарении Романовых он становится боярином и после смерти патриарха Филарета стал во главе правительства.

С тех пор на протяжении более чем ста двадцати лет Останкино становится собственностью князей Черкасских, постепенно превращаясь в богатую усадьбу, не столько доходную, сколько для отдыха и развлечений. В 1666 г. это было большое и благоустроенное владение, в котором числилось 55 дворов с 300 жителями, где стояли деревянная Троицкая церковь и барские хоромы.

В 1677 г. владелец Останкина Михаил Яковлевич Черкасский решает украсить усадьбу каменным зданием церкви, и 15 сентября патриарх Иоаким выдает ему храмозданную грамоту на ее постройку взамен обветшавшей деревянной. Пять лет – с 1678 по 1683 г. – каменщики возводили эту узорочную церковь на берегу пруда. Архитектором церкви считается Петр Потехин,

Внутри основного храма обращает на себя внимание прекрасный, в стиле «флемской» (фламандской) резьбы, иконостас XVIII в., в котором находятся иконы, современные самому храму. Иконостас северного придела – в стиле русского классицизма начала XIX в., а южного – начала 40-х гг. XIX в.

В 1743 г. Останкино переходит к новым владельцам, которым оно принадлежит до переворота октября 1917 г. Граф Петр Борисович Шереметев, сын знаменитого петровского фельдмаршала Бориса Петровича, сам отнюдь не бедный, женился на самой тогда богатой невесте в России, единственной наследнице состояния Черкасских княжне Варваре Алексеевне. Этим было положено начало самому крупному состоянию в России – баснословному богатству Шереметевых, нисколько с годами не уменьшившемуся, так как в их роду наследников всегда было немного и имение не дробилось.

Но Б.П. Шереметев жил и украшал в основном Кусково, а Останкину не уделял большого внимания, здесь в оранжереях выращивались экзотические фрукты для графского стола и доставлялись в Петербург. Только его сын Николай Петрович Шереметев сделал из этого подмосковного села с барскими хоромами и парком великолепную подмосковную усадьбу.

Этим Останкино обязано страсти графа к театру. «В тогдашнее время – молодые леты, собственные познания мои и склонности к музыке послужили случаем, что покойный отец мой отдал мне в полное распоряжение устроение сей части. Я устремил все мои старания угодить родителю моему», – писал он.

Новый владелец был хорошо образован – он учился в Лейденском университете, в течение четырех лет путешествовал по Европе, внимательно знакомясь с искусством и архитектурой, собирая богатую библиотеку.

Шереметев предполагал выстроить в Москве, в своей «Китайской» усадьбе, как называли его владение на Никольской улице в Китай-городе, огромное здание – «дворец искусств», где были бы и театр, и картинная галерея, и библиотека, и жилые помещения, но эти грандиозные планы окончились тем, что в конце концов граф решил устроить театр в Останкине. Шереметев хотел, возможно, быстрее приступить к его строительству и поручил это своему крепостному архитектору Алексею Федоровичу Миронову – в январе 1792 г. начали и в апреле уже выстроили деревянное театральное здание.

В дальнейшем проект много раз переделывался и дополнялся, в нем участвовали Ф. Кампорези, И. Старов, В. Бренна, да и сам граф Николай Петрович, без согласия которого ничего не делалось, внес немало изменений в этот проект. В результате построили великолепное сооружение, основу которого составил театр – зрительный зал, сцена, парадные и подсобные помещения. Его соединили двумя галереями с отдельными павильонами – Итальянским и Египетским, и со временем образовался целый ансамбль построек. Главное смотрение за ними осуществлял талантливый крепостной архитектор Павел Аргунов, который занимался расширением дворца, присоединяя к нему театральные фойе и ризалиты со стороны садового фасада. Он же играл ведущую роль в декорировании интерьеров, которые считаются одними из лучших в России.

Главное место в останкинском дворце принадлежало театру, в котором играла замечательная труппа, собранная и обученная непосредственно под руководством самого Шереметева. Здесь ставили последние произведения итальянских, французских и русских композиторов. Вот рассказ одного из посетителей останкинского театра, польского короля: «При поднятии занавеса зрители увидели „Самнитские браки“, которые шли на русском языке, музыка Гретри… Участвующих было более трехсот человек – все домашние люди самого графа Шереметева. Жесты, декламации были скопированы с французских актеров, костюмы, превосходно обдуманные, отличались большим богатством, особенно у актрис. Они были залиты изумительными по пышности бриллиантами, принадлежащими графу Шереметеву, ценностью не менее ста тысяч рублей». А вот отзыв английского путешественника об Останкинском дворце: «По фантастичности своей он напоминал одну из арабских ночей. В отношении блеска и великолепия он превзошел все, что только может дать самое богатое воображение человека или что только могла нарисовать самая смелая фантазия художника».

Открытие дворца было отмечено в июле 1795 г. постановкой музыкальной драмы «Зельмира и Смелон, или Взятие Измаила», на которой присутствовали участники военных действий Русско-турецкой войны 1787 г., а через месяц Останкино принимало графа Потоцкого. «Пальба из пушек и роговая музыка долго оглашали окрестности Останкина, а позже вечером бочки со смолой и салом и факелы освещали дорогу в Москву, по которой возвращался граф Потоцкий», – вспоминал современник.

В апреле 1797 г. в Москве происходила коронация Павла I, друга Николая Петровича Шереметева, и он решил дать торжественный прием новому императору. Владелец Останкина приготовил сюрприз: когда император подъезжал к густой роще, окружавшей усадьбу, вдруг деревья упали разом и перед ним открылась великолепная панорама Останкина. Оказывается, у каждого заранее подпиленного дерева стоял человек и по данному сигналу сваливал его. Император чрезвычайно удивился этой поистине театральной смене декорации и благодарил Шереметева за неожиданный подарок.

Как писал сам Николай Петрович, «украсив село мое Останкино и представив оное зрителям в виде очаровательном, думал я, что, совершив величайшее, достойное удивления и приятное с восхищением публикою дело, в коем видны мое знание и вкус, буду всегда наслаждаться покойно своим произведением». Однако уже вскоре, в 1801 г., он навсегда уезжает в Петербург, переведя туда лучших актеров и музыкантов. Но еще один роскошный праздник Останкино все-таки увидело: осенью 1801 г. здесь принимают Александра I и императрицу Елизавету Алексеевну и устраивают великолепный фейерверк. Графский хор пропел известный тогда куплет:

Александр! Елисавета!

Восхищаете вы нас!..

Еще одна перестройка Останкина была связана с наследником графа, сыном Дмитрием, – к бракосочетанию его с Анной Сергеевной Шереметевой (дальней родственницей) снесли старые постройки и на их месте возвели павильоны боковых галерей.

Останкино – сейчас это почти никому не известно, ибо намеренно замалчивалось коммунистами, – памятно тем, что, когда в августе 1856 г. Александр II прибыл в Москву на коронацию, он, остановившись по приглашению графа Дмитрия Николаевича Шереметева в Останкине, именно здесь подписал проект закона об освобождении крестьян от крепостной зависимости. Во дворце долго сохранялась чернильница, которой пользовался император.

В усадьбе был замечательный парк, с тех пор значительно уменьшившийся, – ограда теперь обозначает только небольшой участок, непосредственно

Дачи в Останкине стали строить примерно после 20-х гг. XIX в. По рассказам, первым сюда переехал некий грек Чумага из Свиблова, который долго жил здесь, устраивая в своем саду балы. В Останкине снимали дачи и артисты московских театров.

Останкино городские жители посещали часто: в особенности известно было гулянье на Троицын день, когда сюда съезжалась «вся Москва», но все-таки сравнительно реже, чем в другие известные подмосковные. Сообщение с городом было плохим, так же как и дороги: «в дождливое лето невылазная грязь, да и в сухое время косогоры и споткливые ямины… Проехав Марьину деревню, встречается такая чертомоина, чрез которую надобно двигаться, держась обеими руками за что-нибудь, чтоб не вышвырнуло вас из экипажа», – описывал путеводитель 1888 г.

В останкинском парке для удовольствия посетителей, как, впрочем, и во многих других подмосковных парках, имелись самовары с горячей водой, чай и закуски: «Самовар, из которого пил чай в Бозе почивший Император Александр II, всегда осаждается массой публики». По левую сторону парка находился деревянный театр, четыре раза в неделю тут играла музыка.

В советское время в Останкине с 1919 г. находится музей, названный в 1938 г. «Дворцом-музеем творчества крепостных».

Рядом с дворцом и церковью находятся здания телевизионного центра, из которых особым вниманием пользуется телебашня.

Останкино было выбрано для строительства обширного комплекса теле- и радиовещательной аппаратуры и крупнейшей в СССР и Европе (а сразу после окончания строительства и в мире) телебашни высотой 536 метров. Закладка фундамента в виде кольцевой плиты происходила в 1960 г. и, как ни странно это казалось тогда, да и сейчас, на глубине всего несколько более 4 метров. Благодаря точному и смелому расчету выдающегося инженера Н.В. Никитина башня обладает великолепной устойчивостью. На телебашне, сооруженной из бетона с применением предварительно натянутых стальных канатов, находятся радиовещательные антенны различных диапазонов, технические службы, метеорологическая обсерватория, ресторан «Седьмое небо» (помещенный на высоте 360 метров, он вращается, делая полный оборот за 40 минут). Открытие комплекса, получившего название «имени 50-летия Октября», состоялось 4 ноября 1967 г.

Проспект Мира

Проспектом Мира были названы Первая Мещанская улица и Ярославское шоссе (части его в пределах города носили названия Большой Алексеевской, Большой Ростокинской улиц и Троицкого шоссе) в 1957 г. в обстановке всеобщей эйфории по поводу проведения молодежного фестиваля, во время которого после долгих лет изоляции Москву буквально наводнили иностранцы.

От Рижской площади, названной по вокзалу, проспект идет на северо-восток до границы города, до Кольцевой автомобильной дороги. Ранее эта площадь называлась площадью Крестовской заставы, по заставе на Камер-Коллежском валу и по Кресту, поставленному на том месте, где встречали мощи святого Филиппа митрополита, привезенные в Москву 3 июля 1652 г. патриархом Никоном и князем Иваном Никитичем Хованским. Позднее вместо Креста построили деревянную часовню, известную под названием «У Креста».

На площади доминировали высокие, похожие на крепостные, Крестовские башни, служившие для водонапорных баков, куда вода из Мытищинского водовода подавалась насосами и откуда расходилась по трубам в город. Их построили в 1891–1893 гг. по проекту архитектора М.К. Геппенера, много работавшего тогда в Москве. В одной из этих башен поместили экспонаты, подготовленные городом для Нижегородской выставки, которые и послужили основой для Музея истории Москвы. Башни снесли в 1939 г. к открытию Всесоюзной сельскохозяйственной выставки.

Теперь наиболее выразительное здание на этой площади – Рижский вокзал, называвшийся первоначально Виндавским, так как железная дорога соединяла Москву с Виндавой, крупным незамерзающим портом на Балтийском море (ныне это Вентспилс). После обретения Латвией независимости вокзал стал Ржевским, а после аннексии ее Советским Союзом – Рижским. Вокзал был выстроен в 1902 г. по проекту Ю.Ф. Дидерихса (называется также архитектор С.А. Бржозовский, бывший старшим архитектором всей железной дороги) в русском стиле с использованием декоративных деталей, заимствованных из практики зодчих XVII в.

Недалеко от площади, за Крестовским путепроводом, построенным в 1937–1940 гг., находится кладбище, на котором сохранились могилы многих известных людей, чья жизнь была связана с Москвой.

Пятницкое кладбище

Оно еще называлось Крестовским, так как находилось сразу же за Крестовской заставой Камер-Коллежского вала. Как и многие московские кладбища, Пятницкое было устроено вне пределов города после чумной эпидемии 1771 г. Оно стало называться так по церкви во имя св. Параскевы Пятницы, деревянное здание которой тогда же и было построено, а освящено 23 декабря 1772 г. Нынешнее же каменное ампирное здание заменило старое в 1835 г. (оно было заложено пятью годами ранее). В 1829 г. проект церкви на Пятницком кладбище был составлен архитекторами Ф.М. Шестаковым и В.А. Балашовым. Выразительный четверик церкви с северным и южным шестиколонными дорическими портиками увенчан высоким барабаном с прорезанными в нем узкими окнами и завершен куполом с небольшой главкой на тонком барабане. Главный престол церкви освящен в честь Троицы, а приделы – Параскевы Сербской и преп. Сергия. В южном пилоне внутри церкви находится могила матери московского митрополита Филарета (Дроздова).

На кладбище есть и еще один храм – Св. Симеона Персидского, выстроенный по проекту архитектора Н.Н. Благовещенского в 1916 г. купцом С.С. Зайцевым над могилой его отца. За этой церковью – захоронение семьи Ростопчиных: самого Федора Васильевича, знаменитого московского генерал-губернатора, его жены Екатерины Петровны, дочери Н.Ф. Нарышкиной.

Отсюда можно пройти по правой аллее к участку № 22, где за низкой оградой похоронены многие известные деятели культуры – в центре возвышается обелиск над могилой профессора Московского университета Т.Н. Грановского, рядом могилы артиста М.С. Щепкина, его сыновей Н.М. и П.М. Щепкиных, друга Щепкина и Герцена Н.Х. Кетчера, литератора Е.Ф. Корша, основателя Высших женских курсов и историка В.И. Герье, собирателя русского фольклора А.Н. Афанасьева. Рядом – надгробие артистки А.И. Шуберт. На Пятницком кладбище похоронены также педагог П.А. Виноградов, археограф П.М. Строев, поэтесса Е.П. Ростопчина, историк архитектуры А.М. Павлинов, поэт И.З. Суриков, певец А.О. Бантышев, актеры К.Н. Полтавцев, О.О., М.П. и П.М. Садовские, адвокат А.И. Урусов, историк И.С. Беляев, декабристы Н.В. Басаргин, И.Д. Якушкин, биофизик А.Л. Чижевский, микробиолог Г.Н. Габричевский, поэт Б.А. Слуцкий.

Алексеевское

Так называлось село у большого тракта, от которого осталась лишь одна церковь, – ее хорошо видно от проспекта Мира в глубине

Алексеевское называлось ранее Копытовом по речке Копытовке; в 1621 г. оно было пожаловано боярину князю Дмитрию Тимофеевичу Трубецкому, известному русскому политическому и военному деятелю Смутного времени – вместе с князем Пожарским он был фактическим правителем Русского государства после изгнания интервентов, и его кандидатура называлась в качестве претендента на русский престол.

После смерти боярина в 1625 г. в продолжение тридцати лет селом владела его вдова княгиня Анна Васильевна, выстроившая в 1648 г. каменную церковь во имя Алексея – человека Божьего (тогда село и получило название Алексеевское). После нее село перешло к двоюродному брату (так как прямых наследников не было) Д.Т. Трубецкого князю Алексею Никитичу, также боярину, воеводе, наместнику Казанскому, известному дипломату XVII в.: Трубецкой активно участвовал в присоединении Малороссии к России, составляя условия договора; он отличался и в военных делах, а в отсутствие царя оберегал Москву. Царь Алексей Михайлович пожаловал ему город Трубчевск вместе с уездом и титул «Державец Трубчевский». Он был также бездетен, и все его большое состояние должно было достаться брату Юрию, но тот перешел на службу к Литве. Тогда Алексей Никитич, крестный отец сына Алексея Михайловича царевича Петра (будущего Великого), завещал при крестинах ему все состояние, и, таким образом, после кончины князя в 1680 г. село Алексеевское перешло в казну.

Алексей Михайлович облюбовал Алексеевское для строительства дворца, где он мог бы остановиться на пути к Троице. Немаловажно для выбора этого места было, вероятно, и то, что в селе уже стояла церковь во имя небесного покровителя царя.

В Алексеевском в продолжение нескольких лет по его указам возводились царские хоромы, большой конюшенный двор, множество хозяйственных построек: мельница, амбары, сторожевая вышка, солодовенный завод, погреба, «гусятный двор», «сытный, кормовой и хлебенный дворы», поварня, сруб «на фряжские вина» и «избушка» приказа Тайных дел, который заведовал царским имуществом. Одно время в Алексеевском работало около 400 человек стрельцов (и тогда власти употребляли для своих надобностей военных подневольных людей) и «вольница», то есть вольнонаемные рабочие. Возводилась еще одна, но деревянная, церковь, освященная во имя иконы Богородицы Цареградской.

В начале XIX в. дворец царя Алексея Михайловича видел Н.М. Карамзин. В «Исторических воспоминаниях и замечаниях на пути к Троице…» он так описал его: «Представляется глазам… старый дворец… едва ли не старейшее из всех деревянных домов в России. Оно очень невысоко, но занимает в длину сажен тридцать. На левой стороне от Москвы были комнаты царя, на правой жили царевны, а на середине царица; в первых окна довольно велики, а в других гораздо менее и выше от земли, вероятно, для того, чтобы нескромное любопытство не могло в них со двора заглядывать: тогда думали более о скромности, нежели о симметрии. Стены разрушаются; но я осмелился войти в дом и прошел во всю длину его, если не с благоговением, то, по крайней мере, с живейшим любопытством. Печи везде большие, с резными, отчасти аллегорическими фигурами на изразцах… Я с какою-то любовию смотрел на те вещи, которые принадлежали еще к характеру старой Руси; с каким-то неизъяснимым удовольствием брался рукою за дверь, думая, что некогда отворял ее родитель Петра Великого, или канцлер Матвеев, или собственный предок мой, служивший царю».

Тщательные исследования архивных чертежей и документальных записей позволили историку А.А. Тицу восстановить расположение и представить внешний облик царского двора в Алексеевском. Он находился примерно в 250 метрах к востоку от церкви, на берегу речки Копытовки.

Царские хоромы представляли собой затейливое соединение нескольких срубов, богато украшенных по обычаю того времени. Они были связаны переходами и сенями и завершались острыми кровлями, имели декоративные крыльца-«рундуки», большие слюдяные окна. Все это напоминало дворец в Коломенском, но только в уменьшенном масштабе. Отдельные дома были построены для царя, царицы, царевичей и царевен, соединявшиеся переходами. Вокруг располагались многочисленные хозяйственные постройки.

У дворца царь приказал выстроить новую Алексеевскую церковь (освятили ее уже после его смерти при царе Федоре Алексеевиче 31 октября 1680 г.). Рядом – на одном и том же подклете – построили Тихвинскую церковь; обе были окружены открытой ходовой папертью на арках. Старую Алексеевскую церковь в 1824 г. разобрали и из материала ее возвели колокольню Тихвинской церкви, автором ее, как выразился историк XIX в. И.М. Снегирев, был какой-то костоправ, настолько она не подходила самой церкви, а в напоминание о старой Алексеевской церкви устроили в ней придельный храм; в 1848 г. добавили придельные алтари св. Николая Чудотворца и преподобного Сергия. Внутри церкви – стенопись первой половины XIX в., приписываемая известному живописцу Д. Скотти, а иконостас относится к середине XVIII в.

Алексеевское было свидетелем того, как на церковном дворе собралась большая толпа стрельцов, державших топоры и плахи. Они пришли из Москвы к царю Петру с повинной, когда уже было ясно, что в борьбе с сестрой Софьей он вышел победителем, и получили помилование, но, правда, через несколько лет многие из стрельцов лишились голов после восстания.

Несмотря на то что Алексеевское было царским селом, Петр I, экономивший деньги и не любивший нахлебников, указал не давать церковному причту ругу (то есть содержание) и приказал «кормиться прихожаны».

Село долгое время оставалось обычным подмосковным селом. Бурно расти оно стало после отмены крепостного права: если в 1884 г. в нем было 350 чел., то только через шесть лет – уже 580. В 1890 г. в селе работали семь фабрик, и самая большая называлась «заведением самоткацких и полушерстяных материй отца и сына Филипповых», где было занято 143 рабочих.

С начала XX в. Алексеевское входит в черту Москвы, в 1930-х гг. сооружается Алексеевский студенческий городок, а с 1950-х гг. здесь разворачивается жилое строительство.

За суетливым перекрестком у станции метро «ВДНХ», который носит имя, что мало кому известно, президента Франции Шарля де Голля, с правой стороны проспекта Мира, за домом № 184 можно увидеть удивительное и уникальное сооружение – Ростокинский акведук.

Ростокино

Отобедав

Град Москва, водою нищий,

Знойной жаждой был томим;

Боги сжалились над ним;

Над долиной, где Мытищи,

Смеркла неба синева;

Вдруг удар громовой тучи

Грянул в дол – и ключ кипучий

Покатился… Пей, Москва!

Так поэт Николай Языков описал появление «Громового ключа» в Мытищах, источника первого московского водопровода. До этого Москва пользовалась либо водой из Москвы-реки, которая со временем становилась все хуже и хуже, либо водой колодезной, отнюдь не обеспечивавшей все потребности растущего города. По решению Екатерины II инженер-генерал Бауэр предпринял розыски надежного источника водоснабжения. Он обследовал многие водоемы в Москве и окрестностях и выбрал ключи, бившие у села Большие Мытищи к северу от Москвы.

Доклад Бауэра «О проведении чистых вод в Москву» в 1779 г. утвердила Екатерина II, была образована Комиссия для строения производимых в Первопрестольной водяных работ, ассигнован один миллион рублей (вероятно, поэтому Ростокинский акведук получил в народе прозвище «миллионный»), и работы начались. Они продолжались до 1784 г., когда из-за расходов, вызванных Русско-турецкой войной, строительство было вынуждено остановиться, и только в 1804 г. Москва получила, наконец, долгожданную воду.

Она шла от Мытищ, где находилось 18 ключей, дававшие почти постоянно около 330 тысяч ведер в сутки, что тогда было вполне достаточным для города. Над ключами соорудили водосборные колодцы, откуда вода самотеком шла по водоводу, уложенному с небольшим уклоном – в 0,00024, так чтобы скорость течения не превышала 0,15 метра в секунду – по направлению к Москве. В высоких местах приходилось прокапывать тоннели (в Сокольниках водовод идет на глубине 15 метра), а над низкими устраивали насыпи и мосты. Такой мост, тогда самый большой в России, построили к 1784 г. над широкой долиной реки Яузы у села Ростокина. Об акведуке с одобрением писала императрица: «Самая лучшая постройка в Москве – несомненно Ростокинский водопровод, он с виду легок, как перо… к тому же он весьма прочен».

Длина акведука 356 метров, канал для воды шириной 0,9 метра и высотой 1,2 метра, и лежит он на 21 арке, которые облицованы белым камнем, взятым, как утверждают, из разбиравшейся тогда стены Белого города. Ныне акведук уже не используется по прямому назначению – бывший водовод несет электрические кабели.

У обоих концов акведука поставлены беседки на рустованных столбах – единственные украшения этого производственного сооружения, красивого своей откровенной утилитарностью. Ростокинский акведук постепенно разрушается, и ему срочно надо бы оказать помощь.

Акведук получил название по селу Ростокину, которое находилось далее по шоссе. Название его, возможно, происходит от русского имени Росток. В XV в. оно числилось в поместьях Плещеевых, в конце XVI в. селом владеет Троице-Сергиев монастырь. Переписная книга XVI в. сообщала, что «под селом же на реке Яуза мельница монастырская, мелет в двои жерновы, а у мельницы живет старик Корнилей Винников, да с ним мельник, а сказали: мелют тою мельницею на монастырский обиход». В селе была церковь Воскресения Словущего, «древяна, клетцки», то есть деревянная и срубленная в клеть. Вместо этой церкви, уничтоженной еще в конце XVIII в., стояла часовня, разобранная, в свою очередь, в 1926 г.

В 1555 г. у Ростокина народ встречал царя Ивана Грозного, возвращавшегося через Троицкий монастырь после победы над Казанским ханством: 28 октября он ночевал в селе Тайнинском, а на другой день «рано, приближаясь к любезной ему столице, увидел на берегу Яузы бесчисленное множество народа, так, что на пространстве шести верст, от реки до посада, оставался только самый тесный путь для Государя и дружины его», – передает историк Н.М. Карамзин. «Сею улицею, между тысячами Московских граждан, ехал Иоанн, кланяясь на обе стороны; а народ, целуя ноги, руки, его, восклицал непрестанно: „Многая лета Царю благочестивому, победителю варваров, избавителю Христиан!“»

Эти места славились «подвигами» некоей Таньки, по прозванию Ростокинская, предводительствовавшей шайкой разбойников, грабившей проезжающих по большой Троицкой дороге. По рассказам, поймать ее удалось только бывшему вору, перешедшему на сторону полиции, Ваньке Каину, герою многих книг, изданных в XVIII и XIX вв.

Село до отмены крепостного права считалось «экономическим», так назывались те поселения, которые в 1764 г. были отобраны у церкви и переданы в государственное управление – в Коллегию экономии. В XIX столетии в Ростокине обосновываются фабрики, причем самые разнообразные. Так, в 1890 г. тут находились два брезентных заведения, отбельно-крутильное, окраски шелка, кружальное, шарфо-ткацкое, сукновальное, капсюльное, три ткацкие фабрики и кирпичный завод, кои доставляли, как писали в XIX в., «здешним поселянам выгодное для них занятие».

От Ростокина недалеко до Лосиноостровской, поселка, образовавшегося при одноименной железнодорожной станции.

Лосиноостровская

Ярославская железная дорога была одной из самых популярных для московских дачников, несмотря на то, что там было сыро и холоднее, чем, скажем, по Казанской дороге. Одно из самых известных мест на этой дороге – Лосиноостровская, недалеко от города, но в хорошей местности, да еще и с огромным лесом, Погонно-Лосиным островом, откуда и произошло название дачного поселка.

Этот лес – остаток некогда густых и почти непроходимых лесов, где княжеские дружины не могли найти друг друга – «минустася в лесах», а жители прятались от монгольских карательных отрядов, как они и делали много лет позже, в 1812 г., укрываясь от наполеоновских солдат. Эти леса скрывали и лихих людей, шайки разбойников, разбивавших торговые купеческие обозы. Долгое время москвичи передавали истории о удалой атаманше, прославившейся своими воровскими «подвигами» Таньке Ростокинской.

Название этого лесного массива произошло от слова «остров», означавшего отдельно стоящий лес, и, вероятно, от охоты, «гона», охотничьей «погони», и от обилия лосей. С давних времен Погонно-Лосиный остров был казенным, где строго-настрого запрещалось охотиться и рубить лес. Все это было привилегией царя и казны. По подсчетам начала XIX в., лес простирался на 17 верст в длину, в нем находилось 1850 тысяч деревьев. В 1805 г. ввели строгую охранную систему, в 1822 г. лесной массив разделили просеками на 55 кварталов и огородили земляным валом.

Теперь создан природный национальный парк «Лосиный остров» площадью 11 тысяч гектаров, где представлены почти все лесные формации Подмосковья, там насчитывается более 200 видов животных.

Однако, несмотря на заповедный режим, в Лосином острове продолжается уничтожение зеленого массива и сокращение его площади – особенно вредным оказывается близкое соседство густонаселенных кварталов города.

У станции Лосиноостровская Московско-Ярославской железной дороги в конце XIX в. быстро вырос дачный поселок. Во многих подмосковных поселках до Октябрьского переворота жители объединялись в общества благоустройства, заботившиеся о своих поселках, и одним из первых и самых больших было Лосиноостровское общество, построившее в поселке школы, лечебницу и аптеки, театр и кинематограф, площадки для тенниса, каток,

Неудивительно, что со временем в Лосиноостровском поселке жители построили и свой храм: 22 июня 1914 г. заложили церковь Свв. Адриана и Натальи с двумя приделами – иконы Богоматери «Нечаянная радость» и Василия Блаженного. Проект принадлежал архитектору С.М. Ильинскому. Как ни странно, церковь эта (Ярославское шоссе, 95) бесперебойно действовала и в советское время.

Еще один храм в Лосиноостровской находился при «убежище для женщин медицинского звания», единственном такого рода благотворительном учреждении в России. Оно было основано Раисой Самойловной Знаменской в 1899 г., одной из первых русских женщин, получивших высшее медицинское образование за границей. Она участвовала в Русско-турецкой войне, но в России не практиковала. В Москве ей принадлежал небольшой двухэтажный дом на Знаменке, разрушенный при строительстве советского «Пентагона» в 1980-х гг. Убежище находилось примерно у Хибинского проезда и Сержантской улицы.

Раево

На углу улиц Искры и Енисейской, недалеко от метро «Бабушкинская», недавно был выстроен деревянный храм по образу и подобию старинных русских храмов – восьмерик, сложенный из мощных бревен, заканчивается небольшой главкой, а крыши над алтарной и трапезной выложены «бочкой».

Церковь построена в 1997 г. по проекту архитектора А. Барабанова, освящена во имя праздника Благовещения Богородицы и значится «что в Раеве», хотя сельцо под таким названием находилось довольно далеко от этих мест.

Оно стояло на правом берегу Яузы, в районе теперешней Сухонской улицы – это было старинное село с церковью Покрова Богородицы, которое в Смутное время начала XVII столетия пострадало, лишилось церкви и значилось «приселком», то есть было приписано к дворцовому селу Тайнинскому. В Раеве, согласно писцовым книгам 1631 г., находилось «пашни церковной пахатной 3 десятины в поле, а в дву потому ж» (при трехпольной системе земледелия, то есть всего 9 десятин), которая отдавалась в оброк. Через десять лет в деревне насчитывалось уже 23 крестьянских двора, обитатели которых решили к концу XVII в. восстановить Покровскую церковь. По прошению «крестьян Ивашки Феомптова с товарищи» она была вновь выстроена в 1682 г., а почти через сто лет церковь уже была «ветха и скудна», и в 1794 г. ее совсем разобрали, поставив на этом месте часовню. Ныне и следов этого сельца не осталось, кроме бывшего деревенского Раевского кладбища на левом берегу Яузы.

Свиблово

Если выйти на станции метро «Ботанический сад» и пойти по Лазоревому проезду, то вскоре можно подойти к церкви Троицы, «что в Свиблове», как назывались усадьба и село у Яузы. Еще и до сих пор в Свиблове можно найти совсем сельские виды, как будто оно не находится теперь в глубине плотной городской застройки, как будто оно не окружено тесным кольцом жилых кварталов. Если спуститься к Яузе и встать на небольшом шатком мостике у прудов под свибловской усадьбой, то оказываешься как бы за городом, как и в начале XX столетия, когда Свиблово еще было подмосковным селом.

Вероятно, именно оно упоминается в первой духовной грамоте великого князя Василия I, написанной в 1423 г.: «А из сел Мосъковъских даю своеи княгине… селце Федоровское Свиблово на Яоузе, и с мелницею…» Это село Василий Дмитриевич «примыслил» из владений боярина Федора Свибла.

Федор Андреевич Свибло («свиблый» – косноязычный), ближний (историк С.М. Соловьев его называет «главный московский») боярин князя Дмитрия Донского. Ему обязана названием одна из кремлевских башен, угловая с наречной стороны: Свиблова – рядом с ней находился двор боярина. Он был воеводой московского войска, ворвавшегося в 1377 г. в мордовскую землю, которую оно, по выражению летописца, «сотворило пусто». Вероятно, ему оставил великий князь Дмитрий Иванович на попечение в Москве и жену и детей, перед тем как выступить на битву с Мамаем на поле Куликовом, и он был одним из свидетелей духовного завещания Дмитрия Донского 1389 г.

Как перешло Свиблово из великокняжеской, а потом и царской собственности, в род Плещеевых, не ясно. Известно только, что в писцовых книгах 1623 г. Свиблово вместе с пустошами Лысцовой и Ерденевой было записано «за стольником за Андреем Плещеевым в вотчине, что дал ему отец ево Лев Плещеев», а вот его отцу была «та вотчина дана за московское осадное сиденье королевичев приход», то есть за участие в обороне Москвы от войск польского королевича Владислава, выбранного на московский престол. От А.Л. Плещеева Свиблово перешло к его сыну Андрею, а от него попало к брату Михаилу, служившему в разных чинах и чуть было не угодившему в Сибирь за свой скандальный характер. В 1655 г. царь Алексей Михайлович огласил именной указ, сказанный стольнику Михаилу Плещееву: «За то, что оклеветал Ивана Хованского, оскорблял Федора Одоевского, ложь и запирание бояре приговорили, бив кнутом, сослать тебя в Сибирь, а поместья твои и вотчины роздать в роздачу». Но царь смилостивился и «для нынешнего торжественного праздника Воскресения Христова тебя пожаловал, кнутьем бить, и в Сибирь ссылать, и поместий и вотчин отымать не велел потому, что за твое лукавое и безмерное ябедничество и бездушство скоро Бог тебе воздаяние воздаст, и сокрушит и заградит уста твоя глаголющие неправду. И вместо битья указал государь написать тебя по Московскому списку вечным клятвопреступником, и ябедником, и бездушником и клеветником».

В 1692 г. Свиблово перешло к Марии Плещеевой, малолетней дочери-сироте Семена Плещеева, опекаемой Кириллом Алексеевичем Нарышкиным, дедом Петра I. Она умерла, и Нарышкин завладел чужим имуществом, ссылаясь на якобы устное завещание покойницы: Свиблово перешло к нему, как было записано в отказной книге 1704 г., «по имянному великого государя указу и по изустному ее девицы Марьину завещанию».

Нарышкин выстроил в Свиблове каменную церковь Св. Троицы, оконченную в 1708 г. и освященную в самом конце года (придел Св. Георгия освящен годом позже, а колокольня относится ко второй половине XVIII столетия). Примерно в это же время Нарышкин строит себе и барский дом на берегу Яузы – первый этаж каменный, а второй деревянный. Дом этот, по преданию, построен поселенными здесь пленными шведами. Предание подтверждается переписной книгой 1709 г.: «Из боярского двора и из задворных дворов люди все вывезены в разныя вотчины и в тех дворах живут шведы всякие мастеровые люди». Еще в начале XX в. в Свиблове были остатки заброшенного кладбища со шведскими надгробиями.

Многие предметы обстановки своего дома Нарышкин

В 1722 г. дом в Свиблове был предоставлен как дача герцогу Голштинскому, приехавшему тогда в Россию, а его ближайшего советника поселили в леоновском доме князя Хованского.

После многолетней тяжбы Свиблово в 1721 г. было возвращено Плещеевым и владельцем его стал Иван Дмитриевич Плещеев. После него в 1728 г. село перешло к сыну Семену с матерью вдовой Анной Дорофеевой, а в 1745-м его внучке Марье Семеновне Плещеевой, которая принесла это имение в приданое, выходя замуж за князя Петра Яковлевича Голицына.

В конце XVIII – начале XIX в. усадьба переходила из рук в руки, но новая жизнь в ней началась с новым владельцем – купцом Иваном Петровичем Кожевниковым, который в 1821 г. вместе с двумя компаньонами (позднее он выкупил усадьбу в единоличное владение) приобрел Свиблово за 240 тысяч рублей и устроил там суконную фабрику, выписав из Англии дорогие машины. На устройство и оборудование фабрики Кожевников истратил огромную сумму – три миллиона рублей, половину всего капитала фирмы.

Его отец сделал состояние на торговле чаем, сына своего он воспитывал строго, держал в черном теле, женил рано, чтобы не избаловался. Такое суровое воспитание возымело обратное действие: сын, вступив в наследство, развернулся вовсю, не считая отцовские деньги.

Он обновил всю усадьбу и перестроил главный дом, который стоял на берегу Яузы. Переходы соединяли его с двумя флигелями, позади него находилась церковь. К парадной части усадьбы примыкали хозяйственные дворы, сад с оранжереями и деревянным зданием театра, а также регулярный парк. Фабрика Кожевникова была огромной – вдоль реки тянулись 14 корпусов в стиле ампир, которые строил крепостной архитектор Тимофей Простаков. В центре всего комплекса возвышалась пожарная каланча.

Владелец Свиблова прославился роскошной жизнью и праздниками – он удостоился даже принимать здесь самого Александра I. Перед приездом императора фабричные здания, парк, вся усадьба были вычищены, приведены в порядок, а рабочие были одеты в красные щегольские рубахи. Когда же Свиблово посетила императрица Мария Федоровна, то вся дорога от границы усадьбы до главного дома была устлана алым сукном. В Свиблове молодому владельцу открылся широкий простор для разных проделок, а компаньонами его были не только купцы, но и такие превосходительные особы, как, например, обер-полицмейстер Москвы А.С. Шульгин.

Вскоре Кожевников погряз в долгах (немалую роль сыграла и роковая для него привязанность к некой Бойковой), и его даже посадили в долговую тюрьму. В 1835 г. А.С. Пушкин писал: «Подмосковные деревни также пусты и печальны. Роговая музыка не гремит в рощах Свирлова и Останкина, плошки и цветные фонари не освещают английских дорожек, ныне заросших травою, а бывало уставленных миртовыми и померанцевыми деревьями…»

За многие годы судебных тяжб кожевниковская фабрика пришла в упадок, пока, наконец, в 1867 г. вся усадьба вместе с ней была отдана за бесценок – 42 с половиной тысячи рублей – тифлисскому купцу Бахтияру Халатову. До Октябрьского переворота 1917 г. Свиблово принадлежало его сыну, горному инженеру Г.Б. Халатову.

Большевики заняли уже совсем нероскошный дом для военного учреждения, потом устроили там жилье для железнодорожных войск, довели дом до полуразрушенного состояния, пытались реставрировать для «дома творчества», и в результате он превратился в полную руину. Теперь два флигеля по сторонам дома построены заново, но вот самое отрадное впечатление производит Троицкая церковь, отданная верующим. Она понемногу восстанавливается и уже блестит золотом куполов.

Свиблово памятно печальными событиями в жизни Николая Михайловича Карамзина. На лето 1801 г. он вместе с молодой женой Елизаветой Ивановной, урожденной Протасовой, поселился здесь на даче. Он сообщал брату 26 мая 1801 г.: «Мы к вам давно не писали от того, что более трех недель живем в деревне… К счастью, время хорошо, а места еще лучше; живем в тишине, иногда принимаем наших московских приятелей, читаем, а всего более прогуливаемся». Как отмечал он, «Свиблово приятно разнообразием своих прогулок».

Через год письма его меняются: «Пишу к вам из деревни, из Свирлова, где я живу с моею больною Лизанькою, во всегдашнем страдании и горе. Она очень нездорова, и самые лучшие Московские доктора не помогают ей. Она день и ночь кашляет, худеет – и так слаба, что едва может сделать два шага по горнице», и вскоре в другом письме: «Я лишился ангела, который составлял все счастие моей жизни… Уже более трех недель я тоскую и плачу, узнав совершенное счастье для того единственно, чтобы на век его лишиться». Его молодая жена, которую он без памяти любил, после рождения дочери скончалась от скоротечной чахотки: «…я, как сумасшедший, тоскую и плачу… Я никогда в жизни не был так несчастлив».

Карамзин издавал в то время журнал, который требовал непрерывного внимания, и он разрывался между больной и работой, которая составляла его единственный доход. Отсюда, из Свиблова, процессия с гробом молодой, страстно любимой жены, направилась в Донской монастырь: «С бледным лицом, открытою головою, шел Карамзин около пятнадцати верст подле печальной колесницы, положа руку на гроб».

Карамзин жил в Свиблове еще и в 1803-м. В этом году к нему присоединился Жуковский, и, возможно, что сюда к Карамзину приезжали Сергей и Василий Львовичи Пушкины. Он писал тогда брату: «Мне хочется до того времени выдавать журнал, пока будет у меня столько денег, чтобы жить без нужды, а там хотелось бы мне приняться за труды важнейшие: за русскую историю, чтобы оставить по себе отечеству не дурной монумент. Но все будет зависеть от Провидения. Будущее не наше». Возможно, именно из Свиблова Карамзин отправил 28 сентября 1803 г. письмо товарищу министра просвещения М.Н. Муравьеву с просьбой к императору Александру I назначить его историографом и о обеспечении ежегодным содержанием для написания русской истории.

Последний перед большевистским переворотом владелец Свиблова сдавал усадьбу под дачи; на одной из них жил мальчиком будущий композитор А.Н. Скрябин. Сообщалось, что в свибловском саду в летнее время проводилось публичное гулянье, а также любительские спектакли и танцевальные вечера. Ныне вокруг все застроено, проведена линия метро, станция которого сохранила название старинной усадьбы и села. Недалеко от метро, на проезде Русанова, жил и умер в

Черкизово

По предположению историка С.Б. Веселовского, Черкизово первоначально принадлежало некоему Илье Серкизу (или Черкизу), по имени которого оно и стало называться. После него селом владел его соплеменник Илья Озаков, крещеный татарин, служивший при митрополите Алексии, ему и продавший Черкизово. Возможно, что его братом был Сергей Озаков, архимандрит Спасо-Преображенского монастыря, который сопровождал Михаила, претендента на митрополичий престол, духовника Дмитрия Донского, в Царьград в 1379 г.

Митрополит Алексий упомянул Черкизово-Серкизовское, как и некоторые другие села, в своем завещании: «Се аз, смиренныи грешныи раб божий Алексеи, пишю грамоту душевную целым своим оумом. Даю святому великомоу архангелу Михаилу и честному его чюду село Жилинское, Серкизовское, Тюфтецевское, Никола святеи на Сосонке, Рамение, что есмь купил оу Ильи оу Озакова». Так, с начала 1378 г. (Алексий скончался 12 февраля этого года) село стало принадлежать кремлевскому Чудову монастырю. Завещание митрополита, никому не известное, четыреста лет хранилось в монастыре, пока его не нашел московский митрополит Тимофей Щербатский, а его преемник митрополит Платон не приказал «сию святителя Алексия духовную и с списком хранить в монастырской ризнице в среброокованном ковчеге». Но грамота, однако, бесследно пропала, и текст ее так и остался бы неизвестным, если бы его не издали факсимильно в 1892 г.

В Черкизово из Александрова наезжал со своей опричной свитой на охоту сам Иван Грозный: «…ездил Царь с Царевичи в Чюдовское село Черкизово тешитися, и повеле по островам осеки сечи и медведи пущати, и тешился там не по один день».

Тут, на холме над прудом, образованным речкой Сосенкой, до сих пор стоит бывшая сельская церковь, каменное здание которой, согласно клировым ведомостям, выстроено в 1690 г., но есть основания предполагать, что впервые деревянная церковь могла появиться в селе еще во времена Ильи Озакова, с освящением престола во имя пророка Ильи. Во второй половине XIX в. церковь подверглась радикальной перестройке: вместо пятиглавия сделали одну главу с луковичным завершением, возвели шатровую узорчатую колокольню, приделы и трапезную.

На небольшом церковном кладбище, сразу же справа от входа, находится могила психически больного Корейши, популярного в середине XIX в. среди суеверного народа, усердно посещаемая и до сих пор.

Рядом с церковью, несколько подальше, по берегу пруда, называемого Архиерейским, до недавнего времени стояло красивое деревянное здание бывшей митрополичьей дачи (ул. Штатная горка, 17). Московские митрополиты, жившие постоянно в городе на Троицком подворье (они были и архимандритами Троице-Сергиевой лавры), летом предпочитали удаленное и уютное Черкизово. Первым тут в 1760-х гг. обосновался митрополит Тимофей, который отыскал в Чудовом монастыре завещание святого Алексия с упоминанием Черкизова. Тимофей выстроил небольшое здание дачи, с террасой в центре, обращенной к саду. Он же хотел и устроить здесь монастырскую обитель, но воспротивились местные крестьяне, и затею эту пришлось оставить. Митрополит Платон Левшин, правивший делами Московской и Коломенской митрополии с 1775 г., возобновил заброшенную дачу: возродил запущенный сад, обнеся его оградой, высадил березовые рощицы, расчистил пруд и поставил на нем мельницу. Дача перестраивалась в 1819 г. митрополитом Серафимом, а в 1868 г. митрополит Иннокентий выстроил ее заново по проекту архитектора В.Н. Карнеева (второй этаж надстроен позднее). Выдающийся церковный деятель митрополит Иннокентий, в миру Иван Евсеевич Вениаминов, остался в детстве сиротой, сам научился читать, поступил в семинарию, стал священником в Иркутске и вызвался поехать к алеутам, где активно обращал их в христианство; позднее он был назначен камчатским епископом и пробыл им в продолжение 27 лет. При его участии и руководстве Библия была переведена на языки малых народностей. В 1868 г. его назначили митрополитом Московским и Коломенским. Скончался он в 1878 г.

Дача в Черкизове была Иннокентием, как говорят, выстроена по образцу его дома на Камчатке. Здесь находилась домовая церковь, освященная во имя святителей московского Алексия и иркутского Иннокентия. Особо надо отметить богатую и искусную деревянную резьбу митрополичьей дачи.

Черкизово было любимым местом отдыха еще одного выдающегося деятеля русской церкви – митрополита Макария, который обычно жил тут с ранней весны до поздней осени. Он известен блестящими трудами по богословию и своей 13-томной «Историей русской церкви». Митрополит Макарий скончался 9 июня 1882 г. здесь, на даче в Черкизове. Здесь же 1 августа 1893 г. скончался московский митрополит Леонтий.

В советское время в бывшей митрополичьей даче устроился совхоз «Красный луч», а впоследствии различные учреждения, которые полностью изменили внутреннее убранство, да и довели незаурядный памятник до аварийного состояния. Предполагалось открыть в этом здании Музей русско-американских связей, «побратим» американского музея, однако ничего из этого не получилось: энтузиасты в Соединенных Штатах сумели сохранить память о «Русской Америке», устроив там живой действующий музей, пользующийся большой популярностью, особенно среди молодежи, а русские просто сожгли дом выдающегося просветителя. В марте 1992 г. случился пожар, после которого полуразрушенная дача еще долго стояла беспризорной, хотя и была передана Московской патриархии, но для нее важнее заботиться о более престижных затеях, подобно строительству макета храма Христа Спасителя. В апреле 1998 г. митрополичья дача сгорела полностью.

Село Черкизово стало бурно расти в конце XIX – начале XX в. В 1891 г. там жили 4707 человек, насчитывалось 578 домов, из которых, что характерно, только 36 принадлежали местным крестьянам; в селе было 5 трактиров, 25 лавок, 65 ремесленных заведений и столько же мелких ткацких фабричек. В 1907 г. в селе уже было более 12 тысяч жителей, в 1912 г. – более 20. Быстрый рост привел к резкому ухудшению условий жизни. Вот что было написано о селе в 1912 г.: «В Черкизове царит полная антисанитария, гниющие на улицах отбросы и дохлые животные, грязь невылазная в сырую погоду и страшная пыль в сухую являются положительным бичом для обывателей. Не-просыхающие лужи дают возможность развиваться разным болезнетворным бактериям, а потому в Черкизове не переводятся больные заразными болезнями».

В связи с наплывом населения поднялся вопрос о строительстве еще одной церкви. Ее заложили в 1913 г. в Аптекарском переулке (с 1922 г. – Зельев) и начали строить вместительное – на 2000 молящихся – здание, однако дело двигалось туго из-за недостатка средств, ибо надо было 100 тысяч, а собрали только 15. По некоторым сведениям, его все-таки удалось выстроить, установить иконостас и освятить церковь в честь праздника Введения во храм; ее тут называли «Введением на платочках», так как деньги на церковь жертвовали кустари-платочники. По другим сведениям, в советское время ее не успели достроить, и в 1929 г. местные активисты просили передать ее под клуб. Теперь на бывшем церковном месте школьное здание (Зельев пер., 11, на углу

Глава 5

Восток

Вешняки

Рядом с Кусковом, примерно в километре от дворца, стояло село Вешняково, или Вешняки. Авторы кусковского парка старинную церковь в селе включили в его ансамбль – от кусковского дворца шел прямой канал, а от него широкая аллея, в конце которой был виден шатер этой церкви. Она жива и сейчас действует, будучи закрытой сравнительно не надолго – с 1930-х гг. по 1948 г. После постройки путепровода через железнодорожные пути Рязанского направления Московской железной дороги она, зажатая на небольшом пятачке, ютится между железной дорогой и путепроводом. Это единственный остаток от села Вешняки (ул. Юности, 17). Разросшиеся деревья летом скрывают здание церкви, но в другие времена года можно полюбоваться ее мощным шатром и колокольней.

Впервые Вешняки были упомянуты в переписной книге 1577 г., но тогда они назывались деревней Найденовой, или еще Чуриловой, принадлежавшей боярину Ивану Васильевичу Шереметеву: в книге 1623–1624 гг. она была записана как «старинная вотчина боярина Федора Ивановича Шереметева пустошь, что была деревня Найденова-Чурилова, а Вешняково тож, на суходоле» (все эти имена произошли от старинных русских личных имен – Вешняк, Найден, Чурило). При боярине Федоре Вешняки стали благоустроенной деревней, в которой строится каменная церковь (возможно, на месте деревянной, выстроенной ранее), «от чего пустошь и стала называться селом Вешняковом».

Биограф Шереметевых пишет о том, что в 1644 г. Федор Иванович «был озабочен осуществлением давнишнего обещания построить храм божий в своей подмосковной деревне Вешнякове, служившей летним местопребыванием Одоевских» – семьи любимой его дочери Евдокии Федоровны, бывшей замужем за князем Никитой Ивановичем Одоевским. Он 12 апреля получил от патриарха Иосифа разрешение – храмозданную грамоту – на построение каменной церкви во имя Воскресения Христова, «в приделах Успение пречистые Богородицы да Николы чюдотворца», которая и была возведена через два года.

В нижнем храме находится престол во имя Успения Богоматери и придельный – преподобного Сергия, а наверху – Воскресения Словущего и два придельных – свв. Николая и Иакова Великого.

Боярин Федор завещает село своему внуку, князю Якову Никитичу Одоевскому. В 1648 г. село числится за ним, и он через восемь лет строит Никольский и Ильинский приделы к церкви, причем тогда специально оговаривалось, что они должны были завершаться обычными главами, а не шатровыми.

Князь Яков отдал село в приданое дочери Марфе при выходе ее замуж за князя Михаила Яковлевича Черкасского, и в 1712 г. Вешняковом владеет Алексей Михайлович Черкасский, видный государственный деятель, бывший при Петре I сибирским губернатором, а при Анне Иоанновне великим канцлером. Вернулось село к Шереметевым в 1743 г., когда сын петровского фельдмаршала Б.П. Шереметева Петр женился на дочери князя А.М. Черкасского Варваре, и Вешняки становятся частью огромных шереметевских владений.

В противоположность Кускову, где жило немного крепостных (к нему были приписаны лишь один крестьянский двор и 9 крепостных), Вешняки и ближние деревни насчитывали 847 крестьян, они были, так сказать, хозяйственным двором увеселительной кусковской усадьбы.

В советское время церковь закрыли в 1937 г., но вскоре – в 1948-м ее позволили открыть. В апсиде нижней церкви находится роспись, которая частично приписывается шереметевскому художнику И.П. Аргунову, а в иконостасах как верхнего, так и нижнего храмов находятся иконы XVI–XVIII вв., и даже известного иконописца Тихона Филатьева, но, что может быть самое интересное, есть икона, написанная советским художником П.Д. Кориным в 1950-х гг. Царские врата в верхней церкви также очень ценные – они относятся к XVI в. Любопытна хоругвь у левого клироса; предполагается, что она была дана в Троицком монастыре предводителю ополчения Кузьме Минину. В старых путеводителях сообщалось, что в церкви хранилось Евангелие весом в полтора пуда, напечатанное на пергаменте.

Колокольня поздняя, очевидно второй половины XVIII в. Ограда церкви относится к концу XIX в., а рядом стоящий дом причта – к 1880-м гг.

В селе при церкви долгое время существовала богадельня, в которой жили престарелые шереметевские дворовые, за которыми сохранялось содержание, равное их заработку.

В XIX в. Вешняки постепенно превращаются в обычный подмосковный дачный поселок – уже в 1880-х гг. тут более 40 дач, а в 1930-х гг. более 500, с магазинами, почтой, клубом, амбулаторией, электрическим освещением.

Ныне ничего, кроме церкви, не напоминает старого села и дачного поселка – в конце 1960-х гг. тут начинается большое жилищное строительство.

Ивановское

Недалеко от бывшего Владимирского шоссе, теперь шоссе Энтузиастов (под ними переименователи, конечно, подразумевали не тех десятков тысяч преступников, которых гнали по Владимирке, а тех политических, преисполненных энтузиазма разрушить старый строй), там, где теперь улица Сталеваров, стояло село Ивановское, от которого осталась только церковь Иоанна Предтечи.

Первоначальные владельцы Ивановского – те же, что и Измайлова: бояре Романовы. Ивановское, или, как оно назвалось, деревня Копьева, было «приселком» села Измайлова. Когда в 1667 г. была выстроена деревянная церковь Св. Иоанна Предтечи, деревня стала селом Ивановским.

Старую церковь заменила каменная, возведенная, как говорят, из камня разобранной башни в Измайлове, что, конечно, было возможно – в старину берегли кирпич, да и хозяева были одни и те же. Договор на строительство церкви в Ивановском хранится в Московском историческом архиве: он был заключен 17 марта 1798 г., с обязательством закончить ее «в два лета». Освятили церковь в 1801 г.; она имела четыре престола: главный – Рождества Иоанна Предтечи, и три придельных – св. Василия Великого, великомученика Георгия и Нерукотворного Образа. В дальнейшем здание перестраивалось: так, к примеру, овальная трапезная более поздняя, как и ограда, относившаяся к XIX в., которая в 1974 г. заменена новой.

Перед освобождением крестьян от крепостной зависимости село принадлежало удельному ведомству, в нем насчитывалось 658 жителей и 95 дворов. В селе находились бумагопрядильная фабрика Мазурина, стеариновая Гирша и ткацкая Миллера.

В 1960 г. Ивановское вошло в состав Москвы. Церковь находится на ул. Сталеваров (№ 6) на углу с Саянской улицей (№ 17), на самом краю Москвы. За ней через Кольцевую автомобильную дорогу стоят жилые дома Реутова.

Измайлово

Измайлово – большой район на востоке Москвы. Он стал застраиваться еще до войны, но особенно разросся в послевоенные времена, в 1950-х гг., когда там развернулось массовое жилищное строительство. Именно тогда многие москвичи услышали названия многочисленных Парковых улиц, Сиреневого и Измайловского бульваров. Еще в 1944 г. сюда пришла третья очередь метро, которая заканчивалась станцией «Измайловский парк» (архитектор Б.С. Виленский, скульптуры на темы партизанской войны – М.Г. Манизер, А.Д. Гончаров; станция до 1963 г. называлась «Измайловской»). Она была построена специально для начатого до войны строительства огромного стадиона имени Сталина.

У самой станции «Измайловский парк» к Олимпийским играм 1980 г. выстроены пять тридцатиэтажных корпусов на 10 тысяч постояльцев, символизировавших пять олимпийских колец и сгруппированных вокруг центральной площади с «дворцом культуры» (авторы Д. Бурдин, В. Климов, Ю. Рабаев и др.).

Отсюда недалеко до бывшей усадьбы Измайлово, которая издавна была царской собственностью и служила в основном для царской забавы – охоты. Первые упоминания о ней относятся ко времени царя Ивана Грозного, который пожаловал Измайлово своему родственнику, младшему брату царицы Анастасии Никите Захарьину-Юрьеву. От него Измайлово перешло его сыну Ивану Никитичу Романову, потом с 1640 г. владельцем стал боярин Никита Иванович, а от него оно уже перешло к царю Алексею Михайловичу, с которым связано процветание Измайлова.

Всю жизнь страстью царя была охота, которой он занимался весьма серьезно, и сначала Измайлово привлекло его именно своими охотничьими угодьями, но впоследствии царь решил создать здесь образцовое хозяйство. С 1663 г. начались грандиозные по тому времени работы – в подмосковное имение согнали сотни крестьян, которые прокладывали дороги, копали пруды, делали плотины, возводили храмы, дворцы и множество хозяйственных строений. Царь лично наблюдал за работами: много раз в официальных документах упоминалось, что «великий государь ходил с государыней в Измайлово тешиться и всякого строенья смотреть».

Прежде всего занялись большими земляными и гидротехническими работами – в русле речки Серебрянки устроили несколько прудов, провели водопровод и выкопали так называемый Виноградный пруд, южнее вместо двух старых прудов сделали один – Серебряный (или Измайловский), на западной границе возвели две плотины – Виноградную и Вислую и при них построили мельницу, а с юго-востока построили каменную плотину и мельницу Серебриху. Четвертую плотину возвели с востока от Виноградного пруда, в месте слияния двух речек – Хохловки и Серебрянки. В результате образовался остров, окруженный прудами и протоками. Через Серебряный пруд был переброшен каменный мост на четырнадцати арках, длиной 106 метров и шириной более десятка метров. Он заканчивался Мостовой башней, которая, в отличие от самого моста, сохранилась до нашего времени.

Всего выкопали до 20 прудов – были тут Лебедевский, Просянский, Серебровский, Стеклянный, Пиавочный.

На Измайловском острове образовался обширный Государев двор с множеством различных строений, на который вели красиво оформленные Передние и Задние ворота. С юга от двора в 1678 г. возвели церковь, освященную во имя индийского царевича Иоасафа. Позднее царевна Софья переделала ее:

в 1688 г. она приобрела ярко выраженные черты архитектуры барокко (не было даже традиционных полукружий апсид). Церковь эта соединялась деревянным переходом с царским дворцом, с запада от нее стояла колокольня. Выдающееся произведение архитектуры, которое находилось на месте нынешней поляны в березовом лесу к югу от измайловских построек, снесли в 1936 г.

Царские хоромы на Государевом дворе строились с 1676 по 1687 гг. Они состояли из двадцати срубов различной величины на каменных основаниях, соединенных переходами. Нарядно украшенные, увенчанные красочными островерхими кровлями, живописные хоромы напоминали дворец в Коломенском. Но если тот был предназначен для увеселений, то здесь это центр большой и сложной хозяйственной усадьбы.

На месте старой деревянной церкви, построенной боярином Иваном Никитичем Романовым в память победы над польскими интервентами осенью 1618 г. построили новую. Грандиозный собор освятил патриарх Иоаким в день Покрова 1 октября 1680 г. уже при сыне царя Алексея Михайловича Федоре. Покровский пятиглавый собор строили костромские каменщики Григорий и Федор Медведевы «с товарыщи», и, возможно, что зодчим мог быть «каменных дел подмастерье» Иван Кузнечик. В подрядной записи собор предложили строить «против образца Соборныя церкви что в Оликсандрове слободе», но храм, построенный в 1513 г. Василием III в Александровой слободе, был только, так сказать, ориентиром, примером композиции, которому надо было следовать, и костромские зодчие создали вполне самостоятельное произведение. Особенно интересно щедрое украшение собора многоцветными изразцами, заполняющими поля закомар и барабаны глав, работы Ивана Максимова и Степана Иванова Полубеса. В соборе стояла икона праздника Покрова, изготовленная в рост семилетнего царевича Петра Алексеевича.

Рядом с Государевым двором поселили сотни крестьян и ремесленников. Здесь жили портные, сапожники, кузнецы, сыромятники, печники из Смоленщины, из Белгородской земли мастера, «которые всякие птицы водят, лебеди, гуси и иные», льняники из Псковщины, «которые подлинно знали, на кой земле лен сеять и как его обряжать», из Киева и Астрахани – знающие, как дыни и арбузы получать.

Царь Алексей Михайлович не только живо интересовался выращиванием обычных растений, но и пробовал вывести экзотические, невиданные еще на Руси – такие, как хлопчатник и шелковицу. В оранжереях высаживали вместе с огурцами и виноград, а также бухарские дыни и кизильбашские арбузы, иноземные финиковые пальмы и грецкие орехи. Голландские и немецкие садовники растили цветы, аптекарские травы, пряности.

Измайловские сады служили питомниками для многих других – так, Петр I писал из Петербурга, чтобы прислали «не пропустя времени, всяких цветов из Измайлова», и, будучи человеком практическим, прибавлял: «больше тех, кои пахнут».

Но не только сельское хозяйство было в чести в Измайлове – недалеко от Виноградной плотины основали и стекольный завод, где изготовляли «скляницы четвертные, сулеи ведерные, ставцы, чарки, кубки, фляги, тарили…». Новомодная посуда была непреодолимым соблазном, которому, оказалось, невозможно противиться: как-то после посещения завода царем со свитой исчезли «золоченые скляничные достаканы»; поднялась суматоха, нарядили следствие и выяснилось, что их стащили сопровождавшие царя приближенные его стольники и стряпчие.

Измайлово можно считать колыбелью русского флота. Здесь юноша Петр нашел на Льняном дворе где-то в сарае ботик, который привез сюда боярин Никита Романов, да забыл и забросил его. Любознательный Петр заинтересовался им и много лет спустя вспоминал: «Случилось нам быть в Измайлове на Льняном двое, и, гуляя по амбарам, где лежали остатки вещей дому деда Никиты Ивановича Романова, между которыми увидел я судно иностранное, спросил встреченного Франца (Тиммермана), что это за судно. Он сказал, что то бот английский. Я спросил, где его употребляют. Я паки спросил: какое преимущество имеет пред нашими суднами (понеже видел его образом и крепостью лучше наших)? Он мне сказал, что он ходит на парусах не только что по ветру, но и против ветра; которое слово меня в великое удивление привело и якобы неимоверно». Петр приказал найти знающего мастера, тот восстановил бот, на котором царь и стал учиться морскому делу. Недаром в Измайлове в 1999 г. открыли памятник Петру Великому, стоящий напротив старинного въезда в усадьбу, рядом с Покровским собором. Петр стоит в рабочей одежде, опираясь на якорь и

Измайлово памятно и тем, что в петровское время там проходили маневры потешных полков.

После кончины Алексея Михайловича хозяйство Измайлова постепенно приходит в упадок, но царские хоромы еще некоторое время служат по своему прямому назначению.

С 1696 г. в Измайлове живет вдова царя Ивана Алексеевича Прасковья Федоровна с дочерьми Анной (будущей императрицей), Екатериной и Прасковьей. Для Петра I племянницы были дипломатическим товаром, которых он выдавал замуж за нужных ему заграничных деятелей: Анну – за курляндского герцога, Екатерину – за мекленбургского, а вот Прасковья после смерти матери тайно обвенчалась с сенатором И.И. Дмитриевым-Мамоновым. Екатерина Ивановна с дочерью Анной Леопольдовной, будущей правительницей, вернулась в 1722 г. в Россию и поселилась в Измайлове. Она устроила здесь домашний театр, в котором и сама участвовала. В Измайлове Екатерина Ивановна жила до 1708 г.; потом переехала в Петербург, где умерла в 1723 г.

Измайлово было местом пребывания Анны Иоанновны, которая, став императрицей, прожила здесь несколько месяцев в 1730 г.

К югу от Государева двора и самого Измайловского острова простирался густой лес, в котором устроили императорский «зверинец», предназначенный для охоты. Заведовал им при Анне Иоанновне обер-егермейстер А.П. Волынский, обвиненный в заговоре и казненный, а при императрице Елизавете Петровне эту должность занимал ее фаворит А.Г. Разумовский. Он получил в подарок соседнее село Перово, от которого до Измайлова была прорублена широкая просека – это теперешняя Главная аллея, а в Измайловском лесу выстроили по проекту зодчего Бартоломео Растрелли деревянный охотничий дом «на каменных погребах с сорока апартаментами». Вдоль просеки сделали загоны, где содержали не только обыкновенных для нас зверей – зайцев, волков, медведей, лисиц, но совсем необычных – изюбрей, туров, сайгаков и даже обезьян.

Однако постепенно измайловские постройки на острове пришли в полное запустение, в 1767 г. разобрали деревянные хоромы и каменный мост и упразднили измайловский зверинец.

Снова возродился к жизни этот уголок Москвы в конце 30-х гг. XIX в., когда Николай I решил строить здесь богадельню для инвалидов Отечественной войны. Решение приняли в 1837 г., а строить начали через два года. Архитектором был, конечно, любимец императора Константин Тон, построивший вплотную к древнему Покровскому собору огромные корпуса богаделен, которые немилосердно зажали храм, образовав какую-то странную смесь разнородных строений.

В этих корпусах поселили солдат – в палатах по 40 кв. метров размещалось до 10 человек, а корпус позади собора предназначался для отставных офицеров, где для них отвели отдельные комнаты.

К западу от корпусов богаделен и Покровского собора Тон разобрал ветхие постройки бывшего Государева двора, и на их месте выстроил каре служебных построек – дома для чиновников богадельни, цейхгаузы и прочие. Освящение богадельни (получившей позднее название Николаевской) происходило 12 апреля 1849 г. Приют в ней получили 432 человека – «удобное и приличное содержание, здоровую и сытую пищу, покойную соответствующую одежду». В богадельне и для отставных военных сохранялись привилегии: офицеры получали обед из четырех блюд, а солдаты – из трех, но зато обе категории неукоснительно имели по праздникам по рюмке водки с закуской, а во все дни получали сколько угодно квасу.

При офицерском корпусе была домовая церковь во имя св. царицы Александры. Опекал богадельню союз кавалеров ордена Св. Владимира. По желанию союз помогал инвалидам устроиться и вне богадельни – в семье, согласной принять их. Тогда к государственной пенсии (от 15 до 30 рублей в месяц) выдавалось дополнительное денежное пособие.

После прихода большевиков к власти инвалидов просто перестали кормить, и благоустроенная процветающая богадельня перестала существовать. Вместо них образовался «рабочий городок имени Баумана», где в коммунальных квартирах уместилось почти три тысячи жильцов.

Постепенно, уже после войны, эти «вороньи слободки» расселили, и в освободившихся зданиях поместились учреждения – электротехнический институт (в южном и восточном корпусах), хранилища и читальный зал отдела письменных источников Исторического музея (в северном), в двухэтажном корпусе напротив собора – реставрационные мастерские.

Косино

Косино вошло в состав Москвы в середине 1980-х гг., а раньше это был самостоятельный поселок, в который можно было попасть из Москвы, на электричке с Казанского вокзала. Теперь в Косино ведут и несколько автобусных маршрутов, особенно важных после того, как севернее старого Косино развернулось жилищное строительство.

Косино – необычное село. Рядом с ним находятся три озера, которые с давних времен имели какое-то особое значение – в старинных документах обязательно записывалось: «Косино с озеры».

Эти три озера – Черное, Белое и Святое – ледникового происхождения. Белое – самое большое, площадь его 37 гектаров, самое глубокое – до 14 метров, и самое освоенное: берега его открыты, много песчаных пляжей, в летние дни на озере много лодок. Два других – Черное и Святое – значительно меньше, площадь первого – 17 гектаров, а второго – 6 гектаров, берега их заболочены.

Село Косино имеет очень долгую историю, да притом и тесно связанную с Москвой. Как гласит легенда, именно тут жил некий старец Букал, уединившись вместе со стариком-священником от превратностей мира в лесной чаще. Потом Букал ушел отсюда и поселился также в густом лесу на высокой горе над Москвой-рекой, где ему было видение.

Ему открылось, что на этом месте возникнет город, много пострадает от многочисленных врагов, но в конце концов станет выше всех городов русских. Букал вернулся в лес к священнику, поведал ему о чудесном видении, и они оба стали молиться в церкви за православный народ русский и за будущий град Москву. Во время молитвы к ним явилась Богоматерь, и церковь стала медленно погружаться в воду, которая выступила в этом месте. Так образовалось Святое озеро, и, веруют что до сих пор под водами совершается молитва за город Москву.

Документально доказано, что Косино впервые упоминается в духовной грамоте знаменитого князя Серпуховского и Боровского Владимира Андреевича Храброго, написанной около 1401 г.: «А из Московских сел дал есмь княгине своей… Косино с треми озеры». Интересно отметить, что еще дядя князя Владимира Иван Калита упоминает какое-то село «у озера», не называя его, которое он завещает в 1339 г. жене своей княгине Ульяне. Весьма возможно, что это также было Косино.

Другое упоминание села находится в завещании жены князя Владимира княгини Елены Ольгердовны 1433 г. Она постриглась в московский Рождественский монастырь и отдала Косино в монастырское владение: «Дала есми тому монастырю, где ми самои лечи… Косино с озеры…» Впоследствии не встречается никаких упоминаний о Косине в продолжение почти ста лет, когда оно числится как поместье Семена Павловича Лодыженского, потом Василия Павловича Коржавина. В

Брат его, Степан Васильевич, тоже был дипломатом, но при оттоманской Турции, а о третьем брате известно только, что он владел участком в Москве, в Глинищевском переулке, где позднее был выстроен дом, в котором несколько раз останавливался Пушкин.

По переписной книге 1623–1624 гг. село Косино находилось «на озере на большом, а в селе был храм во имя чюдотворца Николая, да пашни паханой церковной земли 6 чети с осминою, да лесом поросло 5 чети с осминою, лесу непашеннаго 2 десятины, да в том же селе двор помещиков, живут деловые люди, да крестьянских и бобыльских 5 дворов…».

Фамилии Телепневых Косино принадлежит почти два столетия – до начала XIX в., когда последняя владелица из этого рода жена статского советника Дмитрия Ивановича Телепнева Елена Васильевна продала село «со всеми угодьями и 29 душами мужского пола» московскому первогильдейскому купцу Д.А. Лухманову, разбогатевшему на антикварной торговле.

Известный в Москве магазин Дмитрия Александровича Лухманова, о котором сообщали путеводители и справочники, находился в доме № 11 на Большой Лубянке, принадлежавшем графу Ф.Г. Орлову и приобретенном Лухмановым в 1800 г. Писатель Павел Свиньин в журнале «Отечественные записки» в 1821 г. так описывал этот магазин, или, скорее, музей редкостей, где собраны «…образчики богатства всех веков, всех земель, и во всех родах. Картины, мраморы, бронзы, фарфоры, кристаллы поражают повсюду взоры посетителя; жемчуги, бриллианты, яхонты, изумруды являются в разных видах и изменениях…».

Лухманов помог косинским крестьянам, пострадавшим после нашествия французов, и вложил большие средства для восстановления церковного прихода, который собирались было уже закрывать. Он построил дома для причта, в 1818 г. начал строить большой храм, освященный в честь Успения Богоматери в 1823 г., – центрическое сооружение, перекрытое куполом, покоящимся на высоком барабане. К северу от храма в 1823–1826 гг. Лухманов построил и отдельно стоящую колокольню с Никольским храмом на первом ярусе; в 1853 г. она была перестроена в эклектичных формах, а в 1901 г. к Никольскому храму пристроена трапезная. При нем же в 1839 г. весь церковный участок обнесли оградой с башенками наподобие крепостных, так что он стал похож на небольшой монастырь.

Как купец, Д.А. Лухманов не имел прав помещика на Косино и косинских крестьян, и он оформил покупку на других лиц, а после его смерти в 1841 г. крестьяне стали искать свободы от наследников. Они обратились с прошением в Московское губернское правление, в котором было написано, что крестьяне, «…разведывая, дознали, что владение Лухманова и его жены было произвольно, по несостоянию их в дворянском достоинстве…». Началась тяжба с наследниками, продолжавшаяся десять лет, и крестьяне освободились от крепостной зависимости – по указу Николая I от 16 июля 1851 г. их перевели в государственные крестьяне, но не дали того, чего они особенно добивались: земли и усадьбы самого Лухманова, получив лишь законный земельный надел по числу душ. Все же остальное перевели в ведомство государственных имуществ. В 1867 г. оно продало бывшую лухмановскую усадьбу Императорскому техническому училищу под летнюю дачу для его воспитанников, а в 1888 г. ее передали служащим и воспитанницам Мариинского училища и вскоре вообще продали в частные руки – московскому второй гильдии купцу Михаилу Горбачеву. Он устроил там ленточную фабрику, предшественницу нынешней трикотажной.

В продолжение многих лет, примерно с XVI в., Косино привлекало множество паломников, ведь на Святом озере якобы была найдена, «обретена» икона святого Николая. К озеру вел длинный деревянный мост, проложенный над заболоченным берегом, оканчивающийся часовней. С обеих сторон моста были поставлены купальни, и желающие окунались в воду Святого озера. В праздники сотни паломников посещали его: «Народ идет и едет сюда всю ночь, и огни в домах тушат на заре… На рассвете, чуть забрезжит заря, вас будит общая суматоха: на сеннике, в доме, на дворе, на улице, во всем селе. Все поднимается и спешит на Святое озеро; охотник вы до воды или нет… сотни богомольцев, людей всех званий, состояний, возрастов и пола, шли к Святому озеру, толпились на мосту, у часовни и купальнях… наконец я на озере: здесь нельзя за шумом и говором услыхать ни полслова: глазам тяжело смотреть на толкотню народа, и дрожь пробегает по телу, как вспомнишь, что вся эта суетливая масса держится на нескольких тоненьких дощечках, отделяющих вас от 16-аршинной глубины озера, в двух шагах от которой стоят помост и часовня».

Теперь уже ни моста, ни часовни нет: за советское время все было разрушено. Косинские церкви были ограблены, в 1940 г. закрыты, и в них устроили мастерскую и склад. Древний деревянный Никольский храм сгорел в 1947 г. В 1951 г. церкви передали областному театру под склады декораций, часть ограды с башнями снесли. После долгих лет небрежения все-таки начали неторопливую реставрацию: восстановили ограду и две башни, привели в порядок церкви. В Успенском храме сначала оборудовали концертный зал, но в 1990–1992 гг. косинские церкви передали патриархии.

В Успенском соборе, справа от иконостаса, находится икона Богоматери, которая называется «Моденской». По одному преданию, она была привезена Борисом Петровичем Шереметевым из итальянского города Модена и отдана в косинский храм, а по другому, ее передал сюда царь Петр, который якобы собирался перенести свои «Нептуновы потехи» с Яузы на Белое озеро. К счастью, икона сохранилась – она находилась в Московском музее древнерусского искусства. Ее торжественно перенесли в Косино 2 июля 1991 г. Другая же прославленная косинская икона – св. Николая Чудотворца – так и пропала бесследно.

Прямо перед входом в Успенский собор, на полу – плита над погребением косинского благотворителя, так много сделавшего для села и его церквей, Дмитрия Александровича Лухманова, скончавшегося 18 августа 1841 г.

Рядом с Успенским стоит деревянное строение другой церкви – это выстроенный в 1986 г. (на старом фундаменте вместо сгоревшего) по образцу и подобию костромских деревянных церквей храм, освященный 7 апреля 1993 г. во имя патриарха Тихона. К северу от них колокольня с Никольским храмом и пристроенной трапезной; на колокольне находятся несколько новых колоколов. Между Никольским и Успенским храмами стоит круглая деревянная водосвятная часовня, в фундамент которой заложены камни из многих религиозных святынь – Соловецкого монастыря, Почаевской и Александро-Невской лавр, с горы Афон и др. За оградой, напротив входа, восстанавливается здание

Как ни странно, к Святому озеру ведет улица Черное озеро, а также Оранжерейная, по которой можно выйти на Салтыковскую, откуда оно просматривается лучше всего. На Святом озере предполагается восстановить и часовню, и купальни, и Иордань.

Кузьминки

О Кузьминках в путеводителе по московским окрестностям, изданном в 1867 г., было написано, что эта усадьба «отличается всею роскошью природы и искусства, которыя здесь так дружно идут рука об руку». И сейчас, после многих утрат, все-таки можно повторить эти слова. Однако…

Наверное, никогда уже не возродится одна из самых замечательных подмосковных усадеб, подлинно художественный ансамбль – Кузьминки, непоправимо пострадавшая за время правления коммунистов, когда были разрушены многие постройки, исчезли изящные чугунные украшения в парке, да и сам парк стал уже совсем не тем, каким был когда-то.

В формировании великолепного ансамбля усадьбы, который создавался в продолжение почти ста пятидесяти лет – от начала XVIII в. и до середины XIX в., – принимали участие известные русские архитекторы И.П. Жеребцов, Р.Р. Казаков, И.В. Еготов, М.Д. Быковский, Иван, Дементий и Александр Жилярди.

Усадьба обычно называется Кузьминками, по имени некоего мельника Кузьмы; тут на речке Голеде стояла мельница, давшая еще одно название – Мельница, а третьим именем – Влахернское – усадьба эта обязана церкви иконы Влахернской Богоматери.

До начала XVIII в. эти места принадлежали Симонову и Николо-Угрешскому монастырям. В 1702 г. часть монастырских владений была передана именитому человеку Григорию Строганову, ставшему единоличным собственником огромных владений на севере России.

Еще в XVI в. Строгановы основали солеваренный промысел в Соль Вычегодской, а когда в 1558 г. Иван Грозный пожаловал им обширные владения по рекам Чусовой и Каме, то они стали там крупнейшими собственниками, некоронованными царьками. Строгановы, стремясь расширить свои владения, активно способствовали агрессивной политике Русского государства в Сибири, жестоко подавляя сопротивление местного населения. В Смутное время они помогали правительству, оказывая ему щедрую денежную помощь, – они пожертвовали 842 тысячи рублей, грандиозную по тому времени сумму. Тогда Строгановы получили звание «именитых людей». В конце XVII в. Григорий Дмитриевич Строганов объединил в своих руках разрозненные семейные владения, еще округлив их, и превратился в самого крупного солепромышленника, поставляющего свыше 60 процентов всей соли России.

Петр I бывал у Строганова на «Мельнице», в специально построенном для него доме, на месте которого в 1846 г. поставили чугунный обелиск, не сохранившийся до нашего времени. Сообщалось, что после своего Персидского похода Петр I, возвратившись в конце декабря 1722 г. в Москву и ожидая подхода своих войск для торжественного, «триумфом», вступления в город, остановился в подмосковной усадьбе Строгановых. В том же году сын Григория Строганова Александр вместе с братьями был пожалован баронским достоинством. Владелец Кузьминок барон А.Г. Строганов имел большие заслуги перед императором, оказывая ему неоценимую помощь во время Северной войны.

От Строгановых усадьба перешла к Голицыным – в 1757 г. Анна, дочь барона Александра Григорьевича, вышла замуж за князя Михаила Михайловича Голицына, и с тех пор Голицыны строили и украшали Кузьминки, которыми они владели более полутораста лет, до самого Октябрьского переворота 1917 г. Именно они создали великолепный усадебный ансамбль, который частично дошел до нас. Много лет у них работал и архитектор Иван Жеребцов, на протяжении многих лет в Кузьминках трудились такие выдающиеся мастера, как Родион Казаков и Иван Еготов. Примерно с 1811 г. в Кузьминках начинает работать архитектор Доменико Жилярди.

Парк усадьбы изобиловал чугунными изделиями, изготовленными на пермских голицынских заводах: ограды, скамьи, ворота, канделябры, фигуры львов, грифонов, коней. Сам парк – тоже произведение искусства. На протяжении десятков лет осиновый и сосновый лес с болотами был преобразован трудом многих архитекторов и садовников в ландшафтный парк, высадили дуб, клен, вяз, пихту, акацию, лиственницу, каштан и многие другие породы деревьев, болота осушили, провели каналы, выкопали пруды, укрепили берега, сделали набережные и пристани.

Долгие годы – с 1757 г. до кончины в 1806-м, то есть почти полстолетия, – Кузьминками владел генерал-поручик и камергер Михаил Михайлович Голицын, хозяин великолепного дворца в Большом Знаменском переулке в центре Москвы. После него владелицей была его вдова княгиня Анна Александровна, а с 1821 г. – его сын Сергей Михайлович Голицын, второй по значению человек в Москве после генерал-губернатора, обладавший множеством орденов, званий и должностей: камергер и действительный тайный советник, член Государственного совета, председатель Московского опекунского совета, попечитель Московского учебного округа, а как старший в голицынском роде, директор Голицынской больницы.

По поводу его деятельности на посту попечителя учебного округа сохранились несколько не очень лестных воспоминаний. Вот историк М.П. Погодин записал в дневнике о представлении ему университетских профессоров: «Невежа, и думает исправлять просвещение. Больно смотреть». Герцен в «Былом и думах» оставил не менее уничижительное описание: «Голицын был удивительный человек; он долго не мог привыкнуть к тому беспорядку, что когда профессор болен, то и лекции нет; он думал, что следующийпо очередидолжен был его заменять, так что отцу Терновскому пришлось бы иной раз читать в клинике о женских болезнях, а акушеру Рихтеру толковать бессеменное зачатие». Как-то П.А. Вяземский был у Голицына на балу и заметил, что он не пригласил ни одного профессора: «Наши вельможи думают, что ученость нельзя впускать в гостиную. Голицын, как шталмейстер, который конюшнею заведывает, но лошадей к себе не впускает».

Князь С.М. Голицын был назначен Николаем I председателем следственной комиссии, расследовавшей преступления молодых людей – Герцена, Огарева и др., заключавшиеся в «неправильном» образе мыслей и пении «непозволительных» песен. Они были жестоко наказаны, разосланы кто в крепость, кто в ссылку. Один из них просил Голицына отложить отъезд из-за беременности жены. Тот не нашел ничего лучшего, как ответить: «Я в этом не виноват». Герцен, вспоминая о этом, пишет: «Зверь, бешеная собака, когда кусается, делает серьезный вид, поджимает хвост, а этот юродивый вельможа, аристократ, да притом со славой доброго человека… не постыдился этой подлой шутки».

Женат С.М. Голицын был на известной в свете красавице и умнице Екатерине Ивановне Измайловой, прозванной в свете La Princesse Nocturne, или La Princesse Minuit, «полуночной княгине» – днем она спала, а ночью принимала гостей в своем салоне. Этот брак был устроен по желанию Павла I, но после вступления на престол Александра супруги не развелись, а жили «в разъезде». Влюбившись в М.И. Долгорукова, жена попросила развода у Сергея Михайловича,

С.М. Голицын скончался в пожилом возрасте, 85 лет, и был похоронен в Кузьминках во Влахернской церкви, в приделе Сергия Радонежского, который он сам пристроил ранее.

Все богатство его перешло к племяннику Михаилу Александровичу Голицыну, проведшему свою жизнь за границей и там собравшему большую коллекцию книг, редкой мебели, картин, скульптуры, ставшую основой Голицынского музея в доме на Волхонке. Он не успел открыть его, скончавшись во Франции в 1860 г. Его наследнику, сыну Сергею, музей стал в тягость, и он решил избавиться от него: «Unsere Fürst ist kein Bücherfreund, sondern ein Pferdefreund» («Наш князь не столько друг книг, сколько друг лошадей»), – как говорил куратор музея К.М. Гюнцбург. Оба голицынских дворца – и на Волхонке и в Кузьминках – стали источником доходов. На Волхонке С.М. Голицын начал сдавать квартиры, а в усадьбе понастроил несколько десятков дачных домиков, и вскоре он вообще покинул Кузьминки, переехав в Дубровицы. С этого времени кузьминская усадьба стала постепенно угасать: сначала вывезли мебель, потом портреты, оставшееся сложили в чуланах и на чердаках.

В 1912 г. Голицын вовсе избавляется от старинной вотчины и уезжает за границу – Кузьминки покупает город и сначала намеревается использовать их для очистных сооружений (!), где могло быть на 550 десятинах очищено сточных вод до 100 тысяч ведер в сутки. Эта странная идея, однако, не осуществилась.

Разгром усадьбы начался сразу же после 1917 г., когда исковеркали памятники Николаю I и Марии Федоровне. После же, по описанию историка искусства А.Н. Греча, «разнузданными посетителями были поломаны решетки на мостах, выворочены камни пристани – верно, ради только желания увидеть, как падают они в воду… Из-под обсыпавшейся штукатурки показался бревенчатый остов павильона Конного двора. Погибли цветы и растения в оранжереях. А позднее, когда усилиями энтузиастов старого искусства были все же починены и пристань, и Конный двор, новые хозяева Кузьминок продали на слом и сплав чугунные скамейки, садовые осветительные приборы, решетки, даже врытые в землю тумбы с цепями, выделявшие между рядами подстриженных лип проспект парадной въездной аллеи…».

С 1918 г. «новыми хозяевами» Кузьминок стала ветеринарная лаборатория, преобразованная в институт экспериментальной ветеринарии, который и до сих пор помещается здесь.

Въезд в усадьбу Кузьминки отмечает белокаменный обелиск первой трети XIX в., рядом с которым стояли въездные триумфальные ворота, – великолепный образец чугунолитейного искусства, копия ворот, поставленных в Петербурге по проекту архитектора Росси. Это была двойная колоннада с аттиком, украшенным монументальным гербом князей Голицыных, в верхней половине которого помещен герб Великого княжества Литовского (Голицыны происходили от Гедимина, литовского князя), а внизу справа – новгородский герб, напоминающий о службе Голицыных в Новгороде Великом, и слева – серебряный крест с российским гербом в средокрестии. На изготовление въездных ворот пошло 18 тысяч пудов чугуна.

От ворот к дому вел длинный, почти семьсот метров, проспект, когда-то огороженный чугунными тумбами с цепями, приводивший к чугунным же ажурным воротам с фонарями и крылатыми грифонами. Согласно описанию Кузьминок, сделанному в середине XIX в., «с первого шагу, как только вступите на этот проспект, и до последней тропинки, выходящей в поле или в лес, – везде так хорошо и привольно, всюду окружают вас такия чудныя картины, что невольно согласитесь с общим приговором Москвичей, что Влахернское прекрасно и есть одно из лучших окрестностей Столицы». С левой стороны от проспекта находилась регулярная, то есть правильно распланированная часть парка, а справа – пейзажная, со свободной планировкой.

Проспект выводит прямо к главному зданию Кузьминок. Усадебный дом был построен, конечно, еще при Строгановых, но в 1780-х гг. Голицыны его полностью перестроили – это было протяженное одноэтажное деревянное строение с портиком в центре. Перестраивали его два крупных архитектора – Р.Р. Казаков и И.В. Еготов. У дома сохранилась великолепная ограда с фигурами львов, сделанными в конце 30-х гг. XIX в.

Газета «Русское слово» сообщала, что 19 февраля 1916 г. в начале 5-го часа утра в Кузьминках вспыхнул пожар, возникший «на антресолях центрального деревянного здания дворца. Пламя быстро охватило находившееся на антресолях имущество. Здесь в свое время была сложена на хранение драгоценная старинная мебель красного дерева. Здесь же находились несколько десятков старых картин и коллекция в несколько сотен ценных гравюр… Через четверть часа пламя охватило весь верхний этаж замечательного здания… Пожар продолжался почти весь день. К 8-ми часам вечера еще пылали отдельные бревна княжеского дворца». Как писали, причину пожара не выяснили, предполагая, что он возник от неисправности печных дымоходов или же от небрежности офицеров размещавшегося там госпиталя.

В 1930-х гг. на месте старого главного дома бывшей усадьбы был построен новый. О нем в журнале «Архитектура СССР» в 1936 г. писали: «Стилизованное „под классицизм“, лишенное какого бы то ни было художественного интереса, здание уродливым пятном выступает на общем тоне усадьбы».

Недалеко от дома высится белое здание Влахернской церкви с сияющими золотыми куполами и колокольней. Церковь здесь появилась впервые при Строгановых. В приходных книгах Казенного приказа Пехрянской десятины была сделана такая запись: «1720 г. октября в 12 день, по указу великого государя и по помете на выписке ризничего иеромонаха Филагрия против челобитья имянитого человека Григория Дмитриевича Строганова жены его вдовы Марьи Яковлевны с детьми, велено на новопостроенную деревянную церковь во имя Пресвятыя Богородицы Влахернския с приделом Благоверного великого князя Александра Невского, которую они построили по благословенной грамоте прошлаго 1716 г. в московском уезде, на речке Голеде при мельнице Кузминке, положить дани по указной статье… И те деньги велено имать с нынешняго 1720 г.».

Деревянное строение церкви в ночь на 18 ноября 1758 г. сгорело, и вместо него в 1759 г. архитектор И.П. Жеребцов стал строить, вероятно, по проекту петербуржца С.И. Чевакинского каменную церковь, оконченную только через пятнадцать лет. В 1784 г., возможно, по проекту Родиона Казакова построили колокольню и перестроили восьмерик церкви: поставили световой барабан, увенчанный куполом и бельведером с главкой, с четырех сторон пристроили портики. Интерьер расписывал художник Антонио Клауди. В войну 1812 г., как сообщалось, «церковь Божия и дом господский разграблены и вся мебель в последнем ободрана и поломана; хлеб господский разного рода, в житницах бывший, и также овес, и сено увезены, и скот взят».

В 1829–1830 гг. построили новый придельный храм во имя преп. Сергия Радонежского, проект которого и рисунок иконостаса принадлежали М.Д. Быковскому, а фигуру Саваофа с ангелами исполнил скульптор И.П. Витали. В 1899–1900 гг. под руководством К.М. Быковского в церкви поставили мраморный,

Считалось, что эта икона написана самим евангелистом Лукой. Первоначально она находилась в одной из константинопольских церквей во Влахернах – местности на западе Константинополя, которая славилась своими святынями. После падения Константинополя икону перенесли на Афон, а оттуда в Россию. В 1654 г. ее встретил на Лобном месте патриарх Никон. Однако царь Алексей Михайлович не очень-то доверял грекам, приславшим икону. Он потребовал доказательств и только когда получил послание от иерусалимского патриарха с уверениями в ее подлинности, икону поставили в Успенском соборе, а одну из копий отдали Строганову, который и построил в честь нее церковь (Кузьминская ул., 26).

Недалеко от церкви стоит необычное конусообразное сооружение с небольшими окнами под самой крышей. Оно было выстроено в 1830 г. архитектором Д. Жилярди и использовалось как «кладовая при ризнице», то есть помещение для хранения ценных церковных вещей.

В ноябре 1928 г. Президиум Московского Совета издал следующее постановление: «Учитывая желание населения поселка Кузьминки о закрытии поселковой церкви, малочисленность группы верующих и наличие поблизости… других церквей того же толка, руководствуясь инструкцией Народного Комиссариата Внутренних Дел… названную церковь закрыть, здание ее передать Институту экспериментальной ветеринарии для использования в культурно-просветительских целях…»

На просьбу верующих не отбирать у них церковь Смидович, член Президиума ВЦИК, ответил в феврале следующего года: «Просьбу верующих оставить без удовлетворения», и церковь закрыли. С тех пор ветеринары с нарастающей энергией стали уродовать церковь, пока не довели ее до вопиющего состояния: как писал составитель справочника «Сорок сороков», «она страшно изуродована и почти ничем не напоминает храм. Колокольня уничтожена полностью. Обширный купол церкви также сломан – вместо него нахлобучен третий этаж с балконами на месте фронтонов. Прорублены новые окна со всех сторон. Внешний вид храма – облупленный, обкорнанный, изгаженный – ужасен».

Теперь же трудно представить себе то странное здание, почти потерявшее всякое сходство с церковным. Храм был передан верующим и после многих трудов предстал перед нами в первозданном виде.

Слева от кузьминского дворца стоит протяженный дом с портиком в центре. Это результат соединения двух отдельных зданий, выстроенных в 1808–1812 гг., с третьим, уже советским, построенным на месте ограды в 1930 г. Если идти далее, то с левой стороны дороги расположены несколько строений, образующих так называемую Слободку. Первый из них – дом причта (то есть священника, дьякона, дьячка и просвирницы), ведь для владельцев усадьбы Голицыных Влахернская церковь была домовой, они обеспечивали причт и жильем и продуктами. На первом этаже располагалась богадельня. Дом причта был выстроен в 1835–1837 гг. по проекту Александра Жилярди, двоюродного брата более известного Доменико, или Дементия, Жилярди. Потом на аллее, где он стоит, высадили сотню тополей, почему и теперь еще эта улица называется Тополевой аллеей. За домом причта следует дом для служителей – «людской корпус», где была также и школа для детей дворовых, и далее прачечная. За нею больница, построенная одной из первых в усадьбе. Там находилось несколько палат на 24 кровати для заболевших дворовых, аптека, ванные, кухня.

В 1889 г. здесь поместилась больница Московского уездного земства. Кузь-минская больница памятна тем, что в ней работал врачом брат Василия Перова. Художник заболел туберкулезом и переехал в Кузьминки, но было уже поздно: вскоре, 29 мая 1882 г., В.Г. Перов скончался.

Несколько дальше в том же направлении – заброшенные и разрушающиеся здания скотного двора, выделяющиеся нарядным белокаменным декором на краснокирпичном фоне трех павильонов, смотрящих на пруд. Перед скотным двором стояли статуи быков, которых в советское время переместили к мясному комбинату имени Микояна. Здания скотного двора выстроены в 1836–1838 гг. по проекту А.О. Жилярди.

Самый большой из всех кузьминских прудов – Верхний. Если от скотного двора пойти по его берегу, то справа от дорожки можно увидеть двухэтажное строение с восьмигранной башней в середине. Это так называемая Померанцевая, или Ранжевая, оранжерея (1811–1815 гг., надстройка 1890-е гг.); в центральной ее части сохранились росписи на египетские темы. Позади оранжереи, уже на огороженной территории ветеринарного института, находится Египетский павильон, или просто Кухня, отдельное здание, декорированное псевдоегипетскими деталями, вошедшими в моду после похода Наполеона. Возможно, что автором его был сам А.Н. Воронихин, известный петербургский архитектор, а строил Д. Жилярди. Павильон соединялся с главным домом галереей, по которой несли приготовленную пищу в столовую.

На берегу пруда, напротив главного дома была импозантная Львиная, или Круглая, пристань, сооруженная в 1811 г. и переделанная тем же Доменико Жилярди в 1830 г. Название ее было дано по чугунным фигурам львов, поставленным на парапетах облицованных гранитом лестниц, спускающихся к воде. В советское время пристань стала разрушаться, никому она не была нужна, никто ее не чинил, и в результате – груда камней на берегу пруда, а ведь это был «один из интереснейших памятников архитектуры малых форм первой трети XIX в.», как замечает историк подмосковных усадеб.

Далее берег поворачивает к плотине на речке Голеде (или Голедянке), где стояла легендарная мельница, которая вместе со своим мельником и дала название усадьбе. Мост на плотине, который когда-то украшали фигуры, символизировавшие четыре времени года, замененные чугунными канделябрами, был выстроен в 1847–1848 гг. архитектором М.Д. Быковским. Он же перестроил из старого деревянного на каменном основании Дом на плотине, или Мельничный флигель. Он недавно горел, уже дышит на ладан и вот-вот может развалиться.

Отсюда можно перейти на левый берег пруда и подойти к Конному двору. Впервые он стал строиться в 1804–1805 гг. архитектором И.В. Еготовым, а в 1819–1823 гг. Д. Жилярди предпринимает полную его перестройку и создает один из шедевров московского ампира. В плане Конный двор – прямоугольник, одна сторона которого смотрит на пруд и главный дом. Парадная сторона прямоугольника состоит из двух угловых павильонов, которые соединяются оградой с Музыкальным павильоном.

Сам павильон недаром назывался Музыкальным – построенный из дерева, он обладал великолепной акустикой, и во время праздников в его глубокой лоджии играл оркестр из крепостных или приглашенных музыкантов. Это сооружение – одно из самых значительных произведений русского классицизма. Как писала исследовательница творчества архитектора Е.А. Белецкая, «в здании Музыкального павильона Жилярди нашел гармоничное сочетание контрастов, оказывающее на зрителя огромное эмоциональное воздействие: плоскости стены и глубины ниши, света и тени, величия арки и масштабной соразмерности, вносимой ордером, простоты общего облика и изящества скульптурных деталей».

От небрежения, полного равнодушия к нашему наследию деревянное здание Музыкального павильона в 1978 г. сгорело; теперь же начато его восстановление в бетоне, но оно длится очень долго и

Первоначально у Музыкального павильона установили гипсовые конные статуи скульптора-итальянца, работавшего в Москве, С. Пенна. Они назывались Монтекаваллы, по конным скульптурным группам у фонтана на площади Квиринале в Риме. В 1846 г. их заменили бронзовыми группами «Юношей, укрощающих коней» – копиями групп скульптора П.К. Клодта, установленными на Аничковом мосту в Петербурге, также отлитыми на голицынских заводах.

Угловые павильоны служили гостиницами для приезжающих на праздники в Кузьминки. Особенно много их было в праздник 2 июня – в день иконы Влахернской Богоматери. По словам путеводителя середины XIX в., «в этот день тысячи экипажей мчатся во Влахернское, и на пространстве 9 верст, по полям, рощам, дорогам и тропинкам рассыпаны толпы пешеходов, и все это спешит на Влахернский праздник, на гулянье. По обширности места и многолюдству, это гулянье немного уступает гуляньям 1-го Мая, в Сокольниках, и Семик, в Марьиной роще».

Во второй половине XIX в. новый владелец стал сдавать угловые павильоны Конного двора, как и многие другие усадебные помещения, под дачи.

Недалеко от Конного двора, над небольшим заливчиком, еще сравнительно недавно был Горбатый мост, от которого также остались только несколько камней.

От Конного двора можно было пройти к «даче Полуденского»: небольшому деревянному строению, поставленному высоко на холме над Шибаевским прудом. У многолетнего владельца Кузьминок князя С.М. Голицына был сослуживец и близкий друг, директор Ссудной казны, тайный советник П.С. Полуденский (1776–1852), которому он предложил поселиться в усадьбе и отдал земельный участок для постройки собственного дома, возведенного по проекту Александра Жилярди в 1832–1833 гг. В советское время там устроили Музей Ленина, который летом 1894 г. жил в Кузьминках, но, как оказалось, в другом доме.

Дом Полуденского – оригинальный образец скромного загородного дома первой трети XIX в. – сгорел зимой 1999 г.

Возвратиться отсюда можно по берегу Шибаевского пруда, который переходит в небольшой Нижний пруд, откуда идет аллея на север к выходу из усадьбы. На этой аллее находятся «Дома на Садоводстве», выстроенные в 1840-х гг. А.О. Жилярди (№ 21 и 23), и так называемая «Серая дача» (построена в 1793 г.), названная так по цвету небольшого деревянного строения, предназначенного первоначально для усадебного садовника. Ныне в восставленной после пожара (в 1972 г.) постройке находится Музей писателя К.Г. Паустовского.

Кусково

Кусково – уникальная усадьба, единственная в своем роде. Уникальность ее состоит в том, что Кусково – пример самой ранней дошедшей до нас богатой усадьбы знатного вельможи, и в том, что Кусковом владела одна и та же семья без перерывов с XVI в. и до Октябрьского переворота 1917 г. Это последнее обстоятельство необычно для России, где недвижимое имущество очень часто переходило из рук в руки. И последнее, чем Кусково так уникально, – это своей сохранностью. Усадьба, в особенности ее центральное ядро, дошла до нас без значительных изменений со времени ее формирования (хотя и надо сказать, что в XVIII в. Кусково было существенно богаче, чем ныне; так, например, исчез пейзажный парк со многими павильонами). Это была даже не усадьба в полном смысле этого слова – ее предназначали только для приемов и увеселений, так и называясь – «летний увеселительный дом графа Петра Борисовича Шереметева».

Кусково – целиком произведение рук человеческих, и природа не помогла тут ничем, она, наоборот, препятствовала созданию этого шедевра. Среди ровной, плоской и унылой местности, покрытой редким лесом, да еще заболоченным, как по волшебству, возникло чудное видение: широкий пруд, канал, дворец, искусно распланированный сад, не менее искусно устроенный пейзажный парк, множество затейливых павильонов… Тысячи крепостных рабов были согнаны из окрестных деревень на тяжелые земляные и строительные работы, а в проектировании принимали участие талантливые архитекторы и садовники.

Впервые Кусково упоминается в конце XVI в.: «За боярином Иваном Васильевичем Шереметевым…» Известно из писцовых книг 1623–1624 гг., что в шереметевской «старинной» вотчине уже стояла деревянная церковь с двумя приделами – Николы Чудотворца и Свв. Фрола и Лавра, а в селе писцы отметили «двор боярина, да двор животинный, живут деловые люди» (так назывались лично свободные слуги. –Авт.). После И.В. Шереметева Кусковом владел его сын Федор, перешедший на сторону самозванца Лжедмитрия I, за что и был пожалован им в бояре, впоследствии же он в составе Семибоярщины (органа управления государством семи бояр – Ф.И. Шереметева, И.Н. Романова, А.В. Трубецкого, Ф.И. Мстиславского, И.М. Воротынского, Б.М. Лыкова, А.В. Голицына) стоял за приглашение польского королевича Владислава на русский престол.

Когда решался вопрос о престолонаследии, то, как говорят, именно он, Федор Шереметев, сказал: «…выберем-де Мишу Романова, он молод и глуп еще», каковая характеристика, возможно, и предопределила выбор новой династии.

От Федора Ивановича Шереметева Кусково переходило в продолжение почти ста лет от одного представителя этого рода к другому, пока Владимир Петрович Шереметев в 1715 г. не продал его за 200 рублей брату, известному сподвижнику Петра Великого Борису Петровичу Шереметеву, наследники которого преобразили Кусково. Он прославился многими победами, но особенно в Северной войне, во время которой после одного из сражений получил чин фельдмаршала (третий в России), а после усмирения восстания в Астрахани был пожалован первым российским графом. Под Полтавой Шереметев командовал центром русской армии и во многом способствовал победе над Карлом XII. Шереметев обладал большим родовым богатством, во время войны в Лифляндии он, по выражению царя Петра, «славно похозяйничал», да за службу ему отдали многие имения с крестьянами (так, например, после Полтавской битвы Шереметев стал владельцем Юхотской волости с 12 тысячами крестьян), но всю свою жизнь он провел в походах, сражениях, дипломатических переговорах и вряд ли бывал во многих из них, в том числе и в Кускове.

Фельдмаршал скончался через четыре года после покупки Кускова, и расцвет усадьбы связан прежде всего с его сыном Петром Борисовичем. Он не прославился на поле брани или на гражданской службе, хотя и достиг степеней известных: при Елизавете Петровне получил чин генерал-аншефа, а Петр III сделал его обер-камергером, почему и единственный плод его служебной деятельности был озаглавлен: «Устав о должностях и преимуществах обер-камергера».

В 1743 г. П.Б. Шереметев женился на единственной наследнице канцлера А.М. Черкасского. Отец хотел выдать ее за дипломата и поэта Антиоха Кантемира, сына молдавского господаря. Почему не состоялся этот брак, неизвестно, есть предположение, что Антиох не хотел связывать свою жизнь с баснословно богатой, избалованной и не очень строгой светской красавицей. Возможно, что именно ее описывает седьмая сатира Кантемира, написанная в 1739 г.:

Сильвия круглую грудь редко покрывает,

Смешком сладким всякому льстит, очком мигает,

Белится, румянится, мушек с двадцать носит.

Бояся досадного в отказе ответа? —

Такова и матушка была в ея лета.

Тридцатилетняя Варвара Черкасская, обладательница 80 тысяч крепостных и несметных богатств, вышла замуж за Петра Борисовича Шереметева (младше ее на два года), и, таким образом, он стал владельцем самого большого состояния в России.

Богач П.Б. Шереметев, как расчетливый хозяин, внимательно следил за многочисленными имениями, входил даже в мелкие подробности ведения хозяйства – даже заметил как-то, что в привезенной партии рыбы «трех форелей не явилось». Однако, при необходимости, входил и в огромные расходы, по-царски принимая Екатерину II. Вот впечатления одного из гостей тогда: «…мне случилось видеть великолепный праздник, который дан был императрице графом Петром Борисовичем Шереметевым в селе его Кускове. Что более всего меня удивило, это плато, которое поставлено было перед императрицею за ужином. Оно представляло на возвышении рог изобилия, все из чистого золота, и на возвышении том был вензель императрицы из довольно крупных бриллиантов».

Почти все, что есть в Кускове, обязано своим появлением Петру Борисовичу Шереметеву, да и сама мысль выстроить именно здесь роскошную подмосковную усадьбу, возможно, возникла потому, что Шереметев хотел иметь ее неподалеку от подмосковного дворца императрицы Елизаветы Петровны в селе Перове. К планировке и устройству кусковской усадьбы непосредственное отношение имел Юрий Иванович Кологривов, друг и советник П.Б. Шереметева, человек с интересной и во многом еще неисследованной биографией. Его хорошо знал Петр Великий, по поручению которого Кологривов приобретал за границей многие произведения искусства и, в частности, знаменитую Венеру Таврическую. Примерно с 1740-х гг. Кологривов живет здесь у Шереметева. В его распоряжениях встречаются указания: «сделать так, как скажет Юрий Иванович». Это был европейски образованный человек, необычайно энергичный, которому, возможно, принадлежат проекты многих ранних (он умер в Кускове в 1755 г.) здешних сооружений – в частности, Итальянского и Голландского домиков, Воздушного театра и некоторых павильонов.

В 1750–1754 гг. старые хоромы перестроили, но впоследствии, в 1774 г., вместо них был выстроен новый дворец: на высоком каменном этаже, с подсобными помещениями, поставлен высокий деревянный этаж с анфиладой парадных комнат, включая и большой парадный зал. Центр дворца выделен далеко выступающим портиком, к которому ведут пологие пандусы. В поле фронтона – тимпане – виден герб рода Шереметевых с девизом: «Deus conservat omnia» («Бог хранит все»). Интересно отметить, что герб Шереметевых подобен гербу, изображенному на данцигских монетах XV и XVI вв., а по родословной легенде они и произошли от некоего Камбилы из тех мест.

Есть сведения, что автором проекта дворца был французский архитектор Шарль де Вальи, но непосредственно строительством руководили либо крепостные, либо наемные русские архитекторы, и в частности Ф.С. Аргунов и К.И. Бланк, хотя ничего не делалось в Кускове без консультации с Петром Борисовичем, которому и принадлежало решающее слово.

Рядом с дворцом, или, как его называли в XVIII в., Большим домом, с его правой стороны стоит самое старое здание в Кускове, выстроенное в 1737–1739 гг. – церковь во имя Происхождения честных древ животворящего Креста Господня. Такое сложное и несколько странное название носит православный праздник, перешедший к нам из Византии, когда частицу Креста проносили по городу для предохранения от болезней (происхождение – это неправильный перевод слова вынос, прохождение). Этот праздник народ называет «Первым Спасом» или «Спасом Медовым». В Кусково церковь необычная, обильно украшенная столь непривычными в православном зодчестве скульптурами – когда-то даже ее купол завершался статуей. Колокольня более поздняя – конца XVIII в. В 1991 г. в храме возобновились богослужения. Несколько позади него стоит одноэтажный флигель (1757 г.), где подальше от графских апартаментов готовилась пища и по галерее доставлялась в главный дом.

Особенно значителен кусковский парк – типичный регулярный «французский» парк, ограниченный каналом с водой и валом перед ним (на насыпку вала пошла земля из-под пруда), где прямые дорожки образуют правильный геометрический узор, который делит его на несколько частей. В каждой из них скрещивание дорожек образует центр, отмеченный либо статуей, либо садовым павильоном (так, например, «Эрмитаж» замыкает перспективы восьми аллей парка). На главной оси парка – от главного дома к оранжерее – стоят обелиск 1787 г. и колонна со статуей богини мудрости, покровительницы искусств, наук и ремесел Минервы, поставленная в 1776 г. В парке находится много скульптур, среди которых «Скамандр», «Аполлон», «Африка» и др.

Летом на аллеи парка выставлялись южные деревья, подстриженные в виде разных фигур: «застрижены мужиками 2, бахусами 2, сидячими собаками 2, лежачими собаками 2, гусми 2, курицами 2…» – это строки из «Реестра имеющимся в селе Кускове деревьев» 1761 г.

Главная аллея подводит к Большой каменной оранжерее, выстроенной в 1761–1763 гг. Она предназначалась не только для выращивания экзотических растений, но и для концертов – центральный объем, выделенный куполом, и был концертным залом. В оранжерее находились редчайшие лавровые деревья, которым было по 300 лет. Они исчезли уже в конце XIX в. от небрежения. Справа от главной аллеи стоит «Вольер» для птиц (сравнительно недавняя реконструкция), еще далее – место, где находился Воздушный, то есть открытый, театр, а уже ближе к главному дому – Итальянский домик, где, возможно, находился небольшой музей, Менажерия – пять изящных домиков, где содержались птицы, и рядом с небольшим прудом – Грот, садовый павильон, выстроенный к 1771 г., украшенный фигурами рыб, средиземноморскими раковинами и камнями (образцом для него послужил растреллиевский грот в Царском Селе).

Слева от главной аллеи находится один из самых замечательных кусковских барочных памятников – Эрмитаж 1765–1767 гг., предназначенный для дружеских встреч. Внизу на 16 персон сервировался стол, который поднимался на второй этаж специальной подъемной машиной, так что можно было обходиться без слуг, а гости поднимались туда же на небольшом диванчике. Центральный зал окружен четырьмя маленькими залами-«кабинетиками».

Ближе ко входу в усадьбу, как бы на отдельном участке, воспроизведен уголок Голландии – краснокирпичный домик 1749 г. с крутыми крышами, ступенчатым фронтоном, частыми переплетами окон и прудом перед ним. В небольшом садике рядом выращивались растения, любимые в Голландии. И внутренность дома также была стилизована – отделана цветными изразцами, украшена картинами, специально приобретенными в Голландии.

Недалеко от главного дома находится самое позднее сооружение в усадьбе – живописный деревянный Швейцарский домик, или «шале», выстроенный в 1860 г.

Важнейшей частью кусковского ансамбля является огромный пруд с островом и каналом, при входе в который на высоких колоннах горели факелы. На пруду разыгрывались сражения, горели фейерверки, плавали парусные суда, в том числе и шестипушечная яхта на парусах – среди шереметевской дворни были и специальные гребцы.

Влево от канала на 40 десятинах, окружностью более трех верст, располагался зверинец,

К северу от регулярного находился пейзажный парк, так называемый «английский», устроенный в конце 1780-х гг., который в противоположность «французскому» должен иметь вид вполне естественного, хотя и к его созданию был приложен немалый труд: на определенных местах высаживались подобранные по цвету и форме деревья, прорубались аллеи с целью открыть наилучший вид и т. д. В этом парке также было много самых разных затей – тут и «Философский дом», обложенный березовой корой и ветками, и беседка с надписью «Найтить здесь спокойство», и «Храм тишины», и «Сенной стог», обшитый тесом, обложенный сеном и покрытый тростником, и «Львиная пещера» с фигурой льва и надписью «Не свирепствует, но непреодолим» (по описи 1812 г. значилось: «пещера развалилась, а лев весь разбит»), и «Шомьер» (по-французски хижина. –Авт.), обитая березовой корой, и беседка «Хорошим людям пристанище», и «Турецкая киоска». Там же находился и одноэтажный летний «дом уединения», в котором скончался П.Б. Шереметев 30 сентября 1788 г.

Усадьба была открыта для посещения, и при въезде выставили правила для посетителей. Сам хозяин настаивал на том, чтобы «гуляльщиков в сад пускать в положенные от меня дни, при том наблюдать, чтоб гуляли смирно и в саду ничего не ломали и не рвали, безчинств, ссор и драк не заводили…».

В 1803 г. о Кускове писал поэт А.Ф. Воейков:

Село Кусково, где боярин жил большой,

Любивший русское старинно хлебосольство,

Народны праздники и, по трудам, спокойство.

Кусковские гулянья были очень популярны в Москве: иногда в один день усадьбу посещали до 25 тысяч человек. Карамзин свидетельствовал: «Бывало, всякое Воскресение, от Мая до Августа, дорога Кусковская представляла улицу многолюдного города, и карета обскакивала карету. В Садах гремела музыка, в аллеях теснились люди, и Венецианская гондола с разноцветными флагами разъезжала по тихим водам большого озера (так можно назвать обширный Кусковский пруд). Спектакль для благородных, разные забавы для народа и потешные огни для всех составляли еженедельный праздник Москвы».

Дворец роскошного Вельможи,

Москвы любимой вертоград,

Где жизни день бывал дороже

Среди безчисленных отрад,

Чем год в иной стране прекрасной!

Восторги новые всечасно

Менялись там, как облака;

Кусково было всем запасно, —

Проси хоть птичья молока;

Куда пять пальцев ни протянешь,

Везде приятности достанешь, —

писал известный поэт И.М. Долгоруков.

Но так продолжалось только до начала XIX в. Наследник П.Б. Шереметева Николай Петрович более всего интересуется театральным Останкином, куда вывозится множество различных предметов, и Кусково постепенно хиреет, а после его смерти в 1809 г. оно попадает под управление опекунов, которые не очень-то заботились о нем. В 1812 г. в Кускове стоит корпус французского маршала Нея, и многое в усадьбе портится и разрушается (по описи, пропало вещей на 632 тысячи рублей). Современник, посетивший Кусково в 1822 г., отметил «потускнелый вид всех предметов: облетающая позолота, почернелые потолки, украшенные гербами и звездами, полинялыя гобелены и штофы».

Театр волшебный подломился,

Хохлы в нем опер не дают,

Парашин голос прекратился,

Князья в ладоши ей не бьют, —

Умолкли нежной груди звуки,

И Крёз меньшой скончался в скуке.

<…>

О, время, лютый враг всего,

Щадить не любит ничего, —

как отметил И.М. Долгоруков.

Только внук П.Б. Шереметева Дмитрий Николаевич приводит Кусково в порядок. Единственный сын брака по любви Николая Шереметева и Параши Ковалевой, с шести лет полный сирота, он впоследствии стал военным, участвовал в подавлении бунта декабристов, воевал в Польской кампании 1831 г., но вскоре вышел в отставку и посвятил себя благотворительности, много занимаясь Странноприимным домом. Он умер в 1871 г. в Кускове, скоропостижно, присев на диван в кабинет-конторке дворца. Его наследником стал сын Сергей, родившийся в 1844 г. и не увидевший того, что сделали с его Россией коммунисты, – скончался в 1918 г. Сергей Дмитриевич Шереметев, автор многочисленных исторических и генеалогических работ, был председателем Археографической комиссии и многолетним попечителем Странноприимного дома.

Во второй половине XIX в. Кусково также привлекало немало москвичей. Газета «Русские ведомости» 8 июня 1874 г. сообщала, что «в день Сошествия Св. Духа, в селе Кускове, имении графа Шереметева открылись гулянья. Желающих побывать в Кускове явилось очень много, говорят, тысяч до 11-ти». «Нечего и говорить, – продолжает корреспондент, – что на станции Московско-Нижегородской железной дороги давка была страшная; излишним было бы также прибавлять, что ею ловко пользовались промысловые люди, что многие из пассажиров явились домой кто без часов, кто без бумажника, и иные дамы даже без бурнусов» (так называлась накидка на женскую верхнюю одежду. –Авт.).

В 1932 г. в Кусково переводится Музей фарфора, созданный на основе частных коллекций Л.К. Зубалова и А.В. Морозова, и значительно расширенный впоследствии – ныне это единственный в России Музей художественного стекла, фаянса и фарфора, насчитывающий около 30 тысяч предметов. В их числе уникальные фарфоровые сервизы, прекрасное венецианское стекло и многое другое. Интересно, что в музее хранится, но, к сожалению, не выставляется великолепная керамическая работа Вильяма Валькота, известного архитектора рубежа XIX и XX в., автора московского «Метрополя» и многих построек в стиле модерн. По мнению специалистов, в своих керамических работах он превзошел Михаила Врубеля.

Новогиреево

Новогиреево, как и можно предположить из названия, поселение новое, недавнее. Так называется дачный поселок, выросший в начале XX в., а Гиреевом называлось старинное село, стоявшее там, где ныне можно увидеть бывшую сельскую церковь, на участке № 17 по Федеративному проспекту. Еще недавно здесь все было огорожено заборами с колючей проволокой наверху, охранявшими некий «почтовой ящик», и только настоятельные требования общественности, обращенные к министру обороны и московским властям, возымели действие – заборы сняли, выгородили участок у здания церкви, а храм к Пасхе 1991 г. вернули верующим. Теперь он находится на территории Спасо-Перовского госпиталя мира и милосердия, его позолоченная глава виднеется за больничными строениями.

В начале XVII в. в Гирееве не было церкви, и оно называлось сельцом, «старинной вотчиной» боярина Федора Ивановича Шереметева. Он активно участвовал в событиях Смутного времени, одним из последних перешел на сторону самозванца Лжедмитрия I, когда уже противиться ему не было возможности, но старался

В 1624 г. Гиреево, «Губино тож, что на суходоле», перешло по «государевой жалованной грамоте» к боярину князю Андрею Ивановичу Голицыну и находилось в его роду еще много лет – в 1704 г. им владели внуки Иван и Федор. Один из Голицыных, князь Иван Алексеевич – комнатный стольник Петра I, посланный им за границу, первый русский посол при венском дворе, президент Коммерц-коллегии – выстроил в 1718 г. в Гирееве каменную церковь Спаса Нерукотворного Образа, скромное, «иже под колоколы» здание в традициях «нарышкинского барокко», но без его пышного декора.

По литературным данным, село Гиреево в конце XVIII в. принадлежало Столыпиным, которые выстроили усадебный ансамбль с главным деревянным домом и флигелями. Сохранился, но в плохом состоянии дом с четырехколонным портиком и один из флигелей.

Во второй половине XVIII в. владельцами усадьбы стали Торлецкие (или Терлецкие), давшие имя большому парку к северу от нее.

Из них был известен коммерции советник Александр Логинович Торлецкий, владелец большого дома на Кузнецком мосту (№ 20), с населением, как писали в прошлом веке, «очень порядочного уездного города». Состояние он получил на многочисленных строительных подрядах – в частности, на возведении Большого Кремлевского дворца и, в особенности, при устройстве Николаевской железной дороги. Сообщалось, что он получал за тысячу кирпичей по 15 рублей, тогда как обычная цена была 12 с полтиной. Только на этих поставках он получил более трехсот тысяч рублей, а всего ему удалось выкачать из казны полтора миллиона.

Александр Александрович Торлецкий был радетелем музыкального образования в России, членом дирекции Московского отделения Русского музыкального общества и знакомым П.И. Чайковского; и, наконец, устроителем известного дачного поселка Новогиреево явился Александр Иванович Торлецкий.

Как и во многих городах Европы, в России в начале XX в. стремление обеспечить горожанину дешевое и здоровое жилище недалеко от города стало весьма популярным. Это началось в Великобритании, где развитие городских образований достигло огромных размеров – Лондон был самым большим городом в мире. Идея «города-сада» получила развитие в работах английского социолога Говарда Хоуарда, благодаря которому были выстроены первые города близ Лондона. В Москве первыми опытами «городов-садов» были подмосковные поселки Новогиреево, Лосиноостровская, Сокол…

Принадлежавшую А.И. Торлецкому землю у станции Гиреево Московско-Нижегородской железной дороги разделили на участки, проложили в геометрическом порядке улицы, называвшиеся проспектами – Свободным, Федеративным, Союзным, Зеленым, а также по номерам – 1-м, 2-м, 3-м и т. д. и сдали под застройку. Так образовался дачный поселок Новогиреево. В марте 1906 г. там было зарегистрировано общество благоустройства, которое провело водопровод в каждый дом, электрическое освещение, устроило свою телефонную станцию, почту, телеграф, сберегательную кассу, обеспечило охрану. Подумали и о транспорте: от железнодорожной платформы провели линию конки. Издали и брошюру под названием «Описание Единственного в России Благоустроенного Подмосковного Поселка „Новогиреево“ при собственной платформе» и за первый же год распродали почти половину всех участков.

Теперь, по сути дела, ничего не осталось от этого интересного опыта подмосковного «города-сада», только на углу Союзного и 5-го проспектов (№ 15а) еще стоит интересное здание: двухэтажное, с высокой башенкой, у которой крыша с преувеличенно далеким выносом карниза. Сохранился козырек над входом, поддерживаемый цепями. В этом здании теперь – муниципальный Музей наивного искусства, но есть материалы и о прошлом Новогиреева.

Перово

Перово – один из московских жилых районов со стандартными пяти-десятиэтажными домами. Несмотря на, казалось бы, почти неотличимый вид его от других, Перово хорошо тем, что оно спокойнее, зеленее, как-то приветливее, чем многие похожие на него районы.

В XVI в. тут находилось некое «Никитинское поместье Гаврилова сына Спасителева», в котором было село Бортное с Успенским храмом, ставшее пустошью Тетеревниковой, а также близлежащая пустошь Перово, «Пирогово тож, на суходоле». Поместье досталось Михаилу и Роману Шокуровым, а потом князьям Федору и Ивану Борисовичам Татевым.

Татевы – угасший княжеский род, происходивший от Рюрика и князей Стародубских. Родоначальником был князь Иван Федорович, по прозванию Тать (отчего бы такое прозвание дали князю? Уж верно не за благовидные поступки…). У него было три сына, один из которых, Петр, стал боярином в 1583 г. при Иване Грозном. Внуки его – братья Петр, Федор и Иван Борисовичи – остались бездетными, и, таким образом, эта ветвь князей Татевых угасла еще в первой половине XVII в. Ветвь же от другого сына Ивана Федоровича Татя, Андрея, оборвалась в конце XVII в. Владельцы пустошей Тетеревники и Перово князья Федор и Иван Борисовичи известны тем, что подписали грамоту избрания Михаила Романова на царство в 1613 г.

От Татевых Тетеревники перешли к князю Федору Семеновичу Куракину, при котором бывшая пустошь стала деревней. Она была небольшой – в 1646 г. там числилось 4 крестьянских и бобыльских двора с 6 насельниками. Эти земли в качестве приданого были отданы дочери князя Наталье Федоровне, вышедшей замуж за боярина князя Ивана Алексеевича Воротынского, который устраивает здесь свой двор, – и Тетеревники с тех пор уже называются сельцом.

Славный род князей Воротынских также угас. Происходил он от князей Одоевских и получил свою фамилию от родового поместья Воротынец, принадлежавшего второму сыну князя Юрия Одоевского Федору, ставшему родоначальником Воротынских. Многие в этом роду были боярами, а вот князь Иван Михайлович при отце Грозного великом князе Василии III носил звание «слуги государева». Его сын Михаил был знаменитым полководцем, взявшим Казань, но, как и многие при Иване Грозном, оказался в опале: князь Курбский обвинял царя в убийстве Воротынского. Внук князя Михаила стольник и воевода Алексей Иванович был женат на сестре царицы Марии Лукьяновне Стрешневой, и их сын Иван Алексеевич Тетеревники и Перово-Пирогово получил как приданое жены Натальи Куракиной.

В годы Смуты селения опустели, превратились в пустоши. Уже спустя много лет князь Иван Алексеевич Воротынский в 1678 г. построил в бывшей пустоши Перове усадьбу, и поэтому она стало сельцом, а Тетеревники, потеряв церковь, просто деревней. Еще одна смена владельцев произошла при выходе замуж дочери князя Ивана Воротынского Натальи за Петра Алексеевича Голицына. Им-то и была выстроена в 1705 г. перовская

Петр Голицын – брат князя Бориса Алексеевича, одного из приближенных молодого царя Петра, бывшего, по сути дела, регентом при нем, правителем государства.

Владелец перовской усадьбы князь Петр Алексеевич Голицын, комнатный стольник юного Петра (он был старше его на 12 лет), был одним из тех выучеников петровских, которые восприняли идеи и ритм нового царствования и в меру сил своих участвовали в делах его. Он отправился в Европу учиться морскому ремеслу, прожил несколько лет в Италии. Голицын редко бывал в своей усадьбе: в Вене выполнял поручение обеспечить посредничество императора между Россией и Швецией, был архангельским губернатором, рижским и киевским наместником, позже – президентом Коммерц-коллегии.

Умер он за три года до кончины Петра I, в 1722 г. Перово унаследовал его сын, князь Николай Петрович, о котором известно, что он заложил имение и, очевидно, не отдав занятую сумму, лишился его, а Перово перешло в 1732 г. к Якову Вилимовичу Брюсу, одной из самых ярких фигур петровского царствования. К этому времени он уже был в отставке (ушел от дел после кончины Петра I). После него Перово, как и почти все его имущество, так как он был бездетен, перешло к его племяннику генерал-поручику Александру Романовичу Брюсу. В 1743 г. его приобрела казна, и в следующем году императрица Елизавета Петровна пожаловала Перово Алексею Григорьевичу Разумовскому, своему фавориту, а с 1744 г. супругу. Это было даже и тогда не совсем обычным делом: императрица, недавно взошедшая на трон, сочетается с бывшим пастухом. Считается, что венчание проходило в Перове осенью 1744 г., когда двор находился в Москве (в Петербург вернулись в декабре этого года). «С тех пор Государыня особенно полюбила Перово, – рассказывает биограф Разумовских, – она одарила церковь дорогою утварью, богатыми ризами и воздухами, шитыми золотом и жемчугом собственной работы».

С этого времени начинается расцвет перовской усадьбы. В сентябре 1747 г. Елизавета издает указ о строительстве дворца, и уже весной следующего года деревянное барочное здание архитектора Бартоломео Растрелли было готово – невысокое протяженное строение с открытой галереей по фасаду. Его окружал роскошный пейзажный парк, с беседками и фонтаном, с аллеей, идущей к соседнему Измайлову.

В 1830—1850-х гг. Перово было во владении княгини Марии Ильиничны Гедеоновой (или Гедиановой), урожденной Исаковой. Ее дочь от брака с поручиком князем Лукой Степановичем Гедеоновым была последней представительницей этого рода.

Перовская Знаменская церковь – одна из самых замечательных построек Москвы. Ее небольшое изящное здание видно издали при подходе к ней с Зеленого проспекта по улице Лазо (№ 7). Оно более похоже не столько на церковь, сколько на парковый павильон, предназначенный для отдохновения, интимных обедов, встреч с друзьями. Это центричное здание, в плане восьмилепестковое, нижний ярус украшен пышной белокаменной резьбой, замечательны фигурные фронтоны с сочной белокаменной резьбой. Завершается храм изящной композицией из волют, поддерживающих небольшой купол и ориентированных по странам света. Внутри восьмигранник открыт свету, льющемуся через высокие окна, разделенные лишь узкими перемычками конструкций.

Строитель ее, князь Петр Алексеевич Голицын, часто бывавший на Западе, возможно, последовал примеру брата, Бориса Алексеевича Голицына, построившего чудесную, дотоле невиданную церковь в своем подмосковном имении Дубровицы – ведь обе церкви строились примерно в одно и то же время. В 1690 г. П.А. Голицын получил разрешение на возведение каменной церкви в Перове, но освятили ее лишь в 1705 г. Причина такой отсрочки была, возможно, в том, что Голицын, как и многие другие петровские соратники, все время проводил в разъездах и заботах.

Историк архитектуры А.И. Некрасов отмечал сходство перовской церкви с дубровицкой, он же писал и о значительных отличиях, но, несмотря на это, предположил, что автором обоих зданий был один и тот же архитектор – Никодим Тессин-младший, который ориентировался на мемориальный центричный храм Петра митрополита в Высокопетровском монастыре, тесно связанном с семейством Нарышкиных.

В 1730 г. князь Никита Петрович Голицын выстроил придел Николая Чудотворца, сломанный для того, чтобы существенно увеличить вместимость церкви – в 1905 г. пристроили трехпрестольный храм Св. митрополита Алексия, Св. Николая и Серафима Саровского. Верх нового храма, имитировавшего барочные формы, напоминал завершение петербургского Смольного собора. При реставрационных работах в 1958 г. новую постройку снесли.

Глава 6

Юго-восток

Люблино

В начале прошлого столетия об этой усадьбе писал поэт Александр Воейков:

Люблино милое, где легкий, светлый дом

Любуется собой над сребряным прудом.

Теперь оно такое же «милое», такой же там «сребряный пруд», но дом уже не любуется собой в его отражении. Он стоит на холме, грустный, разрушающийся, заросший деревьями, с разбитыми лестницами и заколоченными окнами, как бы вспоминая о блестящей молодости, когда вся Москва стремилась попасть в Люблино, в великолепный дом гостеприимного хозяина Николая Алексеевича Дурасова.

Богатство он унаследовал после своей матери, Аграфены Ивановны, урожденной Мясниковой, одной из четырех дочерей баснословно богатого горнозаводчика Ивана Семеновича Мясникова, владевшего вместе со своим компаньоном и родственником И.Б. Твердышевым несколькими железоделательными и медеплавильными заводами на Урале. Обоим заводчикам было даровано потомственное дворянство, и они владели 76 тысячами крепостных. Все состояние перешло к дочерям Мясникова, ибо Твердышев умер бездетным. Ирина Мясникова вышла замуж за П.А. Бекетова, Дарья – за А.И. Пашкова, построившего дворец на углу Моховой и Большой Никитской (позже «новое» здание университета), Екатерина – за Г.И. Козицкого, они владели большим дворцом на Тверской (позже перестроенный Елисеевский магазин), а Аграфена – за бригадира А.Н. Дурасова, выстроившего великолепный дворец на Покровском бульваре.

Их сын Николай Алексеевич Дурасов, также бригадир, «известный богатством, роскошной жизнию, стерлядями, театрами и глупостью», – как отозвался о нем поэт М.А. Дмитриев, и приобрел Люблино.

Возможно, эта покупка состоялась тогда, когда он получил столь желанный орден Святой Анны, учрежденный голштинским герцогом еще при Анне Иоанновне, но не пользовавшийся особым вниманием. Только император Павел I в день своей коронации в 1797 г. восстановил его. Орден представлял собой равноконечный крест из темно-рубинового стекла с круглым медальоном, в центре которого находилось изображение святой Анны. Концы креста были соединены ажурным орнаментом.

По рассказам, Н.А. Дурасов, получив долгожданную награду, заказал выстроить в своей подмосковной усадьбе дом, в плане представлявший четырехконечный крест ордена. Безымянный архитектор (приписывают проект дома И.В. Еготову, но без достаточных оснований) блестяще справился с таким в высшей степени необычным заданием: на высоком берегу запруженной речки Голеди он выстроил (по литературным данным, в 1801 г.) трехэтажное здание, первый и второй этажи которого в плане составляли крест; в центре первого этажа находился большой парадный зал

Архивных сведений о Люблине сохранилось немного. Известно, что в XVIII в. оно принадлежало князю В.П. Прозоровскому, впоследствии – графине М.Г. Разумовской, после нее – Урусовым, и, вероятно, в 1800 г. было приобретено Н.А. Дурасовым. В усадьбе он выстроил кроме главного дома еще и театральное здание, помещение для актеров, школу-пансион, оранжерею и разнообразные службы. Люблинский театр был известен в Москве, по словам мисс Вильмот, компаньонки Е.Р. Дашковой.

Сохранились воспоминания о Люблине, и особенно о гостеприимстве Н.А. Дурасова. Вот впечатления мемуариста С.П. Жихарева, записанные в «Дневнике студента» сразу же после посещения Люблина. Он с друзьями хотел было расположиться где-то в парке, хозяин увидел их и пригласил к столу обедать с ним: «Сколько бы мы ни отговаривались (разумеется, из церемонии), но он настоял, говоря, что отказ наш его обидит. Он очень богат, а еще более кажется, радушен… Всех нас было человек двенадцать, но стол был накрыт кувертов на тридцать… Обед был чудесный, состряпан из одной домашней провизии крепостною его кухаркою. У него есть и отличные повара, но он предпочитает кухарку, по необыкновенной ее опрятности. Стерляди и судаки из собственного его пруда; чудовищные раки ловятся в небольшой протекающей по Люблину речке; спаржа, толщиной чуть не в палку, из своих огородов; нежная и белая, как снег, телятина со своего скотного двора; фрукты собственных оранжерей; даже вкусное вино, вроде шампанского, которым он беспрестанно всех нас потчевал, выделывается у него в крымских деревнях из собственного же винограда. Необыкновенный хозяин, а к тому же и не дорожит ничем: „дрянь, совершенная дрянь-с!..“ После кофе мы хотели было откланяться, но хозяин не пустил, прося послушать домашних его песенников, которые, точно, пели прекрасно с аккомпанементом кларнета и рожка; между тем разносили поминутно разных сортов ликеры, домашнего же приготовления, удивительно вкусные: я в жизнь свою таких не пивал… Мы уехали поздно; да и как иначе! Не будь дела, а главное, если б я был один, то долго бы еще не уехал. Когда оранжерею осветили, она превратилась к какой-то сад Армиды! Счастливец! сколько удовольствий и добра он может сделать другим!»

Мисс Кэтрин Вильмот, компаньонка княгини Е.Р. Дашковой, описывала праздник, данный Дурасовым 21 октября 1806 г. в ее честь: «Его жилище – мраморный дворец с колоннадой, опоясывающей первый этаж, за исключением центральной части, которая поднимается высоким куполом и служит банкетным залом. Своды покрыты великолепной росписью – Амуры и Грации, Аполлон и Музы, Аврора и Оры (в римской мифологии спутницы Авроры. –Авт.). Все гости собрались на открытой колоннаде – мраморные ступеньки покрыты благоухающим ковром из арабского и персидского жасмина, роз, герани. Ступени ведут к затененной деревьями лужайке у края воды. С этого восхитительного места можно увидеть кущи деревьев и поляны, рощи и озера, долины и холмы, раскинутые тут и там, а завершают картину блестящие купола Москвы, сияющие азиатской роскошью. Не буду повторяться насчет великолепия стола, все было, как в волшебном дворце. Но невысокого Дурасова скорее можно принять за карлика, а не за рыцаря – владельца такого изумительного поместья.

После обеда мы прогуливались, а вечером все снова собрались на театральном представлении. В перерыве между пьесами и фарсом был балет. Хозяин почтительнейше извинялся за „убожество того, что мы видим“. На самом деле здание театра было роскошным, а представление очень хорошим. Каждые полчаса публику обносили подносами с фруктами, сладостями, мороженым, лимонадом, чаем и другими напитками; воскуривали благовония».

Неудивительно, что мемуаристы обязательно отмечают роскошные фрукты, подаваемые в Люблине: они росли в огромной оранжерее, состоящей из десяти зал; центральная зала была покрыта куполом, и в ней росли огромные померанцевые деревья. Одно из них, которому было 120 лет, имело ствол окружностью почти более полуметра.

После бездетного Н.А. Дурасова Люблино перешло к его сестре, Аграфене, вышедшей замуж за А.А. Писарева, попечителя Московского учебного округа, а уже во второй половине XIX в. усадьбу купили два купца – К.Н. Голофтеев и П.Н. Рахманов. Они внимательно и бережно отнеслись к убранству главного дома (только закрыли переходы между крыльями «креста»), а на территории самой усадьбы поставили несколько небольших домов для дачников. В Люблине в 1910-х гг. насчитывалось около 250 дач, многие из которых представляли собой бывшие павильоны московской Политехнической выставки 1872 г. Дачные места привлекали еще и большими прудами, в которых можно было купаться и ловить рыбу, но ураган 1904 г. высосал пруды вместе с карасями.

Рядом с главным домом поставили и изящную деревянную церковь (типовой проект архитектора Н.А. Шохина), которую перевезли с той же выставки из Александровского сада. Так как она была очень небольшая, то пристроили трапезную, над которой соорудили колокольню. Церковь освятили 29 июня 1873 г. во имя апостолов Петра и Павла, но в 1927 г. перенесли в подмосковное село Рыжево и переосвятили во имя Введения Богоматери.

В советское время люблинский дворец довели до ужасного состояния – исчезли перекрытия над галереями, капители колонн отвалились, крыши над домом, по сути дела, не было, бесценные росписи вспучивались и осыпались, паркетные полы сгнили.

В 1950-х гг. предприняли сложнейшую реставрацию (под руководством О.М. Сотниковой и Л.С. Сахаровой), в процессе которой удалось спасти знаменитый полихромный плафон «Пир Вакха» работы Доменико Скотти на потолке, который каждую минуту грозил рухнуть на головы реставраторов: его поднимали миллиметр за миллиметром медными скрученными проволоками. Теперь дом опять стоит покинутый и разрушающийся…

Рядом с Люблином проложили железнодорожную линию, построили платформу, в связи с чем дачное население значительно увеличилось. Между железной дорогой и Москвой-рекой образовался Китаевский поселок, названный по фамилии владельцев земли, в котором были и общество благоустройства, и ресторан, и почта. В советское время его переименовали в Кухмистерский в память Ефима Кухмистерова, председателя московского профсоюза железнодорожников.

Рабочий поселок с мастерскими у станции стал в 1925 г. городом; в то время в нем числилось пять с половиной тысяч жителей. Люблино уже перестало быть завидной дачной местностью: во дворце устроился клуб имени III Интернационала, а в саду,

К востоку от Люблина на Марьином и Красном лугах и Чагином болоте в конце XIX в. стали устраивать канализационные сооружения – поля орошения. Крестьяне долго противились, но после того, как город заплатил за эти земли значительную сумму (2 миллиона 879 тысяч 955 рублей и 51 копейку!), строительство началось, и в 1898 г. первая очередь начала действовать. В советское время возвели станцию аэрации, в которой использовались активные методы очистки, мощность ее довели до 300 тысяч кубометров очищенных стоков в сутки.

Люблино известно тем, что здесь на даче у своих родственников Ивановых два летних месяца 1866 г. жил Ф.М. Достоевский. Он тогда работал над романом «Преступление и наказание», печатавшимся в московском журнале «Русский вестник», и поселился в отдельно стоявшей даче. Боясь оставить его одного из-за припадков, отрядили к нему ночевать лакея, но тот вскоре решительно отказался, сказав, что барин замышляет кого-то убить: все ночи напролет ходит по комнатам и говорит об этом вслух.

Дни и вечера Достоевский проводил с молодежью, был неистощим на розыгрыши и выдумки. Как-то хозяева Люблина, купцы Голофтеев и Рахманин, праздновали свои именины (одного звали Петром, а другого Павлом), на которые приглашалось и богатое московское купечество, и дачники. Получили приглашение и Ивановы, которые уговаривали пойти Достоевского. Он согласился с тем условием, что прочтет в качестве спича написанные им стихи. Чувствуя подвох, его заставили прочесть их заранее:

О Голофтеев и Рахманин!

Вы именинники у нас.

Хотел бы я, чтоб сам граф Панин

Обедал в этот день у вас.

Красуйтесь, радуйтесь, торгуйте

И украшайте Люблино,

Но как вы нынче не ликуйте,

Вы оба все-таки…

На праздник Достоевского не пустили.

В Люблине в 1896 и 1897 гг. отдыхал знаменитый русский филолог и искусствовед Ф.И. Буслаев, автор таких фундаментальных работ, как «Историческая грамматика русского языка», «Исторические очерки русской народной словесности и искусства», «Русский лицевой Апокалипсис». Последние годы он почти ослеп и диктовал воспоминания. Ф.И. Буслаев скончался в Люблине 31 июля 1897 г.

Севернее Люблина находилось еще одно имение, от которого уже почти ничего нет, только остатки парка и большой пруд Садки по Люблинской улице. Названия того имения уже никто и не помнит – теперь эти места именуются Текстильщиками по дому отдыха профсоюза текстильщиков, а ранее Чесменской дачей, или Чесменкой, – по усадьбе графа Алексея Орлова-Чесменского, хотя подтверждающих документов этому не находится. Окружающие места давно потеряли дачный характер – еще в 40-х гг. XIX столетия писали, как на пути в Люблино «достигаете вы какого-то странного промышленного городка, столпившегося у плотины озера, и видите направо и налево красивые домики хозяев, с садиками, перемешанные с безобразными фабричными строениями, кривыми, слепыми, безоконными». Бывшее имение распродали по частям, леса вырубили, а в старинных палатах обосновалась фабрика.

Западнее Люблина, через железнодорожную линию, находилась деревня Печатники – там, где теперь начало улицы Шоссейная и улицы Кухмистерова. Почему так называлась деревня, не ясно, возможно, от фамилии. Известна она с давних времен, с XV в., когда и не думали о печатном деле. Тогда она находилась во владении бояр Кутузовых и называлась Кутузовой деревней. В 1930-х гг. Печатники вошли в состав города Люблино, с 1960-х гг. это район массовой застройки.

Николо-Перервинский монастырь

Многие посетители усадьбы Люблино вспоминали, какие далекие виды открывались с бельведера дворца: «Вид из верхнего этажа дома на все стороны очень разнообразен. Оттуда вы видите, как в панораме, Москву, село Коломенское и Перервинский монастырь». По Далю, «Перервой» назывались «промой, проток, прорыв речкою перешейка с покинутием старицы», и возможно, что когда-то Москва-река прорвала перешеек, пошла по новому руслу, но впоследствии вернулась, а за старым местом осталось название Перерва.

Это слово сохранилось в названии известного подмосковного монастыря – Николо-Перервинского (Шоссейная ул., 82).

Точное время его основания неизвестно, первое достоверное упоминание о нем относится к 1570-м гг., когда писцовые книги отметили, что Перервинский монастырь на Москве-реке стоит «в пусте», а кому принадлежат соседние пустоши, даже и «сыскать некем». После бедствий Смутного времени он еще более запустел и сумел оправиться только с помощью царя Алексея Михайловича – к монастырю приписали часовню иконы Иверской Богоматери, пользовавшуюся большой популярностью и дававшую монастырю неплохой доход. В Москве, на оживленном углу Маросейки и Лубянского проезда, находилось подворье монастыря, сдававшееся внаем. Все это, а также помощь патриарха Адриана позволили монастырю предпринять кардинальную обстройку каменными зданиями: в конце XVII в. он почти полностью изменился. Возвели Никольский собор, постройка которого началась в 1692 г., освященный спустя восемь лет: «1700 г. сентября 27, св. патриарх Кир Адриан пошел с Москвы в Николаевский монастырь, что на Перерве, и 29 числа в Николаевском монастыре, по указу св. патриарха, настоящую церковь во имя Николая Чудотворца освятили…» По периметру основного монастырского участка построили патриаршие кельи, настоятельский корпус и архиерейский дом, возвели ограду с главными восточными Святыми воротами и северными Водяными, откуда можно выйти к реке.

Перервинский монастырь был монастырем учительным – в нем долгое время размещались духовные учебные учреждения, с тех пор как митрополит Платон основал тут семинарию. Для нее в 1784 г. возвели учительский корпус, а в 1805 г. семинарский, а также новый архиерейский дом. Еще одна постройка – училищный «классический» (от слова «классы») корпус – была сделана в 1830–1832 гг., и в это же время его автор архитектор М.И. Бове оформил монастырские корпуса под одну высоту. В 1820-х гг. открылось также Николо-Перервинское духовное училище.

Самое видное здание в монастыре было возведено уже в XX столетии: в его восточной части, на месте Святых ворот и братского корпуса, поднялся могучий, грузный собор, освященный в память Иверской иконы Богоматери. Собор, как говорили, строился на средства богатых перервинских огородников, которых кормила щедрая пойменная земля.

В советское время монастырь закрыли, его помещения были заняты квартирами, а церковные здания много раз приспосабливали под разные производственные нужды.

Теперь монастырские здания используются по прямому назначению, и реставрация, начатая еще в советское время, продолжается. В центре периметра монастыря стоит Никольский собор, который прежде всего обращает на себя внимание необычным расположением колокольни – рядом с апсидами. В колокольне, ярус звона которой украшен многоцветными изразцами, находится Успенская церковь,

У монастыря, по дороге, которая вела к нему из Москвы (нынешняя Шоссейная улица повторяет ее направление), располагалась монастырская Перервинская слобода. Напротив Водяных ворот стоят несколько принадлежавших Николо-Перервинскому монастырю старых зданий: самое близкое к нему – бывшая монастырская гостиница, а за ней приют для глухонемых, за которыми ухаживали монахи.

Перервинская слобода не была таким уж популярным дачным местом, но тут довольно дешево сдавались на лето простые крестьянские избы. Летом 1881 г., холодным и дождливым, одну из таких изб снял художник В.И. Суриков.

Эта местность дала название не только монастырю и слободе, но и одному из крупных речных сооружений – Перервинскому гидроузлу, который состоит из плотины, шлюзов и гидроэлектростанции. Первая плотина была сооружена к 1877 г., и судоходство по реке сразу же возросло. Она просуществовала до 1936 г., когда перестроили все речные сооружения и возвели много новых, а река получила волжскую воду. В Перерве выстроили первую гидроэлектростанцию в пределах города, пущенную в 1937 г., а плотина электростанции подняла уровень воды в Москве-реке на 3 метра, что позволило подойти к самому Кремлю крупному речному пароходу «Иосиф Сталин» 2 мая 1937 г.: как писали газеты, «Москваволгострой НКВД» выполнил свои обязательства, правда, опуская ненужные подробности, какой ценой он этого добился.

Курьяново, Батюнино, Марьино, Капотня

Южнее Перервинской слободы, в излучине Москвы-реки, заполненной множеством озер-стариц, которые носили иногда причудливые названия – Лягушатник, Кругленькое, Святой Колодезь, Истружино, просто Кривое и Кривое Большое, – находились деревни Курьяново, Батюнино, Марьино, Чагино и село Капотня. Озера славились рыбой.

Курьяново, чьи огороды снабжали Москву свежими овощами, было выбрано для строительства крупных станций аэрации. Для Курьяновской станции отвели место на землях колхоза «Огородный гигант» и деревни Курьяново, в которой насчитывалось тогда 108 дворов. Жителей переселили в построенный для них поселок около станции Щербинка Московско-Курской дороги. Строительство началось еще до войны, и в 1947 г. заключенные возобновили работы. Пуск станции произошел в декабре 1950 г., но в дальнейшем она еще неоднократно расширялась. Так, в 1978 г. рядом со старой пустили Новокурьяновскую станцию, самую крупную в Европе.

В излучине Москвы-реки, рядом с Курьяново, стояла деревня Батюнино (примерно на ее месте Батюнинская улица), где располагался лагерь Межевого института, а по другую сторону железной дороги находилась деревня Марьино, к востоку от которой расстилались поля орошения, как назывались очистные сооружения московской канализационной системы. Теперь здесь почти все застроено, и дома стоят по сторонам Новочеркасского, Мячковского, Марьинского бульваров и улицы Маршала Голованова.

Село Капотня (или Копотня) находилось далее к востоку, уже на высоком берегу реки, недалеко от Николо-Угрешского монастыря, которому и принадлежало, по крайней мере, с половины XV в. В селе была деревянная Рождественская церковь, перенесенная в 1758 г. из Екатерининской пустыни, что недалеко от Суханова. Это был редкий памятник деревянного зодчества, датируемый приблизительно серединой XVII в. Как и многие деревянные церкви, исчезающие и сейчас с пугающей быстротой, ее разобрали на дрова еще в 1930-х гг. Рядом с деревянной в 1870 г. выстроили большое каменное здание с главным престолом также во имя Рождества Богоматери и с двумя приделами – мученика Леонтия и Николая Чудотворца. Ныне церковь восстановлена (1-й Капотнинский пр., 38).

Печальной «достопримечательностью» Капотни является нефтеперерабатывающий завод, который издали виден по высокой трубе, извергающей днем и ночью горящий факел газа. Во время последней войны такой факел зажигали на Люблинских полях орошения, так как Московский нефтеперерабатывающий завод был закамуфлирован, а на полях устраивали подобие завода и каждую ночь горел фальшфакел: немецкие летчики сбрасывали бомбы, поднимавшие громадные фонтаны илистой жижи с этих полей.

Глава 7

Юг

Бирюлево

На юге Москвы находилось несколько одноименных поселений под названием Бирюлево. У Серпуховской дороги стояла деревня Бирюлево, а когда в 1899 г. вдали от нее провели Павелецкую железную дорогу, то две станции назвали по имени этой деревни – Бирюлево-Товарная и Бирюлево-Пассажирская. У первой по левую сторону дороги стали селиться дачники, и там возник дачный поселок Бирюлево, а у второй образовался железнодорожный поселок Бирюлево, известный своим клубом. Оба этих поселка находились на значительном расстоянии – около 4 километров к востоку от деревни Бирюлево, которая располагалась примерно в районе современных улиц Академика Янгеля и Кировоградской. Теперь же и следов ни от деревни, ни от поселков не осталось, все они примерно с середины 1960-х гг. застроены современными жилыми домами.

В 1812 г. деревня Бирюлево принадлежала княгине Наталье Петровне Долгоруковой: тогда девять ее крестьян ушли в народное ополчение. Недалеко от деревни на Серпуховской дороге находилась первая почтовая станция, стоявшая от Москвы в 17 верстах. Тут, как сообщал в 1855 г. «Путеводитель к замечательным окрестностям Московским, ближним и дальним», находилась «прекрасная гостиница со всевозможными продуктами и всякими винами», зимой же в Бирюлеве устраивались «пикники и катанья».

В начале XX в., с увеличением населения, у железнодорожной станции Бирюлево-Товарная построили деревянную школу-церковь, главный престол освятили во имя св. Александра

К востоку от жилых районов современного Бирюлева находится памятник природы – Бирюлевский дендропарк (с юга он ограничен Лебедянской улицей, с запада – Липецкой, с востока – Радиальной), один из лучших образцов паркостроения в стране. Он был заложен на площади 70 гектаров в 1938 г. лесоводом В.К. Порозовым для отбора наиболее пригодных для Москвы древесных пород. Сначала густо посадили двухлетние саженцы, за которыми наладили тщательный уход, а через несколько лет половину из них выкопали, чтобы дать остальным наилучшие условия для произрастания. В парке соединяются черты и ландшафтного, и регулярного парков, аллеи самые разные – каштановые, березовые, лиственничные, пихтовые, а коллекция древесных растений насчитывает около 220 видов: самая большая в городе.

Бутово

Новая жилая застройка на юге Москвы появилась на обширных пространствах у сел и деревень, расположенных с правой стороны линии Курского направления Московской железной дороги, – Бутова, Качалова, Гаврикова, Полян.

Сначала стал застраиваться микрорайон Северное Бутово, с улицами Грина, Ратной, Коктебельской, Старобитцевской, Знаменское-Садки, Старокачаловской, а за ним развернулось Южное Бутово, с Веневской и Скобелевской улицами и бульваром Ушакова.

Северное Бутово расположилось частью на землях села Качалова, стоявшего на берегу речки Битца, образовавшей несколько прудов. Известно, что в 1676 г. писцовые книги отмечали, что тут находилось «церковное место, где была церковь Св. мученицы Паросковеи, нареченныя Пятницы». Впоследствии церковь восстановили, а уже в конце XIX в. на кладбище построили каменную церковь в то же имя Параскевы Пятницы: 10 июля 1894 г. состоялась ее закладка на месте ветхого, уже разобранного к тому времени деревянного церковного здания. Средства на новый храм пожертвовали фабрикант и владелец здешнего имения А.Я. Поляков и его сыновья, один из которых был церковным старостой. Теперь церковь стоит на просторном месте между Старокачаловской и Ратной улицами, на склоне берега у пруда.

Параллельно Старокачаловской проходит улица Грина, названная по литературному псевдониму писателя Александра Гриневского, ставшего известным и популярным только в 1960-х гг. Его романтика не удовлетворяла требованиям социалистического искусства.

На этой улице, примерно на месте дома № 7, находилась усадьба знаменитых аптекарей Феррейнов, поставивших российскую фармацевтику на промышленный уровень.

Основателем династии был немец Карл Иванович Феррейн, арендовавший с 1827 г. «Ново-Полянскую» аптеку на углу 1-го Хвостова переулка и Большой Полянки. Дела пошли хорошо, и через пять лет он приобрел у Андрея Ландграфа за 80 тысяч рублей аптеку у Никольских ворот Китай-города. С тех пор Феррейны торговали аптечным товаром в этом месте; постепенно их дело расширилось, и при сыне Владимире Карловиче Феррейне оно превратилось в самое большое фармацевтическое предприятие в России и одно из самых крупных в мире. Изготовление лекарств в аптеках Феррейна проходило под строжайшим надзором специальных контролеров, копии всех рецептов записывались в огромные книги, сохраняемые в архиве. Просьбы на лекарства приходили со всей России, и никогда Феррейн не отказывал.

В акционерное общество «В.К. Феррейн» входили несколько аптек, химико-фармацевтические фабрики и плантация лекарственных трав, располагавшаяся у станции Битца Московско-Курской железной дороги. Это хорошо организованное хозяйство имело посадки различных растений, оранжереи и плодовые сады. В советское время здесь был совхоз лекарственных растений, а с 1931 г. создан ВИЛР – Всероссийский институт лекарственных растений.

В ботаническом саду института, площадью около 40 гектаров, есть более 30 тысяч видов растений, из которых более 4 тысяч лекарственных. Для теплолюбивых тропических и субтропических растений построены теплицы, где цветут азалии, кактусы, китайский жасмин и др. Институт исследует методы разведения лекарственных и ароматических растений и использования их в медицине и промышленности.

Строительство района Южное Бутово началось на полях, расположенных между двумя деревнями – Гавриково и Поляны (1, 2 и 3-й микрорайоны) и южнее Гаврикова – 4-й микрорайон. К востоку от новых жилых домов еще стоят свидетелями прошлого старые дома села Чернева, сельский храм и кладбище при нем.

Село это называлось также «Вышним Черневым, что на речке Малой Язвенке», и после разорений Смутного времени начала XVII в. значилось пустошью. В 1646 г. в здешних местах возникло сельцо (то есть поселение с двором помещика). Тогда в нем были даже два таких двора, ибо Чернево принадлежало двум владельцам: по переписи оно значилось «за жильцами за Яковом, да за Никитою детьми Таракановыми (жильцами называлось младшее поколение служилых дворян. –Авт.) и за дьяком Григорием Михайловым Волковым». Дьяк прошел долгую и хлопотливую служебную лестницу: сын боярский, он выполнял самые разнообразные поручения – и размен пленных, и межевание границы, и встречи послов. Во время владения Черневом он служил в приказе Большого прихода. В сельце, кроме двух дворов вотчинниковых, насчитывались 4 двора людских с 6 человеками и 24 двора с 52 крестьянами, – довольно значительное по тем временам поселение.

Впоследствии Чернево принадлежало только Таракановым, которые выстроили деревянную церковь Рождества Христова, замененную между 1709 и 1722 гг. каменным зданием – центрическим сооружением, план основания которого представляет как бы четыре граненых лепестка. Фасадный декор храма очень сдержанный. Колокольня, как это часто бывает, выстроена значительно позже – в первой половине XIX в. С передачей церкви общине верующих ее стали восстанавливать, и тогда пришлось переносить могилы, подступившие к самому зданию церкви. Теперь в церкви проводятся службы, но храм восстановлен еще не полностью.

Загорье

К востоку от поселка Бирюлево, что у одноименной железнодорожной станции, стояла деревня Загорье, имя которой сохранилось в названии Загорьевских улицы и проезда. Последний приводит к так называемому Герценовскому парку с большим прудом, почти у самой Кольцевой автомобильной дороги. Это – часть большого лесного массива, так называемого Видновского лесопарка, отрезанного теперь автомобильным кольцом.

Деревня Загорье принадлежала княгине М.А. Хованской – сестре отца А.И. Герцена, который столь ярко описал ее в своих воспоминаниях «Былое и думы». Летом княгиня со своей воспитанницей Наташей Захарьиной, двоюродной сестрой Александра Герцена, жили здесь. Перед ссылкой Александра они сблизились, и он понял: «Я был влюблен, и память об этой юношеской, чистой любви мне мила, как память весенней прогулки на берегу моря, середь цветов и песен».

Сюда в Загорье приходили письма ссыльного Александра Герцена из Вятки, куда его сослали «за непозволительный образ мыслей»,

Дома Хованской, конечно, уже нет, нет и рощи, но вот большой пруд остался, его образовала речка с милым названием Журавенка.

Загорье известно в истории Смутного времени, когда в конце октября 1606 г. предводитель крестьянского и казачьего войска Иван Болотников, подойдя к Москве, устроил лагери в Коломенском и Загорье. Битва с царскими воеводами окончилась неудачно для Болотникова, ибо соратник его Истома Пашков, «не обнажив меча», перешел на сторону противника. Болотников бежал к Серпухову, а казаки сдались в Загорье, присягнув царю Василию Шуйскому на верность. Их не наказали и взяли на царскую службу, а вот пленных из войска Болотникова утопили в реке, как «злодеев ожесточенных».

Царь пожаловал воеводу Ивана Колычева боярином и дворецким, а князя Михаила Скопина-Шуйского, еще юношу тогда, – боярином.

Кожухово

Деревня Кожухово в 70-х гг. XVI в. была «за владыкою за Крутицким», то есть принадлежала митрополиту Крутицкому и Сарайскому. Тогда там считалось «пашни владычной» 15 четей (четь или четверть равнялась примерно пяти с половиной – семи тысячам кв. метров), крестьянской пашни 26 четей, да «худой земли» 120 четей, сена по Москве-реке собиралось 500 копен, и «лесу рощи бору 10 десятин».

Деревня Кожухово известна событиями петровского царствования: в 1694 г. Петр I проводил здесь маневры потешных и регулярных войск – так называемый Кожуховский поход.

Вернувшись осенью 1684 г. из Архангельска, Петр I немедленно приступил к воинским маневрам. У деревни построили внушительную крепость, окруженную глубоким рвом и земляным валом высотой в 3,5 метра. Стрельцами в крепости командовал Иван Бутурлин, а полками «нового строя» – князь Федор Ромодановский. Маневры начались с перебранки военачальников и поединка самых сильных воинов с обеих сторон. «Марсовая потеха» под Кожуховом была самой продолжительной и походила более на настоящие военные действия, где не обходилось без жертв, – стреляли из пушек и ружей, подводили мины под укрепления, взрывали гранаты, начиненные порохом (Лефорт был так обожжен пороховым горшком, что неделю не мог видеть). Осаждавшие применили даже такое необычное средство: «взяв некую великую трубу», опустили один ее конец в Москву-реку, а другой направили на людей, стоявших на стенах городка, и «с великой прыткостью на неприятеля лили, так что и со щитами не могли стоять, но овых опровергало назад, а иных так обмочило, что они со стен разбежались».

Как и бывало обычно, закончились маневры победой войск нового строя над старыми и обильной пирушкой победителей с побежденными. Кожухово оказалось последней «марсовой потехой» царя Петра. Наступали другие и более серьезные события…

В 1923 г. деревня включена в состав Москвы. В 1929 г. здесь была введена в эксплуатацию Кожуховская станция аэрации, то есть интенсивной очистки сточных вод, которая работала вплоть до 1970 г.

Деревня исчезла примерно в 40-х гг. XX столетия, и теперь только названия нескольких Кожуховских улиц и проездов, станции метро напоминают об этой деревне. В 1950—1970-х гг. в Кожухове шла массовая жилая застройка.

Коломенское

Объясняя название, придумали легенду: жители Коломны бежали от Батыя, который напал на город в 1237 г. и разорил его дотла; беженцы поднялись по Москве-реке, ее высокий правый берег с богатыми лугами на левом, привлек их внимание, они высадились на него и основали поселение, назвав его по родному городу – Коломнинское, превратившееся со временем в Коломенское. Документальных подтверждений тому рассказу нет, и думается, что тут просто искусственное сближение похоже звучащих названий: вероятнее всего, как это делал историк М.Н. Тихомиров, связывать название села со словом «коломище» – местом погребения.

Село «Коломниньское» впервые упоминается в духовной грамоте Ивана Калиты 1339 г., в которой он завещал его своему младшему, четвертому, сыну Андрею, вместе с городом Серпуховом, тогда ставшим центром самостоятельного княжества. Князь Андрей Иванович умер от «моровой язвы» в 1353 г., а Коломенское осталось у его потомков, князей Серпуховских, и впоследствии принадлежало знаменитому Владимиру Андреевичу, прозванному Храбрым. Во время Куликовской битвы князь командовал засадным полком, решившим исход ее.

После битвы великий князь Дмитрий «прииде в Коломенское село и ту нача ждати брата своего князя Владимира». По преданию, Дмитрий, прозванный Донским, построил в Коломенском в честь Куликовской победы церковь Св. Георгия Победоносца.

Князь Владимир оставил Коломенское «со всеми луги и з деревнями жоне своеи княгине Олене», дочери литовского князя Ольгерда, а она завещала его великому князю московскому Василию I. С тех пор село находилось в дворцовом ведомстве.

Оно стояло на торной дороге, по которой с юга неоднократно приходили к Москве иноземные войска, и много раз упоминалось село в связи с обороной Московского государства. Так, в 1407 г. ордынский хан Едигей вошел в город, остановился у кремлевских стен, но не смог взять крепость и отошел к Коломенскому: «Я сам Едигей, пришед ста в Коломенском и виде яко вси людие ужасошася» – так гласила подпись под изображением его в Лицевом летописном своде. В Москве князь Василий Дмитриевич перед приходом Едигея, «не успе ни мало воиньства собрата», ушел с княгиней и детьми в Кострому, а город оборонял его дядя князь Владимир Андреевич: «и смятеся град, и устрашишася людие и начаша бегати, не брегуще о имении, ни о ином ни о чем же». Едигей в продолжение трех недель стоял в Коломенском, но в конце концов ушел обратно в Орду.

В 1528 г. великий князь Василий III собрал войска в Коломенском, когда царевич Ислам-Гирей с 40-тысячным войском подошел к Оке. Из Коломенского русские войска вышли навстречу татарам и разбили их. Когда через четыре года крымский хан Сафа-Гирей подошел к границам Московии, князь Василий III из Коломенского приказывал воеводам Бельскому и Шуйскому выйти навстречу крымчакам и добыть языков. Воеводы, выполнив приказ, отправили языков к великому князю в Коломенское.

Во

Важное событие было связано с Коломенским, когда Иван Грозный в декабре 1564 г. вместе с семьей, приближенными и казной удалился из Москвы, наложив на нее опалу. Царь прожил в Коломенском две недели «для непогодия и беспуты» и потом, «как реки стали», отправился в Александрову слободу.

Начало XVII столетия прозвали «Смутным»: в России объявился якобы сын Ивана Грозного Дмитрий, который до этого считался убитым в Угличе. Самозванца поддерживали многие в самой России, не говоря уже о Польше, где тогда вынашивали идею – нейтрализовать соседнее государство, посадив Дмитрия на трон и женив его на дочери польского магната.

Летом 1605 г. Лжедмитрий во главе войска приблизился к Москве. Перед тем как войти в город, он остановился в Коломенском. Там был устроен палаточный городок: поставлены роскошные шатры с башнями и воротами, где он принимал знатных москвичей, приветствовавших его и подносивших хлеб-соль вместе с драгоценными подарками – утварью, соболями, золотыми кубками. Отсюда Лжедмитрий направился в столицу, радостно встретившую его. «Все улицы были полны народом так, что невозможно было протолкаться; и все были в лучших нарядах и, считая Димитрия своим законным государем и ничего не зная другого, плакали от радости», – передает нам очевидец. Но царствование Лжедмитрия было недолгим…

Настало время в России, названное Смутным, многие годы не могла успокоиться Русская земля, волнения продолжались – в правление царя Василия Шуйского начинается восстание под руководством Ивана Болотникова, развернувшееся затем в крестьянскую войну. Предводитель, холоп князя Телятевского, рассылал повсюду «воровские листы», в которых восставшие «велят Боярским холопем побивати своих Бояр, и жены их, и вотчины и поместья им сулят, и шпыням и безъымянникам вором велят гостей и всех торговых людей побивати и животы их грабити, и призывают их воров к себе и хотят им давати Боярство и Воеводство и Окольничество и Дьячество».

В конце октября 1606 г. болотниковцы подошли к Москве и раскинули лагери в Коломенском и Загорье. Москва была объята страхом, «духовенство молилось, народ постился три дни и, видя неустрашимость в Государе (Василии Шуйском, которого «выкрикнули» царем в том же году 19 мая. –Авт.), сам казался неустрашимым», – рассказывает Карамзин. Войско царя Василия под предводительством Скопина-Шуйского, Голицына и Татева расположилось станом у Серпуховских ворот, ожидая подкреплений, а тем временем в стане восставших обнаружился раскол – часть их, пришедшая из рязанских городов, перешла на сторону законного царя, однако противостояние продолжалось. Болотников укреплял валом и тыном лагерь под Коломенским, он даже начинал и военные действия: подходил к стенам Симонова монастыря и к Рогожской слободе, но был отогнан. Наконец, правительство царя Василия Шуйского собралось с силами: Михаил Скопин-Шуйский сформировал полки, отслужили торжественный молебен у раки царевича Дмитрия, ратных людей окропили святой водой у Калужских ворот, через которые войско вышло за пределы города и направилось к Коломенскому. Болотников же решил покинуть укрепленный лагерь, и решающее сражение развернулось под деревней Котлы, где крестьянское войско потерпело поражение и было вынуждено отступить обратно к Коломенскому. Три дня обстреливали из пушек укрепленный лагерь восставших и, только когда зажгли его огненными ядрами, смогли захватить их укрепления. Отсюда Болотников ушел к Серпухову, потом к Туле, там его схватили, сослали в Каргополь, где ослепили и утопили.

Но самые известные события в Коломенском произошли во время правления царя Алексея Михайловича. Казна была пуста, расходы на войны со Швецией и Польшей истощили ее, и с целью поправить положение было решено отчеканить медные деньги по цене серебряных. За этим последовали исчезновение платежеспособного серебра, рост цен и волнения в народе. Возбужденная толпа 25 июля 1662 г. вошла в Коломенское и подошла к Вознесенской церкви, где находился царь Алексей Михайлович. Он вышел на крыльцо и пообещал, что «учинит розыск» и накажет виновных. Собравшиеся, удовлетворенные царскими обещаниями, направились обратно к Москве, но на пути туда они встретились с новыми толпами, шедшими из города. На этот раз их встретили стрельцы, которым было приказано гнать народ. Многих зарубили, многие утонули в реке, сотни схвачены стрельцами. Виновных в бунте вешали, клеймили буквой «Б» (что означало «бунтовщик»), ссылали в отдаленные места. После народного выступления медные деньги изъяли из обращения.

Коломенское в продолжение многих лет было местом пребывания царственных особ: так, во время большого пожара, случившегося в 1560 г., когда «загореся на Арбате, у Риз Положения», Иван IV отправил царицу Анастасию в Коломенское, а сам вернулся на пожар и «велик подвиг учинил… о унятии пожара». Тут много раз бывал царь Петр. В Коломенском 18 декабря 1709 г. родилась его дочь Елизавета. Царь праздновал Полтавскую победу и намеревался торжественно въехать в город, но в это время ему сообщили о рождении дочери. «Отложим празднество о победе и поспешим поздравить с восшествием в мир дочь мою, – сказал он, – яко со счастливым предзнаменованием вожделенного мира». В Коломенском дворце устроили пир, на который были приглашены и привезенные Петром шведские пленники.

Самый известный архитектурный памятник Коломенского – это, конечно, церковь Вознесения, выстроенная в 1532 г. великим князем Василием III, по преданию, в честь рождения долгожданного наследника, сына, ставшего царем Иваном Грозным: «бе же церковь та велми чюдна высотою и красотою и светлостию, такова не бывала преж сего в Руси», – как было сказано в летописи. Ее освятили 3 сентября в присутствии великого князя Василия III, его супруги и всего семейства, а потом «сотвори государь празнество велие светле и радостне, а пироваше у великого князя в Коломеньском митрополит с собором и братиа великого князя и боляре три дни честне и радостне…».

Огромный столп Вознесенской церкви, высотой почти в двадцатиэтажное здание, да еще поставленный на высоком и искусственно подсыпанном берегу реки, виден издалека. Строилась она на века: фундамент заложили значительно шире периметра церкви, солидные стены сложены толщиной 2,5–3 метра, где проходит лестница наверх.

Здание церкви состоит из подклета, на котором стоят четверик и продолжающий его восьмерик; переход от одного к другому декорирован тремя ступенчатыми рядами килевидных кокошников. Восьмерик же переходит в восьмигранный шатер, с как будто наброшенными на него каменными ожерельями. И композиция здания, и его декор – кокошники, декоративные стрелы на плоских стенах четверика, узкие проемы окон – служат одной цели: подчеркнуть высотный характер его, стремление ввысь. Внутри же

Рядом с Вознесенской церковью стоит круглая двухъярусная Георгиевская колокольня, на втором ярусе которой, прорезанном пятью арками, висели колокола. Предполагают, что автором ее мог быть итальянский зодчий.

Во времена царя Алексея Михайловича Коломенское было еще более живописным – ведь тут стояло здание, которое считалось одним из чудес света:

Седмь дивных вещей древний мир читаше

Осьмый див – сей дом – время имать наше… —

писал поэт, религиозный деятель и публицист Симеон Полоцкий.

Деревянный Коломенский дворец построили в 1667 г., в течение лишь одного лета – он был заложен 3 мая и готов осенью (возможно, в состав его вошли и более старые постройки царских хором). Отделка продолжалась еще три года: над сказочно изукрашенным дворцом трудились лучшие мастера того времени, роспись и позолота выполнялась иконописцами под руководством известных художников Симона Ушакова и Богдана Салтанова, многие искусные мастера, принесшие свое искусство из Белоруссии, занимались узорной резьбой.

Это был большой ансамбль из нескольких зданий, соединенных между собой и выстроенных так, как строили раньше, из отдельных теремов разной величины и высоты. Впечатляют размеры Коломенского дворца: длина 100 метров, ширина 80 и высота до 50 метров. Он имел 270 комнат и около 3 тысяч окон. Представление о дворце можно получить, рассмотрев сделанную в 1865 г. модель его в одну сороковую натуральной величины, которая экспонируется в Коломенском музее.

После царя Алексея Михайловича дворец был заброшен и постепенно обветшал. Камер-юнкер голштинского герцога Берхгольц, посетивший Россию в 1720-х гг., отметил, что «все вообще так ветхо, что уже не везде можно ходить, почему наш вожатый в одном месте просил нас не ступать по двое на одну доску». Тогда Петр I отпустил деньги на ремонт, и под деревянное здание стали подводить каменный фундамент. В 1762 г. дворец осмотрели, составили смету, которая выразилась в цифре 56 934 рубля и 27 копеек. Затраты показались слишком большими, и было повелено «деревянный дворец весь и с фундаментами разобрать… и место очистить». Из дерева Коломенского дворца сделали его модель, часть была продана коломенским крестьянам, а одна из изб, сложенная из старого леса, достояла даже до нашего времени.

Главный, восточный, фасад дворца смотрел на Передние ворота усадьбы и был обращен к Москве-реке. Сейчас можно примерно определить то место, где находился дворец: в усадьбе стоит невысокий столб с солнечными часами, он был как раз перед окнами царских хором, возле юго-восточного угла дворца. На него клались челобитные царю, и столб так и назывался – «Челобитный».

Центральными в комплексе дворца были хоромы царицы, которые соединялись переходом с Казанской церковью, выстроенной в 1649 г. Это традиционный пятиглавый четверик на подклете, галереей-гульбищем, крыльцом на «ползучей» арке и с построенной несколько позже шатровой колокольней. Интересная и довольно малоизвестная особенность этой церкви – внутри ее можно видеть два столба с углублениями, которые были предназначены для тронов царя и царицы.

С восточной стороны в усадьбу вели парадные Передние ворота (1672 г.) с двумя проездами – большим для экипажей и малым для пешеходов. Над воротами поставлена палата, называвшаяся Органной, где в 1673 г. мастером Петром Высоцким был смонтирован хитроумный механизм, приводивший в действие медных львов перед воротами.

Яко живии лви, глас испущают;

Очеса движут, зияют устами,

Видится, хощут ходити ногами, —

описывал их Симеон Полоцкий в стихотворном приветствии царю Алексею Михайловичу.

Ярусом выше находились часы; но они не дошли до нашего времени, теперь там, под восьмигранным шатром, стоят часы, снятые с Сухаревой башни перед ее разборкой.

К Передним воротам примыкают две палаты: с севера – Приказные (1673 г. с пристройкой XIX в.), а с юга Полковничьи, названные так потому, что в одной из них находились приказы, органы управления, а другая была занята начальниками стрельцов. К Полковничьим палатам примыкает Кладовая палата (второй этаж ее был надстроен в XVIII в.), дошедшая до нас небольшая часть обширных хозяйственных дворцовых построек, включавших в себя, кроме нее, сушила, Хлебную и Поваренную палаты, Фряжские погреба, Кормовой двор, Конюшенный и Воловенный дворы. От хозяйственных строений также осталась и Водовзводная башня, выстроенная в середине XVII в., где находился водоподъемный механизм, доставлявший воду из глубокого колодца под башней в резервуар, откуда она шла по керамическим трубам в различные здания в усадьбе.

Другие ворота Коломенского дворцового комплекса находятся с западной стороны и называются Задними или Спасскими (на них висела икона Спаса Вседержителя) со значительно более скромным декором, чем парадные Передние. Теперь Задние ворота являются главными, через которые посетители попадают в Коломенское.

После разборки дворца Алексея Михайловича построили небольшой и тоже деревянный дворец для Екатерины II на берегу реки, к северу от Вознесенской церкви. Он пострадал и от времени, и от нашествия наполеоновских войск и был разобран, а на его месте в 1825 г. выстроили для императора Александра I каменное здание в стиле ампир по проекту архитектора Е.Д. Тюрина. Он состоял из большого основного здания и двух флигелей, соединенных с главным зданием колонными галереями. В конце XIX в. этот дворец также был разобран, и от его комплекса остался лишь небольшой деревянный хозяйственный павильон с рустованными стенами, украшенный дорическими колоннами, стоящий на берегу реки.

В усадьбе можно видеть также поставленный в 1980 г. межевой столб, подобный тем, которые ставились во времена Екатерины II для того, чтобы отметить границы владельческих земель, определенных в результате межевания. Недалеко – крупный камень под серебристой елью, на поверхности которого виден четырехконечный крест и надпись: «Сильный, храбрый Борис свят». Камень этот, как необычный исторический памятник, был отправлен в конце 1880-х гг. из Полоцка в Москву, в Исторический музей, но туда не доехал и остался здесь. Возможно, в надписи упоминается полоцкий князь Борис Всеславич, скончавшийся в 1128 г. В Коломенском есть и еще один любопытный камень, который получил название «Девий», – ледниковый валун, предмет языческого поклонения финно-угорских и славянских племен, излечивавший, по поверьям, от бесплодия.

Первым директором музея «Коломенское», образованного весной 1924 г., был знаменитый реставратор, легендарный Петр Дмитриевич Барановский, благодаря которому удалось спасти множество ценнейших зданий и предметов старины. В 1927 г. он привез из Преображенского хозяйственную постройку XVII в., – «медоварню», сложенную из толстых, диаметром около 70 сантиметров, бревен. Со временем в Коломенском собрались еще несколько таких спасенных

К югу от Коломенского, через Голосов овраг, находится еще одно выдающееся сооружение – церковь Иоанна Предтечи, что в селе Дьякове. Само село также древнее – оно упоминается в завещании 1401 г. внука Ивана Калиты князя Владимира Андреевича, но селились тут люди значительно раньше – городище в Дьякове, относящееся к концу 1-го тысячелетия до н. э., дало название целой культуре – дьяковской, распространенной на территории Москвы и Подмосковья.

Церковь в селе Дьякове, построенная в середине XVI в., освящена во имя предтечи Христа, и можно сказать, что ее здание – предтеча Покровского собора на Красной площади Москвы. Зодчий поставил здесь на общем основании пять отдельных церквей, престолы которых были освящены в честь святых, соименных членам семьи Ивана Грозного, и, возможно, эта церковь связана своим возведением либо с венчанием его на царство в 1547 г., либо с ожиданием рождения наследника в 1553 г. Есть сведения о том, что Иван Грозный слушал обедню в дьяковской церкви каждый год на свои именины, а потом приглашал духовенство на пир в царских хоромах.

Село издавна славилось садами, ведущими свое происхождение еще со времен рачительного хозяина царя Алексея Михайловича. В 1913 г. в коломенских садах насчитывалось более 10 тысяч яблонь! В советское время тут был плодово-ягодный совхоз, но с началом жилой застройки начали все безжалостно ломать: уничтожили старинные крестьянские избы, выселили, несмотря на их протесты, местных жителей, выкорчевали бесценные яблоневые сады, хотя и была уникальная возможность создать уголок старой крестьянской Москвы у царской усадьбы Коломенское, но… ломать было значительно проще.

Усадьба окружена новой застройкой, которую пока удалось остановить на некотором расстоянии от нее. Священник Вознесенской церкви писал в 1880-х гг., что Коломенское расположено в очень здоровой местности: «нагорный летний воздух, всегда более чистый, свободный от туманов и испарений, доставляет жителям возможность пользоваться всегдашним здоровьем.

И действительно, народ Коломенский высокого роста и крепкого сложения».

Интересно, что сейчас скажут жители современного Коломенского?

Котлы

От двух поселений тут – села Верхние Котлы и деревни Нижние Котлы – не осталось уже ничего. Об этих названиях напоминает лишь железнодорожная платформа Нижние Котлы (у Варшавского шоссе), а также речка Котловка, длиной более 7 километров, питающаяся в основном от подземных источников. Исток ее находится на Теплостанской возвышенности, в районе Зюзина, а устье у Нагорного проезда.

Котлы несколько раз упоминаются при рассказах о значительных событиях русской истории. Так, в самом начале Смутного времени они стали свидетелем совсем необычного происшествия: стрельцы выкатили пушку, обратив ее на запад, забили заряд, положили еще что-то и выстрелили. Таким образом избавились от пришельца из Польши под именем царевича Дмитрия. Он пал жертвой возмущения в Кремле: восставший против поляков народ выволок его обезображенное тело на Красную площадь и выставил на позорище, положив на Лобное место со скоморошьей дудкой на груди. Потом тело самозванца похоронили на скудельничьем кладбище в Покровском монастыре (см. часть первую), но на следующий день, ко всеобщему удивлению и смущению, его не оказалось в могиле, оно обнаружилось совсем на другом кладбище. Тогда-то и решили эту проблему кардинальным образом: зарядили прах в пушку и выстрелили в ту сторону, откуда и пришел Лжедмитрий.

Первый известный владелец этих мест – дворянин Афанасий Прончищев: в писцовых книгах 1627–1628 гг. прописано, что «пустошь, что было сельцо Козино, Копытово тож, на речке на Котле» было его поместьем. Примерно через двадцать лет им же выстроена деревянная церковь Св. Николая Чудотворца, поселены крестьяне, и пустошь стала селом Никольским (иногда и по владельцу – селом Прончищевом).

Афанасий Прончищев в царствования Михаила Федоровича и Алексея Михайловича был несколько раз послом на переговорах в Турции и Польше. Его сын стольник Иван, к которому перешло село, также участвовал в переговорах с иностранными державами. Примерно в конце 1670-х гг. он выстроил в селе уже каменное здание Никольской церкви. В 1704 г. владельцами были стольник Иван Петрович Прончищев и Александр Тимофеевич Ржевский, женатый на Анне Михайловне, урожденной Прончищевой. А.Т. Ржевский был прокурором в Юстиц-коллегии, впоследствии президент Вотчинной коллегии. Их дочь, Дарья Александровна, в 1742 г. вышла замуж за статского советника князя Ивана Михайловича Одоевского, служившего в Московской Дворцовой конторе, село перешло в род князей Одоевских и принадлежало их сыну князю Сергею Ивановичу. Одоевские недолго владели Котлами (тогда уже, вероятно, единое село разделилось на Нижние и Верхние Котлы), с 1774 г. помещиками становятся Голицыны, в 1830 г. селом Верхним, или Никольским, владели двое: поручик Анастас Ардальянов, у которого числилось 26 крестьянских дворов с 140 жителями, и полковник Александр Калашников с 16 дворами и 120 жителями.

Церковь представляла собой скромный четверик, завершенный широким куполом, рядом – одноярусная колокольня XVIII в. Судя по фотографиям, опубликованным в 1911 г. Императорской археологической комиссией, иконостас в церкви был необычным – иконы располагались в виде концентрических арок по восточной стене. Церковь эту снесли в 1930-х гг.

Селение Котлы находилось на пути с юга в Москву, и здесь встречали митрополита Киприана – одного из самых выдающихся иерархов русской церкви, поставленного управлять Московской митрополией. По словам так называемой Никоновской летописи, «и срете («сретать» значит «встречать». –Авт.) сам Великий Князь с материю своею Евдокиею и с братиею и с Бояры на Котле…».

Именно под Котлами развернулось решающее сражение между войском царя Василия Шуйского и полками восставших крестьян и казаков под предводительством Ивана Болотникова.

Иван Исаевич Болотников прожил жизнь яркую и богатую событиями, жизнь русского человека XVII столетия, полную опасностей и приключений. Он был холопом князя Телятевского, бежал в молодости к казакам, был взят в полон крымскими татарами и продан в рабство на турецкие галеры. После поражения турок в морском сражении

Именем Лжедмитрия он собрал под свои знамена большое войско, объединив всех недовольных порядками в Московском государстве: в своих «листах» он призывал «боярским холопам побивати своих бояр», обещая «и жены их и вотчины и поместья».

Армия мятежников в конце 1606 г. подошла к Москве и заняла позиции у Коломенского и Загорья. Там они устроили укрепленный «острог»: поставили несколько сотен саней «в два и три ряда одни на другие, и плотно набили сеном и соломою, и несколько раз полили водою, так что все смерзлось, как камень».

Решающее сражение развернулось 2 декабря 1606 г. у деревни Котлы, царскими войсками предводительствовали Михаил Скопин-Шуйский и Иван Колычев. Болотников сражался «как лев», но из-за измены был разбит и отступил к Коломенскому. Войска царя Василия Шуйского осадили острог и три дня «по острогу их биши, разбита же острога их не могоша». Только после стрельбы «огненными ядрами» удалось взять укрепление. Болотников отошел к Серпухову, а позднее к Туле, где был окончательно разбит, схвачен в плен и сослан в Каргополь.

В 1775 г. у Котлов выстроили триумфальные ворота, через которые должен был проехать победитель турок фельдмаршал П.А. Румянцев-Задунайский. Императрица Екатерина II задумала пышно отпраздновать Кючук-Кайнарджийский мир, знаменовавший победу в долгой и разорительной Русско-турецкой войне. По словам очевидца, по Серпуховской дороге «на довольное расстояние друг от друга воздвигнуты небольшие пирамиды, украшенныя вверху картинами, изображающими разныя победы сего славнаго полководца. Все сии картины были транспарантныя или прозрачныя, дабы, в случае прибытия его в ночное время, могли оне освещены быть огнями… Пирамиды сии украшали дорогу на несколько верст длиною, и по конец всех, в последнем к Москве селении, в Котлах, при самом съезде под гору, построены были небольшия деревянныя, и по обыкновению, раскрашенныя и расписанныя, триумфальныя ворота».

В 1869 г. в Верхних Котлах, которые назывались также по церкви селом Никольским, Поклонной горой, и Казином, насчитывалось 256 жителей, 29 деревянных домов и один каменный. Нижние Котлы тогда же были более оживленным местом, если судить по тому, что в деревне были две лавки, постоялый двор, две харчевни и еще питейный дом, при 276 жителях.

Недалеко от Нижних Котлов в 1892 г. поселился знаменитый художник В.В. Верещагин, задумавший создать серию картин из истории Отечественной войны 1812 г.: «…я выбрал именно Москву, потому что здесь завязан был узел нашествия на Россию двунадесяти языков, здесь разыгралась самая страшная картина великой трагедии двенадцатого года. Я чувствовал необходимость быть возможно чаще в стенах Кремля, для того, чтобы восстановлять себе картину нашествия, чтобы проникнуться тем чувством, которое дало бы мне возможность сказать правду о данном событии, правду, неприкрашенную, но такую, которая действовала бы неотразимо на чувство русского человека…», – писал он Стасову.

Верещагин поселился далеко от города, в сельской местности: поскольку предпочитал места уединенные, где ему никто бы не мешал, и, страдая приступами малярии, подхваченной им в тропических странах, выбирал сухие, хорошо проветриваемые места. Художник снял в нескольких верстах от деревни Нижние Котлы на высоком холме над Москвой-рекой участок земли в две с половиной десятины и построил на нем из мачтовой северной сосны просторный дом-мастерскую. Здесь были написаны почти все картины по истории 1812 г., художник привозил в эту мастерскую множество этюдов из путешествий, и отсюда он отправился в 1904 г. в свою последнюю поездку, на театр военных действий Русско-японской войны, с которой уже не вернулся. Крейсер «Петропавловск», на котором находились адмирал С.О. Макаров и В.В. Верещагин, подорвался на мине и затонул.

Дом же в Нижних Котлах не сохранился: его продали на слом хозяину мебельной фабрики.

Покровское

Речка Городня все еще видна в этих местах: совсем рядом с церковью пруд, из которого вытекает она, петляя в неширокой долине, потом на ее пути находятся знаменитые пруды – Верхний и Нижний Царицынские и Борисовский, – и дальше она впадает в Москву-реку несколько выше села Бесед.

На этой реке стояло одноименное село Городня, получившее второе название после постройки Покровской церкви – Покровское. Первое упоминание о ней есть в писцовой книге 1627–1628 гг.: «древяна клетцки, строение монастырское», – тогда село принадлежало Новоспасскому монастырю. В другой книге село записано как находящееся на речке Сухая Городенка; во многих описях скрупулезно описывалось, сколько было дворов, кому они принадлежали и кто жил в селе – монастырский старец, служители, крестьяне.

К 1722 г. монастырь построил каменную церковь: на четверике воздвигли восьмерик с угловыми колонками и красивой формы наличниками, характерными для более раннего периода развития архитектуры, для так называемого московского барокко (Покровская ул., 24).

Село Покровское было большим: еще в середине XIX в. в нем насчитывалось 93 двора и 535 жителей. Ныне и следов его нет, только старые яблони еще видны кое-где. В советское время церковь закрыли, в ней угнездился гальванический цех завода местной промышленности, от испарений которого кирпич превращался в пыль. После передачи церкви патриархии она долгое время восстанавливалась, теперь же в обновленном здании проходят службы.

Царицыно

Царицыно – одна из самых необыкновенных усадеб в Москве, да и, можно сказать, во всей России. Удивляют и привлекают странная судьба ее, не разгаданная до сих пор загадка, связанная с ее строительством, сам облик огромной усадьбы, романтический и несколько таинственный, похожей на музей бестолковых и безудержных затей XVIII в., богатого на выдумки, фантазии и капризы, неоднократные попытки достроить ее, медленное, на протяжении двух сотен лет, угасание…

История того места, где теперь находится Царицыно, а называлось оно Черной Грязью, начинается с давних времен, когда его населяли славянские племена вятичей – тут находятся их курганы, датируемые XI–XII вв. Эти земли, которые «тянули», то есть входили в состав села Коломенского, были великокняжескими и царскими, по крайней мере, со времени Ивана Калиты. В духовной грамоте Ивана Калиты, датируемой 1339 г., он завещает Коломенское младшему сыну Андрею, а от него село переходит к его сыну, знаменитому в русской истории сподвижнику Дмитрия Донского князю Серпуховскому и Боровскому Владимиру Андреевичу, прозванному Храбрым. После кончины князя, в 1410 г., Коломенское со всеми деревнями и землями стало владением его вдовы, княгини Елены Ольгердовны, завещавшей всю усадьбу великому князю Василию Васильевичу.

Собственно, сведения о Черной Грязи появляются только в конце XVI столетия, когда проводится тщательная опись и писцы фиксируют «пустошь Черногрязную», в составе дворцового села Коломенского. Еще со времени одного из первых авторов, писавших об этих местах, Н. Иванчина-Писарева, повелось считать, что земли тут принадлежали Борису Годунову и его сестре Ирине. Годунов устраивает пруд в русле

После смерти царя Бориса и гибели семьи Годуновых известия о Черной Грязи исчезают из документов на многие десятилетия – в Смутное время оно было разграблено и стало пустошью, а в 1633 г. «по государевому цареву и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии имянному приказу, дворцового села Коломенского пустошь Черногрязская с пустошами… проданы в вотчину окольничему Лукьяну Степановичу Стрешневу за 73 рубли». Этот окольничий был тем самым бедным и никому не известным дворянином, который стал и богатым, и известным благодаря женитьбе царя Михаила на дочери Стрешнева Евдокии в 1626 г. При его сыне – Семене Лукьяновиче Стрешневе – пустошь стала сельцом, в котором был выстроен двор владельца. После С.Л. Стрешнева сельцом владела его вдова Марья Алексеевна, урожденная Лыкова, а после ее смерти, по случаю отсутствия наследников, оно перешло в казну, как выморочное имущество.

В 1682 г. Черная Грязь поменяла свое имя – стала селом Богородским: тогда владелец его Иван Федорович Стрешнев выстроил в селе деревянное здание церкви во имя иконы Богородицы «Живоносного Источника». Позднее село Богородское – Черная Грязь он отдал любимому внуку, сыну известного фаворита Софьи Василия Васильевича Голицына. После падения Софьи Голицыны были сосланы, Василий Васильевич кончил жизнь в изгнании, а сын его пробыл в ссылке 37 лет. Имущество Голицыных конфисковали, и оно перешло к государю. Все, что находилось в Богородском в то время, было переписано, и по описи можно судить, какая богатая усадьба была у Голицыных.

Через некоторое время Петр I отдал село молдавскому господарю князю Дмитрию Константиновичу Кантемиру, перешедшему к нему на службу и потерявшему все свое имущество, захваченное турками. Князь Кантемир поддерживал Петра I в надежде, что тот избавит Молдавию от турецкого господства и оставит князя молдавским господарем. В результате плохо подготовленного Прутского похода – «сей марш против турков зело отчаянно учинен» – Петр был вынужден признать свое поражение и заключить договор, по которому отдал Турции все завоеванное. Князь Кантемир покинул Молдавию вместе с несколькими тысячами воинов, и Петр отдал ему земли на Украине, дома в Москве и подмосковную Черную Грязь.

Дмитрий Кантемир, очевидно, обновил усадьбу: в 1722 г. ее посетил камер-юнкер голштинского герцога и оставил следующее описание: «Дом в Черной Грязи… построен на китайский манер, с отлогими крышами на два ската, с галереями, по которым можно ходить перед окнами вокруг всего строения, и со многими маленькими башнями, со всех сторон открытыми и обтянутыми только парусиною для свежести воздуха и защиты от солнца. Он весь деревянный, но так как раскрашен и стоит на высоком месте, то издали кажется великолепным. Комнаты внутри его, кроме одной залы, очень невелики, низки и с низенькими окнами».

В 1722 г., незадолго до смерти, Д.К. Кантемир выстроил в селе вместо деревянного каменное здание церкви. После него селом владела его вдова княгиня Настасья Ивановна, урожденная княжна Трубецкая, с пасынком Константином Дмитриевичем Кантемиром, а в 1757 г. Черная Грязь досталась его брату, князю Матвею Дмитриевичу. Он в 1765 г. несколько перестроил, а по другим источникам – построил заново взамен обветшавшей, сельскую церковь. После его кончины (он был и похоронен в этой церкви), село осталось во владении другого брата – князя Сергея Кантемира.

В 1775 г. село было куплено Екатериной II. Почти весь год императрица провела в Москве, собираясь широко отпраздновать заключение Кючук-Кайнарджийского мира после долгой войны с Турцией. Летом она остановилась в Коломенском, но дом там не отвечал требованиям представительной резиденции, и Екатерина решила подыскать новое место для строительства дворца. Вот что она рассказывала в письме от 30 июня 1775 г. к своему европейскому корреспонденту барону Гримму: «Ея императорскому величеству (она писала о себе в третьем лице. –Авт.) прискучило бродить по лугам и долам села Коломенского, где предоставляется на выбор или мочить ноги, или карабкаться на горы на подобие козы; и вот, в один прекрасный день, ея величество изволила выехать на большую дорогу, которая ведет из Москвы в Каширу. Такой город существует на земле, хотя его на карте, может быть, и нет. Дорога привела к огромному пруду, рядом с которым был еще пруд больше и живописнее; и этот пруд принадлежал не ея величеству, а соседу ея, князю Кантемиру. Ко второму пруду примыкал еще третий с извилистыми берегами. Вот гуляющие, направляясь от одного пруда к другому, то пешком, то на лошадях, на расстоянии семи верст от Коломенского, начинают завидовать чужому имению, хозяин которого, старик за 70 лет, совершенно равнодушен и к водам, и к лесам, и ко всем живописными видам, приводящим в восторг посетителей. Он только и делал, что играл в карты и бранился, когда проигрывал. Вот все придворные, с повелительницей во главе, начинают весьма осторожно и ловко пронюхивать на счет его светлости, выигрывает ли он или проигрывает, не продает ли имения, очень ли дорожит им, часто ли там бывает, не нуждается ли в деньгах…»

Оказалось, что князь не против продажи, но только казне, что он не живет в нем и может продать его за 20 тысяч рублей. Екатерине настолько понравилось это место, что она предложила 25, и сделка состоялась. «Тотчас по совершении купчей, принялись за стройку, и через две недели, благодаря нашим деревянным сооружениям, я уже могла переселиться сюда. Уф, какой комментарий! …я его (новое владение ее. –Авт.) назвала Царицыном, и по общему мнению, это сущий рай».

Екатерина предложила Баженову сделать план новой резиденции, который был одобрен в конце 1775 г. Баженовский проект в предместьях Первопрестольной был составлен в так называемом «мавритано-готическом» стиле, который назывался еще и псевдоготикой, в подражание моде, распространившейся в то время из Европы, особенно Англии, но в России под этим именем разумели не столько истинную готическую архитектуру Западной Европы, сколько современное тогда подражание древней русской, с преобладанием красного кирпича и белокаменных украшений. Баженовский проект императорской усадьбы в Царицыне принадлежит к наиболее совершенным образцам этого стиля.

В мае 1776 г. строительство началось. Сначала приступили к возведению Большого моста через овраг около церкви, а также Оперного дома, Фигурных ворот и Малого дворца (надо сказать, что все эти и другие названия, под которыми известны царицынские

Баженов сохранил основное расположение старой усадьбы и включил каменное здание церкви в ансамбль новой постройки. Именно на месте старых хором Голицыных-Кантемиров Баженов запроектировал постройку главного дворца, предназначавшегося для Екатерины и Павла, а старую березовую аллею сада Кантемиров оставил в качестве главной планировочной оси новой усадьбы. Поэтому глубокомысленные разговоры о плане Царицына, якобы жестко предопределенном требованиями масонской символики, как кажется, не имеют под собой никакой почвы.

Строительство продолжалось до 1785 г., то есть почти десять лет. К этому времени были выстроены и отделаны почти все постройки в Царицыне, за исключением так называемого Хлебного дома, конюшенного двора и часовой башни. Московский главнокомандующий граф Я.А. Брюс в рапорте своем в Петербург так отозвался о Царицыне: «Вид же Царицына при въезде есть так хорош и приятен и великолепен, а паче в своем особом роде как истинно ничего для глаз так приятного я не видал».

Летом 1785 г. Екатерина предприняла путешествие с целью «обозревать водяные сообщения, по которым доставляются в Петербург съестные припасы и товары», но граф Брюс уговорил ее посетить Москву: «Его никто не слушает, а он все продолжает свое. Какой вздор! Как в Москву! – Да, в Москву. – А где взять лошадей? – Это мое дело. – Но мы хотим обедать, ужинать, – говорят путешественники. – Все будет, – отвечает он. Понемногу начинают свыкаться с этой мыслью, начинают соблазняться ею; все решают, что это было бы прелестно, и, наконец, не могут устоять против соблазна… Сегодня, Воскресенье после обедни, мы выезжаем в Москву, пробудем там суток двое или трое и вернемся, чтобы в Боровичах пересесть на суда и выйти на берег в Петербурге», – это рассказ самой Екатерины в письме к ее доверенному корреспонденту в Европе барону Гримму.

Из Москвы в один из дней, после обеда в Коломенском, она приехала в Царицыно. Екатерина осмотрела дворец и другие постройки, и, по рассказам, ей он настолько не понравился, что она тут же внезапно приказала его снести.

Однако это не так. Вот календарь событий, связанных с царицынским дворцом. В июле 1785 г. она написала в письме к Павлу, что дворец в Царицыне только «внутри должен быть изменен, ибо так в нем было бы невозможно жить», в сентябре было повелено Баженову и Казакову «зделать планы о переправке со сметами»; 2 января следующего, 1786 г., приказано Измайлову прибыть в Петербург с «сочиненными планами по строению в селе Царицыне». Но 29 января Баженов был уволен на год от всех должностей для поправления здоровья и исправления домашних дел, и, наконец, только 6 февраля 1786 г. последовало повеление Екатерины: «О разборке в селе Царицыне построенного главного корпуса до основания и о производстве потом по вновь конфирмованному, сочиненному архитектором Казаковым плану».

Почему же Екатерина приняла такое решение? Ведь уже почти все было сделано и средств потрачено немало. Высказываются различные мнения – тут и связь Баженова с масонами; его знакомство с Новиковым; неудобства внутреннего расположения; идентичность зданий, предназначенных и для Екатерины, и для Павла; странное и неудобное расположение служебного Кавалерского корпуса (позже его пришлось разобрать совсем), ставшего по проекту Баженова чуть ли не основным в композиции усадьбы, да еще и заслонявшим вид на дворец при подъезде к нему; вышедшее к тому времени из моды асимметричное расположение построек усадьбы; наконец, даже сходство дворца с гробом…

Сохранилось не совсем понятное письмо Екатерины Гримму: «Но никогда несчастье не бывает одиноким; утверждают, что новые известия, пришедшие из Петербурга и полученные ее величеством при въезде в Царицыно, очень встревожили императрицу. Она не нашла нужным сообщить об этом кому-либо из лиц своей свиты и очень ловко придумала возражения против постройки дворца; своды ей показались слишком тяжелыми, комнаты слишком низкими, будуары слишком тесными, залы темными, лестницы узкими, и, так как деньги редки, а хлеб дорог, она пожалела о той сумме, которая была затрачена на постройку дворца. Потом она пустилась по окольным лесным дорогам, по направлению снова к Коломенскому и с большой поспешностью закончила свои дела для внезапного отъезда из Москвы».

Содержание этого письма вызывает недоумение: почему и от кого надо было прятаться императрице по дороге из Царицына? Какая могла быть связь с полученными известиями из Петербурга и возражениями ее против дворца? Почему надо было затрачивать еще большие деньги для перестройки уже возведенного здания или, в конце концов, для совсем новой постройки в Царицыне? Только ли из-за того, что интерьеры дворца ей не понравились – ведь ей часто и подробно докладывали о ходе строительства?

Убедительных обоснований решения Екатерины так и не было предложено, и мотивы его остаются необъясненными.

Новый дворец стал возводить М.Ф. Казаков. Хотя декорация и была сделана в таком же стиле, но его постройка отличалась во многом от баженовской. Она была классичной, рассчитанной на фронтальное восприятие, в отличие от орнаментальных, почти барочных композиций Баженова. Казаков значительно увеличил внутренние помещения и запроектировал дворец сначала трехэтажным, но потом сделал его в два этажа.

Строительство в Царицыне продолжалось до кончины Екатерины II в 1796 г., потом же, после восшествия на престол Павла, оно совсем остановилось, и здания остались незавершенными.

В XIX в. Царицыно превратилось в популярное место для отдыха и гуляний москвичей. Удельное ведомство по мере сил и возможностей поддерживало парк и даже строило небольшие парковые сооружения – павильоны «Миловида», «Нерастанкино», «Золотой сноп» и др.

Посетителям Царицына предоставлялись парковые павильоны «в таком виде, что приезжающие сюда для гулянья могут располагаться в них даже некоторым хозяйством. При каждой есть небольшая кухня».

Примерно в то же время в Царицыне сооружалось несколько оранжерей, среди которых были виноградная, лимонная, «ранжевая», померанцевая. О богатстве их говорит скупым языком опись 1814 г.: «Оранжереи каменные: первая ранжевая длиной на 54-х саженях; там было 843 померанцевых дерева, лимонных – 280; олеандров – 30; 20 – персиковых; и еще много всего – розы и проч. Виноградные – «в ней посажено винограду разного рода дерев – 40; ананасная; всего – семь. К ним еще два грунтовых сарая и два воздушных сада». Как отмечалось в 1822 г., «оранжереи здешния в самом цветущем состоянии. Нет им равных в окрестностях Москвы, ни огромностию, ни достоинством фруктов. Сих последних ежегодно продается более чем на восемь тысяч рублей».

По словам описания начала XIX в., «расположение сада, чудесные, разнообразные в нем виды; скромные и великолепные, на холмах возвышенных и в чащах непроходимых, на берегу озер и на цветущих островах разбросанные храмы и беседки, древние развалины и хижины, гроты и статуи, зеркальная

В 1835 г. хотели достроить царицынский дворец для Николая I, но он ему не понравился, ибо «был недостаточен внутренним расположением», и предполагали приспособить его под казарму, позднее под фабрику, хотели и снести его и даже составили смету на снос: в 1880-х гг. сняли крыши, продали изразцовые печи и собирались продать дворец на слом, как «негармоническую смесь вида мрачного».

С проведением железной дороги Царицыно стало весьма популярным дачным местом, куда можно было приехать поездом «молния» за 18 минут. Возник поселок, работал «семейный сад», где давались концерты, спектакли, устраивались танцевальные вечера, образовалось общество благоустройства.

В советское время в Царицыне открыли музей, после войны там провели неотложные восстановительные работы, но в последнее время все опять пришло в упадок. На стенах царицынских построек упражнялись прыткие альпинисты, в беседках гадили, жгли костры и расписывали стены не обремененные совестью посетители парка.

Сравнительно недавно, в 1984 г., неожиданно решили превратить исторические руины в очередной новодел – окончить строительство, прерванное двести лет тому назад, и разместить в новых зданиях Музей декоративно-прикладного искусства. Строительство начали, но за неимением средств остановили. Было бы лучше, если сохраняли все то, что осталось…

Осталось же все-таки довольно много.

В царицынскую усадьбу можно войти по Большому мосту, перекинутому через глубокую ложбину. О ней сам архитектор сообщал в 1778 г., что когда начали «рыть ров сырой под мост… то и открылось множество ключей, которыя принудили меня вынуть землю… а потом бить сваи коих уже и набито более двух тысяч». Мост был окончен в 1784 г., и о нем московский главнокомандующий граф Я.А. Брюс написал императрице: «Акедюк (то есть акведук. –Авт.) имеет вид огромный и великолепный, так что достоин памяти потомству царствования Вашего Величества и напоминает век древнего Рима». Мост прямо-таки перегружен обильной декорацией из белых розеток, ромбов, колонок, арок, шпилей и прочего на краснокирпичном фоне.

От моста, с правой стороны от дороги находится самая старая постройка Царицына, церковь во имя иконы Божьей Матери «Живоносный источник». За нею с левой стороны стоит так называемый Третий кавалерский корпус (1776 г.), с полуротондой круглого зала; он еще назывался «дом, откуда сматриван фейерверк», так как он стоял на краю усадьбы над прудом и над ним еще возвышался до 1850-х гг. бельведер, откуда хорошо было видно вокруг. За Третьим кавалерским корпусом находятся еще два корпуса – Первый и Второй, которые были выстроены в 1784 г. Второй корпус из-за своей формы получил еще название «Восьмигранник», фасады которого украшены балюстрадой и большими кокошниками и фронтонами, с розетками и волютами. В центре «Восьмигранника» находится круглый зал, к которому примыкают прямоугольные и треугольные комнаты.

Далее основная дорога приводит к Фигурному мосту, перекинутому над дорогой, идущей от прудов. Мост напоминает кремлевские сооружения своими зубцами на четырех башнях, между которыми поставлены ажурные арочные парапеты. От Фигурного моста дорога идет к основной, дворцовой, части усадьбы. С правой стороны – Малый дворец, построенный на высоком холме над прудом в 1776 г. Его купол перекрывает полуовальный зал, выходящий закругленным фасадом к пруду. Над парапетом в сиянии лучей – большой вензель Екатерины II.

С левой стороны от дороги – Большой дворец и соединенный с ним галереей с аркой Хлебный дом. Большой дворец построен М.Ф. Казаковым вместо отвергнутого Екатериной баженовского. Баженов построил два совершенно одинаковых дворца – для Екатерины и Павла, а между ними вместо проектировавшейся оранжереи он заложил небольшой дворец для внуков Екатерины. Казаков воспользовался фундаментами старого здания, но был вынужден существенно изменить его внешний облик и внутреннее расположение. Казаковский дворец не был завершен, и императрице так и не пришлось его увидеть. Это самое большое строение в царицынском ансамбле, он состоит из двух квадратных в плане корпусов, соединенных галереей.

Ранее перед дворцом находился баженовский Кавалерский корпус, который закрывал собою собственно императорские дворцы и бывший совершенно не у места – Казаков полностью его снес.

Слева от дворца самое большое сооружение, оставшееся от оригинального баженовского ансамбля – Кухонный корпус, или Хлебный дом, выстроенный в 1782 г. Несмотря на совершенно утилитарный характер (подчеркнутый изображением солонки на хлебе) этой постройки – внизу находились ледники и погреба для провизии, на верхних этажах – кухни и другие подсобные помещения, Хлебный дом спорит своим обликом с парадными императорскими помещениями: странное соседство одинаково пышно оформленных кухонь с императорскими дворцами, естественно, должно было вызвать недоуменные вопросы. Внутренняя планировка также никак не соответствовала назначению корпуса, похожего более на замок, чем на кухню.

Хлебный дом и дворец соединяет галерея с колоннадой и аркой посередине, украшенная причудливыми колючками.

За Большим дворцом, в конце дороги, ведущей от Большого и Фигурного мостов, находятся последние постройки дворцовой части Царицына – Оперный дом (или Средний дворец) и Виноградные (или Фигурные) ворота. Оперный дом считается приемным дворцом императрицы, что подчеркивается стилизованными двуглавыми орлами, помещенными на узких сторонах здания.

Фигурные ворота явились своеобразной эмблемой Царицына – это, вероятно, самая удачная и изящная постройка его. Издали она кажется очень легкой, но вблизи довольно внушительна и объемна. В арке между двумя башнями со стрельчатыми и круглыми окнами – сложный фигурный орнамент.

Отсюда начинается парковая пейзажная часть Царицына. Несколько далее находился павильон «Миловида», от которого вниз круто сбегала дорожка к пруду, открывая «милый вид». Павильон построен в 1804 г. архитектором И.В. Еготовым в классических формах в виде галереи, перекрытой расписным сводом на шестнадцати дорических колоннах. Он был обильно украшен статуями, бюстами, вазами: по описи 1825 г., опубликованной И.Е. Забелиным, павильон украшали «на верху статуев три, бюстов четыре, ваз две, у крыльца дельфинов два», а внутри находились «на четырех тумбах белого камня большие бюсты белого мрамора». Архитектор М.В. Дьяконов в 1961 г. восстановил павильон буквально из руин, потом он опять обветшал, а в 1992 г. его уничтожил пожар…

Далее дорожка выводит к типичному украшению пейзажных парков, «Башне-руине», высокой, отделанной необработанным камнем. Почти на берегу пруда, на вершине холма – один из самых изящных павильонов Царицына – «Золотой сноп», или «Храм Цереры» (богини плодородия), выстроенный в 1805 г. архитектором И.В. Еготовым (?). Свои названия он получил из-за позолоченного снопа колосьев, стоявшего на вершине купола, и потому, что в нем когда-то стояла статуя богини. Ныне же замечательная парковая постройка близка к полному разрушению. Напротив нее, на острове расположены «Русалкины ворота» (1804 г., И.В. Еготов),

Царицынский парк стали приводить в порядок еще в екатерининские времена – из Англии, родины новомодных пейзажных парков, пригласили садовника Фрэнсиса Рида, который в продолжение 15 лет (до кончины в 1799 г.) полностью преобразил его. Он распланировал парк, расчистил заросли, выявил видовые перспективы.

Главная парковая аллея, которая называется Утренней, или Перспективной, начинается от Фигурных ворот, и с нее открываются самые привлекательные виды. Парк в Царицыне стал особенно украшаться в XIX в., когда всем дворцовым имуществом в Москве заведовал П.С. Валуев – главноначальствующий над Кремлевской экспедицией. В продолжение всего XIX в. Царицыно славилось ухоженным парком, привлекавшим множество народа.

В Царицыне бывали многие известные писатели. В начале XIX в. усадьбу посещал поэт П.А. Вяземский. В 1827 г. П.В. Киреевский написал повесть «Царицынская ночь», свое первое произведение. Он вместе с матерью А.П. Елагиной жил в Царицыне, и здесь их посещал поэт Н.М. Языков. И.С. Тургенев отправил героев романа «Накануне» в Царицыно: «Солнце уже высоко стояло на безоблачной лазури, когда экипажи подкатили к развалинам Царицынского замка…» Летом 1896 г. на даче в Царицыне Леонид Андреев познакомился с внучатой племянницей Шевченко Александрой Михайловной Велигорской, на которой он женился в начале 1902 г. Чехов подыскивал себе дачу здесь, а известный историк И.Е. Забелин много лет провел в Царицыне.

Рядом с Царицыном…

Много деревень находилось около Царицына: здесь были Орехово, Борисово, Шепилово, Зябликово, Братеево, Сабурово, Шадрово, Хохловка, Беляево… От них почти ничего не осталось, но некоторые дали свои имена новым жилым районам, появившимся тут в начале 1970-х гг., а места других отмечают чудом сохранившиеся храмы.

Сабурово

Село Сабурово стояло у самого берега Москвы-реки, к востоку от платформы Москворечье Курского направления Московской железной дороги. О нем напоминает Сабуровская улица, правда, находящаяся там, где села и не было. Место самого села отмечает церковь Св. Николая Чудотворца (Каширское шоссе, 51–59). В советское время церковь в течение многих лет уродовали, снесли верх колокольни и южный придел, но в 1990 г. ее возвратили общине верующих.

Возможно, что село было названо по фамилии владельцев – бояр Сабуровых, которые с XVI в. владели здесь землей. Из рода Сабуровых произошла известная в истории Московского княжества Соломония Сабурова, насильно разведенная с князем Василием III из-за «неплодия».

Женой великого князя Василия III была дочь Юрия Сабурова, незнатного потомка ордынского выходца – Соломония, выбранная из 1500 девиц, созванных отовсюду. Брак оказался бесплодным, и князь решил развестись с ней, несмотря на возражения духовных лиц и, в частности, влиятельного инока Вассиана. Соломонию в ноябре 1525 г. постригли в московском Рождественском монастыре: ей стригли волосы, она плакала и вырывалась, а когда пытались надеть монашеский апостольник (род накидки на голову), она вырвала его и стала топтать ногами, тогда присутствовавший на пострижении любимец князя Иван Шигона не постыдился ударить ее плетью. Соломонию отправили в суздальский Покровский монастырь, а Василий женился на Елене Глинской, от которой вскоре родился будущий Иван Грозный.

В народе пели такую песню, в которой вспоминались эти события:

Уж что это у нас в Москве приуныло,

Заунывно в большой колокол звонили?

Уж как царь на царицу прогневился,

Он ссылает царицу с очей дале,

Как в тот ли во город во Суздаль,

Как в тот ли монастырь во Покровский…

Вскоре разнесся слух, что у нее родился сын, названный Георгием. По преданию, Соломония спрятала ребенка у верных ей людей и инсценировала его смерть. Так говорит легенда, и удивительно, но она получила подтверждение: при вскрытии в 1934 г. ее гробницы было найдено надгробие XVI в., под которым в гробике лежали истлевшие материи – туда была положена кукла в дорогой, отделанной жемчугом рубашечке…

В сельце Сабуровых, стоявшем на Старой Каширской дороге, как считается, в 1595 г. построили церковь Святителя Николая. В церковных клировых ведомостях сообщалось, что возведено было это дорогое каменное здание тщанием крестьянина Иллариона Андреева.

Впоследствии Сабурово принадлежало московским великим князьям и царям, потом же оно управлялось удельным ведомством. Это было большое село: еще в 1869 г. там насчитывалось 1900 жителей. В селе находился кирпичный завод, но не он определял облик села – оно утопало в пышных вишневых садах и даже в 1930-х гг. считалось хорошим дачным местом. Прекрасное местоположение над рекой, рыбная ловля и ягоды, что еще нужно было москвичу-дачнику?

Братеево

От Сабурова улица Борисовские пруды ведет к Братееву, которое, подобно ему, также стояло на высоком берегу Москвы-реки и тоже славилось вишневыми садами. Название села, надо думать, произошло от русского имени Братей.

Церковь в Братееве была деревянной и выстроенной еще в начале XVII в. Впоследствии в селе поставили другое церковное здание, также деревянное, которое перенесли в 1731 г. из села Рождествено Московского уезда. Церковь эта, пришедшая к концу XIX столетия уже в ветхость, стояла на самом берегу Москвы-реки, который постоянно подмывался, и поэтому сельчане решили строить новое здание, подальше от берега и более прочное – каменное. Крестьянская община пожертвовала участок площадью 800 кв. саженей земли, «по местоположению красивый и возвышенный», на котором в 1890 г. и заложили церковь во имя Усекновения главы Иоанна Предтечи с приделом Архангела Михаила. Проект ее был подписан архитектором С.В. Крыгиным, ответственным за церковные постройки в Московской епархии, но в действительности, вероятно, сделан архитектором М.В. Михайловым. Освятили и главный престол, и придельный в 1892 г., а в следующем году освятили второй придельный престол во имя священномученика Власия.

Как писали в газетах, иконостас в новую сельскую церковь был пожертвован великим князем Сергеем Александровичем из церкви генерал-губернаторского дома на Тверской, но, однако, это «пожертвование» заключалось в том, что сельчане отдали свой древний, как утверждали, еще XVI в., иконостас из старой деревянной церкви в обмен на новый губернаторский.

Дата сломки храма в советское время точно не известна, но, вероятно, он исчез во время последней войны.

Село Братеево вошло в состав города в 1960 г., и на его месте были выстроены кварталы жилых домов.

Борисово

Недалеко от Братеева, на юго-восточном берегу Борисовского пруда, стояло Борисово. Пруд этот имеет еще одно имя – Цареборисовский. Так запечатлелся в московских названиях царь Борис Федорович Годунов, но, однако, достоверных сведений о том, что именно он владел этим селом и он же создал тут систему прудов, не находится. Нет также и документального подтверждения факта владения

Борисовский пруд самый большой в Москве, площадь его 86 гектаров. Но он еще и глубокий – средняя глубина два с половиной метра. Пруд документально известен с XVII в., когда тут, в приселке государева села Коломенского, писцы отметили деревянную Троицкую церковь с Никольским приделом в Борисове.

Большое село Борисово – в нем в конце XIX столетия насчитывалось более тысячи жителей – находилось на юго-западном берегу Борисовского пруда, примерно там, где теперь проходит улица Городенка, названная по речке, вытекающей из пруда и впадающей в Москву-реку напротив Капотни. Старинная сельская церковь Троицы дожила почти до конца XIX в., когда жители Борисова подали прошение о строительстве нового обширного храма. Комиссия по сохранению древних памятников согласилась со сносом, обмерила и зарисовала старую церковь. Главный престол новой церкви был освящен, как и в старой церкви, во имя Троицы Живоначальной, один придел был Никольским, а второй – во имя иконы Богоматери «Утоли моя печали».

Восстановленное красно-белое здание церкви, которое совсем еще недавно было просто неприглядным кирпичным остовом, открытым всем ветрам, стоит на берегу пруда, вдали от жилых кварталов (Борисовский пр., 15). Освящение обновленной Троицкой церкви состоялось 14 сентября 1991 г.

Орехово

Орехово – бывшая деревня по Каширскому тракту, известная с конца XVI в. Тогда она называлась Орехова пустошь и находилась в вотчине боярина Лукьяна Стрешнева, который приобрел ее в 1633 г. В 1650–1663 гг. ею владел его сын С.Л. Стрешнев, а после кончины перешла к его вдове. В переписи, проведенной в 1666 г., об Орехове говорилось так: «…деревня, что была пустошь Орехова… а в ней литовского полону 5 дворов крестьянских, в них 20 человек…»

В XVIII в. ею владели Кантемиры, которые получили ее от Петра I, когда молдавские господари перешли на его сторону и в результате неудачной войны с Турцией, закончившейся Прутским миром, были вынуждены спасаться от турок.

Деревню эту и расположенные рядом с ней приобрела Екатерина II вместе с кантемировской Черной Грязью, и с тех пор Орехово числилось в ведомстве дворцовой конторы.

В 1852 г. в Орехове было 194 жителя, в 1899-м – 499, а в 1926-м – 630 человек.

Глава 8

Юго-запад

Воробьевы горы

Но люблю я эти горы

В простоте веселой их.

Их обрывы, их уборы

Перелесков молодых.

Там любил я в полдень жаркий,

В тишине бродить. Вдали

Предо мною лентой яркой

Волны резвые текли;

Прилетал порой тяжелый,

Звучный гул колоколов,

И блистал, как бы с престола,

Между долов и холмов,

Сердце Руси православной,

Град святой, перводержавный,

Вековой…

Аполлон Майков

Воробьевы горы издавна считались самым лучшим местом, откуда можно было посмотреть на Москву: великий любитель показывать город, М.Н. Загоскин обязательно привозил своих гостей сюда, и до сих пор во всех московских экскурсиях считается обязательным посещение Воробьевых гор.

Интересные метаморфозы происходили с названием этой знаменитой московской местности. Воробьевыми горами они именовались, возможно, еще с XV в., когда великая княгиня Софья Витовтовна купила здесь село у некоего попа Воробья – поповское село Воробьево. В советское время они стали называться Ленинскими, хотя официального постановления об их переименовании не было. Рассказывают, что один из советских чиновников перечеркнул на проекте афиши праздника в честь очередного конгресса Коминтерна название Воробьевы и написал Ленинские, которые с тех пор так и назывались. После исчезновения Советского государства они опять стали Воробьевыми и опять без формального одобрения свыше. Только в 1999 г. имя «Воробьевы горы» появилось на карте, но не города, а метрополитена – переименовали закрытую станцию «Ленинские горы».

Иногда название «Воробьевы горы» понимается буквально: здесь якобы было много воробьев, так как село окружали обширные плодовые сады. Но представляется наиболее надежной версия с попом Воробьем; ранее у русского народа были в ходу самые разнообразные прозвища, иногда весьма неблагозвучные для нашего уха – скажем, родоначальника Романовых и многих других аристократических русских фамилий называли Кобылой, а вот сына его Семена прозвали, может, и по делу – Жеребцом.

Воробьевы горы, по сути дела, вовсе не горы, а высокий обрывистый берег (недаром на старинных картах они называются Воробьевыми кручами) Москвы-реки, образованный краем Теплостанской возвышенности, части доледникового рельефа, высотой до 220 метров над уровнем моря и 80 метров над урезом реки. Высокий обрыв во многих местах сильно прорезан глубокими оврагами и оползнями, на склоне часто встречаются выходы ключей и родников. Основание склона сложено глинами, осадочными породами, образовавшимися в так называемый юрский период, то есть примерно 150 миллионов лет назад. Территория Москвы была залита морем, и в продолжение более чем 50 миллионов лет в этом море накапливались осадочные породы, на них наложились породы мелового периода (около 100 миллионов лет назад), когда море отступило и плоская поверхность морских осадков стала подвергаться внешнему воздействию, и их перекрыли ледниковые отложения.

Как и многие высоко расположенные места, эти были заселены с давних пор: тут находится одно из древнейших на территории современной Москвы поселение человека – Мамоново городище дьяковской культуры XVIII–VII вв. до н. э. – VI–VII вв. н. э., предков финно-угорских и балтских племен, живших тут до прихода славян.

Село Воробьево и Воробьевы горы много раз упоминаются в исторических документах. В 1451 г. Софья Витовтовна, вдова великого князя Василия I, отдала село внуку своему, будущему дмитровскому князю Юрию: «А из Московских сел даю ему свои прикуп, село Поповьское Воробиево…» Князь Юрий Васильевич в 1472 г. завещал село племяннику, великому князю Ивану III, от которого оно уже переходит к старшему в роду – сыну Василию III, от него к царю Ивану Грозному и потом к его старшему сыну Ивану, погибшему от рук отца: «Да сына же своего Ивана благословляю своим царством Руским, чем мя благословил отец мои, князь великий Василей, и что мне бог дал. Даю ему город Москву, с волостми, и станы, и с путми, и с селы, и с торги, и с лавками, и с дворы гостиными…

Воробьево, очевидно, издавна было облюбовано для отдыха – недалеко от города, прекрасно расположено. Возможно, что еще Софья Витовтовна выстроила тут царские хоромы, и с того времени Воробьево часто упоминается в рассказе о московских великих князьях и царях. Так, например, в 1527 г. летопись сообщила о том, что великий князь Василий III жил в Воробьеве до Успения (то есть до 14 августа ст. ст.). Когда он заболел на охоте под Волоколамском, приказал привезти себя в Воробьевский дворец, где провел два дня, страдая от боли. Отсюда его стали перевозить через наплавной мост, который обломился, но князя удалось вызволить и переправить у Дорогомилова в Кремль, где он скончался 3 декабря 1533 г.

Сын его, Иван IV, вместе с семьей и знатными боярами спасался в хоромах на Воробьевых горах во время страшного московского пожара 21 июня 1547 г.: он начался у церкви на нынешней Воздвиженке, сильный ветер разнес огонь по городу: «и промчеся огнь», его перекинуло в Кремль, где вспыхнул верх Успенского и Благовещенского соборов, занялись и другие здания. По словам летописца, «железо яко олово разливашаеся и медь яко вода растаяваше». Вот живое описание Карамзина: «Вся Москва представила зрелище огромного пылающего костра под тучами густого дыма. Деревянные здания исчезали, каменные распадались, железо рдело, как в горниле, медь текла. Рев бури, треск огня и вопль людей от времени до времени был заглушаем взрывами пороха, хранившегося в Кремле и в других частях города. Спасали единственно жизнь; богатство, праведное и неправедное, гибло. Царские палаты, казна, сокровища, оружие, иконы, древние хартии, книги, даже мощи Святых истлели». Митрополита Макария стали спускать на веревке с кремлевской стены, но веревка оборвалась, митрополит сильно расшибся, и его, «еле жива», переправили в Новоспасский монастырь. По преданию, пожар предсказал Василий Блаженный, за день до него плакавший перед церковью Воздвижения, у которой он и начался.

С царем Иваном IV, смотревшим на бушующее море огня, произошел нравственный переворот: «Господь наказывал меня за грехи то потопом, то мором, и все я не каялся, наконец Бог наслал великие пожары, и вошел страх в душу мою и трепет в кости мои, смирился дух мой, умилился я и познал свои согрешения». В Москве разнесся слух, что в пожаре виноваты князья Глинские, и толпа черни, возбуждаемая боярами, ворвалась в Успенский собор, выволокла оттуда Юрия Глинского и тут же растерзала, а на третий день разбоя она направилась в Воробьево с требованием выдать цареву бабку Анну Глинскую с сыном Михаилом, которая якобы вынимала сердца из людей, мочила в воде и той водой, летая сорокой над городом, кропила его, отчего и возникли пожары. Молодой царь сумел убедить разгоряченную толпу в том, что в Воробьеве Глинских нет, и мятежники разошлись, но, правда, вскоре власти отыгрались: царь «повеле тех людей имати и казнити».

Воробьевы горы часто подвергались и нападению врагов Московского государства. При Василии III оно испытало нашествие крымского хана Магмета-Гирея, который захватил Коломну, подошел к Москве, сжег Николо-Угрешский монастырь и село Остров, а под самим городом «иные Татарове и в Воробьеве в великого князя селе были и мед на погребах великого князя пили». В 1571 г. на Москву напал хан Девлет-Гирей. Иван Грозный в страхе покинул столицу, крымцы в праздник Вознесения зажгли предместья города, и в три часа Москва выгорела вся, сам же Девлет-Гирей взирал на уничтоженный город с Воробьевых гор.

Через двадцать лет побывал тут крымский хан Казы-Гирей, также попользовавшийся царскими медами: «Безбожный же царь к вечеру прииде в Царское село Воробьеве, от града яко поприща три, тамо же бе горы превысоки». Однако, после сражения с московскими войсками под предводительством Бориса Годунова, хан порешил за лучшее не испытывать судьбу, и, как рассказывает летопись, стоя на обрыве Воробьевых гор, «оттуду же узре красоту и величество града, и великие каменоградные стены, и златом покровенные церкви, и Царския досточюдныя, двоекровныя и трикровныя палаты; паче же слыша тресновенный гром, иже бысть от великово во граде и из Обителей пушечного стреляния», бежал от Москвы. В знак победы Борис Годунов основал Донской монастырь там, где в его лагере, в обозе, находилась икона Донской Богоматери.

В Смутное время на Воробьевы горы бежал гетман Хоткевич после решительной победы Кузьмы Минина над поляками в Замоскворечье: «Гетман же Хоткеевичь, видя своих избранных множество побыенных от воиньства православных, убояся, пометав вся своя, побеже. Православнии же, гнавше по них, многих избишя, возвратишася с великою победою, вземше вся запасы их и оружиа, и вся имениа их побравше, во своя станы внесошя. А гетман со оставшимися роты ста на Воробьеве горе», откуда он отступил к Можайску.

Воробьевы горы были одним из пунктов предполагаемой обороны русских войск против армии Наполеона в 1812 г. Но позиции под городом оказались неудобными, и армия Кутузова оставила Москву.

Местность Воробьевых гор описывается начиная с бывшей Калужской заставы (теперь площадь Гагарина) на Камер-Коллежском валу, от которого шли несколько шоссе, и в том числе Воробьевское, проложенное по бровке возвышенности, обрывающейся к Москве-реке. Шоссе в 1981 г. было переименовано в улицу Косыгина, в память умершего тогда многолетнего премьера.

Недалеко от Калужской заставы находилась «Мамонова дача», как прозвали москвичи большую усадьбу по фамилии ее владельца, будоражившего воображение жителей города, графа Дмитриева-Мамонова, затворником прожившего здесь несколько десятков лет.

Часть территории этой усадьбы в 1930-х гг. была отдана советским правительством физику Петру Леонидовичу Капице под строительство Института физических проблем.

В 1921 г. он начинает работу в Кембриджской лаборатории всемирно известного физика Э. Резерфорда. Там Капице предоставляется прекрасно оборудованная лаборатория, где он получает важнейшие экспериментальные результаты, исследуя сильные магнитные поля и низкие температуры. Работы Капицы получают большую известность, он становится членом престижного Лондонского королевского общества, профессором Кембриджского университета. Как бывало и раньше, 1 сентября 1934 г. П.Л. Капица приехал в СССР для чтения лекций, но власти внезапно запрещают ему вернуться обратно в Англию, где остались семья и любимая работа. Капица настолько тяжело переживал все это, что был близок к самоубийству, но его английские друзья согласились передать оборудование лаборатории в Москву, и 23 декабря 1934 г. было подписано постановление советского правительства о строительстве в Москве института, где Капица мог был продолжать свои исследования.

Институту отводится то место на Воробьевых горах, которое первоначально предназначалось для посольства Соединенных Штатов, но ему отдали только что построенный жилой дом на Моховой, и в следующем году развернулись строительные работы

В институте были проведены выдающиеся работы по исследованию низких температур, но Капица отказался работать над атомной бомбой, и после войны его выгоняют из его же института, уполномоченный Берии решает все вопросы, новый директор А.П. Александров водворяется с семьей в дом Капицы, построенный для него на территории института.

Капица, однако, не сдается – в дни языческого поклонения Сталину во время его 70-летия он осмеливается не присутствовать на ритуальных торжественных заседаниях ни в Академии наук, ни в Московском университете, и его отстраняют от преподавания. После смерти диктатора Капицу возвращают в институт, возобновляются его научная работа, знаменитые «капичники», как назывались семинары Капицы, но он остается таким же самостоятельным и неуправляемым – в августе 1973 г. вопреки настойчивым уговорам президента Академии наук Келдыша он отказывается поставить свою подпись под осуждением А.Д. Сахарова, где «красовались» подписи 40 академиков, клеймивших его позором.

Сейчас в двухэтажном здании у небольшого пруда в глубине институтской территории, где жил П.Л. Капица, находится мемориальный музей.

За аскетичным зданием Института физических проблем стоит великолепное здание другого Института – химической физики, занимающего замечательный памятник Москвы эпохи классицизма – так называемую «Мамонову дачу».

Центр этого здания выделен шестиколонным ионическим портиком с полукруглым окном мезонина и купольной ротондой. Боковые флигели соединены с центральным объемом переходами.

Историю усадьбы впервые подробно исследовал и сделал о ней доклад в 1922 г. член комиссии «Старая Москва» Н.С. Пучков. Это место долгое время принадлежало фамилии Салтыковых: в архиве Министерства юстиции Пучков обнаружил первое упоминание о нем, датируемое 1635 г., когда усадьба была приобретена боярином Борисом Михайловичем Салтыковым. Это он вместе с братом Михаилом интриговал против женитьбы царя Михаила Федоровича на Марии Хлоповой, оговорив ее в опасной болезни. Ее сослали в Тобольск, но потом выяснилось, что Хлопова была вполне здорова: «И изысканы быша таковии: тии же окаяннии Михайловы дети Салтыкова, два брата, Цареве матери племянники, Борис да Михайло, повинушася о сем, яко сего ради тако сотворихом, понеже нам удаленом быти царева лица и сана своего лишитися».

Сын Михаила Салтыкова боярин Петр, ровесник царя Алексея Михайловича, был очень близок к нему. Его хвалили за редкое благоразумие, верность, и потому царь поручил Петру Салтыкову важный Малороссийский приказ и доверил участвовать в низложении патриарха Никона.

Его сын, Алексей Петрович Салтыков, был пожалован в бояре в 1682 г., а в 1713 г. назначен московским губернатором, впрочем, он задержался не надолго, так как его обвинили в злоупотреблениях.

Род Салтыковых владеет усадьбой до 1709 г. – тогда ее получает в результате обмена подполковник Преображенского полка князь Василий Владимирович Долгоруков, в своей карьере переживший несколько падений и взлетов, живой пример непостоянства придворной жизни. Во времена Петра он был одним из ближайших его помощников, отличился в Полтавской битве и при торжественном въезде победителей в Москву ехал по левую сторону от царя, в то время как Меншиков по правую; в 1718 г. из-за причастности к делу царевича Алексея его лишили чинов, орденов, имения и сослали в Казань. Екатерина I возвратила его, а Петр II сделал генерал-фельдмаршалом и пожаловал 1000 душ; однако императрица Анна Иоанновна из-за дерзких выражений его жены в свой адрес конфисковала все его имения и сослала в Соловки, а Елизавета Петровна вернула ему чин и назначила президентом Военной коллегии. Герцог де Лирия, испанский посол в России, так писал о Долгорукове: «Человек умный, храбрый, честный и довольно хорошо знавший военное искусство. Он не умел притворяться и часто доводил искренность до излишества (чему и был, наверное, обязан своими падениями. –Авт.); был отважен и очень тщеславен; друг искренний, враг непримиримый… Он жил благородно, и я поистине могу сказать, что это такой русский вельможа, который более всех приносил чести своему отечеству».

В 1744 г. В.В. Долгоруков продал Васильевское, как стала называться усадьба, князю Василию Михайловичу Долгорукову, другому московскому губернатору, более чем на полстолетия позже А.П. Салтыкова. В.М. Долгоруков сделал блестящую военную карьеру: начал службу 13 лет, а уже в 14 участвовал в штурмах Перекопа и Очакова; при Екатерине II его назначили командовать армией для завоевания Крыма, что он и исполнил блистательно. За этот подвиг Долгоруков получил приставку Крымский к своей фамилии, шпагу с алмазами, 60 тысяч рублей и бриллиантовые знаки ордена Св. Андрея Первозванного; но, обидевшись, что ему не дали звания фельдмаршала, предпочел остаться не у дел, пока в 1780 г. не был назначен в Москву главнокомандующим. В.М. Долгоруков-Крымский пользовался любовью москвичей, был горяч, но справедлив. Как бывает часто, жители столицы ценили в своем начальнике не столько знание законов и верность им, сколько патриархальное обхождение и справедливость: Долгоруков сам сознавался в своей неопытности, но искренне старался быть беспристрастным: «отечески творил суд и расправу по своему разумению; доступ к нему был всегда свободен, и даже во время припадков подагры, в халате, он принимал просителей, лежа на диване». «Он жил по-русски, хороший был хлебосол, щедрый человек и всем благоприступен. Москва долго о нем плакала, тужит и доныне при всяком сравнении с заступающим его место», – вспоминал государственный деятель и поэт И.М. Долгоруков.

Через два года после назначения Долгоруков-Крымский скоропостижно умер и был похоронен в своем подмосковном имении Волынщина-Полуектово, где и до сих пор стоит прекрасный усадебный дом, окруженный полукругом флигелей.

Поэт князь Ю.А. Нелединский-Мелецкий написал такую эпитафию ему:

Прохожий, не дивись, что пышный мавзолей

Не зришь над прахом ты его;

Бывают оною покрыты и злодеи;

Для добродетели нет славы от того!

Пусть гордость тленные гробницы созидает,

По Долгорукове ж Москва рыдает!

При нем Васильевское стало роскошным имением, с большим дворцом, выстроенным в 1756–1761 гг. Согласно найденной историком архитектуры М.В. Нащокиной описи конца XVIII в., в усадьбе находился каменный дом с антресолями, за ним были два пруда, там же стояли и беседки, а также пять турецких каменных «домиков» и «два корпуса наподобие турецких крепостей», построенные по случаю приема Екатерины II в 1780 г.; в усадьбе также находилось много хозяйственных строений, а «при

Английский путешественник Уильям Кокс побывал у Долгорукова: «…мы остановились в Васильевском, загородном доме князя Долгорукова, который стоит на верхушке холма, у подошвы которого здесь течет, огибая его, река Москва, которая здесь шире, чем в других местах; с холма открывается роскошный вид на обширный город; дом – обширное деревянное здание, к которому мы поднялись по трем террасам… В саду находятся несколько моделей крепостей, которые были им осаждены и взяты, между прочими, модель Керчи и Перекопа».

В своей подмосковной усадьбе Долгоруков давал роскошные праздники. Об одном из таких, данном в честь тезоименитства наследника престола Павла Петровича, сообщала газета «Московские ведомости»: «…в сих торжествах отменное свое усердие оказал его сиятельство генерал-аншеф и ордена святого Александра кавалер, князь Василей Михайлович Долгоруков, у которого в загородном доме, называемом Васильевское, в оба оные дни, приехав от молебна, по приглашению чрез разосланные печатные билеты, обретающиеся здесь господа сенаторы, генералитет и прочия, как светские, так и духовныя знатные персоны весьма великолепно и богато, с крайним порядком и удовольствием всех, трактованы были, как обеденным, так и вечерним кушанием, за зделанным в одной галлерее фигурным столом на 150 кувертов, в сверх того и в других покоях за несколькими столами, где при питии за высочайший Ея Императорского Высочества здравия, из поставленных в оном доме пушек производилась пальба. В оба ж дни с пятаго часа по полудни начинался бал, на котором, так как и за ужинным столами по таковому же приглашению от супруги его сиятельства княгини Настасьи Васильевны, присутствовали знатныя дамы и девицы, и бал, состоя в персонах в двухстах обоего пола, продолжался всегда до совершенного разсвета следующего дня; а между тем безпрестанно подаваемы были служащие к прохлаждению напитки и нынешнего времени фрукты и конфекты. При чем для смотрения столов и бала впускаемы были также в покои купечество и мещанство; а особливо для них зделан был театр, на котором учрежденные от полиции актеры представляли разные комедии, которых бывшия у его сиятельства знатные особы смотрели из галлереи. Как дом его сиятельства, так и проезжая к Москве реке дорога были иллюминованы. А 28 числа в 12 часу пополудни зажжен был фейерверк…»

После кончины В.М. Долгорукова-Крымского Васильевское перешло к его сыну, тоже Василию (таким образом, почти на протяжении всего XVIII в. Васильевским владели три поколения Долгоруковых по имени Василий).

В начале XIX в. усадьба принадлежала князю Н.Б. Юсупову: знаток московских происшествий А.Я. Булгаков сообщал о приеме в Москве принца Оранского: «Устраивается праздник в Архангельском у Юсупова; будет еще обед у Юсупова в Васильевском, когда принц поедет на Воробьевы горы».

Николай Борисович Юсупов был владельцем и другой подмосковной усадьбе, купленной им в 1810 г., но если Архангельским Юсуповы владели до большевистского переворота, то Васильевское сравнительно недолго принадлежало им.

Н.Б. Юсупов, один из самых богатых людей в России, в молодости много путешествовал по Европе, был знаком с известными людьми, собрал первоклассные произведения искусства. В России он занимал важные должности – был директором и Эрмитажа, и императорских театров, в Москве руководил Кремлевской экспедицией, заседал в Сенате и в Государственном совете. Юсупов владел большой усадьбой со старинными палатами в Большом Харитоньевском переулке (№ 21), где одно из строений в 1801–1803 гг. снимал Сергей Львович Пушкин. Сын его побывал у Юсупова в Архангельском и обратился к нему с посланием «К вельможе», вызвавшим противоречивые отклики:

Ты понял жизни цель: счастливый человек,

Для жизни ты живешь. Свой долгий ясный век

Еще ты смолоду умно разнообразил…

<…>

Ступив за твой порог,

Я вдруг переношусь во дни Екатерины,

Книгохранилище, кумиры, и картины,

И стройные сады свидетельствуют мне,

Что благосклонствуешь ты музам в тишине,

Что ими в праздности ты дышишь благородной.

В отзывах современников Юсупов, правда, представал в несколько ином виде: «Человек умный, любитель искусств, женщин и шутов», он, по словам Ф.В. Ростопчина, «только и делал, что бегал, чтобы ускользнуть от скуки; обладал большим богатством, имел множество слуг, ненужных любовниц, попугаев и обезьян». Посещение Юсупова и отношение к стихам Пушкина выразил еще один современник: «Помню эти огромные залы, убранные во вкусе Людовика XV, множество картин и статуй, множество грубой челяди; наконец, кабинет сибарита, его пресыщенную, сонную фигуру, белый шлафор, и церемонию его пудрения головы. Странно, что Пушкин не нашел в России, к кому обратиться с прекрасными своими стихами».

В послепожарное время главный дом, возможно, перестраивался: на фасаде появились позднеампирные декоративные детали, что позволило предположить участие архитектора Д. Жилярди.

Уже в последние годы жизни Юсупова (он скончался в 1831 г.) Васильевское уже не такая роскошная и пышная усадьба, какой она была когда-то. Так, в 1829 г. некий херсонский купец второй гильдии И.И. Плет нанимает «дачу Васильевское» на два года, с тем «чтоб в протекающей мимо оной дачи Москве-реке производить мне во все годовое время мойку русских и тонких шерстей и сушку и сортировку оных». В контракте подчеркивалось, что сортировка этих самых «шерстей» должна производиться «в тамошнем господском доме волно наемными по пачпортам людми», а херсонский купец оговаривал, что «и во оном же доме самому мне жить…».

Васильевское 5 мая 1831 г. сдается для проживания М.А. Дмитриева-Мамонова, а в 1833 г. опека над ним приобретает усадьбу у сына Н.Б. Юсупова для того же Дмитриева-Мамонова, и там поселяется этот безумец, чья жизнь трагически закончилась здесь же после почти тридцати лет фактического заточения.

Отпрыск знатного и древнего рода, ведущего свое происхождение от Владимира Мономаха, граф Матвей Александрович Дмитриев-Мамонов уже в молодом возрасте, 21 года, стал обер-прокурором Сената. В 1812 г. на свои средства Дмитриев-Мамонов организовал целый полк и в чине генерал-майора командовал им в военных действиях, однако, получив выговор за то, что его полк, стоя на квартирах, сжег селение, оскорбился и вышел в отставку. Он поселился в своей усадьбе в Дубровицах, а со временем у него появились признаки душевной болезни. Он жил полным затворником, слуги подавали ему питье,

Он страдал припадками безумия, воображая себя папой и римским императором, но в промежутках обнаруживал полную ясность и глубину ума. Многие из опекунов отнюдь не были добросовестны, а врачи того времени применяли к душевнобольным обычную практику смирительных рубашек и обливания холодной водой, так что граф справедливо жаловался: «Как меня мучили и, муча, обкрадывали!» Умер Дмитриев-Мамонов в возрасте 73 лет, по одной версии, скоропостижно, когда шел из спальни в библиотеку, а по другой – от ожогов разлившегося по ночной рубашке и воспламенившегося одеколона.

После смерти Дмитриева-Мамонова осталось громадное состояние: он имел 90 тысяч десятин земли, 15 тысяч крепостных, капитал его достигал почти 200 тысяч рублей, и это не считая драгоценностей на ту же сумму. Васильевское перешло к действительному статскому советнику, бывшему московскому губернатору И.С. Фонвизину, дальнему родственнику Дмитриева-Мамонова (его тетка была замужем за И.А. Фонвизиным, отцом писателя). Новый владелец, как и предыдущие, задавал пышные пиры с многочисленными гостями в усадьбе, но, по-видимому, его денежные дела пошатнулись, и он был вынужден сдавать Мамонову дачу в аренду под больницу для душевнобольных доктора Левенштейна, которая занимала ее с 1877 до 1883 г. По воспоминаниям родственников доктора, дом тогда находился в полном порядке, но особенно хорош был парк, полный статуй мифологических героев. Однако И.А. Фонвизин не смог выкупить усадьбу, заложенную в Кредитном обществе, и в 1883 г. ее приобрел садовник Ф.Ф. Ноев, превративший Мамонову дачу в крупное, почти промышленного масштаба, цветоводческое хозяйство, которое было таким известным в Москве, что иногда Мамонову дачу называли Ноевой.

В 1908 г. Московская городская дума обсуждает вопрос о приобретении Мамоновой дачи, но останавливает высокая цена – сначала 15 рублей за квадратную сажень, потом ее снизили до 9 рублей, и в 1910 г. покупка все-таки состоялась: в начале 1912 г. было решено превратить Васильевское в сад общественного пользования – привести в порядок парк, разбить дорожки и цветники, построить музыкальную эстраду, кофейню, устроить площадку для лаун-тенниса. Все это требовало немало денег, и в конце концов решили попробовать сначала сдать главный дом внаем под ресторан, однако наступили военные времена и было не до того.

После коммунистического переворота в октябре 1917 г. Васильевское разрушалось все более и более и находилось в отчаянном состоянии, и только после настоятельных обращений архитектора С.К. Родионова к властям имение взял под охрану Главмузей, и там был восстановлен относительный порядок.

В 1921 г. во время одного из спортивных праздников члены Коминтерна заинтересовались покинутым дворцом и выразили пожелание устроить там школу и Музей физической культуры, на что последовало указание начать ремонт, который длился долго и лениво: выломали сгнившие перекрытия да уничтожили редчайшую орнаментальную роспись.

Весной 1922 г. отремонтировали нижний этаж и поместили там приют для детей голодающих, в 1923 г. тут останавливались иностранные гости сельскохозяйственной выставки, а также проживала чета Луначарских – сам нарком просвещения и его жена, актриса Н.А. Розенель, а 3 августа 1924 г. в Васильевском открыли Центральный музей народоведения, или Этнопарк, в котором демонстрировались предметы быта и промыслов, одежда народов СССР. Музей просуществовал до войны, потом его передали в Ленинград, а здание теперь, как уже говорилось, занимает Институт химической физики Академии наук.

Вероятно, самое старое строение на Воробьевых горах – это царский дворец, от которого, может быть, еще остались каменные фундаменты. История его, возможно, начинается с седой старины, со времени великой княгини Софьи Витовтовны. С той поры дворец неоднократно перестраивался согласно нуждам царского двора. Есть также свидетельство иностранного путешественника Энгельберта Кемпфера, побывавшего в Москве летом 1683 г., о том, что на Воробьевых горах жили бояре, приближенные ко двору, значит, там был целый городок, в котором обосновался царский двор.

В конце прошлого века известный архитектор и реставратор Н.В. Султанов случайно приобрел чертежи XVIII в. Воробьевского дворца. Он опубликовал их, сопроводив своим исследованием истории дворца. Это было огромное, даже и на наши мерки, здание – высотой около 15 метров и более 160 метров длиной, стоявшее почти на бровке обрывистого холма. На каменном подклете находились два деревянных этажа, завершавшиеся крутой крышей. Первое упоминание о княжеском дворце встречается в летописном сообщении о набеге крымцев в 1521 г., а под 1527 г. летописец записал, что великий князь «жил в Воробьеве до Успенья». Есть и известие о том, как в 1547 г., «Юня 1, в 14 час дни, взошла туча с зимнего Западу, и молонья велика, и гром страшен, а загореся от молнии верх терема Воробьевского, и сгоре терем и все хоромы на Царском дворе в Воробьеве».

При царском дворце на Воробьевых горах, как и полагалось, была домовая церковь, которая упоминалась в сообщении о том, как царь Алексей Михайлович 29 мая 1666 г. на именины великой княжны Феодосии Алексеевны слушал всенощную в селе Воробьеве «в хоромех». Дворцовая церковь, освященная в честь иконы Богоматери «Живоносный источник», упоминается и в 1811 г., но позже сведений о ней нет. Была еще и временная, так называемая полотняная церковь Воскресения Христова, упоминаемая с 1675 г., а за 1681 г. есть сведения о деревянной церкви во имя Сергия Радонежского в дворцовом саду.

Конечно, царский дворец много раз перестраивался и обновлялся, в особенности к приездам царей. Известно, что Алексей Михайлович любил бывать на Воробьевых горах, ходил отсюда в патриаршее село Троицкое-Голенищево. Рядом на Воробьевых горах был и двор его «собинного друга» патриарха Никона – И.Е. Забелин пишет в своей «Истории Москвы», что Никон заложил двор 30 апреля 1657 г. в селе Красном, как прозывалось тогда село Воробьево, и на «окладе» его присутствовал сам Алексей Михайлович, нарочно для этого прибывший на Воробьевы горы.

Историки подмосковных сел Владимир и Григорий Холмогоровы приводят дату строительства последнего царского дворца на этом месте – при царевне Софье Алексеевне в октябре 1684 г. «велено под деревянные хоромы сделать каменные подклеты в длину на 80 сажень без аршина, поперег на 6 саженей с полусаженью, пятьдесят житей, да под те хоромы проезд». Царевне, однако, не пришлось пожить в новом дворце – вскоре полную власть обрели царедворцы, окружавшие молодого Петра.

Он сюда приезжал и останавливался на несколько месяцев, развлекаясь потешными полками: как-то в Оружейную палату был прислан уже негодный, «из походу из села Воробьева потешный большой барабан, верхняя кожа во многих местах пробита и снуры изорваны…». На Воробьевых горах родилась еще одна любимая петровская потеха – стрельба

Известно, что в декабре 1707 г. Петр приезжал на Воробьевы горы для осмотра первой в России зеркальной фабрики – здесь находился исключительный по качеству песок. Воробьевским песком долгое время, еще даже и в XX столетии, пользовались вместо промокательной бумаги.

По словам Корнелия де Бруина, который отсюда, «с высоты дворца Царского», нарисовал панораму Москву, «в нижнем жилье этого дворца было 124 покоя, и я полагаю, что столько же было и в верхнем. Он обнесен был деревянною стеною; расположен же на высоте горы против Девичьего монастыря, по другую сторону Москвы-реки в 3 верстах на запад от столицы».

Он же отметил, что на Воробьевых горах находился «стеклянный завод, на котором делают всякого рода зеркала, между прочим, в три аршина с четвертью в вышину». В августе 1709 г. Петр I указал отдать стеклянные заводы, кроме зеркального, на 10 лет англичанину Вилиму Лейду «для того что он Вилим обещался тот стеклянный завод умножить и выучить тому стеклянному делу русских людей двенадцать человек».

К XVIII в. дворец стал таким ветхим, что при Анне Иоанновне было решено его сломать, в 1744 г., уже при Елизавете Петровне, в Москву был послан архитектор Бартоломео Растрелли, который осмотрел его и донес, что «верхний апартамент весь обвалился и огнил и никуда не годится и переправить никак не возможно». Тогда предполагали разобрать верх, но за неимением средств так ничего и не сделали. Через восемь лет опять вернулись к мысли о царской резиденции на Воробьевых горах: «высочайшее намерение изволит иметь на Воробьевых горах немалому строению вновь быть…», для чего было указано все осмотреть и снять «окуратные планы и профили с показанием на некоторое разстояние кругом ситуацы». Через несколько лет посадили березовую рощу и привели в относительный порядок ветхий дворец, предварительно снеся деревянные этажи.

Когда в Москве пышно праздновали заключение мира с Турцией, Екатерина II сначала остановилась в Пречистенском дворце, специально построенном на Волхонке, но он оказался неудобным, и она вскоре переехала в Коломенское, а 25 апреля 1775 г. посетила Воробьевы горы: «После стола в 3 часа Ея Императорское Величество соизволила с дежурными фрейлинами и кавалерами предприять шествие в каретах на Воробьевы горы, куда, по прибытии, Ея Величество соизволила выдти из кареты и гулять по лугу с полчаса времени».

После того как закончились празднества, возник вопрос, что делать с Пречистенским дворцом, и Екатерина приказала перенести его на Воробьевы горы и поставить на каменный этаж старого дворца.

Ухода за ним не было, и вскоре он уже совсем обветшал: английский путешественник Уильям Кокс, бывший в России в конце XVIII в., записал: «Великолепнейший вид на Москву открывается с так называемых Воробьевых гор, где находятся развалины большого дворца, построенного Алексеем Михайловичем». Историк М.П. Погодин рассказывал, что он в молодости, то есть в начале XIX в., еще видел «остатки дворца Иоанна Грозного».

Окончательно сломан дворец был, вероятно, уже при строительстве храма Христа Спасителя, но фундамент его остался и был уничтожен (возможно, частично) только в начале XX в., когда устраивался резервуар Рублевского водопровода. Закладка его состоялась 10 сентября 1900 г., и газета «Русские ведомости» сообщала, что при работах «мало-помалу были отрыты все стены древнего дворца». Разборка производилась без археологов, и тогда погибли исключительно ценные свидетельства прошлого: как писали в то время, уничтожались и остатки погребений, и белокаменные кресты, и детали декоративного убранства дворца…

В конце XIX – начале XX в. город быстро рос: если в 1897 г. в Москве проживало 1 миллион 39 тысяч человек, то в 1907 г. насчитывалось 1 миллион 346 тысяч, а в 1912 г. уже 1 миллион 618 тысяч. Стало ясно, что Мытищинский водопровод, действовавший тогда, не справится с возросшими потребностями – уровень воды в его колодцах сильно понизился, а содержание солей увеличилось. Единственным возможным источником воды для большого города была Москва-река, на которой для водозабора выбрали место около деревни Рублево.

Инициатором и главным организатором строительства был известный инженер Н.П. Зимин. К 1904 г. в Рублеве выстроили водоприемник, насосную станцию, отстойники, фильтры, лабораторию. Вода подавалась в отстойники, где осаждались твердые и сравнительно большие частицы, а далее проходила на так называемые английские фильтры, из мелкого песка и гравия, где отфильтровывались самые мелкие частицы. Была также устроена и химическая очистка коагулянтами и хлорированием. От Рублева вода перекачивалась по 900-миллиметровым чугунным трубам на расстояние в 15 километров на Воробьевы горы, где и построили подземные резервуары. И теперь еще можно видеть надземное их оформление: отделанное крупным рустом здание входной камеры рублевских резервуаров, к которому ведут несколько маршей лестниц. На верху здания устроили платформу, на которой предполагалось разместить общедоступную смотровую площадку.

Отсюда, с Воробьевых гор, были протянуты две нитки водоводов – одна через Калужскую заставу к Калужской площади, а другая под Москвой-рекой к Большой (Пироговской) Царицынской улице. В дальнейшем Рублевскую станцию, которая снабжала почти всю Москву (она давала чуть ли не 90 процентов всей водопроводной воды), неоднократно расширяли и модернизировали.

Вместе с устройством водопровода Московская городская дума задумала устроить вокруг резервуара парк: в 1900 г. приобрели свыше 70 десятин земли, на склоне предполагалось разбить террасы, проложить дорожки, через овраги сделать мостики, но почти ничего не сделали.

Воробьевы горы задолго до сооружения Рублевского водопровода были сценой грандиозного строительства: их выбрали для возведения храма Христа Спасителя по проекту Витберга.

Карл-Магнус Витберг принял православие под именем Александр, в честь императора, своего покровителя. Архитектор родился в семье шведа, приехавшего в Петербург, и с детства, как сам вспоминал, «большую склонность имел к изящным искусствам». Граф А.С. Строганов помог его поступлению на казенный счет в Академию художеств. Он выделялся большими успехами – получил первую золотую медаль с правом заграничной командировки, которой он, однако, не воспользовался. Остатки некогда великой армии Наполеона 14 декабря 1812 г. покинули пределы России, и император Александр I обнародовал манифест о сооружении храма Христа Спасителя в благодарность «чудесному» спасению государства: «В сохранение вечной памяти того беспримерного усердия, верности и любви к Вере и Отечеству, какими в сии трудные времена превознес себя народ Российский, и в ознаменование благодарности Нашей к Промыслу Божиему, спасшему Россию от грозившей ей гибели, вознамерились Мы в Первопрестольном граде Нашем Москве создать церковь во имя Спасителя Христа».

Витберг был увлечен идеей постройки храма, но, как писал он, «не занимаясь никогда архитектурой и полагая невозможным успешное решение мое задачи, я со скорбью должен был ограничиться одной идеей». Но

Что же представлял собою этот храм? Никто лучше А.И. Герцена, хорошо знавшего художника, не описывал проект: «Храм Витберга, как главный догмат христианства, тройственен и неразделен. Нижний храм, иссеченный в горе, имел форму параллелограмма, гроба, тела; его наружность представляла тяжелый портал, поддерживаемый почти египетскими колоннами; он пропадал в горе, в дикой, необработанной природе. Храм этот был освещен лампами в этрурийских высоких канделябрах, дневной свет падал в него из второго храма, проходя через прозрачный образ рождества. В этой крипте должны были покоиться все герои, павшие в 1812 г., вечная панихида должна была служиться о убиенных на поле битвы, по стенам должны были быть иссечены имена всех их, от полководцев до рядовых. На этом гробе, на этом кладбище разбрасывался во все стороны равноконечный греческий крест второго храма, – храма распростертых рук, жизни, страданий, труда. Колоннада, ведущая к нему, была украшена статуями ветхозаветных лиц… Над ним, венчая его, оканчивая и заключая, был третий храм в виде ротонды. Этот храм, ярко освещенный, был храм духа, невозмущенного покоя, вечности, выражавшейся кольцеобразным его планом. Тут не было ни образов, ни изваяний, только снаружи он был окружен венком архангелов и накрыт колоссальным куполом».

Началась напряженная работа по подготовке к строительству, место для которого выбрал сам архитектор и одобрил император, который называл Воробьевы горы «короною Москвы».

Торжество закладки храма состоялось в холодный, пасмурный день 12 октября 1817 г.; на него собралось почти все население Москвы – около четырехсот тысяч, пятьдесят тысяч войска расставили по пути следования процессии, в которой участвовали императорская фамилия и все московское духовенство. Местом сбора была небольшая церковка Тихвинской иконы Богоматери, стоявшая в лужниковских полях. Отсюда по заново устроенному деревянному настилу все прошествовали к временному мосту на другую сторону Москвы-реки на место закладки.

Часто пишут и говорят, что храм строился на пожертвования, но это грандиозное строительство осуществлялось казной. Сначала были куплены 23 тысячи крепостных, часть которых насильственно согнали на стройку. «Человеческий муравейник напоминали в то время склоны Воробьевых гор, – пишет историк А.А. Шамаро, напечатавший один из лучших очерков по истории храма. – В 1822 г. там работало 1500 человек, в следующем – около 2000, а еще год спустя – свыше 4000. Условия труда и жизни были ужасающими».

Строительство шло очень трудно: Витберг, неопытный в хозяйственных делах, не терпел вмешательства, около такого денежного дела вертелось множество жуликов, и после неожиданной смерти Александра I, неизменного защитника архитектора, ему пришлось худо: к воровству одних присоединились зависть и честолюбие других. Николай I велел остановить стройку и расследовать дело, процесс тянулся десять лет, Витберга признали виновным и сослали в Вятку.

На Воробьевых горах остались лишь разрытый склон и груды камней, подготовленных для фундаментов. Уже значительно позже на месте закладки поставили крест на небольшом постаменте, освященный 12 августа 1912 г., в дни празднований столетия Отечественной войны; в советское время тут стоял лишь облупленный постамент, вызывавший недоуменные вопросы гулявших.

Здесь два друга дали клятву всю жизнь посвятить борьбе с несправедливостью, с жестокостью самодержавия, за счастье и права людей. Много лет спустя Герцен рассказывал об этом в лучшем мемуарном произведении русской литературы «Былом и думах»: «В Лужниках мы переехали на лодке Москву-реку… Мы… взбежали на место закладки Витбергова храма на Воробьевых горах. Запыхавшись и раскрасневшись, стояли мы там, обтирая пот. Садилось солнце, купола блестели, город стлался на необозримое пространство под горой, свежий ветерок подувал на нас, постояли мы, постояли, оперлись друг на друга и, вдруг обнявшись, присягнули, в виду всей Москвы, пожертвовать нашей жизнью на избранную нами борьбу. Сцена эта может показаться очень натянутой, очень театральной, а между тем через двадцать шесть лет я тронут до слез, вспоминая ее, она была свято искренна, это доказала вся жизнь наша».

На этом месте в 1978 г., 11 декабря, был поставлен знак в память клятвы двух друзей, Александра Герцена и Николая Огарева – изогнутая вертикаль из двух частей, символизирующих дружбу двух юношей и завершающихся двумя светильниками – символами борьбы с самодержавием – журналом «Полярная звезда» и газетой «Колокол». Позади – низкая стенка с барельефами Герцена и Огарева и надписью. Авторы этой композиции – скульптор М.А. Шмаков, архитекторы Р.Г. Кананин и Ю.В. Ильин-Адаев.

В оставшихся после строительства храма Христа Спасителя бараках, где жили рабочие, во второй половине XIX в. устроили пересыльную тюрьму: в нее из многих мест свозили преступников, чтобы отсюда партиями их отправлять в Сибирь. В пересыльную тюрьму каждую неделю приезжал главный доктор московских тюремных больниц Федор Петрович Гааз (или Фридрих Иосиф Хаас, его немецкие имя и фамилия). Уроженец Германии, он поселился в Москве в 1813 г., приобрел хорошую врачебную практику и стал состоятельным человеком, но после того, как стал членом комитета попечительного о тюрьмах общества и познакомился с порядками русских тюрем, Гааз оставил практику и отдавал все силы и средства, помогая заключенным, заслужив у них прозвище «святой доктор». Он неустанно боролся за ослабление жестоких страданий заключенных, вступая часто в споры с гражданскими и церковными чиновниками, такими как московский митрополит Филарет, стыдя его и упрекая в том, что он забыл милосердного Христа. Гааз добился отмены приковывания ссыльных к железному пруту, как считалось, «лучшему средству предотвращения побегов», замены тяжелых кандалов легкими, обшитыми сукном или кожей. Гааз присутствовал при отправлении каждой партии заключенных, шел с ними несколько верст и, прощаясь, оделял их нравоучительными книгами и едой.

Здесь часто бывал под конец своей жизни и Александр Иванович Тургенев, брат декабриста Николая Тургенева, также щедро благотворивший заключенным.

Недалеко от рублевского резервуара находится популярная смотровая площадка, расположенная на самой высокой точке Воробьевых гор. С правой стороны от нее – лыжный трамплин, который сооружался с ноября 1951 г. и был открыт 1 марта 1953 г., с левой стороны – скромное здание церкви Троицы, бывшей приходской церкви села Воробьево.

В селе, надо думать, первоначально жили те, кто обслуживал великокняжеский, потом царский дворец. Впоследствии оно стало обычным пригородным селом, сохранявшим, однако, тесные связи с городом. Сюда, на Воробьевы горы, часто приезжали горожане: здешние гулянья становятся популярными примерно

О церкви в селе Воробьеве знали еще в XVI в. Здание ее вначале было деревянным, но оно много раз перестраивалось, пока, наконец, «приходские люди» вместе с причтом не подали прошение: «вместо ветхой деревянной церкви вновь выстроить трехпрестольную каменную и к ней колокольню каменную ж». Преосвященный Августин, управлявший Московской епархией, 16 декабря 1813 г. повелел «храм освятить и святой антиминс (льняной платок с зашитыми частицами мощей, на котором можно совершать богослужение. –Авт.) выдать».

Место алтаря старого храма было отмечено белокаменной плитой, которая лежала недалеко от нынешнего главного входа в храм. Церковное здание, построенное на речном обрыве, обычно по композиции: в ряд с запада на восток поставлены колокольня, трапезная и четверик собственно церкви, с четырех-колонными тосканскими портиками и широкой ротондой. Церковь украшена фресками с изображениями преподобного Сергия и святителя Николая, в честь которых освящены придельные храмы. В интерьерах – росписи конца XIX – начала XX в., а иконы относятся к XVIII и XIX вв. С левой стороны стоит несколько вычурное здание крестильни, выстроенное в конце 1980-х гг. Необычно то, что Троицкий храм никогда не закрывался, продолжая работать даже в самые глухие советские времена, и более того, как говорят, даже не был запрещен колокольный звон, доносившийся до Москвы.

Левее церкви, примерно в 100 метрах от нее, на краю обрыва, там, где теперь находится небольшая площадка над уходящей вниз кручей Воробьевых гор, стояло красивое трехэтажное деревянное строение ресторана Петра Крынкина, с террасы которого была видна вся Москва за полями и огородами Лужников. Он работал круглый год, зимой устраивались катания с гор на лыжах и санках, предполагали даже организовать прогулки по замерзшей Москве-реке на оленях, а летом посетителей доставляли моторные лодки, ходившие каждые полчаса от центра города до Воробьевых гор. Ресторан имел даже свой собственный небольшой пароходик, доставлявший клиентов к подножию Воробьевых гор.

Сохранилось много предреволюционных фотографий ресторана. Внимательно вглядываешься в беззаботных посетителей, сидящих за столиками, мужчин в котелках и фуражках, элегантных женщин в шляпах, украшенных цветами, улыбающихся и совсем не подозревающих, какие беды нагрянут на них скоро… С приходом власти большевиков было не до ресторанов и беззаботной жизни – он долго стоял беспризорным, пока на него не обратили внимание новые власти и не сделали там главный дом Красного стадиона, который в советское время сгорел, и от него не осталось и следа.

По замыслу руководителя организации, созданной для всеобщего военного обучения (Всеобуч), Н.И. Подвойского, на склонах Воробьевых гор намечалось выстроить целый город из десятков зданий – стадиона на 40 тысяч зрителей, дворца спорта, открытого театра и многих других, так, чтобы на всем протяжении от Крымского моста до устья Сетуни образовался Парк имени Революции, где можно было бы проводить различные мероприятия – от спортивных соревнований, театральных представлений, «состязаний на первенство в науке, в искусстве, в изобретениях» до, вероятно, самого главного действа – «сосредоточения мирового мятежа на Воробьевых горах».

В 1920 г. здесь состоялась закладка Всероссийского Красного стадиона. Присутствовало 10 тысяч допризывников Москвы, Твери и Петрограда, а также делегаты II конгресса Коминтерна, III съезда комсомола и делегаты «рабочих районов». В дальнейшем пришлось отказаться от этой затеи, и все эти предположения, к счастью, не были претворены в жизнь, Воробьевы горы остались почти нетронутыми, только уже в хрущевские времена часть их от так называемой Остроумовской рощи за площадкой крынкинского ресторана, где была дача известного врача А.А. Остроумова, и до Мосфильмовской улицы застроили престижными особняками для партийной элиты. Этот «поселок» по обе стороны шоссе язвительные москвичи прозвали «Заветами Ильича».

Самое заметное здание на Воробьевых горах – это Московский университет, старейший русский университет, основанный в 1755 г. Указ о его открытии подписала по представлению И.И. Шувалова императрица Елизавета Петровна 12 января старого стиля, в День святой Татьяны, и с тех пор этот день является праздником всех студентов, за исключением нескольких десятков лет господства коммунистов, постаравшихся вытравить память о нем. Однако Московский университет не самое старое учебное заведение в России. Им можно считать Московскую духовную академию в Сергиевом Посаде, ведущую свою родословную от Славяно-греко-латинской академии, основанной в 1687 г.

Университет сначала помещался на месте нынешнего Исторического музея, где находилось несколько различных учреждений, и в том числе Главный комиссариат, хранивший здесь 2 миллиона рублей, весивших более 100 тысяч пудов, – это все были медные деньги. Требовался большой ремонт, и только 7 мая 1755 г. университет открыли в его помещении на Красной площади. Однако вскоре выяснилось, что оно тесно, и поэтому пришлось нанять дом князя Репнина на углу Моховой и Большой Никитской улиц. В конце концов, на Моховую переселился весь университет, для которого Казаков выстроил великолепный дворец, перестроенный Д. Жилярди после пожара 1812 г.

Тут университет дожил до того времени, когда ему предназначили одно из восьми высотных зданий, намеченных к постройке в послевоенной Москве, на Воробьевых (тогда Ленинских) горах. Любопытно, что еще в 1775 г. профессора Московского университета просили отвести университету другое «способное место, на котором бы расположить и совсем вновь построить для онаго дом… например, на Воробьевых горах…».

В 1947 г. было опубликовано постановление о постройке в Москве многоэтажных зданий, а в марте следующего года одно из них было отдано университету,

Авторами проекта были архитекторы Л.В. Руднев, С.Е. Чернышев, П.В. Абросимов, А.Ф. Хряков, инженер В.Н. Насонов, создавшие самое большое университетское здание в мире. Для него смонтировали оригинальной конструкции стальной каркас, весивший 40 тысяч тонн, уложили 170 миллионов кирпича, десятки тысяч кв. метров мрамора и гранита. Одновременно со строительством на десятках заводов и фабрик изготавливалось уникальное оборудование – как приборы и научные установки, так и предметы бытовые: мебель, шторы, посуда и пр. Лучшие скульпторы и художники получили заказы на сотни скульптур и картин. Для университета работали В.И. Мухина, Л.Е. Кербель, С.Д. Меркуров, В.Е. Цигаль, Н.В. Томский, М.К. Аникушин, С.Т. Коненков, Г.Г. Нисский, С.В. Герасимов, Я.Д. Ромас, А.А. Пластов и многие другие, так что здесь, можно сказать, образовался большой музей советского искусства конца 40-х – начала 50-х гг.

В плане главное здание университета похоже на букву «Ж», в центре которой 32-этажная вертикаль (235 метров), справа и слева – 18-этажные студенческие общежития, соединяющиеся с 12-этажными корпусами квартир для профессоров. В главном корпусе – механико-математический, геологический и географический факультеты, ректорат, Музей землеведения. Там же и клубная часть со зрительным залом на 800 человек, бассейн, актовый зал на 1500 мест.

Несмотря на щедрое использование в отделке главного здания всех атрибутов сталинского «классицизма» – тяжелых портиков, крупных антаблементов, декоративных «снопов», «шпилей», «пирамид», грубоватой скульптуры, оно не производит впечатления перегруженности из-за крупных форм самого здания. Но парадные интерьеры первого этажа и фойе второго – яркие примеры неумеренного применения «богатых» декоративных приемов, апофеоз же дурного вкуса – это актовый зал, с его роскошной отделкой, позолотой, мозаичным панно с развевающимися красными знаменами, серпами и молотами в обрамлении венков и изречениями классиков марксизма-ленинизма.

Физический и химический факультеты, с их большими лабораториями, помещены в отдельные здания позади главного корпуса; отдельное здание занимает и биологический факультет. Кроме них, на территории университета находятся десятки различных, больших и малых зданий, выстроенных в разное время, среди которых спортивные манежи, лаборатории, метеостанция, исследовательский бассейн, а также унылое железобетонное строение, которое возвели к осени 1970 г., где располагаются исторический, филологический, философский, юридический факультеты, так называемый «первый гум». Он расположен примерно посередине между главным зданием и цирком, каковое обстоятельство дало начало шутке: «Что такое гум? Это нечто среднее между университетом и цирком». Во втором здании, также не блещущем архитектурными достоинствами, находятся факультеты экономический и вычислительной математики и кибернетики.

Перед университетом проложен парковый партер, с фонтанами и двумя рядами бюстов выдающихся ученых.

Предполагалось, что грандиозному комплексу университета будет соответствовать еще один – Дворца Советов, который должны были выстроить юго-западнее здания МГУ, как «монументальное сооружение, полностью отвечающее высоким принципам советской социалистической культуры».

Воронцово

Прямо к Старокалужскому шоссе (№ 2) выходят две изящные готические башенки, вплотную к ним стоят две одноэтажные караульни, от которых дорога идет через парк к тому месту, где стоял в окружении флигелей и хозяйственных построек господский дом старинной усадьбы Воронцово, прославленной как владельцами и друзьями их, так и любопытными событиями, связанными с ней.

Воронцово – это родовая усадьба Репниных, принадлежавшая им, возможно, еще с XVII в., со времени царя Алексея Михайловича. Репнины – старинный княжеский род, происходивший от Ивана Михайловича Оболенского, по прозванию Репня, который был Рюриковичем в 18-м колене и вел свое происхождение от князя Черниговского Мстислава, почему репнинской герб и имел в левой своей половине герб Черниговского княжества – на золотом поле черный одноглавый орел с крестом. Из рода Репниных известно много замечательных российских государственных деятелей, среди которых Борис Александрович Репнин, любимец царя Михаила Федоровича, управлявший несколькими приказами, при его же сыне царе Алексее Михайловиче бывший главой Боярской думы, а также его внук Аникита Иванович, прославившийся в царствование Петра Великого, как один из его ближайших соратников, в 1724 г. занявший пост президента Военной коллегии. Его сын, князь Василий, участвовал во многих войнах, был генерал-фельдцейхмейстером, то есть начальником артиллерии. Фельдмаршал Миних так отзывался о нем: «Князь Василий Аникитович был умен, храбр, хорошего поведения, служил ревностно, обещал занять место между первыми генералами, знал иностранные языки и пользовался всеобщей любовью».

Известно, что в 1770-х гг. Воронцово принадлежало его племяннику князю Петру Ивановичу Репнину, обер-шталмейстеру, генерал-аншефу и камергеру. При нем в Воронцове была домовая церковь Происхождения Честных Древ, выстроенная в 1768 г. В 1777 г. он писал архиепископу Платону, что «в подмосковной его вотчине, сельце Воронцове, что ныне именуется сельцом Беспечным», имеется церковь, которую он не желает содержать. По обследованию выяснилось, что «оная состоит в покоях дому Его Сиятельства и рублена в одни углы и под одною крышкою».

Возможно, что именно от князя П.И. Репнина (он скончался в 1778 г.) подмосковная усадьба перешла к его двоюродному брату князю Николаю Васильевичу Репнину.

Он прославился еще более, чем отец Василий Аникитович и дед Аникита Иванович – получил чин генерал-фельдмаршала и был не только полководцем, но и известным дипломатом. Репнин участвовал в войнах против Пруссии, в знаменитой битве при Кунерсдорфе; в 1770 г. в Русско-турецкой войне он «не упустил ни одного случая находиться в сражении с неприятелями с отменной храбростью».

Н.В. Репнин последние годы жизни провел в Москве: он жил в старинных палатах на Маросейке (теперь это дом № 11), купленных им в 1787 г. у принцессы Е.П. Гольштейн-Бек, а летнее время проводил в своей подмосковной усадьбе Воронцово. По воспоминаниям, Репнин вел жизнь хлебосольного барина, как и многие тогда в Москве, столице отставных сановников: «Ни за стол он не садился, ни вечера не проводил без гостей, нередко во множестве, всегда незваных; в доме его простота со строгим приличием, но без всякой затейливой роскоши, отличались совершеннейшею чистотою; во всем были видны порядок, благородство, обилие».

В начале марта 1801 г. он поехал в свою любимую подмосковную усадьбу вместе с внуком, Николаем Волконским, долго гулял с ним по парку и, как бы предчувствуя скорую смерть, так закончил разговор с ним: «Помни, друг мой Николаша, слова мои; может быть, мне уже не удастся еще так поговорить с тобою; помни Бога». Через два месяца он «вышел в парк и там, ходя обыкновенным, бодрым своим шагом, вдруг зашатался, не мог идти, оперся на внука и на

Н.В. Репнин имел от брака с Натальей Александровной Куракиной трех дочерей, и на нем прекратился бы род Репниных, но Александр I повелел: «В ознаменование отличного нашего уважения к воинским и гражданским подвигам покойного генерал-фельдмаршала князя Репнина, в память добродетели его и любви к отечеству, коими в мире и на войне, и на службе, и в уединении, до самого конца жизни своей, был он преисполнен, и в свидетельство, что истинные заслуги никогда не умирают, но, живя в признательности всеобщей, ближним его родственникам и нам самим известному, соизволяем, чтобы родной его внук, от дочери его рожденный, полковник князь Николай Волконский, принял фамилию его и отныне потомственно именовался князем Репниным».

Дом на Маросейке перешел к дочери Н.В. Репнина Дарье, в замужестве баронессе Каленберг, а Воронцовом стала владеть другая его дочь – Александра Николаевна, супруга генерала от кавалерии Григория Семеновича Волконского.

При ней в Воронцове в одном из садовых павильонов в 1807 г. была устроена церковь во имя Живоначальной Троицы, отчего и Воронцово иногда называлось Троицким.

В Воронцове в 1812 г. изготовлялось тайное «супероружие», грозившее перевернуть ход военных действий с Францией – воздушный шар, нагруженный снарядами, которые предполагалось скинуть на головы наполеоновских солдат. Руководил всем делом некий Леппих, приехавший в Москву под именем доктора Шмита из Штутгарта, по рекомендации русского посланника, писавшего, что новое изобретение годно «для взорвания всех крепостей, для остановки или истребления величайших армий». Ростопчин, следуя приказам Александра I, поместил его в Воронцове, дал охрану, предоставил необходимые материалы и с нетерпением стал ждать обещанных результатов. Они, однако, не последовали, и, полный разочарования, Ростопчин сообщил в Петербург: «Леппих – сумасшедший шарлатан». Эта любопытная история нашла отражение в романе «Война мир». Толстой отправил Пьера Безухова в село Воронцово «смотреть большой воздушный шар, который строился Леппихом для погибели врага, и пробный шар, который должен быть пущен завтра. Шар этот был еще не готов, но, как узнал Пьер, он строился по желанию государя…».

С приближением французов часть оборудования увезли в Нижний Новгород, а кое-что пришлось сжечь. Французы потом с любопытством разбирались в них, пытаясь понять, что же задумали русские. Леппих еще некоторое время пытался что-то соорудить, пока, наконец, в 1814 г. не последовало распоряжение выслать его «туда, откуда он родом».

Воронцово служило своеобразным дачным местом: москвичи-аристократы иногда жили там летом. Вот что пишет Александр Яковлевич Булгаков, сын одного из известных дипломатов времен Екатерины II, в письме брату в Петербург от 30 мая 1825 г.: «Были мы у княгини Зинаиды, которая, надобно признаться, очень мила. Собирается ехать завтра в Воронцово и жить там лето, ежели полюбится. Место плоское, было только хорошо отличным содержанием садов и домом; теперь, верно, все это запущено. Однако же, ежели решится там жить, съезжу посмотреть; я, чаю, нет и следов нашего Китайского домика, в коем мы жили с покойным батюшкою». Тут он пишет о княгине Зинаиде Александровне Волконской и о своем отце Якове Ивановиче Булгакове. Салон Волконской на Тверской являлся одним из самых посещаемых в Москве. В нем бывали многие известные литераторы, например, польский поэт Адам Мицкевич, высланный из своей родной Литвы во внутренние губернии России за участие в студенческом просветительском кружке. Мицкевич побывал в Воронцове в конце августа 1827 г.

После А.Н. Волконской Воронцовом владел ее сын Николай Григорьевич, который продал старинное родовое имение обер-шталмейстеру Сергею Ильичу Муханову. В 1838 г. он выстроил церковную колокольню и придел Сергия Радонежского. Впоследствии Воронцово перешло к потомственному почетному гражданину Г.И. Сушкину, потом к крестьянину А.И. Вахрушину, и перед большевистским переворотом им владел присяжный поверенный Е.А. Грюнбаум, купивший усадьбу в 1911 г.

В советское время в Воронцове выращивали свиней на потребу чекистов – тут был свиносовхоз НКВД.

Деревянный главный дом усадьбы не сохранился, он сгорел в советское время, остались только значительно переделанные флигели и некоторые усадебные строения.

Площадь Воронцовского парка составляет 38 гектаров, и его планировка в основных чертах сохранилась, остались еще и некоторые старые деревья – вяз, липы, дуб. Парк вырубался в продолжение многих лет: так, в газете «Московские ведомости» еще в 1836 г. было напечатано такое объявление: «По старой Калужской дороге, расстоянием от Москвы в 6 верстах, в имении княгини Волконской, в селе Троицком, Воронцово тож, продается на сруб лес, до 100 десятин, крупного, состоящий из дубу, осины, и частию березы». Воронцовский парк сейчас окружен крупными жилыми домами, тысячи отдыхающих его интенсивно вытаптывают, ломая молодые деревья и кустарники.

Церковь, доведенная за советское время до полуразрушенного состояния, восстановлена, выстроены заново колокольня и одна из стен. С мая 1990 г. в ней возобновлены богослужения.

Голубино

Память о деревнях Большое и Малое Голубино сохранилось теперь только в названии Голубинской улицы, проходящей по краю нового жилого района, почти у Кольцевой автомобильной дороги.

Оба Голубино находились напротив друг друга, разделенные речкой Обитца. Они составляли одно владение, принадлежавшее в 1619 г. стольнику при дворе царя Федора Тимофею Ивановичу Измайлову. В 1653 г. он разделил всю усадьбу и земли между детьми: Александру досталось Большое Голубино, а братьям Петру и Михаилу – Малое Голубино.

Большое Голубино связано прежде всего с Антоном Ивановичем Герардом, много работавшим в Москве во второй половине XVIII в. Он принимал участие в ремонте Китайгородской стены, проводившемся летом 1782 г. под руководством архитектора Христиана Розберга.

Вместе с отцом Иваном Герардом и группой специалистов он «подавал мнение о укреплении берегов реки Москвы камнем», то есть о строительстве первых в городе набережных, и сам Герард, как «находящийся при Московских водяных работах», непосредственно занимался этими работами. Он же строил в 1789 г. Крымский деревянный мост, длиной 54 сажени с проходами для пешеходов, а в 1786–1796 гг. под руководством М.Ф. Казакова занимался восстановлением здания кремлевского Арсенала, сильно пострадавшего при пожаре. Живые воспоминания о семье Герардов оставила Е.П. Янькова в «Рассказах бабушки», хорошо с ними знакомая и жившая в Москве рядом в Штатном (ныне Кропоткинский) переулке: «Антон Иванович был большой знаток в сельском хозяйстве, человек очень умный, положительный и весьма приятный в беседе, говорил немного, но умно и хорошо, Екатерина Сергеевна (его жена. –Авт.), живая, веселая: разговорчивая до болтливости, но умница, каких немного: каждое ее словцо было искрою ума…»

Герарды жили по летам в

После большевистского переворота в Большом Голубине (как и в Узком) поместился так называемый «Луговой опорный пункт», опытное поле кормовых трав. В 1927 г. бывшее имение стало сельскохозяйственной артелью «Большое Голубино».

Малое Голубино в начале XIX в. принадлежало майору Ивану Ивановичу Росту, упоминаемому в труде «Московское дворянство в 1812 г.»: он был обер-провиантмейстером, награжденным орденом Владимира 4-й степени за «соблюдение порядка, точности, верности и скорости в приеме и отпуске провианта». Далее Малое Голубино проходит через несколько владельцев, а последней была дочь хозяйки соседнего Ясенева Мария Сергеевна Салтыкова.

М.Ю. Коробко, автор содержательного описания и Большого и Малого Голубино, приводит слова художника А.М. Васнецова, посетившего с экскурсией Малое Голубино в 1923 г.: «Здесь дом екатерининского времени, одноэтажный, каменный с фронтонами. Дом в состоянии разрушения, полов и потолков уже нет, но стены толстые, словно крепостные… Романтики много, как и в Ясеневе. Есть следы бывших прудов, есть плотины, хороша аллея из столетних лип. Экскурсанты были встречены в Голубине женщинами с палками, испытали нечто вроде нападения и вернулись в Узкое как бы из какой-то неведомой дикарской страны».

Знаменское-Cадки

Усадьба находится совсем рядом с Кольцевой автомобильной дорогой, но по внешнюю ее сторону, эта усадьба вместе с соседними деревнями и селами вошла в черту города. Подъехать к ней можно со стороны Северного Бутова.

Еще недавно она была в плохом состоянии, но в последнее время начинает восстанавливаться. В усадьбе сохранился главный дом, который, возможно, выстроен примерно в 80-х гг. XVIII столетия в классическом стиле, но переделан в середине XIX в. Первый этаж здания кирпичный, а второй был деревянным, но частично заменен уже в наше время каменным. Особенно интересны интерьеры дома и, в частности, парадный «Марсов» или «Розовый» зал второго этажа: двусветный, украшенный парными коринфскими колоннами, с хорами, где когда-то играли музыканты, и роскошным живописным плафоном, на котором изображен Марс на колеснице. По словам каталога памятников архитектуры Московской области, «интерьеры в Садках – одни из немногих, уцелевших от этой эпохи. Благодаря их высокому художественному достоинству усадебный дом приобретает особую ценность». Рядом с главным домом во второй половине XIX в. были выстроены деревянные флигели, один из которых (восточный) дожил до нашего времени и был отреставрирован.

Южнее главного дома, за прудом расположены хозяйственные постройки усадьбы – скотный и конный дворы, сложенные из красного кирпича с декором из белокаменных деталей. Оба они расположены по сторонам дороги от главного дома через плотину, справа – скотный двор, декорированный в подражание ганзейским немецким постройкам, слева – конный, в котором, как ни удивительно, проявились беспокойные мотивы модерна. Хозяйственные сооружения усадьбы долгое время оставались в полном небрежении и постепенно разрушались. Еще в конце 1960-х гг. можно было видеть их почти полностью, но недавно они были уже на грани разрушения, и от них не оставалось ничего, за исключением фундаментов и части стен. Они считаются постройками архитектора М.Д. Быковского. Ныне конный двор возвращается, можно сказать, из небытия.

Парк разбили во второй половине XVIII в., но в советское время он настолько зарос, что его можно назвать просто лесом, и только рядом с усадебным домом еще можно разглядеть остатки его планировки. Тогда же устроили каскад прудов, образованных подпруженной речкой Обитцы, теперь же пруды, окаймлявшие главный дом, спущены, остался лишь один с парой маленьких живописных островков.

Знаменское-Садки долго, примерно с середины 70-х гг. XVII в., принадлежали князьям Урусовым, но расцвет усадьбы начался после того, как княжна Екатерина Ивановна Трубецкая приобрела ее в 1750 г. за 7 тысяч рублей у князя Василия Семеновича Урусова. Так начался наиболее интересный период развития усадьбы, неразрывно связанный с родом князей Трубецких.

В 1756 г. княжна выстроила в новой усадьбе каменную Знаменскую церковь, небольшое сооружение в стиле елизаветинского барокко.

Усадьба перешла к дяде княжны Екатерины Дмитрию Юрьевичу Трубецкому – лейб-гвардии капитан-поручику, сыну одного из последних бояр, Юрия Юрьевича Трубецкого, тому самому, кто купил в 1772 г. участок на Покровке и выстроил дом, по которому эту ветвь Трубецких прозвали «Трубецкие-комод» – он связывался в сознании современников с вычурным бабушкиным комодом, так немоден был тогда этот дом, среди новых строгих классических зданий. В Садках Трубецкой выстроил вполне современное по тем временам классическое со сдержанным декором главное усадебное здание с двусветным центральным парадным залом.

Его сын Иван Дмитриевич, имевший придворный чин действительного камергера, известный масон, унаследовал усадьбу. Он был женат на Екатерине Александровне Мансуровой. О ней и о театральных представлениях в их доме вспоминал князь И.М. Долгоруков: «Бедная дворянка, прославившаяся своей красотой, которая доставила ей блистательнейшую фортуну, ибо она, не имея никакого состояния, попала замуж за богатого князя Трубецкого и весь век свой доныне проводит в изобилии и всяком довольстве». Герцен рассказывал, как повар его дяди нанялся к Трубецким, где его все время преследовала хозяйка мелкими придирками, но он как-то не выдержал и сказал ее светлости княгине: «Какая непрозрачная

Именно Екатерина Александровна устроила брак своих внучатого племянника графа Николая Толстого и племянницы княжны Марии Волконской, родителей Л.Н. Толстого. Сговор происходил в доме Трубецких на Покровке, а свадьбу решили сыграть летом в Знаменском, 9 июля, в воскресенье. На следующий день сюда приехали из Ясенева их соседи и родня – граф Петр Александрович Толстой с женой Марией Алексеевной и детьми.

Трубецкие и в Москве и в Знаменском были центром большого светского и культурного кружка, который посещали известные литераторы – П.А. Вяземский, И.И. Дмитриев, В.Л. Пушкин. Сохранились сведения о приездах сюда и семьи А.С. Пушкина (Сергей Львович был дружен с братом Екатерины Алексадровны Трубецкой Павлом Александровичем Мансуровым). Князь И.Д. Трубецкой приходился троюродным братом Сергею Львовичу (сестра его бабушки Ольга Ивановна Головина была замужем за дедом И.Д. Трубецкого Юрием Юрьевичем), а также и дальним родственником Л.Н. Толстому, его двоюродным дедом.

О Знаменском часто вспоминал Михаил Петрович Погодин, бывший домашним учителем детей князя Ивана Дмитриевича, с которыми у него установились наилучшие отношения. Погодин, сын управителя имения Салтыковых, отпущенного на волю, сделал себя сам: любовь к книгам, к знаниям привела его в университет. Двадцати пяти лет он защитил магистерскую диссертацию, впоследствии стал профессором, известным историком и литератором. В 1841–1856 гг. он издавал «Москвитянин», «учено-литературный журнал», где поместил немало материалов о Москве, и древней, и современной. Он собрал исключительной ценности «Древлехранилище» – коллекцию рукописей, предметов быта, прикладного искусства, книг, оружия.

Погодин стал другом семьи, поверенным молодого поколения, он питал более чем дружеские чувства к княжне Александре Ивановне, но не смог преодолеть застенчивость и неуверенность – княжна и сын бывшего крепостного – и у него не получилось объясниться с ней.

После кончины князя Ивана Дмитриевича Трубецкого в 1827 г. Знаменское-Садки перешло к его сыну Николаю Ивановичу Трубецкому, бывшему воспитаннику Погодина, от которого, возможно, и возник его интерес к славянофильским идеям, отразившимся в ряде публикаций Трубецкого. Однако его славянофильские взгляды не помешали ему принять католичество – он уехал из России и скончался в 1874 г. во Франции.

Знаменское-Садки стали владением его дочери Екатерины Николаевны Орловой, которая быстро избавилась от родовой усадьбы, продав ее Ивану Павловичу Шаблыкину, тайному советнику и московскому вице-губернатору, который вскоре же перепродал ее. По изысканиям М.Ю. Коробко, автора статьи о Знаменском в книге «Усадебное ожерелье Юго-запада Москвы», в сентябре 1876 г. усадьбу приобретает М.Н. Катков, публицист, в продолжение многих лет издававший газету «Московские ведомости» и журнал «Русский вестник», в котором печатались чуть ли не все выдающиеся русские ученые и писатели 1850—1860-х гг. – Соловьев, Забелин, Буслаев, Тургенев, Толстой, Достоевский, Гончаров, Фет и многие другие. В молодости Катков увлекался либеральными идеями, побывал в Англии, считая идеалом ее парламентскую систему, но потом он, как и неоднократно делал впоследствии, изменил свою точку зрения, став шовинистом и агрессивным националистом, призывая расправиться с восставшими в 1863 г. поляками. Его позиция вызывала резкое неприятие русских либералов: как отзывался философ, историк и общественный деятель Б.Н. Чичерин, деятельность Каткова есть «грязный союз наглого журналиста с беззастенчивой властью», а сам Катков – такое же зло для России, как и Чернышевский. Однако он пользовался и известностью и влиянием, как на общественное мнение, так и на выработку решений на государственном уровне.

В Знаменском М.Н. Катков прожил до последних дней жизни: его долголетний сотрудник и единомышленник Н.А. Любимов вспоминал, как он приехал в Знаменское-Садки повидать Каткова: «Он полулежал в кресле у открытого окна, куда велел перенести себя, чтобы дохнуть свежим воздухом. Мы поцеловались. Он сказал несколько ласковых слов. Они были из числа последних произнесенных им». Через несколько дней после отъезда друга Катков лишился речи и умер 20 июля 1887 г.

Знаменское-Садки стали принадлежать его сыну А.М. Каткову, подольскому уездному предводителю дворянства. Его внуки Андрей и Михаил были одними из первых жертв мировой войны, разразившейся в 1914 г., – оба убиты в один и тот же день, 6 августа. Братьев Катковых похоронили у Знаменской церкви, и родители, желая почтить их память, заказали архитектору А.В. Щусеву мемориальную церковь на Братском кладбище, куда должен был быть перенесен их прах, но… вмешалась революция. Большевикам было не до жертв Первой мировой войны – они уничтожили и Братское кладбище, и церковь в Знаменском-Садках.

После Октябрьского переворота владельцев выгнали, усадьбу передали рабочему кооперативу, обстановку и великолепную библиотеку, составленную в основном из книг первой половины XIX столетия, частью вывезли, частью разворовали. Как кооператив, так и сельскохозяйственный техникум (занимавший усадьбу до 1959 г.) довели усадьбу до полуразрушенного состояния. Церковь была снесена уже в 1929 г.

Теперь в Знаменском-Садках находится Институт охраны природы.

Зюзино

От многих подмосковных деревень и сел не осталось ничего, даже и названия исчезли. Можно поблагодарить судьбу, что от одного такого села – Зюзина – осталась церковь (Перекопская ул., 7), да и какая! Один из замечательных примеров так называемого «московского барокко».

Зюзино – старинное поселение: здесь, около него, в лесу, находилась целая группа вятичских курганов, так называемый Зюзинский курганный могильник XII–XIII вв., состоявший из 27 насыпей.

Впервые о Зюзине известно с того времени, когда оно было владением боярина князя Алексея Юрьевича Сицкого, означенного в переписной книге 1627–1628 гг. – «сельцо Скрябино, Скорятино, Зюзино тож (эти названия произошли от древних русских имен. –Авт.), на ручью, а под ним пруд». Приобрел князь это сельцо, в котором выстроил себе двор, еще в 1618 г., а до него им владел стрелецкий голова Федор Челюскин.

Князь Алексей Юрьевич был главой приказа Казанского дворца, который управлял Башкирией и землями в Среднем и Нижнем Поволжье. По описи, у него в Зюзине находился «двор помещиков боярский, в нем живут деловые люди, двор прикащиков и 6 дворов деловых людей» (деловыми людьми называли лично свободных слуг).

В 1644 г. Зюзино было отказано его зятю боярину Глебу Ивановичу Морозову, который выстроил здесь деревянную церковь во имя свв. Бориса и Глеба. С тех пор село стало называться «Борисовским, Зюзино тож». Тогда там тоже находились боярский и «прикащичий» дворы, два людских двора и еще 13 крестьянских. Имение это, уже, вероятно, благоустроенное, напоминало более поздние богатые усадьбы, устроенные для развлечений, если судить по тому, что в саду, как отметили писцы, «гуляли 3 павлина и 2 павы».

После смерти боярина Глеба Зюзино перешло к его вдове боярыне Федосье Прокопиевне и сыну Ивану. Боярыня Федосья была той самой несломимой ревнительницей древлеправославной веры, изображенной Суриковым на его знаменитой картине. Она была знатна и богата:

В 1666 г. Зюзино отписали на государя, и тогда же произвели опись: «Село Зюзино, на враге, а во враге 4 пруда, а в прудах мелкие караси, да в селе церковь древяна клецки, а в церкви образы, и свечи, и книги, и всякое церковное строение и на колокольнице колокола боярина Глеба Ивановича Морозова…» В июне 1684 г. Зюзино отдали князю Василию Федоровичу Одоевскому, боярину и дворецкому, а через три года пожаловали боярину князю Борису Ивановичу Прозоровскому.

Его отца, боярина и воеводу Ивана Семеновича, скинул с раската (с крепостного вала) в Астрахани Степан Разин, но сын, подвешенный за ноги на городской стене, выжил. Впоследствии он занимал должность воеводы в Нижнем Новгороде и пожалован саном ближнего боярина. Прозоровский выстроил в Зюзине каменное здание церкви во имя свв. Бориса и Глеба рядом со старой деревянной. Интересно отметить, что алтари церкви, в противоположность обычаю, смотрят на север.

В 1721 г. именным указом Петр I отдал село князю Александру Никитичу Прозоровскому, и в этом роду Зюзино находилось до 1780 г., когда князь В.П. Прозоровский продал его Ирине Афанасьевне Князевой (именно ее муж, Александр Титович Князев, генеалог и специалист по геральдике, составил знаменитую жалованную грамоту дворянству, одобренную Екатериной II в 1785 г.). От Князевой Зюзино попало к ее брату, Петру Афанасьевичу Бекетову, который был женат на баснословно богатой Ирине Ивановне Мясниковой (она унаследовала от уральских заводчиков две тысячи душ и заводы, которые приносили ей до 400 тысяч рублей годового дохода); она владела большим дворцом на Рождественке, проданным ею в 1809 г. для Медико-хирургической академии (теперь тут Архитектурный институт).

Сохранилось описание бывшего бекетовского имения в Зюзине, сделанное в середине XIX в.: «Кто езжал по старой Калужской или Серпуховской дорогам, тот видал, то влево, то вправо – огромную дачу, никому не доступную, обнесенную сплошным тыном, облитую с одной стороны грязною речкою, с другой защищенную оврагами… Дом полукруглый; перед задним фасадом дома луг с добрую версту, опушенный парком… Дом, стоя на холме, делит дачу пополам; спереди тоже луг, под лугом пруд, рощи, понижаясь кругом, дают вид вдаль на реку, еще далее миниатюра Симонова (монастыря. –Авт.), как нарочно, поставлена для картинки… Дом – здание странное; не много комнат, но прекрасны. Зала, библиотека и столовая с мраморными каминами и колоннами, расписаны Скотти. Из библиотеки особая зала канареечная, усыпанная песком, усаженная деревьями, где были сотни птиц. Из нее сход в оранжерею, былую, единственную после Горенской. Там не стояло посуды, горшков, кадок; все растения сидели в грунту, между ними вились дорожки…» Описание это заканчивается грустно: «Дача продается под кирпичные заводы…»

Зюзинская церковь была выстроена в 1715 г., и некоторые исследователи предполагают, что автором ее мог быть известный зодчий того времени Яков Бухвостов, строитель церкви в Уборах, собора в Рязани и, возможно, церкви в Троицком-Лыкове.

Стоит церковь сейчас очень выигрышно: на большом и пустом угловом участке, так что ее желтое с белыми деталями здание хорошо видно со всех сторон. Очень выразительны крутые крытые крыльца, с двух сторон ведущие в верхний храм. Интересна необычная композиция церковного строения: три главы, две малых и одна большая, поставлены по одной линии с юга на север. Рядом с церковным зданием стояла колокольня 1879 г. в виде столбов под кровлей, где на перекладинах висели колокола.

Храм закрыли в 1938 г., и тогда похитили замечательные барочные иконостас и резную ложу, предназначенную для владельца села. Здание использовалось под мастерскую, потом архив, а с 1989 г. ее передали общине верующих.

В 1873 г. Зюзино насчитывало 443 жителя. В 1890 г. здесь была усадьба московского купца А.И. Василькова, и тогда в справочнике по Московскому уезду сообщалось, что Зюзинская волость «почти вся состоит из садоводов, воспитывающих вишни, сливы, яблоки и деревья для устройства английских садов».

Еще в 1929 г. сообщалось что в Зюзине можно увидеть «парк, службы, дом начала XIX в.». И даже в 1955 г., в книге «Подмосковье», говорилось, что «от господского дома дворян Бекетовых в Зюзине уцелели боковые корпуса 1820-х гг.; в запущенном парке два копаных пруда и следы беседок или гротов». Теперь же ничего нет, только рядом с церковью на той же Перекопской улице (№ 7), в окружении унылых бело-серых жилых коробок можно видеть флигель с полуротондой на углу, остаток когда-то большой барской усадьбы.

По Калужской дороге

От заставы Земляного вала – Калужской площади – шла дорога на Калугу, называвшаяся в пределах старой Москвы Большой Калужской улицей (о ней см. в первой части книги), которая кончалась у следующей заставы – Камер-Коллежского вала. За заставой начиналась собственно Калужская дорога, от которой у Живодерной слободы ответвлялась дорога на село Воробьево – Воробьевское шоссе. Калужская дорога (или позднее шоссе) шла через огороды к селу Семеновскому, перед которым отходила вправо дорога на Боровск – Боровское шоссе. Теперь тут перекресток Ленинского и Ломоносовского проспектов, официально до сих пор называющийся проспектом 60-летия Октября. Давно пора бы избавиться от таких названий, ведь вся Москва заражена ими…

Боровское шоссе почти исчезло в современной застройке, только кое-где оно появляется короткими отрезками: между улицами Удальцова и Лобачевского, далее от улицы Коштоянца до Никулинской, потом исчезает и примерно через полкилометра появляется снова, чтобы идти к развязке Кольцевой автомобильной дороги и далее через Солнцево на Боровск.

Остатки Калужского шоссе также еще просматриваются в плотной жилой застройке: начало его после развилки с Боровским шоссе можно видеть между домами № 5 и 7 по Ломоносовскому проспекту, а далее остался довольно значительный отрезок – примерно 1,5 километра – от улицы Гарибальди до улицы Обручева, сохранившего название Старокалужского шоссе.

Начало Калужского шоссе совпадает с направлением современного Ленинского проспекта.

Он застраивался во второй половине 1950-х гг., во время отрезвления после «излишеств» сталинского имперского «классицизма», и в течение нескольких лет заполнялся примерно однотипными домами, с одинаковыми фасадами, одной высоты, одинакового светло-желтого цвета и поэтому получился на редкость монотонным и унылым. Можно

Деревлево и Беляево

Вдоль Калужской дороги находилось несколько сел и деревень, давших свои имена новым районам – Беляево, Деревлево, Коньково. От них уже почти ничего не осталось, только имена да церковь в бывшем селе Конькове-Сергиевском, уцелевшая после многих превратностей советского времени.

Две деревни – Беляево и Деревлево – располагались по обеим сторонам Калужского тракта, примерно в полукилометре к югу от современного перекрестка Профсоюзной улицы и улицы Обручева. Старый Калужский тракт проходил в нескольких десятках метров западнее от трассы Профсоюзной улицы.

И Беляево, и Деревлево были типичными подмосковными деревнями с ориентацией жителей на работу в городе или в пригородном сельском хозяйстве – огородничестве и садоводстве. Обе они были почти одинаковыми: в 1884 г. в Беляеве насчитывалось 45 дворов, которые населяли 113 мужчин и 121 женщина, в Деревлеве, соответственно, 40 дворов с 135 мужчинами и 140 женщинами. Отличие заключалось в том, что Деревлево принадлежало удельному ведомству (то есть императорской фамилии), а Беляево было частью помещичьей усадьбы, господский дом которой находился в селе Троицкое.

Обе деревни исчезли в конце 1960-х гг., когда тут развернулось массовое жилое строительство – по Профсоюзной улице, а также по улицам Волгина, Миклухо-Маклая, Генерала Антонова, Введенского, Бутлерова.

Теперь же большие пространства по обе стороны Профсоюзной улицы покрыты однообразными серыми железобетонными домами (автор Я.Б. Белопольский и его соратники). Сравнительно недавно в жилом районе появились здания институтов: русского языка имени А.С. Пушкина, геолого-разведочного, биоорганической химии имени М.М. Шемякина, причем последний занимает наиболее интересное с точки зрения архитектуры здание (все они расположены по четной стороне улицы Миклухо-Маклая).

Коньково

На старом Калужском шоссе, в районе нынешних домов Профсоюзной улицы № 93–99 и 114–118, примерно до конца 1960-х гг. стояли избы двух сел – по правую сторону Конькова-Сергиевского, а по левую – Конькова-Троицкого. Разделение это получилось потому, что две половины коньковского села принадлежали разным владельцам, которые и выстроили две церкви – Троицы и Сергия, последняя из которых сохранилась (Профсоюзная ул., 116а).

Коньково-Троицкое

В начале XVII в. на месте села были пустоши при селе Степанкове (оно еще называлось Степановское, Емелинское и «Бесово тож»), превратившиеся в деревни только в конце века. Пустоши эти, как и само село, с 1617 г. принадлежали Илье Кузьмичу Безобразову, воеводе и судье Разбойного и Патриаршего приказов, который упоминался в известии о свадьбе царя Михаила Федоровича. Позднее владельцем стал Гаврила Иванович Головкин, близкий соратник Петра еще с того времени, когда его, родственника царицы Натальи Кирилловны, назначили при нем стольником. Потом он работал с царем на верфях в Саардаме, сопровождал его в несчастном Прутском походе, настаивая на мирных переговорах с турками, окружившими петровскую армию, руководил русской иностранной политикой, стал графом и канцлером. И после Петра он играл первые роли в государстве, занимая при Анне Иоанновне, которую он поддержал против замысла «верховников» ограничить самодержавие, пост первого кабинет-министра. Г.И. Головкин, возможно, и начал превращать Коньково в прекрасную усадьбу. При нем в селе стояла каменная церковь Троицы, построенная, вероятно, в 1720-х гг., были каменные палаты в десять покоев, четыре фруктовых сада, пруд и мельница. Сын канцлера Александр Гаврилович Головкин уступил село графу Михаилу Илларионовичу Воронцову: в его архиве сохранилось письмо Кирилла Разумовского от 20 февраля 1757 г., в котором он сообщал, что только что приехал из Глухова на Украине и «завтра еду к вам обедать в Коньково и там буду иметь удовольствие пить вашего сиятельства и милостивой государыни моей графини Анны Карловны и Анны Михайловны здоровье» (это были жена и дочь Воронцова).

М.Л. Воронцов, по преданию, построил для крестьян каменные дома, сохранявшиеся еще в конце XIX в., правда, уже полуразрушенные. Воронцов считал, что цена в 4 тысячи ефимков, полученные Головкиным «по приятству», слишком мала, и просил фаворита императрицы Елизаветы Петровны Алексея Разумовского выхлопотать разрешение подарить ей это имение, но… взамен на более солидную сумму.

Возможно, что Воронцов в 1767 г. продал село Авдотье Наумовне Зиновьевой, жене петербургского обер-коменданта генерала Зиновьева. Наумиха, как звали ее крестьяне, была под стать своей соседке Салтычихе. Обе лютовали над своими подневольными и оставили после себя ужасную память.

До 1970-х гг. в селе около дороги стоял большой памятник из белого камня, напоминающий верстовой столб. Говорили, что он был установлен крестьянами села Сергиевского в благодарность Екатерине II за то, что она выкупила крестьян у Зиновьевой и спасла их от издевательств помещицы. Но это легенда, а вот истинное предназначение памятника остается неизвестным.

Коньково-Троицкое было продано императрице дочерью Зиновьевых Екатериной Николаевной при выходе ее замуж в 1776 г. за бывшего фаворита Екатерины II Григория Орлова, своего двоюродного брата. Брак этот был недолгим, через пять лет жена его умерла от туберкулеза, что сильно подействовало на Орлова, который вскоре сошел с ума и скончался.

В Конькове Екатерина II задумала строить дворец – одну из нескольких подмосковных резиденций, задуманных ею, возможно, по подсказке Потемкина. Она приказала архитектору В.И. Баженову сделать проект и начать стройку, но впоследствии строительство было поручено М.Ф. Казакову, который составил два проекта – классический и в «готическом вкусе» – средневековый замок с угловыми башнями. Однако дворец так и не достроили, и в 1803 г. остатки его продали на слом.

В начале XIX в. Троицкую церковь снесли, и кирпич от нее пошел на ограду соседней Сергиевской церкви.

Коньково славилось яблоневыми и вишневыми садами, «весьма редко, – как писал автор статьи об окрестных местах Д.О. Шеппинг в конце XIX в., – встречающимися в таком изобилии у наших подмосковных мужичков и

Коньково-Сергиевское

Напротив Конькова-Троицкого, прямо через дорогу, стояли избы Конькова-Сергиевского, которое упоминается еще в начале XVII в. как деревня Серино на вражке, что была «преж сего за боярином за Петром Никитичем Шереметевым». По описи, производившейся в 1626–1627 гг., деревня и пустоши рядом принадлежали стольникам Федору и Дмитрию Михайловым сыновьям Толочановым, в деревне был «двор помещиков, а во дворе живет прикащик Ромашка Григорьев да деловые люди Осипко Степанов да Мишка Афонасьев».

Внук одного из братьев Толочановых, Василий, к 1689 г. построил церковь, по которой его вотчина стала называться селом Сергиевским.

От Толочановых усадьба перешла к Голицыным после выхода замуж одной из них – Настасьи Васильевны – за князя Сергея Алексеевича Голицына, обер-егермейстера и московского губернатора в 1753–1758 гг.

В конце XVIII в. Коньково-Сергиевское стало владением капитан-лейтенанта Федора Алексеевича Ладыженского, в роду которого находилось и в XIX в. Постепенно оба селения объединились и стали называться одним именем – Коньково-Сергиевское. По сведениям справочника 1884 г., тут находилось училище, два трактира, в селе насчитывалось 43 двора, в которых жили 113 мужчин и 130 женщин.

Последними владельцами имения были потомственные почетные граждане Ирошниковы.

В советское время церковь закрыли и использовали как склад, колокольню снесли до первого яруса. Состояние храма было ужасным, но он уцелел и, более того, был отреставрирован. С 1991 г. в здании возобновились церковные службы.

Теплый Стан

Теплым Станом теперь называется большой жилой район на юго-западе Москвы у Кольцевой автомобильной дороги, с правой стороны Профсоюзной улицы. Этот район стал застраиваться с начала 1970-х гг., и теперь ничего, кроме названия, не свидетельствует о бывших здесь деревнях. Происхождение самого названия не ясно: считается, что станом обычно называли место, где останавливались сборщики ханской дани, но почему «стан» именно тут был теплым? В Кратком топонимическом словаре дается такое объяснение: это термин пограничной сторожевой службы, место, где дозор мог отдохнуть и согреться.

В этих местах, по обе стороны Калужской дороги (недалеко от нынешнего пересечения Профсоюзной улицы с Кольцевой автомобильной дорогой), располагались две деревни Теплые Станы – с правой стороны Верхние, а с левой – Нижние. Верхние «тянули», принадлежали к селу Троицкому (теперь за Кольцевой дорогой), а Нижние – к селу Узкому.

До середины XIX в. в деревне Теплые Станы была первая от Москвы по Калужскому тракту почтовая станция.

Как рассказывает историк этих мест барон Д.О. Шеппинг, владения составились в течение многих лет путем многочисленных покупок и обменов деревень и пустошей, прослеженных им по документам с XVII в. Так, в 1627 г. деревни Говорово и Жуково на Нераковом овраге, пустоши Поповка, Дураково, Руднево, Ощерино и Беляево значились за Филиппом Григорьевичем Башмаковым, а пустошь Тимонина в поместье за князем Дмитрием Оболенским. Многие владения были скуплены небезызвестным Федором Шакловитым, главой Стрелецкого приказа и любимцем царевны Софьи. В 1687 г. был он «за воровство и измену казнен смертию», и 3 марта следующего года «великими государями царями Иоанном Алексеевичем и Петром Алексеевичем, всея Великия и Малыя и Белыя России самодержцами, дана жалованная грамота думному дьяку Автомону Ивановичу Иванову на вотчину вора, изменника и клятвопреступника Федьки Шакловитого». Вотчина эта была отдана дьяку за то, что он, будучи на стороне законных государей, «Федьки Шакловитого с товарищами тот их злохитростный умысел разорил». Дьяк был крупным должностным лицом, занимал важные должности в системе государственного управления конца XVII в.: был думным дьяком в Поместном приказе, а в 1694 г. ему приказали ведать еще и Иноземским, Рейтарским и Пушкарским приказами. В Москве у него, возможно, был великолепный дворец на Ваганьковском холме напротив Кремля, там, где позднее построен знаменитый дом Пашкова.

Автомон Иванов еще больше расширил бывшие «Федькины» владения, прикупив соседние деревни и пустоши, а также благоустроил свое имение и выстроил там в 1696 г. каменную церковь во имя Живоначальной Троицы. После смерти дьяка все поместье перешло к его вдове и сыну, и впоследствии оно разделилось, и село Троицкое с деревней Верхние Теплые Станы досталось внучке дьяка Дарье.

Дарья Николаевна, по мужу Салтыкова, была той самой Салтычихой-людоедкой, замучившей 139 своих крепостных после изощренных пыток. Много раз пытались жаловаться на нее, но знакомства и взятки делали свое дело, и жалобщики отдавались ей же на расправу, пока, наконец, двоим ее крепостным, жен которых она замучила, не удалось подать жалобу самой императрице Екатерине II. Было назначено следствие, тянувшееся шесть лет, Салтычиха упорно запиралась, но ее приговорили к смертной казни, но императрица велела поставить ее к позорному столбу с табличкой на шее: «Мучительница и душегубица», лишить дворянства, отцовской и мужниной фамилии, ей даже было отказано называться женщиной (!). Ее заключили навечно в земляную тюрьму в Ивановском монастыре в Москве, где она и пробыла 33 года до смерти.

Имение Салтычихи было приобретено отцом поэта Федора Тютчева, который проводил детские и юношеские годы летом в Троицком. Как позже вспоминал историк М.П. Погодин, «…мне представилось в воображении, как в первый раз пришел я к нему, университетскому товарищу, на свидание во время вакации, пешком из села Знаменского, под Москвой, на Серпуховской дороге, в Троицкое, на Калужской, где жил он в своем семействе… молоденький мальчик, с румянцем во всю щеку, в зелененьком сюртучке, лежит он, облокотясь на диване и читает книгу». Много раз впоследствии Погодин проделывал тот же путь.

Селом Троицким впоследствии владели графы Толстые, в нем до сих пор сохранилась церковь, которая формально находится за пределами города, в поселке Мосрентген. Церковь переделывалась Тютчевыми в 1823 г., когда был изменен декор XVII в. Рядом еще сохранились остатки регулярного парка с прудами, а последние постройки села Верхние Теплые Станы снесли в 1971 г.

Узкое

Казалось бы, понятное слово – «узкое», но что оно могло бы означать тут, в этих лесистых местах под Москвой? Что здесь такое могло быть «узким»? Прямого ответа нет, и, наверное, поэтому бытовало и несколько других названий – Уское, Усково, Узково (Узское) и даже Ужское, которое силились объяснить тем, что тут нарочно разводили ужей, спасаясь от якобы необыкновенно расплодившихся лягушек. Наиболее вероятное объяснение можно получить, связав это название со служилыми новгородскими людьми Узкими; известно, что в XV в. великий князь Иван III переселил в Москву много семей из Новгорода, и они могли поселиться тут.

Узкое осталось своеобразным оазисом – барский дом в окружении хозяйственных строений, старый парк, церковь – среди железобетонных коробок новых районов, возникших в 1970-х гг.

Первое документальное упоминание об Узком содержится в известии, датируемом концом XVI в., когда

После разорений Смутного времени Узкое было продано из Поместного приказа как «порозжая земля» Максиму Федоровичу Стрешневу, родственнику царицы Евдокии Лукьяновны, жены царя Михаила Федоровича. Он начал обживать эту землю, к которой прикупил еще несколько участков: населил пустошь крестьянами и выстроил здесь деревянную церковь во имя праздника иконы Казанской Богоматери. В роду Стрешневых Узкое находилось до первой половины XVIII в., то есть на протяжении почти 100 лет.

В 1692 г. Узкое было куплено у окольничего Дмитрия Яковлевича Стрешнева другим представителем этого рода, вероятно, самым известным из них, боярином Тихоном Никитичем Стрешневым, крупным государственным деятелем петровского царствования. С самого рождения Петра он был приставлен ему в «дядьки» и не расставался с воспитанником до своей смерти в 1719 г. В письмах Петр обращался к нему «Heilige Vater», что означало «святой отец». С 1689 г. Стрешнев был главой важнейшего Разрядного приказа, ведавшего управлением армии и службой дворян, первым московским губернатором и членом Сената. Стрешнев, о котором один из иностранных дипломатов писал, что он «служит образцом ненарушимой верности», пользовался полным доверием Петра: во время своего путешествия за границу в 1697 г. царь оставил Тихона Стрешнева вместе с «князем-кесарем» Ф.Ю. Ромодановским управлять вместо себя государством.

Новый владелец подмосковной усадьбы строит в ней большую, подобающую его статусу, каменную церковь иконы Казанской Богоматери.

Наиболее часто встречающаяся датировка строительства – 1689 г., но согласно последним исследованиям установлено, что церковь начали строить в середине 90-х гг. XVII в. и закончили в 1698 или 1699 г. Облик храма напоминает произведения украинского зодчества, особенно широко распространившиеся в конце XVII в., с пятью башенными объемами – центральным и почти равными ему четырьмя двухъярусными боковыми.

От Т.Н. Стрешнева Узкое перешло к его внучке Софье, вышедшей замуж за князя Бориса Голицына, потом к их сыну Алексею, при котором, вероятно, и был выстроен господский дом в 70—80-х гг. XVIII в. После его кончины в 1792 г. Узкое переходит к сыну князю Егору Алексеевичу Голицыну и далее к его дочери Марии Алексеевне, принесшей Узкое в приданое при выходе замуж за графа Петра Александровича Толстого.

Был он человеком незаурядным, двадцати четырех лет получил Георгиевский крест в суворовской армии, служил начальником ополчения в нескольких губерниях в Отечественную войну 1812 г. Кстати говоря, Наполеон, как говорят, был в Узком в октябре 1812 г. и наблюдал с высокой церкви за отступлением своей армии по Калужской дороге. Впоследствии П.А. Толстой занимал крупные должности в военном управлении в Петербурге.

Граф П.А. Толстой – один из основателей Московского общества сельского хозяйства, его, как и многих других образованных помещиков, волновали судьбы российского земледелия. Он приложил много усилий к внедрению передовых методов обработки земли, ведения животноводства, плодоводства, огородничества. В 1820 г. образовалось Императорское общество сельского хозяйства под покровительством московского генерал-губернатора князя Д.В. Голицына. Двумя его помощниками, вице-президентами общества, стали П.А. Толстой и его сосед, ясеневский помещик князь С.И. Гагарин.

В Узком Толстой заложил регулярный парк, построил большую оранжерею и конный двор, посадил великолепную, существующую и сейчас лиственничную аллею, по которой подъезжали к имению.

Как граф Петр Александрович, так и его сын Владимир, к которому перешло имение после смерти отца в 1844 г., были страстными садоводами: теплицы Узкого славились по всей округе.

Последними владельцами имения были князья Трубецкие – жена графа П.А. Толстого Софья Васильевна оставила в 1885 г. усадьбу в наследство племяннику, князю Петру Николаевичу Трубецкому (сыну ее сестры Любови Васильевны Трубецкой). При нем господский дом значительно перестроили: в особенности были изменены интерьеры по проекту молодого архитектора С.К. Родионова (1880-е гг.), много строившего впоследствии в Москве и занимавшегося церковным строительством в Дмитровском уезде Московской губернии.

В 1911 г. Узкое, в котором тогда насчитывалось 25 дворов, перешло к вдове П.Н. Трубецкого Анне Владимировне, урожденной княжне Оболенской.

В доме 31 июля 1900 г. умер известный философ В.С. Соловьев. Он приехал сюда к брату владельца Сергею Николаевичу Трубецкому, в дороге заболел и скончался в кабинете хозяина усадьбы. Его отпевали в Казанской церкви и похоронили на Новодевичьем кладбище.

Узкое было любимой подмосковной усадьбой Трубецких, которые регулярно проводили лето там, но, как вспоминал сын последнего владельца усадьбы, князь Петр Владимирович, «за несколько дней до большевистского переворота мы решили уехать поездом на юг, в Ессентуки, и навсегда бросили Москву и Узское» (так он писал название усадьбы).

С началом правления коммунистов из Узкого ящиками вывозили книги, местные совдепы растаскивали мебель и все, что можно было увезти, а вот «великолепная гостиная карельской березы на черных лебедях» попала прямо в Московскую чрезвычайную комиссию: мелочью чекисты не занимались.

С 1922 г. имение занял санаторий ЦЕКУБУ, то есть Центральной комиссии улучшения быта ученых; в феврале этого года сюда приехали первые 40 отдыхающих. Впоследствии Узкое стало принадлежать Академии наук. Тут отдыхали многие известные ученые, о санатории опубликованы воспоминания историка Ю.А. Полякова в сборнике «Усадебное ожерелье Юго-Запада Москвы». Арабист И.Ю. Крачковский работал здесь над книгой «Арабские рукописи», Л.М. Леонов – над романом «Русский лес», К.И. Чуковский – над воспоминаниями.

В 1941 г. санаторий превратился в полевой госпиталь, потом в эвакогоспиталь, а с 1943 г. здесь вновь академический санаторий.

«Узкое» – своеобразный художественный музей, где находятся картины, завещанные бывшим народовольцем Н.А. Морозовым, часто отдыхавшим здесь. В его коллекции находились работы Шишкина, Айвазовского, Кустодиева, Бенуа, Грабаря и многих других известных художников.

Черемушки

Название это стало очень популярным в бывшем Советском Союзе. Во многих больших и малых городах были свои «черемушки», районы массовой застройки, развернувшейся в 1950—1960-х гг. Московские Черемушки начались с экспериментального 9-го квартала, расположенного между проспектом 60-ле-тия Октября, улицами Шверника и Дмитрия Ульянова, где строительство проводилось под руководством архитектора Н. Остермана, и расположенных рядом 11-го и 12-го кварталов, ограниченных Новочеремушкинской улицей.

Но название Черемушки носит не только жилой район, а и старинная усадьба, которая еще сохранилась на Большой Черемушкинской улице (№ 25 и 28).

Название обязано речке, берега которой, очевидно, заросли черемухой. По документам начала XVII в. известно, что тут была пустошь, которую продали «в вотчину» Афанасию Прончищеву и дьяку Венедикту Махову. О последнем сохранились сведения в справочнике нашего известного историка С.Б. Веселовского: Махов Венедикт Матвеевич был при боярине князе Борисе Михайловиче Львове на Москве «у сыска и переписки царской казны», потом в посылке с государевым жалованьем ратным людям и кончил свою службу дьяком Поместного приказа. Другим владельцем Черемушек был также дьяк, но он имел чин думного дьяка, то есть занимал один из высших постов в бюрократической системе Московской Руси. Федор Федорович Лихачев с

Черемушки при Прозоровском стали процветать: там развели огороды, поставили скотный и птичий дворы, обстроили двор вотчинника, разбили большой фруктовый сад. Его наследник и внук Федор Иванович Голицын превратил хозяйственную усадьбу в загородную подмосковную, предназначенную для развлечений. Недаром сама императрица Елизавета Петровна посетила Черемушки: «…шествие иметь соизволили в село Черемоши, к господину генерал-майору князю Голицыну, где благоволили вечернее кушанье кушать, и во дворец прибыть изволили в первом часу пополуночи». При Ф.И. Голицыне, в 1735–1739 гг., в усадьбе появилась первая каменная постройка – церковь во имя Знамения. В конце XVIII в. Черемушки перешли к внуку петровского любимца Сергею Александровичу Меншикову, который возвел сохранившийся до наших дней дворец и совершенно преобразил всю усадьбу: перепланировал и увеличил парк и соорудил множество увеселительных и хозяйственных строений, из которых можно полюбоваться Конным двором напротив усадебных ворот.

После С.А. Меншикова Черемушки перешли к его сыну Николаю Сергеевичу, участнику многих войн. Он ушел в отставку полковником гвардии в возрасте 33 лет, был членом Московского императорского общества сельского хозяйства и много занимался обустройством своей подмосковной усадьбы: соорудил новые павильоны, устроил большой пруд, перепланировал сад, возвел второй этаж Конного двора.

Н.С. Меншиков умер в 1864 г., и через шесть лет Черемушки перешли к новым владельцам – процветающему фабриканту Василию Ивановичу Якунчикову. Усадьба потеряла свою дворянскую исключительность – новые хозяева старались и из нее извлечь прибыль. Они стали перестраивать и сдавать парковые павильоны под дачи, сад и оранжереи в аренду, а в парке устраивались публичные гулянья. Главный дом в 1890-х гг. был реконструирован.

Последним перед Октябрьским переворотом владельцем Черемушек был Николай Васильевич Якунчиков. В 1914 г. он открыл во флигеле дворца госпиталь. В 1920-х гг. Якунчиковы эмигрировали.

В усадьбе сначала поместился дом отдыха, а в 1945 г. ее отдали Институту теоретической и экспериментальной физики, основанному А.И. Алихановым в связи с атомной проблемой. Он первоначально назывался Лабораторией № 3 (№ 1 имел институт в Покровском-Стрешневе, где работал И.В. Курчатов), потом Теплотехнической лабораторией, и с 1957 г. под современным названием. В институте был построен первый ядерный реактор с замедлителем на тяжелой воде, а также протонный синхротрон на энергию до 7 млрд эВ.

Ясенево

Недавно восстановленные постройки усадьбы Ясенево светятся на фоне зеленого леса, на краю Битцевского лесопарка, недалеко от станции «Битцевский парк» (Новоясеневский просп., 42).

Исследователь земель нынешнего юго-западного района Москвы барон Дмитрий Оттович Шеппинг писал об этой усадьбе: «Великолепная Ясеневская усадьба на высокой горе видна за много верст издали: она и поныне славится своими обширными садами и роскошью своих цветников». Теперь же она окружена современной застройкой, а о садах и цветниках говорить уже не приходится.

Возможно, что это название произошло от имени или прозвища одного из первых владельцев – соседа боярина Кучки, владельца Москвы – княжеского ключника Ясеня, который «жил в своем Ясенье да за одно с литвинами…». Среди тех, кто задумал и осуществил убийство князя Андрея Боголюбского во дворце под Владимиром, вместе с Кучковичами был и «Петр Кучков зять, Ясень ключник».

В документах Ясенево встречается очень давно: так Н.М. Карамзин предполагал, что оно упоминалось еще в 1206 г. при описании распрей удельных князей: «сретоша и братья у Ясенья».

А вот что было написано в завещании князя Ивана Даниловича Калиты 1339 г., в котором он отказывал сыновьям своим «очину свою Москву» и «учинил раздел». По этому разделу село Ясиновское он отдал младшему сыну Андрею, вместе с Серпуховом (он был основателем удельного княжества там) и с того времени село в продолжение почти полутораста лет принадлежало серпуховским удельным князьям, и в их числе князю Владимиру Андреевичу, герою Куликовской битвы, – он выступил с засадным полком в то время, когда русское войско, казалось бы, уже дрогнуло, и тем самым решил исход битвы, после чего получил прозвище Храбрый.

Впоследствии село перешло к великим князьям, и, переходя от одного князя к другому, Ясенево оказалось в начале XVII в. собственностью сына протопопа Благовещенского собора Анания. Как Ясенево ушло из княжеского рода, доподлинно неизвестно, но весьма возможно, что кто-либо из них отдал село в монастырь, и оно, став церковным имуществом, попало к протопопу. В середине века Ясеневом владеет глава приказа Большого двора князь Алексей Михайлович Львов. Он имел боярский чин, выполнял многие важные царские задания, но, как было обычно в те времена, вынужден был местничаться с другими: так, когда в 1644 г. его назначили послом в Польшу вместе с Григорием Пушкиным, тот бил челом царю, что «невместно» ему в товарищах у Львова, а Львов, в свою очередь, отказывался быть товарищем с Пушкиным. Эти споры кончились тем, что Пушкина посадили в тюрьму – «бил не делом». Львов воеводствовал в Нижнем Новгороде, участвовал в ополчении Минина и Пожарского, подписался под грамотой об избрании Михаила Романова на царство, вместе с боярином Федором Шереметевым заключил Поляновский договор с Польшей о «вечном мире».

По описи 1628 г. в Ясеневе стояла деревянная церковь во имя Веры, Надежды, Любови и матери их Софьи, в 1646 г. дьяки уже записывают Знаменскую церковь, которая была построена вдобавок к предыдущей; опись же 1675–1678 гг. так рассказывает о ясеневских церквах: «Село Ясенево на пруде, а в нем церковь Знамения Пресв. Богородицы деревянная, верх шатровой, с папертью, да у той церкви церковь другая во имя св. великомученицы Софьи, да по правую сторону церкви внизу предел Николая Чудотворца, паперть, лестница всходная, и над нижним рундуком верх шатровой; настоящая

Князь А.М. Львов умер бездетным, и в 1656 г. после его смерти Ясенево отписано «на государя», а после женитьбы Петра I на Евдокии Лопухиной село пожаловали ее отцу Федору Авраамовичу Лопухину: он, как писалось в жалованной вотчинной грамоте царей Ивана и Петра, «оставя дом свой и всякое упокоение, у нас, великих государей, в нашем царском дому пребывая неотступно… служит верно и безкорыстно и нашего великих государей здравия оберегает, яко зеницу ока со всяким радением». Вот, исходя из этих немаловажных заслуг, цари Иван и Петр «велели ему, боярину нашему Федору Авраамовичу, дать в вотчину из наших дворцовых сел в Московском уезде село Ясенево со крестьяны и с пашнею с сенными покосы и со всеми угодьями».

Тогда в селе находились «двор боярский, да двор конюшенный, двор скотный, 8 дворов деловых людей и 26 дворов крестьянских и бобыльских».

Впоследствии Ясенево было отобрано у него, впрочем, как и другое имущество: после возвращения царя из-за границы он приказывает постричь Евдокию в монашество, а в связи с открытием заговора Цыклера, Соковнина и Пушкина Лопухины были признаны «прикосновенными» к нему и удалены из Москвы. Федора Лопухина отправили воеводой в далекую Тотьму. Он скончался в 1713 г., и Ясенево перешло к его сыну Аврааму Федоровичу, но после опалы, постигшей Лопухиных в результате следствия над царевичем Алексеем, имущество их было вообще конфисковано и Ясенево поступило опять в дворцовое ведомство. Тогда произвели подробную опись, из которой можно узнать, что представляла собой боярская усадьба в начале XVIII в. В селе стоял барский двухэтажный дом, построенный из соснового и елового леса и крытый тесом на четыре ската, в котором семь комнат, или светлиц, две в верхнем и пять в нижнем этаже. В некоторых светлицах стены обтянуты беленым полотном; окна либо стеклянные, либо слюдяные. В светлицах у стен стояли обычные лавки, кроме них – липовые и дубовые столы, шкапы, стулья, простые, а также «витые», обитые кожею. Конечно, в комнатах были иконы, но, кроме них, опись насчитала более 30 «листов печатных фряжских». На обширном, почти в десятину, усадебном дворе, огороженном забором с воротами, затейливо украшенными точеными балясами помещались господский флигель из двух светлиц и множество хозяйственных построек: изба приказчика, изба для конюха, две житницы, поварня с двумя «приспешными» избами, погреб и ледник, пивоварня, конюшня о 9 стойлах. У главного двора стояли еще и скотный двор с сараями, хлевами и избами для скотников и «остоженный» (сенной) двор с двумя амбарами. К усадьбе подходил обширный фруктовый сад, на трех с половиною десятинах, с прудами и деревянной шатровой беседкой. Опись насчитала в саду 1800 разного рода яблонь, сотни слив и вишен.

Ясенево возвратили Лопухиным, когда на престол вступил Петр II, внук царицы Евдокии Лопухиной, – в усадьбе водворился сын А.Ф. Лопухина, Федор. При нем началось возрождение усадьбы: строительство каменных жилых зданий и церкви.

В 1733 г. был выдан указ о строении нового здания церкви по челобитью бригадира Федора Аврамова сына Лопухина: «в вотчине ево, в селе Ясеневе, при Знаменской деревянной церкви построить вновь каменную холодную церковь во имя свв. Верховных Апостолов Петра и Павла». Но тогда ее не выстроили, и только через 17 лет, в 1750 г., консистория вторично рассматривает вопрос «о построении в селе Ясиневе, Московского уезда, Пехрянской десятины, в имении Лопухина, вместо деревянной, каменной церкви…».

Главный престол был освящен во имя Петра и Павла, а приделы – преподобного Сергия и великомученицы Параскевы (они были обновлены в 1863 г.). Церковь закрыли в 1930-х гг., там находился склад, в 1989 г. ее возвратили верующим.

Возможно, что одновременно с каменной церковью был построен в середине XVIII в. и главный дом с двумя флигелями, редкий образец елизаветинского барокко.

Ф.А. Лопухин скончался в 1757 г., и усадьбой стала владеть его вдова Вера Борисовна, урожденная Шереметева, потом дочь Анна, принесшая Ясенево в приданое, выходя замуж за А.А. Лопухина, своего дальнего родственника.

Не ясна принадлежность Ясенева в конце XVIII в.: в 80-х гг. XVIII в. Лопухины продали усадьбу князю Андрею Гагарину, и по сведениям церковных исповедных ведомостей, в 1799 г. владельцем села числится Анна Петровна Гагарина, а в 1800 г. село принадлежало княгине Анне Григорьевне Белосельской-Белозерской, урожденной Козицкой, но впоследствии же владельцами числились опять Гагарины.

Сообщают, что Ясенево было приобретено императором Павлом I в 1799 г. и подарено Анне Петровне Лопухиной в годовщину ее свадьбы с князем П.Г. Гагариным. Анна Лопухина была предметом страстных желаний Павла, но, не желая сдаваться на его притязания, она призналась ему, что любит Гагарина. Павел согласился на свадьбу, но домогательств не прекратил и, как говорят, добился своего. Император кончил жизнь в марте 1801 г. насильственной смертью, а Анна Петровна умерла через четыре года. После ее смерти князь Гагарин жил в Петербурге и стал там предметом насмешек и толков: он ходил неопрятный по городу, жил в своем доме один, если не считать сотен птиц, а также кошек и собак, подбираемых им на улице. «Все это летало по воле, ело и пило из расставленных сосудов, портило мебель и картины, из которых некоторые так были залеплены, что нельзя было рассмотреть сюжета», – рассказывает бытописатель прошлого столетия М.И. Пыляев. Только под конец своей жизни он избавился от этих привычек, женился на балерине и умер в 1850 г.

А Ясенево еще в 1818 г. перешло к представителю той же фамилии, князю Сергею Ивановичу Гагарину, о котором сохранилась добрая память в России. Он был одним из основателей (вместе с графом П.А. Толстым) и многолетним председателем – с 1840 по 1860 г. – Московского общества сельского хозяйства, основанного с целью улучшить ведение его в России: неудивительно поэтому, что при нем Ясенево превратилось в опытное хозяйство, где испытывались передовые методы растениеводства и животноводства. Поездки за границу он использовал, не в пример многим русским аристократам, для тщательного знакомства с достижениями Европы в сельском хозяйстве. Он много писал о рациональном его ведении, выписывал из-за границы и раздавал помещикам лучшие сорта зерновых культур, при нем была проведена первая выставка сельского хозяйства, учреждена практическая школа шелководства, основан комитет акклиматизации растений и животных. Неудивительно, что его Ясенево славилось тонкорунными овцами и знаменитыми садами.

Единственный сын С.И. Гагарина, Иван Сергеевич, не пошел по его стопам, он принял католичество и скончался за границей, а Ясенево перешло к дочери Марии Сергеевне, вышедшей замуж за генерала от инфантерии С.П. Бутурлина,

После М.С. Бутурлиной усадьбу наследовали ее дети Александр, ставший писателем, и двое военных, дослужившихся до чина генерал-лейтенанта, – Дмитрий и Сергей Сергеевичи Бутурлины.

Ясенево было одним из самых крупных сел под Москвой: так, в 1852 г. в нем насчитывалось 507 жителей, в 1884 г. – 639 жителей в 150 дворах. В селе торговали целых шесть лавок, со всей округи собирались дети в два земских училища.

Ясенево дожило до 1970-х гг.: еще в 1967 г. журналист Л.Е. Колодный насчитал в нем около 200 домов, а в 1977 г. он беседовал с последним жителем села, вместо которого вырос большой жилой район.

В ясеневской усадьбе долгие годы сохранялся громадный старинный дуб, окованный для сохранности цепями, под которым, по преданию, любил сиживать Петр Великий, приезжавший якобы сюда к тестю Федору Авраамовичу Лопухину. Об этом дубе записал Михаил Петрович Погодин в своем дневнике, когда в соседней усадьбе Знаменское-Садки в июле 1821 г. собрались родственники и друзья на свадьбе будущих родителей Льва Толстого Марии Николаевны и Николая Ильича. В один из июльских дней знаменское общество отправилось на прогулку в Ясенево, где отдыхало у старого дуба перед прудом.

В советское время усадьба была, по сути дела, полностью разрушена. Сначала из нее вывезли книги, картины, документы. Среди картин были работы Тончи и Тропинина, попавшие в Третьяковскую галерею и бывший Английский клуб. Один ящик книг сдали в университетскую библиотеку, а архив – в Исторический музей. Остальное разграбили, а в 1924 г. усадьба была охвачена пожаром, уничтожившим главный дом. Через десять лет остатки его начали разбирать, чтобы построить на его месте новое здание для дома отдыха, но все бросили, и почти полностью разрушенное здание достояло до реставрации или, скорее, воссоздания заново жалких руин. После тщательного изучения остатков реставраторы под руководством Г.К. Игнатьева и Л.П. Шитовой выяснили первоначальный облик дома, его планировку, нашли некоторые детали фасадов и интерьеров первого этажа. Очень помогли сохранившиеся в Историческом музее фотографии дома, сделанные дочерью последних владельцев усадьбы Верой Бутурлиной. Второй этаж мог быть воссоздан только на основании архивных материалов и по аналогии с такими же стилистически близкими образцами усадеб первой половины и середины XVII в.

Станция метро «Битцевский парк» находится на западной окраине большого лесного массива, называющегося по речке Битце, Обитце или Абице, притоке реки Пахры. Ее исток находится на Теплостанской возвышенности недалеко от пересечения Профсоюзной улицы и МКАД, там, где находились две деревни – Большое и Малое Голубино.

Битцевский лесопарк – один из самых больших лесных массивов города, его площадь составляет около 1350 гектаров, а протяженность с севера на юг – 7 километров. Парк находится между жилыми кварталами Ясенева и Чертанова, южнее Балаклавского проспекта и продолжается далее за МКАД.

Пейзаж Битцевского лесопарка исключительно живописен благодаря пересеченной местности, глубоким оврагам, полянам, живописным перспективам и тому, что через парк протекают три речки – кроме Битцы, еще Чертановка и Городня. Господствующие породы в парке – липа и береза, есть немало дубов, парк очень богат подлеском, много рябины, лещины, жимолости, черемухи.

Несколько лет назад в Битцевский лесопарк предполагалось вывести зоопарк, из его нынешнего, совершенно непригодного места в центре города, но запротестовали жители, и этот проект оставили. А вот другой проект был выполнен, и никакие протесты тут не помогли бы: к Олимпийским играм 1980 г., которые рассматривались коммунистами как удобная пропагандистская ширма, в северной части Битцевского парка выстроили конноспортивный комплекс, состоящий из стадиона с трибунами на 5 тысяч мест, манежа, полями для выездки и вдобавок к этому еще и тридцатикилометровой трассой для конного троеборья.

Литература

Бусева-Давыдова И.Л., Нащокина М.В. Архитектурные прогулки по Москве. М., 1996.

Вайнтрауб Л.Р., Карпова М.Г., Скопин В.В. Храмы Северного округа. М., 1997.

Веселовский С., Снегирев В., Земенков Б. Подмосковье. Памятные места в истории русской культуры XIV–XIX вв. М., 1962.

Забелин И.Е. Кунцово и древний Сетунский стан: Ист. материалы. М., 1873.

История сел и деревень Подмосковья XIV–XX вв. Вып. 1—11. М., 1992–1995.

Любецкий С.М. Московские окрестности, ближние и дальние за всеми заставами в историческом отношении, и в современном их виде. М., 1877.

Северный округ Москвы. М., 1995.

Северо-Западный округ Москвы. М., 1997.

Сорок сороков / Сост. П.Г. Паламарчук. Т. 1–4. М., 1992–1995.

Сытин П.В. Из истории московских улиц. М., 1958.

Усадебное ожерелье Юго-Запада Москвы. М., 1997.

Холмогоровы В. и Г. Исторические материалы для составления церковных летописей Московской епархии. Вып. 1—11. М., 1881–1911.

Шеппинг Д.О. Древний Сосенский стан Московского уезда. М., 1895.

Примечания

Книга написана в конце XX в. (Примеч. ред.)

Ныне проезд на территории зоопарка. (Примеч. ред.)

Тополев переулок ныне не существует. (Примеч. ред.)

Осип – Иосиф. (Примеч. ред.)

Сегодня это улицы А. Солженицына и Станиславского. (Примеч. ред.)

Спасибо за чтение

Вернуться к книге