Обсуждаем Александра Дюма

Глава 1. Что вдохновило А. Дюма на диалог Атоса с Людовиком XIV?

Что вдохновило Александра Дюма на диалог Атоса с Людовиком XIV?

Знать об этом достоверно, конечно, нельзя, но кое-какие мысли приходят на ум.

Выходка Атоса (графа де Ла Фер) в романе «Виконт де Бражелон», действительно, зашкаливает, она не могла иметь места в действительности, да и само поведение Атоса здесь крайне нелогично и опрометчиво.

Но Александр Дюма – такой великолепный мастер слова, что его утверждения при первом чтении (и при втором, и при третьем) принимаешь на веру, оспаривать даже в голову не приходит.

И лишь после зрелого размышления могут приходить в голову сомнения.

Ну как бы мог в пик абсолютизма такой зацикленный на подчинении дворян своему монарху человек, как Атос, явиться к Королю с выдвижением обвинений?

И в чём, собственно, Атос обвинял Короля?

Он обвинял его в том, что Король завёл своей любовницей мадемуазель де Ла Вальер (в других написаниях де Лавальер)! И даже не в том, что он её уже сделал любовницей, а всего лишь в том, что он её намеревается сделать таковой.

И это при всём том, что инициатором в этой связи был не Король, а именно сама Лавальер!

И это при том, что у неё вообще-то были родители и брат, которые могли бы при необходимости вступиться за её честь. Но не вступились.

Какие исключительные права были на это у Атоса?

Лишь те, что его сын, имел одностороннее намерение на ней жениться. Сын, которого он, кстати, длительное время выставлял лишь воспитанником, и который не имел права носить дворянское звание, хотя ему каким-то образом удалось это дворянское звание ему обеспечить, да ещё не какое-нибудь, а «Виконт»! Что не могло обойтись без поддержки Короля, и именно этого самого Людовика Четырнадцатого!

При этом согласия Луизы де Лавальер никто не спрашивал, и она на такой брак не согласилась бы. Так что права на неё Атоса не то чтобы хотя бы эфемерные, они вообще никакие. Строго никакие. И формально, и этически. Она ему никто. И он ей никто.

Это при том, что даже сам Первый Министр, кардинал Мазарини не решался воспрепятствовать Людовику XIV превращать племянниц Кардинала в своих любовниц. Кажется, он перепробовал всех, кроме одной-двух, а у него их было множество. Пять Манчини и две Мартиноццы. Юный Людовик желал и получал желаемое от Олимпии Манчини, от Гортензии, от Марии-Анны. Только Лаура уклонилась от его домогательств.

И Кардинал прекрасно понимал, что о браке речи быть не может. И что не в его интересах, а также и не в интересах брачных перспектив этих «Мазаринеток» упомянутые связи, а ведь юный Людовик прислушивался к словам Кардинала, но Джулио Мазарини не использовал своё влияние для того, чтобы ограничить столь неуместное любвеобиле своего воспитанника.

А тут какой-то там граф де Ла Фер.

Дюма, кстати, очень «убедительно» сообщает читателям, что граф де Ла Фер был очень знатным дворянином.

Ну начать с того, что Ла Фер – это городок довольно-таки большой, и его суверен, видится мне, был маркизом, а не графом. А сам Граф де Ла Фер владеет каким-то довольно скромным земельным участком в Блуа, а также вроде бы неким виконтством Бражелон, которое переписывает на своего сына. Ну тут он должен быть тогда роднёй очень многим семействам, даже родственникам самому Королю, но лишь по линии… Угадайте! Да, вы угадали. По линии внебрачных связей с королевским семейством. Дамы из клана Бражелон были именно таковыми. Это прямо-таки знаменитое своей покладистостью семейство.

Если Атос был такой гордый, ему следовало бы если не отказаться от такого наследства, то, по крайней мере, попытаться его переименовать.

Кстати, почему-то в пьесе «Юность мушкетёров» от Александра Дюма сам Атос в молодости прозывается «Виконт де Ла Фер», а его отец – «Граф де Ла Фер». То есть создаётся впечатление, что «Виконт» - это термин, обозначающий «сын графа», хотя это – самостоятельное дворянское звание, и если существует графство Ла Фер, тогда не может существовать виконтства Ла Фер. Также как не может одна и та же местность называться и городом, и селом, например.

Но если Атос владел и виконтством Бражелон и графством Ла Фер, тогда он теоретически мог записать виконство на своего сына и сделать его виконтом, но таковое могло быть только для законного сына, а не для любого человека без роду и племени. Так что тут без помощи Короля не обошлось бы, а Король подобное мог бы утвердить.

Да, ещё у Дюма Атос имел орден Злотого Руна от Короля Карла Первого и Орден Подвязки от Мазарини. Ну ни того, ни другого он иметь, конечно не мог. Для таких наград надо было принадлежать к королевскому дому. И всё это выдаётся не так, что Карл достал из шкатулки орден или снял со своей шеи и перевесил на шею Атоса. Всё сложнее. Сам Мазарини не мог бы выдавать орден Атосу таковой орден, он и сам его не имел, и в период его правления не было выдано ни одного такого ордена. В общем все обладатели такового известны, среди них нет никакого графа де Ла Фер, разумеется.

Но даже если бы Атос обладал двумя высшими наградами – Англии и Франции – то вспомните, за что ему был дан высший орден Франции? Как результат шантажа! За то, что д’Артаньян и Портос похитили Мазарини, а потом отпустили. Вот за что.

Так что гордиться тут нечем. А от Карла Первого – за то, что он и Арамис нарушили свой гражданский долг, прибыли в Англию чтобы сражаться на стороне английского Короля, не имея на то никаких полномочий от собственного Короля. Сомнительная награда.

И вот обладатель этих двух сомнительных наград и обладатель странного титула графа приходит к Королю требовать, чтобы он оставил идею сделать очередной любовницей девицу, к которой сам Атос не имеет никакого отношения кроме того, что он в каком-то смысле был некогда её соседом в Блуа.

Какие аргументы? Взывание к совести, религиозные этические мотивы и просьба оставаться великим Королём. То есть то, что у Людовика были другие дамы, не снижает его великости, а вот заигрывание с девицей де Лавальер почему-то его роняет в глазах всех дворян! С чего бы? Напомню, что Лавальер сама призналась сначала подругам, а затем и самому Королю, что она в него влюблена и что для неё других мужчин не существует.

И вроде бы как по версии Дюма Король лишь потому и заинтересовался ей, что она сама вроде бы как любила его не вследствие его королевского положения, и именно как человек он ей понравился. С чего бы? Кстати, никак история не подтверждает того, что Людовик был более привлекательным, чем другие дворяне. Его козырем было именно его положение Короля и ничего более, даже и в юности.

Далее – цирк и клоуны! Атос, видя, что Король не соглашается, говорит, что уходит со службы Королю и демонстративно ломает свою шпагу.

Это очень сильное оскорбление. Он просто напрашивается на то, чтобы его поместили в Бастилию. При этом Атос делает оговорку, что он остаётся верноподданным Королю, но более не считает для себя возможным оставаться у него на службе.

Тут совсем странно! Атос не был к этому времени на службе у Короля!

Так что не ясно, от чего именно он отказался, что должно было символизировать это действие с переломленной шпагой?

Тем более – если он уверяет, что остался верноподданным!

Я бы это так перевёл на простой язык: «Поскольку вы оказались выполнить моё необоснованное требование, я более не буду выполнять те функции, которые и ранее не выполнял, и пусть вам будет стыдно, я вас, батенька не уважаю и в знак этого на ваших глазах испорчу своё оружие!»

А теперь обратимся к истории.

Король Людовик XIV после де Лавальер и ещё некоторых непродолжительных флиртов положил глаз на Маркизу Монтеспан, в девичестве Франсуазу-Афину де Тоннэ-Шаран (в некоторых переводах Тоннэ-Шарант, по версии Дюма – в прошлом подруге Луизы де Лавальер, тоже фрейлины Принцессы Генриетты).

Но поскольку Франсуаза-Афина уже была в браке с маркизом Монтеспан, эти игры нарушали приоритет её супруга. А он, как на зло, оказался совершенно немыслимым ревнивцем! Вместо того, чтобы благословлять судьбу и пользоваться благами на правах родственника любовницы самого Короля, как поступали брат Луизы де Лавальер и очень многие мужья любовниц очень многих Королей, этот не в меру странный человек почему-то вдруг решил, что в подобной связи для него имеется некоторый ущерб, и что его беседа с Королём может эту ситуацию как-то изменить.

Маркиз наивно полагает, что может образумить свою супругу и совсем не элегантно объясняет своей половине, какими словами называется то, что она делает, как её самоё в этом случае следует называть, и требует, чтобы сие безобразие прекратилось.

Заметьте, он не прогоняет её прочь, не требует развода, он хочет возвращения своего «движимого имущества», он желает, чтобы это движимое имущество двигалось преимущественно к нему, а не в направлении к постороннему для их семьи мужчине.

Эта странная точка зрения вызывает решительное осуждение всего цвета французского дворянства, разумеется.

Непокладистый и нелогичный Маркиз всё же надеется, что вопрос может быть решён беседой с Королём.

Он является к Его Величеству Королю-Солнце и пытается объяснить ему, что его, маркизовы, права на маркизу имеют некий приоритет в сравнении с правами Его Величества.

Разумеется, Людовик крайне удивлён. Как? Ведь если маркизат находится на территории Франции, то, следовательно, хотя он формально и принадлежит маркизу, но ведь он таки является частью Франции! А Франция, на минуточку, принадлежит Королю! Что непонятного тут?

Недоумение Людовика вполне объяснимо. Он впервые сталкивается с такой странной постановкой проблемы.

Король, конечно, был удивлён, как был бы удивлён владелец судна, если бы некто, купивший билет на один рейс, вдруг начал бы утверждать, что каюта, которая ему предоставлена, принадлежит ему на веки вечные. Владелец судна сказал бы: «Каюта твоя лишь так называется, и то на время, а так-то она – часть корабля, и весь корабль – мой, дурья твой голова!»

Но Людовик посчитал ниже своего достоинства объяснять всё это маркизу. Он просто с удивлением смотрел на коллегу по алькову, который вместо того, чтобы потребовать бакшиш и магарыч, который ему, разумеется, был бы предоставлен во всевозможных видах, вместо того, чтобы предложить Его Величеству прирезать к маркизату ещё несколько соседних поместий и всё это совокупно преобразовать в герцогство, дабы и сама любезность госпожа Монтеспан стала герцогиней, и сам маркиз тоже между прочими похаживал и золочёное брюхо поглаживал, вместо всего этого какой-то смешной скандал, нелепые претензии и вообще какие-то странные обиды. Ну прямо как какой-то там граф де Ла Фер!

Пришлось и самой маркизе попытаться вправить мозги непутёвому муженьку, для чего она наедине с ним «ругательски ругала его за эти выходки, на людях же только холодно улыбалась», о чём нам сообщает Рафаэль Саббатини.

Догадавшись наконец, что плетью обуха не перешибёшь, неуживчивый маркиз устроил финальное шоу совсем в духе графа де Ла Фер.

«Осознав, что справедливости не добьётся, маркиз де Монтеспан вышел в отставку, разыграв напоследок прощальный спектакль на свой собственный манер. Вырядившись в траур, словно вдовец, со свитой одетых в чёрное слуг он прибыл во дворец в похоронной карете. Король-Солнце оказался выставлен на посмешище и был глубоко уязвлён. С этих пор Монтеспан больше при дворе не появлялся и отдал свою жену королю. Вскоре он удалился в своё поместье, несколько позже, предупреждённый доброжелателями о том, что Луи намерен с ним поквитаться, покинул пределы Франции».

Кстати, Атос тоже устроил шоу и удалился в своё поместье.

И хотя у маркиза Монтеспана было больше прав на свою жену, нежели у графа де Ла Фер прав на соседку, даже вот такие требования чуть больше уважать права супруга вызывали недоумение со стороны Короля Луи, негодование и презрение со стороны самой маркизы, а также насмешки и осуждение со стороны всего прочего французского дворянства.

Теперь вопрос к вам, читатели. Как бы отнеслось это самое французское дворянство к выходке Атоса, если бы оно было свидетелем этого? Предполагаю, реакцией был бы смех, переходящий в поросячье хрюканье и визг, ибо со стороны абсолютно всей этой камарильи это было бы именно расценено как, во-первых, необоснованное, во-вторых, недопустимоенарушение субординации, в-третьих, бесперспективное и поэтому глупое действие.

Атос повёл себя как шут. И его именно так бы только и оценила вся эта камарилья.

Его требование к Королю руководствоваться в своих действиях несуществующими и выдуманными односторонними претензиями на права со стороны какого-то безродного невесть откуда взявшегося виконта, высказанными его то ли отцом, то ли опекуном, в форме требования – это иначе как клоунаду никто из них не расценил бы.

Наверное, требования лабораторной мыши не разлучать её с её сотоварищем, поскольку между ними химия, высказанное лаборанту, у которого на этих мышек свои далеко идущие планы, было бы более обоснованным, нежели претензии графа де Ла Фер в абсолютистской Франции Людовика Четырнадцатого.

Глава 2. Дюма вымыслы и их источники

Дюма вымыслы и их источники

В романе «Двадцать лет спустя» четвёрка мушкетёров пытается спасти короля Карла Первого от казни и выкрадывает палача. Но нашёлся доброволец – Мордаунт – который согласился выполнить эту казнь.

Фабула взята из истории. При казни де Шале оказалось, что палач пропал. Его выкрали друзья де Шале. Тогда был найден преступник, которому обещана свобода, если он согласится осуществить казнь. Преступник согласился, но оказался неумелым. Для того, чтобы отсечь голову де Шале, ему потребовалось нанести ему 29 ударов мечом. Всё это время де Шале оставался жив и подвергался жутким мучениям.

Идея о том, что супруга Атоса оказалась с клеймом, взята из поддельных мемуаров графа де Рошфора. Подобный казус случился с его отцом при втором браке, после чего тот развёлся, потеряв на этом изрядную сумму денег. Граф де Ла Фер (Атос), как мы знаем, сильно упростил процедуру развода.

Идея об алмазных подвесках взята из мемуаров Франсуа де Ларошфуко. Тот узнал об этом, по-видимому, от герцогини де Шеврёз, но вполне возможно, что выдумал. Ларошфуко был обижен на королеву за то, что она н предоставила ему маршальской должности после смерти Ришельё. Дело в том, что Ришельё предлагал ему такую должность, но королева уговорила его отказаться, что предполагало, что она вознаградит его не хуже, когда будет возможность. Возможность появилась, но Анна Австрийская и не подумала вознаграждать Ларошфуко за упущенные возможности.

Идея о том, что Ришельё постоянно враждовал с Людовиком XIII и домогался любви королевы Анны Австрийской также взята из пары мемуаров, что не подтверждается историками. Кардиналу не пристало набиваться в любовники королеве, он был её духовником и его обязанности состояли в том, чтобы уговаривать её постараться родить наследника. Претензии к королеве основаны на том, что она постоянно по наущению герцогини де Шеврёз и герцога Орлеанского, младшего брата короля, затевала заговоры против кардинала и против самого короля тоже. Кардинал неизменно узнавал об этих заговорах, но источники его сведений не установлены достоверно. Иногда разные авторы указывают на разные источники сведений. Я предполагаю, что вполне вероятно, что кардинала информировали более чем один источник. В том числе, такими источниками могли быть и герцогиня де Шеврёз, и сама королева, и Гастон Орлеанский. Причина одна – трусость, приправленная страхом, что кто-то другой выдаст заговор раньше. А одним из доказательств является то, что никто из этой троицы никогда не был всерьёз наказан. За покушение на свержение короля и на его убийство полагалась, как минимум, Бастилия. Или даже казнь. И даже если бы король простил свою супругу, он развёлся бы с ней и отправил бы её в монастырь. Но всё для них кончалось весьма благополучно, а после раскрытия заговора де Шале конкретно Гастон Орлеанский даже получил больше власти, чем имел до этого.

Глава 3. Ленин и Ришельё

Ленин и Ришельё

Партия обвиняла Троцкого в злоупотреблениях при подавлении контрреволюционных выступлениях на фронтах гражданской войны.

Ленин взял лист бумаги и написал:

«Предъявитель сего документа Лев Троцкий действовал во благо революции и в полном соответствии с моим распоряжением. Владимир Ленин»

Ленин помнил, что когда Ришельё написал для Миледи подобный документ без указания имени владельца этого документа, случилось непредвиденное: этим документом завладели враги его агента и документ позволил им безнаказанно расправиться с тем, кого этот документ должен был бы защитить.

«Подобных документов, Лев Давидович, я могу написать вам сколько угодно» - сказал Ленин.

В книге Вадима Кожевникова «Щит и меч» генерал Зонненберг показал открытый документ русскому разведчику Александру Белову, действующему под именем Иогана Вайса.

В документе указывалось, что предъявитель этого документа вправе на любой машине единолично или с пассажирами посещать любые объекты Третьего Рейха, с любыми уровнями секретности, не подвергаясь личному досмотру и досмотру его пассажиров и багажа.

Зонненберг добавил, что если имя человека не будет вписано, подобный документ не действителен.

«Здесь может быть вписано ваше имя, если вы успешно выполните поручаемое вам задание» - добавил Зонненберг.

Конечно, ничего подобного в жизни не было и не могло бы быть. Такой документ не мог быть даже у Бормана или у иного рейхсфюрера.

Но, как видите, в этом случае тоже без вписанного имени документ не действителен. А также полагалось бы доказать, что человек, предъявляющий такой документ, является именно тем, за кого себя выдаёт. Для этого потребовался бы дополнительно документ с фотографией, скреплённой печатью, или же на самом документе должна была бы быть фотография, скреплённая печатью (чтобы фотографию нельзя было переклеить).

В те времена, когда фотографии не было, для достоверности личности использовались словесные описания внешности, где перечислялись в достаточном количестве основные признаки, такие, как рост, цвет волос, цвет глаз, форма носа, губ, ушей и прочее. Конечно, не всегда и не всюду. Но если документ предоставлял такие широкие права, наверное, требовалось, как минимум, указание личности.

Товагища Тгоцко знали в лицо. То, что Ленин указал его имя, было достаточно.

На этом всё.

У меня была мысль … Нет, об этом после!

Глава 4. Существовал ли виконт де Бражелон? Часть 1

Существовал ли виконт де Бражелон? Часть 1

Рауль, сын Атоса, графа де Ла Фер, присутствует в двух романах Александра Дюма – «Двадцать лет спустя» и «Виконт де Бражелон, или десять лет спустя».

Судьба его трагична – он погиб, поскольку не щадил своей жизни от несчастной любви.

В мемуарах Талемана де Рео упоминаются некие Бражелоны, конкретно – господа Бутийе из рода Бражелонов:

«На какой-то пирушке, где каждый рассказывал что-нибудь смешное о кардинале де Ришелье, (Герцог [Гастон Орлеанский, называемый также Месье], которым всегда управляли другие, сетовал, что кардинал де Ришелье управляет его Августейшим братом [Королём Людовиком Тринадцатым]), г-н Шавиньи тоже рассказал одну историю. Герцог Орлеанский сказал ему с улыбкой: "Et tu quoque fili?" [И ты тоже, сынок?] — ибо утверждали, будто Шавиньи — сын Кардинала, который в молодости переспал с г-жой Бутийе. (Из рода Бражелонов.) Именно эта женщина принесла в дом удачу. Она определила своего мужа к Королеве-матери, и впоследствии он стал Суперинтендантом финансов. Она выхлопотала также должность коадъютора в Туре своему зятю.

Сразу же далее он рассказывает о госпоже де Рибодон, тоже из рода Бражелонов:

«Поговорим немного о его любовных увлечениях. Месье овдовел, еще будучи совсем молодым, и говаривал: «Я совершенно не гожусь для той игры в галантность, которая нынче все еще в моде и при которой надобно прикидываться больным, выглядеть бледным и падать без чувств». И в самом деле, у него всегда был румянец во всю щеку. Мне кажется, у него были любовные истории во Фландрии, но ничего достойного внимания. По возвращении во Францию он влюбился в красавицу по имени г-жа де Рибодон, жившую в квартале Сен-Поль. Она была из рода Бражелонов. По поводу этого увлечения были написаны куплеты:

От страсти к Рибодон наш герцог просто в раже, Но брат, отец и муж всегда на страже, —Как быть?.. и т. д. И еще другие: Он шепчет ей: Пойдем, пойдем, Мы что-то сотворим вдвоем — Та-ра-ра-ра-та-ра-ра! Ага, Мы сотворим рога! Тон-тон! И пусть их вечно носит он — Супруг твой Рибодон! Та-ра-ра-ра-та-ра-ра! Красавица ему в ответ: У вас, мой друг, чего-то нет — Та-ра-ра-ра-та-ра-ра! Ага Чтоб сотворить рога! Тон-тон! Нет, их носить не будет он, Супруг мой Рибодон! Та-ра-ра-ра-та-ра-ра!»

Судя по всему, это достаточно знатная фамилия, известная широко, поскольку он не считает необходимым давать пояснения, следовательно, дом этот был достаточно известен.

А как же! Из этого дома вышла любовница кардинала Ришельё и любовница брата Короля, Гастона Орлеанского, Месье! Это очень-очень близко к трону!

Также это имя находим в мемуарах Франсуа де Ларошфуко (знаменитый автор афоризмов и максимов, герцог де Ларошфуко и он же принц Марсийак, платонически влюблённый в герцогиню де Шеврёз, в Королеву Анну, и вовсе не платонический любовник многих дам, включая герцогиню де Лонгвиль):

«Настояния капитула собора Богоматери принудили двор согласиться, чтобы при мне находился кто-нибудь из духовных лиц, — выбор пал на каноника из семьи де Бражелон, учившегося со мной в коллеже и даже получившего из моих рук свой приход. Он не постиг умения скучать или, лучше сказать, он слишком предавался скуке в тюрьме, хотя из любви ко мне с радостью в ней затворился. Но в крепости им овладела глубокая меланхолия. Я заметил это и приложил все старания, чтобы он покинул тюрьму, но он и слушать об этом не хотел. Вскоре он захворал лихорадкой и во время четвертого ее приступа перерезал себе горло бритвой. Пока я находился в Венсеннском замке, от меня скрывали, какой смертью он погиб, — то была единственная милость, оказанная мне в тюрьме; правду я узнал от Первого президента де Бельевра в тот день, когда меня выпустили из донжона Венсеннского замка, чтобы препроводить в Нант. Однако друзья мои разгласили историю трагической этой гибели, и она лишь усилила сочувствие ко мне народа. А сочувствие это в свою очередь усилило страхи кардинала Мазарини; они довели его до того, что он стал подумывать, не перевести ли меня в Амьен, в Брест или в Гавр-де-Грас».

Человек, о котором здесь говорится – Этьен де Бражелон, каноник собора Богоматери, появился в крепости 5 апреля 1653 г., а 28 августа покончил с собой.

Заметьте – один исторический де Бражелон как раз во времена трилогии Дюма покончил с собой. Это также связывает выдуманного де Бражелона, который искал смерти на поле боя с реальным де Бражелоном, который попросту совершил суицид.

Кроме того, мы узнаём, что мать знаменитого Шавиньи носила в девичестве имя Бражелон, а именно: Мари де Бражелон, жена Клода Бутийе.

«В книге Птифиса в примечаниях сообщается вот что об истории имени Рауля де Бражелона:

«Дюма почерпнул имя Бражелон из Истории Генриетты Английской г-жи де Лафайетт. Там речь идет о Жаке де Бражелоне, интенданте дома Гастона Орлеанского. Его невинная переписка с мадемуазель де Лавальер вызвала ревность Людовика XIV».

Видимо, Жаку де Бражелону не поздоровилось. Впрочем, возможно, Луиза объяснила, что не питает к этому офицеру никаких чувств, и, по-видимому, успокоила Короля. Вероятно, она, действительно, не была влюблена в этого Жака Бражелона. Хотя, как знать? Невинная переписка – это такая вещь, которая может не значить ничего или значить очень многое.

Также известно, что когда Король Людовик XIV сделал своей любовницей Луизу де Лавальер, некий молодой дворянин, который был безумно влюблён в неё, так горевал, что просто сидел на диване и отказывался принимать еду, вследствие чего умер. Имя этого дворянина известно, и это – не Бражелон. Смерть его была не столь героической, как смерть Рауля де Бражелона, описанная Александром Дюма.

Таким образом, Рауль де Бражелон – собирательный образ. Имя взято из реальности, влюблённость до страстности, заставившая отказаться от жизни, если в ней не будет Луизы – из другого эпизода с совсем другим человеком.

Выше я уже указал на мемуары, где упоминается человек по имени Бражелон. Он, похоже, был выходцем из весьма знатного дома.

Поиск в интернете не даёт желаемой информации. Поиск Бражелона даёт столько ссылок на романы Дюма, что среди них практически невозможно найти других Бражелонов или Брагелонов. А ведь он присутствует!

Вот интересная писательница - Мари Мадлен де Лафайет. Она была одной из фрейлин принцессы Генриетты, то есть Мадам, первой супруги Филиппа Орлеанского, брата короля Людовика Четырнадцатого. То есть она была свидетельницей тех событый, которые описывает Дюма, а также источником сведений для него и источником его вдохновений. Первая часть книги «История Генриетты Английской, первой жены Филиппа Французского, герцога Орлеанского».

Первую часть этого произведения читала сама Генриетта и одобрила. Так что там, конечно, не обязательно всё правда, но неправда там может быть лишь в отношении романтических отношений между Генриеттой и графом де Гишем. Тут, конечно, принцесса не могла бы одобрить, чтобы это разглашалось на всё страну. Поэтому в отношении этой связи сказано, что это было лишь обоюдными симпатиями, которые не шли дальше разговоров, пусть бы даже и наедине, без свидетелей, в комнатах принцессы. Ну, конечно, если бы что-то было, тогда принцесса (она же герцогиня) не одобрила бы этой книги. А Мари де Лафайет была фрейлиной, то есть находилась на службе принцессы и получала за это жалование. Могла ли она написать что-либо, что компрометировало бы принцессу? Конечно, нет!

Но вот написать правду о первой официальной (но не первой неофициальной) любовнице короля, мадемуазель де Лавальер (или де Ла Вальер), конечно же она могла и должна была! Итак, в этой книге несколько раз упоминается некий Бражелон, который был знаком с Луизой де Лавальер, и даже у них реально было роман (или взаимная влюблённость, если быть точным и конкретным) и были обмены письмами. Так что если Птифис пишет следующее:

«Дюма почерпнул имя Бражелон из Истории Генриетты Английской г-жи де Лафайетт. Там речь идет о Жаке де Бражелоне, интенданте дома Гастона Орлеанского. Его невинная переписка с мадемуазель де Лавальер вызвала ревность Людовика XIV».

Но сама книга госпожи де Лафайет даёт больше информации. По счастью, у меня эта книга есть, даже три разных издания. Это не такая уж библиографическая редкость, получается. Почему-то она проходит мимо внимания большинства любителей Дюма, а напрасно!

Наиболее известное её произведение «Принцесса Клевская» - роман, который описывает такую же глупую супругу, какой была Наталья Николаевна Пушкина (Гончарова), когда читаешь этот роман, постоянно на ум приходит трагедия Пушкина и его неугомонной жёнушки.

Но история Генриетты Английской заслуживает намного большего внимания, я вас уверяю.

Мари де Лафайет сообщает, что другая фрейлина принцессы, некая де Монтале (у Дюма это «Ора де Монтале», но на самом деле - Николь-Анна де Монтале) вызвалась быть наперсницей и у самой принцессы, и у Луизы де Лавальер. То есть поверенной в их любовных приключениях, чаяниях, секретах. Далее она пишет о том, почему Монтале стала наперсницей Лавальер:

«С придворной жизнью она [Монтале] познакомилась лишь в Блуа, став фрейлиной у вдовствующей Мадам. [То есть у вдовы дяди Людовика Четырнадцатого, Гастона Орлеанского]. Неглубокое знание света и сильное пристрастие к галантным историям делали её весьма подходящей для роли наперсницы. Она уже была таковой во время пребывания в Блуа, где некто Бражелон влюбился в Лавальер. Они обменялись несколькими письмами: госпожа де Сен-Реми заметила это. Словом, все происходило совсем недавно. И король не остался безучастным, его мучила ревность».

Ну, кстати, госпожа де Сен-Реми была матерью Луизы де Лавальер, а господин де Сен-Реми - её отчимом, вторым супругом её матери. К слову скажу также, что любовные похождения её предка, некоего де Лавальера, описаны у Оноре де Бальзака в «Озорных рассказах», часть первая (первая десятка), рассказ «Брат по оружию».

Далее госпожа де Лафайет ещё, как минимум, дважды упоминает Бражелона. После того, как король рассердился на Лавальер, и она уехала в монастырь (куда её не пустили, так что она ждала в приёмном зале на полу), король забрал её оттуда, умолял Генриетту вернуть ей должность фрейлины (хотя её супруг Месье, Филипп Орлеанский, отказал в этом своему царственному брату). Король со слезами умолял принцессу, и она согласилась. Но, если верить Лафайет (а не верить ей в этом случае нет причины), король ещё некоторое время чувствовал обиду на Лавальер и как бы не сразу простил её. Она же ощущала себя брошенной.

Далее следует вот что:

«Наконец король простил её, а Монтале удалось войти в доверие к королю. Он несколько раз спрашивал её о Бражелоне, зная, что она была осведомлена об этом, и так как Монтале умела лучше лгать, чем Лавальер, слушая её, король успокаивался душой. Тем не менее его терзали опасения, что он был не первым, кого любила Лавальер, мало того, король боялся, что Лавальер всё ещё любит Бражелона».

В примечании сказано следующее: «Бражелон Жан шевалье, де - сын президента парламента Меца, советник Рейнского парламента».

Итак, он был то ли Жаном, то ли Жаком, он был то ли интендантом дома Гастона Орлеанского, то ли сыном президента парламента Меца и советником Рейнского парламента. Мог ли быть интендант одновременно советником парламента? Сомнительно! Но не исключено!

Итак, вопреки тому, что Дюма утверждает, что сирота Луиза относилась к сироте Бражелону только как к другу детства, всё было намного сложнее!

Луиза не была полной сиротой, она жила с матерью и отчимом.

Исторический Бражелон, имевший эпистолярный (или вполне реальный) роман с исторической Луизой де Лавальер, имел вполне конкретных родителей.

Этими родителями не были вымышленный Атос, граф де Ла Фер, и герцогиня де Шеврёз, и звали его не Рауль, а Жан или Жак.

Он не был всего лишь другом детства Луизы, это была не детская дружба, а именно романтическое - прямо скажем любовное - увлечение, оно было взаимным, оно подкреплялось взаимными письмами, и письмо было не одно, их было несколько, может быть и множество. Но не одно. И с обеих сторон. И не о пустяках и не дружеское. Были взаимные признания, иначе бы и говорить не о чем было бы.

Если бы в письме сообщались новости из Блуа, тогда королю нечего было бы ревновать. Почему мы так утверждаем? Прочитайте внимательно. Монтале легче лгала, чем Лавальер, поэтому она уверила короля, что между Лавальер и Бражелоном ничего нет. То есть отсутствие взаимной любви между ними - это ложь.

Монтале взяла на себя труд убедить короля, что между Лавальер и Бражелоном ничего нет, потому, что она легче лгала, чем Лавальер.

Ведь это утверждение о том, что Монтале солгала королю. То есть на самом деле ложь, что между ними ничего нет. Следовательно, между ними кое-что было.

А Дюма утверждает, что Луиза до Людовика Четырнадцатого на самом деле никого не любила, а отношения с Бражелоном не воспринимала, как любовные.

КРАТКИЕ ВЫВОДЫ

Дюма пользовался, как источником, мемуарами госпожи де Лафайет.

Госпожа де Лафайет не в точности писала одну только правду. Она не могла бы сообщить, что между Принцессой и де Гишем были не только платонические отношения, так как это навредило бы Принцессе, а Принцесса читала эту книгу, так что такого она не одобрила бы и не позволила такому выйти в свет.

Но в отношении чувств и отношений между Луизой де Лавальер и неким де Бражелоном госпоже де Лафайет не было смысла ни привирать, ни скрывать что-то, так что мы вполне можем ей доверять в том, что у Луизы де Лавальер первоначально был любовник, некий де Бражелон.

Также мы знаем, что был ещё один молодой человек, который не был де Бражелоном. И именно он, узнав, что Луиза стала любовницей короля, и, значит, недостижима для него, заморил себя голодом до смерти, по-видимому, сознательно, или в состоянии душевной болезни по этой причине.

Семейка Лавальер издревле крутилась возле трона Франции, поставляя тем, кто на нём сидит и окружающим трон грандам любовниц или их жёнам – любовников.

То же самое можно сказать и о семейке Бражелонов.

Эти фамилии поставляют нам воспоминания Талемана де Рео, Марии де Лавальер и исследования Ж. Птифиса.

Воистину, Александр Дюма использовал историю словно гвоздь, на который он вешал картину, как он сам сказал про своё творчество.

Глава 5. Существовал ли виконт де Бражелон? Часть 2

Существовал ли виконт де Бражелон? Часть 2

Самое время поговорить о литературных родителях виконта де Бражелон.

При чтении книги получаешь странноватое впечатление, будто бы дворянский титул «Виконт» означает «Сын графа и будущий граф».

Но это вполне самостоятельный титул. И довольно высокий.

Главный полководец Людовика Четырнадцатого в его ранние годы был виконт де Тюренн. Он был настолько важен, что Мазарини прощал ему переход на сторону Фронды и обратно. Сначала он выступал против Мазарини во главе войска. Потом примирился, получил амнистию, и уже после этого возглавлял королевские войска. Вот такая «шахматная фигура» на уровне ферзя или, как минимум, ладьи, то есть «тяжёлая фигура». Одна из главных.

Собственно, есть такая провинция – Тюрень. Она – виконтство. И Анри де Ла Тур д’Овернь, виконт де Тюренн попросту был хозяином всей Тюрени.

Так что виконт де Бражелон, который ведёт себя крайне скромно, если бы на самом деле был виконтом, то это было бы весьма высокое положение, он был бы довольно богат и влиятелен.

Барон дю Валон не мог бы обращаться с виконтом по-отечески. Как не может полковник по-отечески опекать генерала.

И как бы мог стать виконтом юноша, который не имел ни отца, ни матери, а только опекуна? Сначала Атос должен был бы узаконить его как собственного сына или, как минимум, усыновить. Лишь после этого Рауль был бы признан дворянином.

Ну, наверное, можно было бы ему подарить виконтство. То есть Атос, будучи графом де Ла Фер (а на самом деле если бы он был де Ла Фер, то он был бы не графом, а маркизом, то есть ещё выше!), мог бы одновременно обладать виконтством Бражелон, и вот так запросто подарить его своему воспитаннику, которого не признавал ещё до этого времени сыном. Ну, слов нет!

Сам граф де Ла Фер (маркиз, извините!) не мог бы скрываться от всех под псевдонимом Атос.

Ну это всё равно как, например, у нас какой-нибудь министр жил скромно под видом заместителя директора небольшого заводика.

Госпожа де Шеврёз (а ранее госпожа де Люинь, а ещё до этого – герцогиня де Роган (Роан) имела своих детей от разных мужей, и даже от любовника. Так что она бы теоретически могла иметь ещё одного незаконного сына. Но едва ли она была сильно рада этому обстоятельству.

Ну и уж если бы она его признала хотя бы для себя в глубине души, она бы, вероятнее всего, и опекала его, и воспользовалась бы им для своих интриг. Такая она была дама всесторонне развитая, неугомонная.

Фактически, Мазарини, а ранее Ришельё считали её одним из главных факторов нестабильности в стране.

Я думаю, что я ещё добавлю свои находки и мысли к этой теме. Позже.

Лично меня в романе Дюма задевает пренебрежительное отношение к этому юноше со стороны всех. Прежде всего – со стороны самого Атоса, и конечно в большой степени со стороны д’Артаньяна.

В этом вопросе я сильно отличаю то, что герои романа говорят на словах, от того, что они делают на самом деле.

На словах Атос заботится о Рауле, любит его сильнее собственной жизни. На деле он пренебрегает его воспитанием, вовсе не вмешивается в то, как формируются его взгляды на женщин. Вопреки тому, что сам он сильно обжёгся на том, что внешность женщины бывает весьма обманчива, он палец о палец не ударяет, чтобы отвести эту беду от своего сына, «горячо любимого», как не раз говорится в книге.

Вторым эгоистом в отношении Рауля является, безусловно, д’Артаньян.

Он великолепно знает, что Рауль любит Луизу, но при этом очень эффективно помогает связи короля с этой дамой. Которая, между прочим, погубила в итоге Рауля, а смерть Рауля погубила Атоса. Вот так друзья!

Самым благородным в трилогии Дюма постоянно называется Атос.

Что в нём благородного? Титул? А что ещё?

То, что он пытается спасти совершенно никуда не годного короля Карла? Или то, что он привозит миллион ливров его наследнику Карлу Второму?

Но как может быть назван благородным человек, который повесил собственную молодую жену, только потому, что увидел на плече у неё клеймо? Как сообщает сам Дюма, это клеймо было ей поставлено НЕЗАКОННО. Лично палачом по его собственному почину.

Мог бы он сначала хотя бы выслушать её объяснения. А затем выяснить, насколько они правдивы? Любовь стоит того, чтобы прежде, чем от неё отказываться, прояснить ситуацию. Убедиться в чистоте любимой женщины, или разочароваться в ней. Для этого никакого времени не жалко.

В пьесе «Юность мушкетёров» Атос ведёт себя ещё хуже! Он венчается с ней в тайне от отца. Он с нетерпением ждёт смерти отца. Чтобы поскорее воссоединиться с ней не только перед алтарём, но и начать жить семьёй.

Что тут благородного?

Или вступить в связь с проезжей герцогиней, которую он узнал? Ну для того времени это нормально.

А вот говорить на каждом шагу. Что высший долг дворянина – служение своему королю. И при этом поддерживать Фронду, способствовать побегу государственного преступника де Бофора (пусть бы даже он был внуком короля, но ведь внебрачным внуком!).

И бунтовать против своего короля?

И против Королевы тоже!

Вспомните. Вся четверка захватила первого министра и отпустила только лишь за выкуп.

В этой сделке Атос получил самое ценное, хотя не принимал особого участия в ней. Он получил «Орден Святого Духа».

Такой орден не мог выдавать Мазарини. Не могла выдавать и Королева. Только Король.

За время правления Мазарини такой орден получили только сам Король и его брат.

Вообще этот орден выдавался только принцам крови или очень высокопоставленным персонам. Сам Мазарини такого ордена не имел!

Разве мог бы Атос получить такой орден как выкуп за похищенного кардинала, первого министра и даже морганатического супруга королевы?

А его двойной бунт против Короля Людовика Четырнадцатого?

Явиться к королю с ультиматумом и требовать, чтобы он отказался от своей фаворитки! Сломать шпагу в присутствии Короля в знак неподчинения!

Это же государственная измена. За меньшее казнили!

Да и смысл ломать шпаги? Он сказал, что считает себя по-прежнему подданным Его Величества, но отныне не считает себя на службе Короля. Что за бред? Ведь он и не числился в это время на службе Короля, не занимал никаких постов!

Представьте, человек приходит к своему бывшему директору, требует, чтобы этот директор отказался от своих связей, а затем заявляет о своём увольнении. Даже на таком уровне это дичь, его, как минимум, назвали бы безумным.

А в отношении Короля, первого человека в государстве, такая выходка – реальное безумие.

И после этого он – «благородный Атос»?

А называть его «Знатный как Дондоло» - это что вообще?

Будь он не граф, а маркиз – маркиз де Ла Фер – он всё же намного ниже принцев простых и принцев крови, ниже герцогов и пэров.

Так что выше него много кого стояло бы.

А граф – ну по меркам Парижа того времени это тот, кого в Пале-Рояль, конечно, пустят. Но не всякий раз король станет с ним разговаривать. Добиться внимания короля простому графу не легко. А устраивать сцену с разламыванием шпаги – это просто ни в какие ворота.

В общем, как минимум, вторая половина третьего тома романа «Виконт де Бражелон или ещё десять лет спустя» написана автором НЕБРЕЖНО, НАСПЕХ, НЕУДАЧНО.

Многое из того, что по мелочам мы героям прощаем – такие вещи, как казнь Миледи, как измена Королю Людовику Тринадцатому (а как ещё назвать попытку предупредить Бекингема о том, что Ришельё послал Миледи для его устранения, или как ранее получение от него же в подарок четырёх дорогих коней с дорогими сёдлами, сбруей и пистолетами), мы прощаем им то, что они экипируются за счёт своих любовниц (Арамис и Портос), мы прощаем им, что они дают обещание господину Бонасье защитить его, после чего тут же помогают его арестовать, мы прощаем д’Артаньяну то, что он говорит о своей безумной любви к замужней даме, и при этом вступает в телесную связь с двумя другими дамами, оба раза обманным путём. К Миледи он проникает под видом графа де Варда. А к Кэтти проникает, уверяя её в своей любви.

Мы прощаем им и то, что они платят своим слугам за верную службу только побоями, а иногда питаются сами за счёт того, что удалось стащить этим слугам на рынке или из погреба трактира.

Мы прощаем Арамису то, что он совращает своих прихожанок.

Мы прощаем им то, что они на пустейших дуэлях убивают мушкетёров кардинала, которые виновны лишь в том, что выполняют приказы.

Мы им очень многое прощаем.

Но мы радуемся за них, что они спаяны общей дружбой, которая для них превыше всего.

Но Дюма дважды показывает нам, что у них нет настоящей дружбы.

Во-первых, когда д’Артаньян едет за выкупом за Мазарини, он не доверяет каждому и каждого настраивает против двух других, чтобы предотвратить сговор.

Во-вторых, Арамис использует Портоса ему во вред и себе во благо, что итоге его убивает.

В-третьих, д’Артаньян содействует любовной интрижке короля. что убивает Рауля. А затем и Атоса.

В-четвёртых, они примыкают к противоположным сторнам – Атос и Арамис к Фронде. А д’Артаньян и Портос к Мазарини.

В-пятых, все четверо предают тех, к кому примкнули.

В-шестых, оказав однажды довольно НЕБОЛЬШУЮ услугу Королеве – всего лишь поездка в Лондон и обратно. Привёз подвески. А если бы не привёз, то это доставило бы неприятности только герцогине де Шеврёз. Которая числилась хранительницей драгоценностей Королевы.

Однажды за это д’Артаньян получил перстень с бриллиантом. Его он впоследствии продал.

Он считает себя недостаточно вознаграждённым. И регулярно напоминает Королеве о своей услуге!

Где тут благородство, тысяча чертей?!

Вот поэтому я и взялся за перо.

Сначала я переписал конец романа – последнюю шестую часть, то есть половину третьей книги.

Это – мой роман «Железная Маска»

Потом я понял, что это не решает проблему оправдания мушкетёров за казнь Миледи. И не объясняет, почему они так настойчиво желали истребить её сына ещё до того, как узнали о его делах. Напомню, что Арамис предлагал его пристрелить, как только его увидел. Единственная его вина в то время была в том, что он убил убийцу своей матери. А единственная вина самой Миледи была в том, что она не очень эффективно пыталась отомстить бывшему супругу за то, что он её повесил. Без суда. Без разбирательства. И без одежды почему-то.

Кстати, вы обратили внимание на то, что Атос, рассказывая эту историю, злится на себя за то, что не овладел ей просто на правах сеньора того графства, где она имела несчастье проживать. А ведь он и не был сеньором, ведь его отец ещё тогда был жив!

Кстати. На несколько лет Атос удалился от управления графством. Сделал вид, что погиб. Сделал так, чтобы все считали его погибшим. Даже ещё и самоубийцей.

То есть его должны были бы отлучить от церкви, и ему не светило бы в этом случае никакое наследство!

Потом вдруг он решает снова стать графом и ему это очень легко удаётся!

А не подумали мы и автор о том, что должен был бы быть после смерти его отца другой граф де Ла Фер? Если у отца его не было других сыновей – тогда имение и титул перешли бы у другой ветви этого рода. И тогда не видать бы Атосу графства как своих ушей.

В общем, в геральдике этой трилогии лучше не пытаться разбираться.

Вот поэтому я засел за «Мемуары Арамиса» которые разрослись до десяти книг.

Должна быть и одиннадцатая. Ведь всем интересно, как Арамис стал Папой Римским, и что он делал на этом посту, равно и то, как он руководил Орденом Иезуитов, будучи генералом этого Ордена.

В смысле карьеры Арамиса остаётся удивляться, почему Дюма не довёл его до поста Господа?

Вспоминается анекдот о споре Раввина и Епископа.

- Послушайте, вот вы – епископ. Ну и что?

- Я могу стать кардиналом.

- Предположим. вот вы кардинал. Ну и что?

- Как ну и что? Кардинал может стать Папой!

- Допустим, вы – Папа. И что?

- Как и что? Что может быть выше? Разве может человек стать Богом?

- Одному нашему еврейскому мальчику таки это удалось.

Ну Арамису, согласно трилогии Дюма, тоже удалось уж слишком многое. Согласно решению Папы Римского, генералу Ордена Иезуитов должны подчиняться даже католические короли. Во всяком случае для каждого члена Ордена приказ генерала Ордена выше даже приказа Короля.

А у каждого члена королевского дома, включая самого Короля, обязательно был духовник. И то это были, как вы думаете? Угадали! Иезуиты!

Да-с, история Атоса, Рауля, Арамиса, Портоса и д’Артаньяна потребовала пояснений.

И я их дал в меру своего понимания. Как говорит ИМХО.

Между прочим, у Бальзака в его "Озорных рассказах" также встречаем некоего Брагелоня. В рассказе "Опасность неведения" он - знатный сожитель матери главного герой, которая также весьма знатна, так как носит имя д'Анжу. Герцогство Анжуйское принадлежало семье Короля, один из младших сыновей Екатерины Медичи, вдовствующей Королевы, носил имя герцога Анжуйского, пока его старший брат Карл Девятый не умер, затем он стал Генрихом Третьим, а его брат унаследовал звание герцога Анжуйского.

Это, конечно, тот же род. Разная транскрипция при переводе.

Буква "g" может быть прочитана переводчиком и как "ж" и как "г". Окончание "н" или "нь" тоже - на вкус переводчика.

Ведь переводчик чуть менее искушённый мог бы и д'Артаньян перевести как д'Артангян.

А приятеля Шерлока Холмса в разных переводах мы встречаем и как Ватсон, и как Вотсон, и как Уотсон.

Кстати там же в другом рассказе главным персонажем является некто Монсоро.

Глава 6. Отравил ли Арамис генерала Ордена Иезуитов?

Отравил ли Арамис генерала Ордена Иезуитов?

На разных сайтах любителей Александра Дюма не смолкают споры о том, отравил ли Арамис своего предшественника на посту генерала Ордена Иезуитов, или же ничего подобного не имело места? Это вопрос исключительно литуроведческий, литературный, а к истории он не имеет никакого отношения. Хотя некоторые источники называют прототипы Арамиса, отыскали их среди реальных исторических лиц, надо признать, что, как бы то ни было, кроме д’Артаньяна, в трилогии Дюма присутствуют только два реальных исторических мушкетёра – это де Бемо (или де Безмо, буква «с» в имени присутствует, но не читается), а также де Сен-Мар, или де Сен-Марс. Комендант Бастилии Безмо и комендант Пиньероля де Сен-Мар в прошлом были мушкетёрами. Мало того, де Сен-Мар был квартирмейстером у д’Артаньяна и именно д’Артаньян рекомендовал его в коменданты, чтобы он наилучшим образом обеспечил заключение бывшего суперинтенданта финансов Никола Фуке. Никаких следов Атоса, Портоса и Арамиса в истории нет, кроме поддельных мемуаров Гасьена де Куртиля де Сандра. Найденные исторические лица с похожими именами – Анри де Арамиц и Исаак де Порто, это всего лишь люди с похожими именами. Сам де Сандра называет Атоса, Портоса и Арамиса братьями-гасконцами. И это очень похоже на правду: де Тревиль был гасконцем, он набирал преимущественно гасконцев в роту мушкетёров. Встречается также утверждение у Дюма, что мушкетёры – это младшие члены дворянских родов. Но мы этого как-то не видим в дальнейшем. Атос – единственный наследник знатного рода, о родственниках Арамиса и Портоса мы не знаем ничего. Также забавно, что граф не получил даже звания лейтенанта, и на равных с ним служат простые шевалье. А ведь между ними лежит целая лестница иерархических ступеней – ниже графа следуют виконт, видам, барон, сеньор, баннерет, и только затем шевалье. Если Арамис был шевалье д’Эрбле, как и дА'ртаньян, то Портос, возможно, также был всего лишь шевалье, но его так никогда никто не называет. Во всяком случае, это – только литературные герои, чего не скажешь о графе де Рошфоре. Кстати, из истории известен маркиз де Ла Фер, который был представителем Франции при английском Короле Карле Первом. Атос?!? Тайный генерал Ордена Иезуитов – это тоже выдумка. Все генералы этого Ордена известны, никакой тайны из своего членства они не делали, и тайной цели управлять миром они не имели. И, разумеется, очень маловероятно, что члены иерархической лестницы иезуитов не знали друг друга, и что генерал перед смертью назначал себе преемника. Орден Иезуитов подчинялся Папе, так что также маловероятно, что умирающий генерал Ордена передавал своему преемнику пожелание, чтобы Папа умер. Также странно и дико звучит ответ Арамиса о том, что Папа умрёт. Как минимум, мы видим, что Арамис легко обещает подобное злодейство – насильственную смерть главы католического мира! А ведь даже убить простого священника – это был намного больший грех, нежели убить солдата на дуэли, в стычке или на войне! Что же мы видим?

ПЕРВОЕ НАБЛЮДЕНИЕ. В главах 23, 24 и 25 книги «Виконт де Бражелон» Арамис показан КОВАРНЫМ И ЖЕСТОКИМ человеком. ДОКАЗАТЕЛЬСТВА Прочитаем конец двадцать пятой главы, с того места, когда умирающий генерал уже передал свои полномочия Арамису, после чего даёт последние напутствия ему, как уже своему преемнику на этом посту. ЦИТАТА Арамис запер дверь и вернулся к францисканцу. — Папа составил заговор против ордена, — сказал монах, — папа должен умереть. — Он умрет, — спокойно отвечал Арамис. … — Шестеро мальтийских рыцарей — вот их имена, — благодаря болтливости одного иезуита одиннадцатого года узнали тайны, доверяемые только членам ордена, посвященным в третью степень; нужно узнать, как поступили эти люди с тем, что им было открыто, и не допустить дальнейшего разглашения. — Это будет сделано. — Троих опасных членов ордена нужно отправить в Тибет, чтобы они погибли там; они приговорены. Вот их имена. — Я приведу приговор в исполнение. КОНЕЦ ЦИТАТЫ Генерал ордена поручил убить Папу Римского, а также убить шестерых мальтийских рыцарей и, вероятно, всех тех, кому они уже успели разболтать эту тайну, а также, по-видимому убить и самого этого «болтливого иезуита», который был посвящён в третью ступень, иначе как бы он узнал эту тайну? И в дополнение к этому необходимо убить трёх членов ордена, которых генерал считает опасными. Не многовато ли? И все эти убийства Арамис обещает устроить, без малейших колебаний. Возможно, что болтливый иезуит третьей степени посвящения уже убит, но остальные ещё живы. Не кажется ли вам, что тут при смерти находится не глава Ордена последователей Иисуса, а глава какой-то мафии? Ведь именно так и есть! Сам Дюма считал Орден Иезуитов преступным тайным обществом, тайным сообществом людей, не обременённых моралью, которое распространяет свое влияние, борется не за веру, а за власть над всем миром. И Арамис предстаёт перед нами как человек, который очень просто берёт на себя обязательств организовать более десятка убийств, в числе жертв – понтифик, глава католической церкви! А ведь Папа Римский – формальный глава Ордена иезуитов! Как же так? Дюма тут, конечно, загнул! Но мы разбираем характер литературного героя. И этот литературный герой не гнушается убийством Папы. Ради чего? Не особо понятно! По-видимому, ради некоторых выгод самого Ордена. С какой стати ему было бы сложно решиться на убийство главы Ордена ради своих собственных выгод? Продолжим чтение этой самой главы с того места, на котором мы прервались. ЦИТАТА — Наконец, в Антверпене живет одна дама, двоюродная внучка Равальяка; у нее есть бумаги, компрометирующие орден. В течение пятьдесят первого года ее семья получала пенсию в пятьдесят тысяч ливров. Пенсия — тяжелый расход; орден не богат… Выкупите бумаги за определенную сумму, а в случае отказа уничтожьте пенсию… не подвергая орден опасности. — Я обдумаю, — сказал Арамис. КОНЕЦ ЦИТАТЫ Это – ещё один заказ на убийство, и к тому же признание в том, что Орден Иезуитов замешан в убийстве Короля Франции Генриха Четвёртого. А как же! У двоюродной внучки Равальяка, то есть убийцы Генриха Четвёртого, имеются компрометирующие Орден документы. Разумеется, эти документы доказывают связь Ордена с Равальяком, и никак не иначе. Орден откупался от неё пенсией, но этот расход теперь кажется генералу тяжёлым. Предлагается выкупить документы, то есть вместо регулярных выплат сделать одну, более крупную, но последнюю. Если пенсия была обременительна, то выкуп – тоже обременителен. «В случае отказа уничтожьте пенсию, не подвергая Орден опасности». Это – указание уничтожить не только пенсию, но ещё раньше – саму двоюродную внучку Равальяка. Арамис обещает это сделать. Кстати, какая ещё двоюродная внучка? После казни Равальяка его родителей изгнали из страны, а всем прочим родственникам велели сменить фамилию. По-видимому, у Равальяка не было ни сестры, ни брата, иначе их бы тоже выдворили из Франции, и об этом было бы известно. Антверпен – сейчас Бельгия, а тогда – Голландия. Ну что ж, не будем спорить. Возможно. Читаем дальше. ЦИТАТА — На прошлой неделе в Лиссабонский порт должен был прийти корабль из Лимы; для виду он нагружен шоколадом, в действительности на нем золото. Каждый слиток прикрыт слоем шоколада. Это судно принадлежит ордену; оно стоит семнадцать миллионов ливров; потребуйте его: вот документы. — В какой порт велеть ему зайти? — В Байонну. — Если не помешает погода, он прибудет через три недели. Это все? Францисканец сделал утвердительный знак, потому что не мог больше говорить; кровь подступила ему к горлу и хлынула изо рта, из ноздрей и из глаз. Несчастный успел только пожать руку Арамису, затем в судороге упал с кровати на пол. КОНЕЦ ЦИТАТЫ Семнадцать миллионов ливров принадлежит Ордену. Но платить двоюродной внучке Равальяка пенсию – накладно. Орден не богат! Не странно ли? На самом деле Орден располагал целыми городами, портами, кораблями и так далее. Орден был очень богат, и он этого не скрывал. Ну да ладно! Просто надоело платить деньги шантажистке за молчание. Это – ничто в сравнении с убийством Папы. Кстати, в реальности никакой Папа в ближайшие годы не умер. Не то чтобы не был убит, но и не умер естественной смертью, которую можно было бы списать на очень деликатно организованное отравление. Не было этого. Либо Арамис не выполнил этого поручения, либо, опять-таки Дюма продолжает шутить. НО МЫ ПРОДОЛЖАЕМ ИССЛЕДОВАНИЕ о том, что АРАМИС БЫЛ КОВАРНЫМ И ЖЕСТОКИМ. Читаем конец этой главы. ЦИТАТА Арамис приложил руку к его сердцу: сердце не билось. Нагнувшись, Арамис заметил, что один лоскуток бумаги, переданной им францисканцу, уцелел. Он взял его, сжег и позвал духовника и доктора. — Ваш кающийся предстал перед богом, — обратился он к духовнику, — теперь он нуждается только в молитвах и обряде погребения. Идите приготовьте все нужное для самых скромных похорон, какие подобают бедному монаху… Ступайте! Иезуит ушел. Тогда, обращаясь к врачу, лицо у которого было бледное и встревоженное, Арамис тихонько сказал: — Господин Гризар, вылейте из этого стакана все, что в нем осталось, и сполосните его; в нем еще слишком много того, что Главный Совет приказал вам прибавить в лекарство. Ошеломленный, испуганный, подавленный, Гризар чуть не упал навзничь. Арамис жалостливо пожал плечами, взял стакан и вылил содержимое в золу камина. И ушел, захватив с собой бумаги покойника. КОНЕЦ ЦИТАТЫ Итак, мы знаем из этого фрагмента, что в так называемое «Лекарство» для генерала Ордена было подмешано нечто, следы чего следовало уничтожить. Безусловно, это – отрава. Кто распорядился её подмешать? Главный Совет Ордена Иезуитов. Так получается. Итак, в Ордене существует Генерал, но есть ещё коллегиальный орган – Главный Совет, который, оказывается, может составлять заговор против своего генерала и умерщвлять его! Вот так так! И Арамис, зная это, стремится стать генералом? Он не боится, что и его может постигнуть та же участь? Если не боится, то причина может быть только одна – он сам как раз и руководит Главным Советом – явно или тайно. «Подождите! – скажите вы. – Разве он уже занимал какое-то высокое положение в Ордене ещё до этого?» И я отвечу: ДА. Читаем внимательно начало главы 23. ГЛАВА 23: ЦИТАТА "Монах осенил себя крестным знамением, сделав его особенным образом. Хозяин перекрестился точно так же. — Да, правда, — отвечал он, — вас ждали, отец мой; но мы надеялись встретить вас в добром здравии". КОНЕЦ ЦИТАТЫ Делаем вывод: Генерал должен был прибыть в гостиницу в добром здравии, но врач уже подмешивал в лекарство яд. Генерал умирал не от болезни, а от яда. Почему же у него был врач? Думайте! Почему у человека, находящегося в добром здравии имеется врач, и почему этот врач подмешивает ему в лекарство яд. Чьё-то распоряжение. То есть распоряжение этого самого Главного Совета. Арамис был осведомлён об этом (цитата, доказывающая это, уже приведена), яд подмешать велел Главный Совет. Остаётся лишь выяснить, имеет ли Арамис к этому прямое отношение, или же он осведомлён какими-то тайными путями. Выяснить не сложно. Арамис – не просто ваннский епископ, а он весьма высокий функционер в Ордене уже в этот момент, о чём Дюма также сообщает: ЦИТАТА «Францисканец спросил, где расположены эти комнаты. Ему ответили, что маленькая комната на втором этаже, а большая на третьем. — В таком случае я выбираю маленькую, — сказал монах. Арамис не спорил. — Маленькую комнату, — покорно повторил он, обращаясь к хозяину. И, почтительно поклонившись, пошел к себе». КОНЕЦ ЦИТАТЫ Итак, Арамис подготовил прибытие генерала, он распоряжается тем, в какую комнату его разместить. Разве этим занимаются незначительные в Ордене люди? Или, может быть, как раз только люди из высшего эшелона руководства занимаются такими делами, как прибытие и размещение главы Ордена? Это фактически служба безопасности генерала. А кто в наибольшей степени может осуществить заговор против главы? Как раз глава службы безопасности. Вспомните историю Павла Первого. И не только его историю! Далее ещё доказательство, что Арамис состоит в руководстве Ордена. Вот оно. Вот что сказано в ГЛАВЕ 24: ЦИТАТА "Духовник побежал за помощью, точно существовала человеческая сила, которая могла бы отвратить руку смерти, уже занесенную над больным; но на пороге двери он встретил Арамиса. Тот, прижав к губам палец, точно статуя Гарпократа, бога молчания, взглядом заставил отступить его в глубину комнаты. Доктор и духовник переглянулись и сделали движение, как бы собираясь отстранить Арамиса. Но он двумя крестными знамениями, каждое на особый лад, пригвоздил их к месту. — Начальник, — прошептали они. Арамис медленно вошел в комнату..." КОНЕЦ ЦИТАТЫ Арамис знает тайные знаки, которые заставляют других членов Ордена понять, что он – начальник. Они вроде бы тоже знают эти знаки, иначе они бы не поняли, что он начальник. Но они не делают их. По мнению Дюма, знать эти знаки – одно, а знать и делать их – совсем другое. Не правда ли, ненадёжный способ отличия начальников от прочих членов. Ну другого Дюма не даёт. Получается, ВО-ПЕРВЫХ, Арамис почему-то знал, что Главный Совет велел врачу добавить ОТРАВУ в лекарство, которое бодрило генерала Ордена, ВО-ВТОРЫХ, Арамис этому никак не препятствовал, стало быть, это было ему на руку, В-ТРЕТЬИХ, Арамис как раз и принадлежал к руководству Ордена, В-ЧЕТВЁРТЫХ, Арамис ничуть не боялся решений Главного Совета и действий его против него самого. Из этих четырёх фактов легко выводится наиболее простое и наиболее вероятное объяснение всех трёх – то, что Арамис управлял решением этого самого Главного совета. Решением убить генерала. И в эту схему отлично вписывается это самое «В-ЧЕТВЁРТЫХ», что в ином случае никак не объяснить. Ведь даже сам Николай Первый опасался быть императором России, опасаясь, что его могут убить. Также точно опасался до него и его старший брат Александр Первый. А до этого убили Петра Третьего, а затем – его сына Павла Первого. Кстати, есть версия, что и Александр Первый был убит в поездке в Таганрог. Так что если уж завелись заговорщики, которые поднимают руку на главу, то это просто так само по себе не проходит. Конкретных заговорщиков можно истребить, но дух заговоров истребить ой как непросто. Этому учит и две волны Фронды в самой Франции, и несколько революций несколько позже там же. Так что с большой вероятностью именно АРАМИС повлиял на коллегиальный орган, чтобы генерал был отравлен, а как частное лицо (и это достоверно!) он знал о том, что генерала Ордена задумано отравить, он видел, что это лекарство, смешанное с ядом, давалось генералу, и он не препятствовал этому. Так что как минимум он - соучастник, как максимум он ещё и главный идейный вдохновитель этого отравления. В отношении убийства Папы. История гласит, что Людовик XIII весьма тяготился пребыванием рядом с ним и частично над ним самим кардинала Ришельё, которого сам же он и сделал кардиналом и первым министром. (За назначение его кардиналом он отправлял Папе ходатайство). Но когда ему один из ближайших придворных - заговорщиков предложил попросту избавиться от кардинала, убив его, Людовик в ужасе отказался: "Меня отлучат от церкви! Ведь он - кардинал!". Даже при том, что сам Людовик сделал его кардиналом - всего лишь кардиналом. а не Папой! - сам же Людовик весьма уважал его сан. А ведь Король мог приговаривать к смертной казни кого угодно, любого своего подданного! И он утверждал смертные приговоры, подготовленные кардиналом Ришельё! Но даже тайный заговор против Ришельё его страшно напугал. А Арамиса убийство Папы (что намного выше!) ничуть не напугал. Сравните: кардиналов в мире 250, ну пусть их было тогда 100 - 150, а Папа - один! И он намного важней! Арамиса это не останавливает. А ведь формально Орден и генерал Ордена подчинены Папе! Если Арамиса не ужасает заговор главы Ордена против стоящего над ним Папы (причём Папа же и утвердил устав Ордена Иезуитов, согласно которому Орден - инструмент Папы!), то почему Арамиса должен ужасать заговор Совета против генерала Ордена? Это же по сути одно и то же, но убийство Папы намного более ужасный заговор с точки зрения католичества! Кстати, почему Арамис распорядился, чтобы похороны генерала Ордена были бы самыми простыми? Из скромности самого генерала? Из идейных соображений? Или из конспирации? Если дело в конспирации – тогда ему самому не следовало приходить на эти похороны. Только и всего. Из скромности? Едва ли! Арамису не было никакого дела до идейной стороны, сам он вовсе не был схимником, он жил, как мы видим из трилогии, довольно роскошно. И не отказывал себе в роскоши ни до занятия поста генерала Ордена, ни после. Мог бы он позволить себе оплатить похороны чуть более торжественные? Мог бы, но не захотел. Причины может быть две, и обе – основательные.

Первая причина – он не был сам настолько верующим, чтобы придавать значение всей этой шумихе и этим обрядам. А самого своего предшественника он не уважал. Разумеется, если бы уважал, разве допустил бы его отравление? Он выслушал его со вниманием и обещал всё исполнить, скажете вы? Так он просто принимал дела, и выслушал то, что было ему самому полезным. Как если бы шофёр, который берёт машину у бывалого водителя с целью продолжить его рейс, он внимательно выслушивает советы о том, как править дальше, но не более того. Вторая причина – на скромных похоронах каждого посетителя видно. Именно это потребовалось Арамису. Он хотел понять, кто ещё знает о смерти генерала Ордена, всех увидел, всех рассмотрел, всех запомнил. И отметил там герцогиню де Шеврёз, свою бывшую любовницу. И ему это не понравилось. Также он не хотел бы, чтобы она его там видела, но понял, что это уже свершилось, этого не избежать, так что придумал пустячный повод, объясняющий его присутствие на этих похоронах. А ещё почему он распоряжался похоронами, как вы думаете? Ответ прост! Для того, чтобы иметь возможность лично обыскать все вещи покойного, в том числе его бумаги, если таковые имелись, а также карманы. Если бы у генерала был бы ещё какой-нибудь перстенёк, или ключ, или записочка, будьте уверены, ничто не ускользнуло бы от внимания Арамиса. Если в одежде его было что-то зашито, то и это было найдено. И если бы в подмётках обуви было что-то, то и это отыскалось бы. Кто может это проделать лучше всего? Тот, кто хлопочет о похоронах и взял на себя все эти заботы. По праву преемника. Он может велеть всем уйти и оставить его наедине с покойным. Только так. А дальше просто надо было доиграть эту роль до конца. Едва лишь последняя горсть земли была брошена на могилу генерала Ордена, Арамиса и след простыл, можете не сомневаться.

Глава 7. Гвоздь Александра Дюма

Гвоздь Александра Дюма

Александр Дюма как-то сказал: «История для меня – это гвоздь, на который я вешаю картину». Обратимся к источникам его вдохновения при написании знаменитого романа «Три мушкетёра». Это может оказаться забавным. Сам Дюма в предисловии к роману пишет, что наткнулся в библиотеке на «Воспоминания господина д’Артаньяна». Мы знаем, что это были поддельные мемуары, автор которых - Куртиль де Гасьен де Сандр. Этот же автор написал также и «Мемуары графа де Рошфора». Обе книги доступны на русском языке. Правда, если мемуары д’Артаньяна содержат три стандартных тома, то мемуары де Рошфора легко умещаются в одном томе с довольно толстыми страницами. Можно предположить, что это произошло за счёт сокращения при переводе, про которые сказано, что в книге устранены не интересные для российского читателя эпизоды. Ну, как для кого. Я бы предпочёл сам решать, что мне интересно, а что не интересно. Итак, самого графа де Рошфора Дюма взял из второй из упоминаемых мной книг. Между прочим, в этой книге имеется и эпизод с женитьбой отца графа на женщине, на левом плече которой оказалось клеймо в виде лилии, которым клеймили воровок или проституток. Правда, отец Рошфора не стал убивать свою супругу, а подал на неё в суд, долго судился, но ничего не выиграл, поскольку у неё были сильные заступники. Но эпизод взят оттуда. Оттуда же взят намёк на то, как де Рошфор по заданию кардинала разоблачил заговор Шале. Дюма признаётся, что имена Атос, Портос и Арамис взяты из мемуаров д’Артаньяна. Что ж, это так и есть, но в этих поддельных мемуарах это три брата-гасконца. То есть это именно их имена, а не фамилии и не клички. На различных сайтах вы можете отыскать, что прототипом Арамиса был некий Арамиц, прототипом Портоса – Исаак де Порто, а прототипом Атоса – граф, который очень рано умер. Несомненно, что прототипом Рауля де Бражелона был некий молодой человек, который от того, что Луиза де Лавальер стала любовницей Короля Людовика XIV, попросту лёг на диван и умер через несколько дней, по-видимому, от того, что не ел и не пил ничего. В книге Рауль искал себе смерти в сражении и нашёл её. Фамилию де Бражелон мы можем найти в мемуарах Талемана де Рео, кстати, это – довольно знатная фамилия, поэтому автор упоминает её в качестве указания на то, что сама дама, о которой он говорит, принадлежала к этому знатному роду, полагая, что дальнейших разъяснений не требуется. Что касается имени графа де Ла Фер, то, вообще говоря, графство это было очень богатым. Сам Генрих IV сражался за то, чтобы захватить его. Так что Атос должен был бы быть весьма и весьма состоятельным человеком. И, конечно, подобное графство не оставляют только из-за неудачной женитьбы. Между прочим, все войска набирались, как правило, из младших братьев знатных семейств, тогда как у наших героев, кажется, нет никаких братьев. Но дело в том, что вследствие права майората, то есть права, которое запрещало делить крупные дворянские поместья на несколько частей, передавая их разным сыновьям, всё поместье должно было переходить старшему сыну, как и титул. Поэтому младшие сыновья вынуждены были заботиться о своих доходах самостоятельно, если, конечно, старший сын не погибнет, не успев обзавестись сыном, оставив по этой причине свою долю следующему по старшинству брату. Второй брат зачастую делал карьеру по линии духовной, то есть шёл в аббаты или монахи. Ришельё по этой причине пошёл в епископы, хотя был третьим братом, но второй решительно отказался от сутаны, а епископство Люсонское принадлежало семье Ришельё, так что упускать такой источник доходов семья не могла. Итак, д’Артаньян, Атос, Портос и Арамис не имели братьев, но тем не менее пошли в мушкетёры. Историческая неточность. Де Тревиль сам был гасконцем, и в роту свою набирал преимущественно гасконцев. Соответственно, де Куртиль более близок к истине, сообщая, что в этой роте служили три брата-гасконца. Миледи вырисовалась из образа графини де Карлейл, некоторые действия графини напрямую указывают на это. В частности, именно эта графиня увидела на Бекингеме двенадцать алмазных подвесок и срезала два, чтобы передать кардиналу Ришельё, от которого получала оплату своей шпионской деятельности. Но к убийству Бекингема эта дама не имеет никакого отношения, Фельтон убил Бекингема за собственные обиды, главным образом, за то, что считал, что ему недостаточно оплачивают его труд или не предоставляют возможностей для желаемого им карьерного роста. Но вернёмся к введению к книге. Дюма пишет, что нашёл книгу под названием «Воспоминания графа де Ла Фер о некоторых событиях, происшедших во Франции к концу царствования короля Людовика XIII и в начале царствования короля Людовика XIV». Это не удачное введение. Разумеется, Атос не мог знать всего того, что описано в цикле романов. Уже в первом романе мы находим характеристики Атоса в третьем лице, не всегда лестные, а также находим раскрытие мыслей и побуждений других героев и иные подробности, которые никакой мемуарист знать не мог бы. Любопытно, что хронология событий в романах запутана самым решительным образом. Так, например, о дате прибытия д’Артаньяна в Париж сказано напрямик: в первых же строках говорится о первом понедельнике апреля 1625 года. Когда наш гасконец появился в доме де Тревиля, все мушкетёры обсуждали раскрытый заговор Шале. Но заговор Шале состоялся в 1626 году! Атос, Портос и Арамис к этому времени уже служат мушкетёрами пять лет или около того под началом де Тревиля. Но в 1621 году Жан-Арман дю Пейре, граф де Тревиль только лишь был впервые представлен королю! Лишь с 1634 года он являлся капитан-лейтенантом (фактическим командиром) роты королевских мушкетёров, которой формально командовал сам король! А по Дюма выходит, что он командовал этой ротой с 1621 года как минимум, а то и раньше, ведь Атос, Портос и Арамис явились туда не одновременно с назначением де Тревиля! Так что Дюма приписал ему вступление в эту должность на добрых 13 лет раньше! Во время прибытия д’Артаньяна у Ришельё уже имеется обширная личная гвардия телохранителей, а ведь король разрешил ему завести эту гвардию лишь после заговора Шале! Бонасье намекает на историю с сарабандой. Этот эпизод, правда это, или нет, описан как анекдот в мемуарах, которые ещё не могли быть известны Бонасье, и, конечно, эта история не могла получить огласки такой, чтобы всякий бакалейщик имел смелость обсуждать её с малознакомым солдатом. Портос, говоря о Бекингеме, вспомнил эпизод, который тоже упоминается в мемуарах то ли Ларошфуко, то ли Сен-Симона, то ли ещё в чьих-то. Прибыв ко дворцу, Бекингем был облачён в кафтан, расшитый большим количеством жемчужин. Далее он якобы то ли нарочно, то ли специально, задел единственную нитку, на которой все они держались, так что все жемчужины покатились по полу. Все придворные тут же поспешили поднимать их, дабы вернуть Бекингему, но герцог не обратил на это ни малейшего внимания, и якобы продолжал смотреть на Королеву Анну, и лишь они двое не смотрели в этот миг в пол. Одни утверждают, что это было сделано нарочно, другие, что случайно. Едва ли герцог мог допустить столь глупый способ прикрепления жемчуга, чтобы всё держалось на одной нити, которая легко могла бы оборваться. Возможно, что этого эпизода и вовсе не было, но достоверно известно, что описание этого эпизода в позднейшие времена, во времена Дюма, было известно всем, как и описание эпизода с сарабандой, согласно которому якобы Анна Австрийская обещала кардиналу любовь при условии, что он станцует для неё сарабанду, а когда он сделал это, переодевшись в специальный костюм, оказалось, что этому действию было много свидетелей, среди которых герцогиня Шеврёз, Гастон Орлеанский и другие. Но подобный эпизод не мог бы произойти в то время, когда Ришельё ещё только-только входил во власть. Он в те времена был в прекрасных отношениях с королевой Марией Медичи, которая очень неплохо относилась к Анне Австрийской, ведь нельзя забывать, что это именно она устроила этот брак! Ведь именно Королева-мать тяготела к Испании в своей политике, и для сближения с Испанией не только связала браком дочь короля Испании Анну со своим сыном Людовиком, но и отдала свою дочь замуж за сына короля Испании Филиппа. Так что было бы странным, если бы Ришельё в эту пору преследовал королеву Анну своими домогательствами. Любопытно, что в это самое время король Людовик XIII якобы играет в карты с Ла Вьевилем. Ведь уже в августе 1624 года Ла Вьевиль был посажен на 13 месяцев в тюрьму за растрату. До этого времени он был сначала фаворитом Людовика, затем и добавок к этому и главным сокольничим, и даже стал первым министром, но Ришельё его сместил. Итак, Ла Вьевиль не мог играть в карты с королём Людовиком XIII в 1625 году, да ещё и после раскрытия заговора Шале. Ведь Шале – это фаворит, который пришёл на смену Ла Вьевилю! Некоторое время он пользовался самыми высокими привилегиями и даже стал несколько более значительным, чем сам Ришельё, хотя ведь это именно Ришельё его порекомендовал королю! А тут мы находим, что Ла Вьевиль, предшественник Шале, запросто играет в карты с королём в ту пору, когда уже и Шале приговорён к казни! Перечитывая «Трёх мушкетёров» обратите внимание на то, какими красками Дюма рисует отношения Арамиса к Портосу. Обратите также внимание на то, каков Портос! Он успел побывать на самом приёме Бекингема и даже смог подобрать две жемчужины, которые потом продал по двести пистолей за штуку! Двести пистолей! Это при том, что король Людовик наградил д’Артаньяна за две великолепные дуэли против Жюссака и Бернажу сорока пистолями, на которые мушкетёры все четверо жили несколько недель! И Атос не возмутился тому, что Портос не вернул эти жемчужины герцогу. Ну да ладно, сам-то Портос как там оказался? Выполнял обязанности телохранителя короля? Так короля не было на этом приёме. И собственно прием-то был по случаю женитьбы (заочной) короля Англии Карла I на сестре Людовика Генриетте. А когда эта свадьба состоялась? Правильно, 13 июня 1625 года! А Портос говорит об этом как о давних делах. Но напомним, что д’Артаньян отправился в Париж в апреле 1625 года, и через несколько недель после его прибытия туда речь уже идёт о том, что Бекингема вызывают повторно во Францию с помощью подложного письма, которое якобы написано по приказу Ришельё.

К чему я это всё пишу, господа… Мы с вами читаем, глава за главой, историю Железной Маски – вот уже две книги. Это – история человека, которого никогда не существовало. Во всяком случае, брата-близнеца короля Людовика XIV точно не существовало! Но Дюма полагал, что он существовал. Этот особый вид литературы – фанфик – рассказывает о том, что должен был бы поведать нам Александр Дюма, а не о том, что было в действительности. Поэтому не будем строги к неизвестной рукописи Дюма, под названием «Д’Артаньян и Железная Маска или ещё два года спустя», а также к «Мемуарам Арамиса».

Быть может, какие-то явные ляпы и исторические ошибки, мемуары Арамиса исправят, а может оказаться и так, что они добавят каких-то новых ляпов.

Не спрашиваете слишком многого с человека, который стал кардиналом под чужим именем, чтобы обеспечить себе папский престол. Я знаю, это аморально. Быть может, и Арамис это знал. Но проигнорировал. Бывает же такое! Случается, да…

Честно скажу, мне не понравилось то, как общался Арамис с Портосом. И меня удивила неожиданная осведомлённость Портоса в таких делах, о которых он никак уж не должен был бы знать. Странно также и то, что Портос делает замечание Арамису относительно того, что тот нескромен в упоминании королевы Анны. С каких это пор Портос стал образцом деликатности, Арамис – нескромным болтуном и таким заносчивым по отношению к другу? Я имею в виду этот спор, где Портос говорит: «Арамис, друг мой, на этот раз вы не правы, и лбов к остротам заставляет вас перешагнуть известную границу. Если бы господин де Тревиль услышал, вам бы не поздоровилось за такие слова». А Арамис отвечает: «Не собираетесь ли вы учить меня, Портос?». Дюма добавляет про Арамиса: «в кротком взгляде которого неожиданно сверкнула молния». Минутное раздражение или даже ненависть Арамиса? По какому случаю? Всего лишь сделал замечание насчет злословия про королеву? Кто сделал замечание? Портос?!

А дальше? Портос поучает Арамиса! На минуточку! Он говорит: «Друг мой, будьте мушкетером или аббатом, но не тем и другим одновременно». И далее – прочитайте! Это очень длинный монолог Портоса о том, что Арамис посещает госпожу д’Эгильон (кстати, правильно д’Эгийон!) и де Буа-Траси, кузину госпожи де Шеврез… И так далее. Герцогиню назвать госпожой? Портос?! А Арамис отвечает: «Потос, вы самонадеянны, как Нарцисс» и далее по тексту. В конце: «Я стану аббатом, если сочту нужным. Пока что я мушкетёр и как таковой говорю вам, что вы мне надоели». Далее вспыхнула бы ссора, если бы их не позвал к себе де Тревиль.

Далее тоже забавно! Де Тревиль приглашает к себе д’Артаньяна, которого вообще не знает! При том, что на приём к нему записано очень много человек, которые даже сражаются на шпагах за лучшую очередь на прием! Хорошо, допустим, что де Тревиль верит, что это сын его земляка и друга. Но ведь мы видим, что он сомневается и не доверяет ему. Не доверяет! И при этом он приглашает Атоса, Портоса и Арамиса в этот же самый кабинет, в это же самое время! И для чего? Чтобы отчитать их за поражение! За то, что они не победили гвардейцев кардинала! При постороннем юноше! Трёх лучших мушкетёров, чуть ли не ветеранов!

Не обижайтесь на то, что в «Мемуарах Арамиса» наши мушкетёры несколько иные. Чуть более такие, какими мы их видим, начиная с середины романа «Три мушкетёра», когда у Дюма уже в голове сложились окончательно образы этих героев. Ведь он не мог переписать первые главы, которые уже были опубликованы к тому времени, когда он писал продолжение.

А я лишь предлагаю вам перевод «Мемуаров Арамиса» по мере выполнения этой работы, после трудной работы перевода двух книг про Железную Маску.

Всем удач! Всем счастья!

Глава 8. Героическая поездка мушкетёров и летающий Планше

Героическая поездка мушкетёров и летающий Планше

Героическая поездка Трёх мушкетёров или летающий Планше

У вас тоже сложилось впечатление, что три мушкетёра и д’Артаньян совершили подвиг, съездив из Парижа в Лондон и доставив алмазные подвески Королеве Анне Австрийской?

Давайте разбираться.

Начнём с проблемы.

Королева подарила Бекингему подвески. Просто ради того, чтобы он уехал поскорее из Парижа. Не из любви. Опасаясь, что их застанут вдвоём, или что застанут его одного и убьют, либо обвинят в том, что он прибыл на свидание к ней.

До этого момента самое страшное, что могло бы случится с ней – это голословное обвинение в измене. Не доказанное и не справедливое.

После того, как она подарила весьма дорогую вещь, стоимостью восемнадцать тысяч пистолей, подаренную ей самим Королём, надо думать, как знак любви, её положение резко ухудшилось. Кто это сделал? Она сама. С какой стати? Да просто он попросил дать что-нибудь на память о ней. Это «что-нибудь» не обязательно было бы подарком Короля стоимостью в 18 тысяч пистолей. Это могло быть именно «что угодно». Тем более, что она, как выясняется, ни разу ещё не надевала этих подвесок. Лучше было бы подарить вещь, которую она уже носила, пусть даже и намного более дешёвую. Передаривать подарки мужа? Фи! Моветон.

Было бы естественно предположить, что Король мог бы в любой момент, и без всякого напоминания со стороны кардинала предложить Королеве надеть эти подвески.

Ну, если она уже составила легенду о том, что подвески украдены, то следовало бы и далее держаться этой легенды, а если не составила, тогда не следовало их отдавать.

Причём, отдала она их вместе со шкатулкой. Очень опрометчиво. Ведь вор не стал бы воровать шкатулку: её сложней спрятать, и она слишком очевидно выдаёт хозяина, а ценность её в сравнении с бриллиантами пустяковая. Забегая вперёд скажем, что Бекингем шкатулку не вернул, что поставило Королеву в неприятное положение, ведь Король мог бы захотеть взглянуть и на шкатулку тоже. Мало ли по каким причинам? Что бы она ответила? Что шкатулку украли? Что она пропала? И кто поверит в то, что шкатулку украли, а бриллианты – нет? И где тогда хранились подвески? Вопросов множество.

Ну едем дальше.

Вы можете сказать, что «Королева должна делать королевские подарки», достойные её сана и положения, что подарить что-то меньшее было бы недостойно её. Прочитаем внимательно. В благодарность за возвращение подвесков она подарила д’Артаньяну перстень. Очень дорогой. Почему бы не подарить его Бекингему, и не было бы проблем?

Между прочим, Людовик XIII не был в то время богат. От Генриха IV ему досталось королевство с очень запутанными финансами. Сюлли как-то понемногу это разруливал. Но потом Пюизье и его отец сильно приворовывали. Даже по совету кардинала пришлось создать комиссию по расследованию финансовых преступлений. Так что не удивительно, что бриллиантовые подвески была заметная вещь среди драгоценностей королевы. Кстати, далее про перстень королева говорит, что уж им-то она может распоряжаться, никого не спрашивая. Что не справедливо в отношении подвесков. Почему же она их дарит Бекингему? Бред!

Кто мешал подарить перстень?

Между прочим, Бекингем именно это и просил! Он говорит: «Тогда в знак вашего прощения дайте мне что-нибудь, какую-нибудь вещицу, принадлежащую вам, которая служила бы доказательством, что все это не приснилось мне. Какую-нибудь вещицу, которую вы носили и которую я тоже мог бы носить… ПЕРСТЕНЬ, ЦЕПОЧКУ…» [Александр Дюма. Три мушкетёра].

Почему же она не даёт то, что он просил, что он мог бы носить, не снимая и не вызывая подозрений, а вместо этого даёт нелепую вещь, которую трудновато спрятать под мушкетёрским плащом, который был на нём. Да ещё зная, что окружена шпионами кардинала? Глупая, скажете вы? А стоит ли спасать глупую Королеву? Или не глупая?

Кстати, другой перстень она в итоге даёт Констанции Бонасье для того, чтобы она обратила его в деньги на поездку в Лондон для возвращения подвесок. Она говорит: «Возьми этот перстень, — сказала она. — Говорят, что он стоит очень дорого. Мне подарил его мой брат, испанский король. Он принадлежит лично мне, и я могу располагать им. Возьми это кольцо, обрати его в деньги и пусть твой муж едет». То есть потерять два очень дорогих перстня она может легко, без опасения вызывать подозрение царственного супруга, но при этом отдаёт подвески, подаренные Королём, которые весьма заметны! Да если бы просто кто-то из послов Франции увидел на Бекингеме эти подвески – уже был бы скандал! Кстати, из мемуаров Ларошфуко мы узнаём именно о таком повороте дела. Никакие шпионы кардиналу ничего не сообщали об этом подарке, просто графиня Карлейль увидела на Бекингеме эти подвески, догадалась об их происхождении и срезала два, которые и отправила Кардиналу.

Приведём фрагмент мемуаров Ларошфуко, который послужил сюжетом для второй половины первой книги «Три мушкетёра».

«Таково было положение дел, когда королева Английская отправилась к королю, своему супругу. Сопровождали ее герцог и герцогиня Шеврез. Церемония встречи доставила герцогу Бекингему столь желанный для него случай показать себя и управляемое им королевство во всем блеске великолепия, и он принял г-жу де Шеврез с почестями, какие мог бы воздать столь любимой им королеве. Герцогиня Шеврез вскоре покинула двор английского короля и вместе со своим мужем герцогом вернулась во Францию; она была встречена Кардиналом как лицо, преданное королеве и герцогу Бекингему. Тем не менее он пытался привлечь ее на свою сторону и заставить служить ему, шпионя за королевой. Больше того, на какое-то время он даже поверил, что г-жа де Шеврез благосклонна к нему, но при всем этом, не очень полагаясь на ее обещания, принял и другие меры предосторожности. Он захотел принять их также и в отношении герцога Бекингема; и зная, что у того существует в Англии давняя связь с графиней Карлейль, Кардинал, разъяснив графине, что их чувства сходны и что у них общие интересы, сумел так искусно овладеть надменной и ревнивой душой этой женщины, что она сделалась самым опасным его соглядатаем при герцоге Бекингеме. Из жажды отомстить ему за неверность и желания стать необходимою Кардиналу она не пожалела усилий, чтобы добыть для него бесспорные доказательства в подтверждение его подозрений относительно королевы. Герцог Бекингем, как я сказал выше, был щеголем и любил великолепие: он прилагал много стараний, чтобы появляться в собраниях отменно одетым, Графиня Карлейль, которой было так важно следить за ним, вскоре заметила, что с некоторых пор он стал носить ранее не известные ей алмазные подвески. Она нисколько не сомневалась, что их подарила ему королева, но чтобы окончательно убедиться в этом, как-то на балу улучила время поговорить с герцогом Бекингемом наедине к срезать у него эти подвески, чтобы послать их Кардиналу. Герцог Бекингем в тот же вечер обнаружил пропажу и, рассудив, что подвески похитила графиня Карлейль, устрашился последствий ее ревности и стал опасаться, как бы ока не оказалась способной переправить их Кардиналу и тем самым не погубила королевы. Чтобы отвести эту опасность, он немедленно разослал приказ закрыть все гавани Англии и распорядился никого ни под каким видом не выпускать из страны впредь до обозначенного им срока. Тем временем по его повелению были спешно изготовлены другие подвески, точно такие же, как похищенные, и он отправил их королеве, сообщив обо всем происшедшем. Эта предосторожность с закрытием гаваней помешала графине Карлейль осуществить задуманное, и она поняла, что у герцога Бекингема достаточно времени, чтобы предупредить выполнение ее коварного замысла. Королева, таким образом, избегла мщения этой рассвирепевшей женщины, а Кардинал лишился верного способа уличить королеву и подтвердить одолевавшие короля сомнения: ведь тот хорошо знал эти подвески, так как сам подарил их королеве» [Мемуары Франсуа Ларошфуко].

Безусловно, Ларошфуко не следует верить во всём, что он здесь изложил. Не сходится кое-что.

Бекингем состоял в связи с графиней Карлейль, но на для того, чтобы срезать подвески, «улучила время поговорить с герцогом Бекингемом наедине» и где же? На балу! То есть она и впрямь предполагала, что он не заметит того, что не хватает двух из двенадцати подвесков? Впрочем, Ларошфуко не сообщает, сколько их было. Может быть, больше. Но по сообщениям Ларошфуко, Бекингем сразу же заметил пропажу. В это можно поверить, поскольку если это – сувенир от любимой женщины, тогда он был к нему весьма внимателен. Впрочем, при этом он любил и графиню Карлейль, и госпожу де Шеврёз, и свою жену, и Карла Первого, и многих других, и со всеми ступал в плотские отношения – даром времени не терял этот Бекингем! Итак, графиня поступает очень нелогично. Если она состояла в близости с Бекингемом, ей следовало иным способом похитить подвески, не столь явно – на балу, подойдя к нему! Тут уж не спишешь на прислугу или на воров! И было очевидно, что он заподозрит её. Он мог бы её просто арестовать. Следовательно, запретив кораблям выходить из портов Англии, он, вероятно, объявил её в розыск. Скрыться было бы затруднительно! Тем более – знатной даме, графине, замужней. Она бросила свой дом ради этих приключений? Оставила мужа? Только чтобы угодить кардиналу? Так ли работают шпионы? Тут явно не сходится многое. Ради милости кардинала поставить под удар всё, включая дом, семью? Да ну!

Можно поверить, что Ларошфуко попросту выдумал всю эту историю, или она разрослась в его фантазии из какой-то более мелкой истории, либо эта история произошла не с Королевой Анной. Мемуары – не документ.

Если Бекингем смог легко изготовить такие же подвески, почему он не изготовил полный комплект, все двенадцать, и не оставил себе те, которые получил от Королевы? Ведь он так сокрушался, что лишился их? Ну это уже вопрос к Дюма, мы забегаем вперёд. Вернёмся чуть назад.

Итак, Королева столь безрассудна, что вместо того, чтобы подарить перстень, которых у неё, как минимум, два, оба весьма ценные (я говорю о тех, с которыми она легко может расстаться, не подвергаясь расспросам супруга), и оба они весьма подошли бы в качестве подарка, дарит нелепые подвески в шкатулке, которые ставят её в опасное положение. Перстень можно спрятать, про перстень можно сказать, в конце концов, что он найден, и что нашедший собирался выяснить, кому он принадлежит и вернуть, и чтобы не потерять, носил его на пальце. Но перстень всегда на виду, его всегда чувствуешь, его ощущаешь рукой и помнишь поэтому о том, кто его подарил. Про шкатулку с алмазными подвесками такое не скажешь. Её трудно унести, хлопотно хранить, неудобно и носить эти подвески, во всяком случае постоянно – точно не будешь их носить. А перстень можно носить даже при купании. Как и цепочку. Ведь именно это просил Бекингем – ПЕРСТЕНЬ ИЛИ ЦЕПОЧКУ. Мог ли бы Бекингем утверждать, что нашёл шкатулку с бриллиантами, что собирался вернуть бриллианты владелице, и по этой причине надевал их на себя регулярно, на каждом балу? Бред! А с цепочкой – ещё проще. Она вообще не несёт никаких почти признаков хозяина. Но Бекингем бы знал, от кого она, он мог бы носить её и при жене, и при любовницах, никто ничего бы не спросил и не заподозрил! Где логика?

То есть Королева дала Бекингему оружие для кардинала против себя, она могла и должна была понимать, что Бекингем будет носить эти подвески, демонстрируя всему английскому двору, что у него имеется подарок от английской Королевы, и зная, что там же, при английском дворе находится сестра Короля, Королева Генриетта, то есть Генриетта, конечно же, не могла бы не увидеть эти подвески на Бекингеме, и не могла бы не узнать их, и не сообщить об этом своему брату, Королю Людовику XIII. Скажите мне, Королева Анна Австрийская была ли в своём уме, когда отдавала эти подвески?!?

Мы не верим Ларошфуко, потому что он пишет ещё и о том, что Королева Анна спрашивала Бекингема, не могла ли она забеременеть от того случая, когда он попытался овладеть ей. А он всего лишь в беседке попытался слишком интимно её ласкать, но она вскрикнула от неожиданности, и, разумеется, не могла бы состояться столь интимная связь, чтобы королева забеспокоилась о том, что она забеременеет. К тому же она ведь уже была беременной, правда, неудачно, был выкидыш, и дважды! Она не наивная дурочка в вопросе о том, как получается беременность. А что ей бояться беременности? Если и да – добилась бы знаков внимания от Короля и была бы в лучшем положении, потому что самая в то время её большая беда – это отсутствие беременности. Все историки, как один утверждают, что вопрос о беременности – это домыслы озлобленного на Королеву Ларошфуко. Он её ненавидел. То есть в данном случае оклеветал. Так почему же мы верим истории о подвесках, если не верим другой истории, рассказанной им же о ней же?!? Есть большой соблазн написать: «И опять-таки, если эта история состоялась, и Король поверил Королеве, тогда откуда мог знать её Ларошфуко?», но должен отдать должное ему. Он мог знать всё от герцогини де Шеврёз, они были дружны и очень. Она могла бы даже и рассказать про вопрос Королевы о том, могла ли бы она забеременеть от Бекингема, или нет. Но с определённого времени и герцогиня стала обижаться и злиться на Королеву, так что и она могла легко оклеветать Королеву Анну. В обоих случаях, или в одном из двух, или не оклеветать, а рассказать правду. Теперь уже сложно узнать…

Но роман может строиться даже и на ложных фактах из мемуаров, почему бы нет? Поэтому наше недоверие или доверие к Ларошфуко ничего не значит. Имел право Дюма использовать этот сюжет, разумеется. И он расцветил им свой роман.

Вернёмся к роману Дюма. Там есть такие моменты – просто прелесть!

Говорим о романе.

Кардинал мог бы посоветовать Королю немедленно попросить показать подвески. Вместо этого он назначает бал и делает отсрочку на пару недель. Вероятно, для того, чтобы д’Артаньян мог бы их привезти? Дюма объясняет это тем, что кардинал хотел дождаться двух подвесков от миледи. Но зачем? Не надёжнее ли просто указать, что двух не хватает, потом предложить предпринять розыск, после чего по приезде миледи предъявить их Королю и сообщить, что они найдены в Англии на герцоге Бекингеме? Вот это был бы удар! Кардинал столь глуп, чтобы дать шанс на возвращение подвесков? Допустим, но когда он узнаёт, что д’Артаньян отправлен в Лондон, когда он посылает людей, чтобы они его задержали, и когда узнаёт, что они не преуспели с этим, что же он делает?

Во-первых, можно было бы, ускорить бал, или просто попросить Короля под тем или иным предлогом предложить Королеве показать подвески. Например, «Неплохо бы увидеть, как они будут на вас смотреться!»

Во-вторых, можно было бы приказать арестовать д’Артаньяна немедленно по прибытии. Скажите, что у него не было полномочий, достаточного количества мушкетёров, или чего ещё? Всё у него было! Почему он это не делает?

Ладно, мы уже увидели, что у Дюма кардинал весьма глуп. Он делает Бонасье своим шпионом, даря ему деньги, но не предупреждает его, чтобы он не хвастался своей «дружбой с кардиналом», не просит его вести себя со своей женой так, как будто бы ничего не было. Какой же в этом случае он шпион? Констанция по незнанию предлагает ему поехать в Лондон, а он вместо того, чтобы для виду согласиться и доложить об этом кардиналу, отказывается, и хвастается, что он дружен с кардиналом, и что не сделает ничего, что повредило бы кардиналу? То есть Ришельё напрасно потратил свои деньги на Бонасье. Триста пистолей серебром, которые Констанция отдала д’Артаньяну. Ни кардинал, ни Рошфор не проинструктировали Бонасье, как ему следует себя вести, чтобы заработать похвалу и новые деньги. То есть кардинал не приобрёл нового шпиона, хотя гордо и хвастливо заявляет Рошфору, что приобрёл-таки нового шпиона в лице Бонасье. То есть кардинал глуп.

Ну что ж, мы выяснили, что глупа Королева, глуп кардинал. Кто ещё? Бекингем – безусловно, ведь он принял этот подарок, и щеголял в нём. По версии Дюма он даже и не заметил, что двух подвесков не хватает. То есть обнаружил пропажу не тем же вечером, как утверждает Ларошфуко, а только тогда, когда об этом стало известно во Франции, после чего за ними прибыл д’Артаньян. То есть очень сильно после этого. Это при том, что он боготворил Королеву, любил её, и постоянно орошал слезами любви эти самые подвески? Или они просто валялись в шкатулке, где он и не смотрел на них? Надел двенадцать, снял десять, швырнул в шкатулку и даже не увидел, что их стало на одну шестую часть меньше? Странно! Глуп, глуп!

Вернёмся к поездке д’Артаньяна. Бонасье получила перстень для оплаты расходов по поездке. Но почему-то она не стала его отдавать, а вместо этого дала триста пистолей серебром, который получил её муж у Ришельё. Она не подумала о том, что она ответит мужу о пропаже денег? Почему? Она решила развестись и бросить его? Так что же тогда не бросила?

Она забирает деньги и прячется в комнате д’Артаньяна вместе с ним. Бонасье подозревает, что она там, видит, что денег нет, что они пропали, но стучится в комнату, спрашивает, есть ли там кто-нибудь. Не услышав ответа, отвечает Рошфору, что никого нет. Почему он не попробовал открыть двери ключом? Ведь у него был ключ! Ведь потом, когда Бонасье оставляет на столе записку для д’Артаньяна, он, Бонасье, её прочитал! То есть для него нормально – зайти в комнату постояльца, используя ключ. Тут ему важно было узнать, на месте ли постоялец, он мог не бояться его в присутствии Рошфора и гвардейцев кардинала, но он почему-то не воспользовался ключом и не проверил, есть ли кто-то в комнате д’Артаньяна. Почему? Глуп! Далее – он прочитал письмо, где Констанция назначает свидание д’Артаньяну. Что же он предпринял? Он мог бы изобличить её в измене. Он этого не сделал. Вы скажите, что он хотел до конца удостовериться, что это – именно измена, а не просто встреча для того, например, чтобы отдать какие-то деньги за услугу. Тогда он должен был бы дождаться прибытия д’Артаньяна, и с помощью гвардейцев арестовать не только и не столько свою жену, сколько самого д’Артаньяна! Ещё лучше – не пускать туда жену, а натравить гвардейцев на д’Артаньяна. Тогда и жена осталась при нём, и д’Артаньян арестован, что было бы для кардинала весьма полезно. Тоже сильно глуп? Почему он так не поступил?

Да потому что тогда Александру Дюма было бы трудно выправить сюжет так, чтобы д’Артаньян остался жив и на свободе. Бонасье подыгрывает д’Артаньяну, играет против себя и против кардинала. Почему? Глуп? Нет, потому что Дюма ему так велел!

Вся четвёрка, поделив деньги поровну, по 75 пистолей, едет в Лондон. Также они взяли с собой и своих слуг. Прекрасно.

Помощь Портоса состояла в том, что в первом же трактире он затеял ссору, подрался, отстал от товарищей, затем сел играть в ландскнехт, проиграл все деньги и даже своего коня, и остался в трактире несмотря на то, что отпуск у него уже закончился. Что он собирался делать дальше? Так и жил бы в трактире? А трактирщик почему кормил его? Потому что Портос в ответ затевал стрельбу? Так бывает? Почему он не вызвал гвардию, не обратился к помощи правосудия? Не пожаловался, наконец, капитану мушкетёров на мушкетёра, который его разоряет? А Портос? Он так понимал свой товарищеский долг? Чтобы застрять в первом же кабаке и проиграться в пух и прах? Всё это не мешает ему впоследствии хвастаться, что они все четверо спасли Королеву! Конечно! Спасли! Вместе с ним! Как же без него-то?

Ладно, об остальных позже. Мне очень нравится летающий Планше. Обратите внимание на то, что Бекингем снабдил д’Артаньяна средством для быстрого переезда от побережья в самый Париж. Для начала – любопытный фрагмент романа «Три мушкетёра». Когда д’Артаньян получил подвески, происходит следующий диалог.

«Д'Артаньян поклонился герцогу и собрался уходить. — Как? Вы уже собираетесь уходить? Но каким путем предполагаете вы ехать? Как вы выберетесь из Англии? — Да, правда… — Будь я проклят! Эти французы ничем не смущаются! — Я забыл, что Англия — остров и что вы — владыка его. — Отправляйтесь в порт, спросите брег «Зунд», передайте капитану это письмо. Он обвезет вас в маленькую французскую гавань, где обыкновенно, кроме рыбачьих судов, никто не пристает. — Как называется эта гавань? — Сен-Валери. Но погодите… Приехав туда, вы зайдете в жалкий трактирчик без названия, без вывески, настоящий притон для моряков. Ошибиться вы не можете — там всего один такой и есть. — Затем? — Вы спросите хозяина и скажете ему: «Forward». — Что означает… — …«Вперед». Это пароль. И тогда хозяин предоставит в ваше распоряжение оседланную лошадь и укажет дорогу, по которой вы должны ехать. На вашем пути вас будут ожидать четыре сменные лошади. Если вы пожелаете, то можете на каждой станции оставить ваш парижский адрес, и все четыре лошади будут отправлены вам вслед. Две из них вам уже знакомы, и вы, кажется, как знаток могли оценить их — это те самые, на которых мы с вами скакали из Виндзора. Остальные — можете положиться на меня — не хуже. Эти четыре лошади снаряжены, как для похода. При всей вашей гордости вы не откажетесь принять одну из них для себя и попросить ваших друзей также принять по одной из них. Впрочем, ведь они пригодятся вам на войне против нас. Цель оправдывает средства, как принято у вас говорить» [Александр Дюма. Три мушкетёра].

Итак, у Бекингема были во Франции подставы с четырьмя лошадьми? И с преданными людьми, которые давали коня и заряженные пистолеты? По паролю? То есть Бекингем это сделал заранее, и сделал не для себя? Поверим этому? Допустим!

Что же дальше? Меняя этих лошадей, д’Артаньян стремительно прибывает в Париж. Вместо того, чтобы срочно отдать подвески, что же он делает? Галопом влетает во двор де Тревиля. Как вам это нравится?

«Господин де Тревиль встретил его так, словно расстался с ним сегодня утром. Только пожав его руку несколько сильнее обычного, он сообщил молодому гвардейцу, что рота г-на Дезэссара несет караул в Лувре и что он может отправиться на свой пост» [Александр Дюма. Три мушкетёра].

Там, понимаешь, Королева места себе не находит, нервничает, а тут он с подвесками в кармане заступает на пост?! Ведь у него отпуск! Уж сначала бы довершил начатое дело, а потом уже пошёл бы на пост, разве не так?

Бал на следующий день, у Королевы так и нет подвесок, а д’Артаньян себе на посту в роте господина Дезэссара. Ну-ну…

В полночь следующего дня Король прибыл на бал. Зачем было гнать коней, чтобы потом целые сутки медлить и не возвращать Королеве подвески? Объясните мне, кто понимает?!

Разыгрывается драма. Королева считает, что она погибла. В отчаянии она говорит, что пошлёт за подвесками.

И ей их приносят. Как так? Кто? Ведь наш д’Артаньян на службе у господина Дезэссара! Он мог бы передать подвески через де Тревиля, этого он не сделал. Он мог бы попытаться передать их через Констанцию Бонасье. Кажется, именно так он и поступил, но прочитаем:

«Накануне они лишь мельком виделись у привратника Жермена, куда д'Артаньян вызвал ее. Молодая женщина так спешила передать королеве радостную весть о благополучном возвращении ее гонца, что влюбленные едва успели обменяться несколькими словами» [Александр Дюма. Три мушкетёра].

Ничего не понимаю! Он передал их «накануне». Констанция «Спешила». Почему же потребовались сутки, чтобы подвески дошли до Королевы из дома де Тревиля, куда д’Артаньян въехал более суток тому назад до Королевы?

Не проще ли было, господин Дюма, сообщить, что д’Артаньян направился прямо к Констанции, а она – побежала прямо к Королеве, и что они еле успели, или уж тогда что они успели заранее. Но в любом случае логика должна быть. Оба так торопились, что подвески не дошли до Королевы на протяжении целых суток, с момента, когда д’Артаньян с ними прибыл в Париж, и ему при этом никто не мешал, никто его не задерживал! Тут логики нет. Тут чушь, господин Дюма!

После этого д’Артаньян приходит домой, и двери ему открывает Планше! Как он добрался от порта Сен-Валери без коня и без денег, это остаётся загадкой. Меняя коней, на четырёх самых лучших конях д’Артаньян совершил невозможное: «За двенадцать часов он проскакал более шестидесяти миль». Французская миля – это 4444 м, то есть 4,4 км. Двести шестьдесят шесть километров. Ну это не по прямой, а по дорогам, которые тогда были. За час наш герой делал пять миль верхом. Двадцать два километра в час. Очень неплохой показатель для коня. Средняя скорость коня составляет 15 – 18 км в час. Тут у нас получается 22,2 км в час, если даже не считать времени, потраченного на разговоры, смену коней, какой-то маломальский отдых. Пусть так, ведь в галопе конь может дать и 60 км в час, но недолго и по лучшей дороге. Как добирался Планше – бог весть. Видимо, по воздуху пролетел. Странным остаётся, что, добравшись до Парижа за 12 часов, наш герой более суток потратил на то, чтобы передать подвески Королеве. Стоило ли так спешить? Допустим, что Планше добрался только через сутки, но почему д’Артаньян был так уверен, что Планше дома? На чём это он делал 7 километров в час? Бегом бежал? Денег на дорогу д’Артаньян ему не оставил.

Вот ещё великолепный эпизод. О Бекингеме: «Он весь еще был поглощен своими мыслями, когда появился ювелир. Это был ирландец, искуснейший мастер своего дела, который сам признавался, что зарабатывал по сто тысяч фунтов в год на заказах герцога Бекингэма. — Господин О'Рейли, — сказал герцог, вводя его в часовню, — взгляните на эти алмазные подвески и скажите мне, сколько стоит каждый из них. Ювелир одним взглядом оценил изящество оправы, рассчитал стоимость алмазов и, не колеблясь, ответил: — Полторы тысячи пистолей каждый, милорд».

Серьёзно? Английский ювелир оценивает бриллианты во французской валюте? Почему не в монгольских тугриках или не в китайских юанях?

Наши герои, стремясь выполнить прихоть Королевы, давят по дороге ни в чём не повинных прохожих, загоняют коней, д’Артаньян даже убивает или почти убивает графа де Варда. Лишь для того, чтобы Королева вновь показала Королю подвески, которые столь опрометчиво отдала Бекингему.

Этот эпизод и всё, что с ним связано, занимает четверть книги. О нём потом вспоминается многократно во всех последующих книгах как о подвиге.

Кстати, когда д’Артаньян сообщил друзьям о том, что они все четверо едут в Лондон, те сразу же распорядились, чтобы слуги смазали ботфорты и оседлали коней. Все четверо слуг бегом бросились исполнять приказ.

Давайте разбираться. Мушкетёры везде ходили, таская за собой слуг, как на верёвочке? При этом каждый держал дома по коню? Но ходили пешком? А за конём никто не ухаживал? А у слуг были кони? Они были столь же хороши, как и кони мушкетёров? А слуги были такими же отличными наездниками и воинами, как и сами мушкетёры? Каждый из мушкетёров держал дома два коня – для себя и для слуги? И при этом они расхаживали по Парижу пешком?

Вы скажите, что у слуг были кони похуже? Но тогда вся кавалькада ехала не так быстро, как могла бы, дожидаясь слуг на плохих конях!

Думаю, что слуги умели летать всё-таки. И питаться воздухом время от времени. Вспомните, когда у мушкетёров не было денег, они напрашивались в гости. А кто давал корм коням? Кто кормил слуг? Не иначе, как святой дух.

Впрочем, Дюма даёт отличный рецепт. Как только слуга заикался о жаловании или о еде, д’Артаньян устраивал ему взбучку, как ему посоветовал Портос, и это срабатывало! И слуги у них были такие преданные, так благодарны своим хозяевам за честь служить у них! Просто идиллия какая-то! Если они могли питаться тумаками, почему бы им не летать при необходимости по воздуху? Чтобы быть всегда там, где понадобишься!

Между прочим, почему Бекингем не озаботился восстановит ленты, на которых держались подвески? Подобрать точно такую же ткань очень сложно!

Между прочим, только лишь для того, чтобы объяснить королю Карлу Первому причину закрытия портов, Бекингем решает объявить Франции войну! И д’Артаньян не видит в этом ничего плохого! Напротив, он надеется встретиться с герцогом в ратном сражении! И радуется заранее такой возможности! Вот этот диалог. Входит секретарь герцога.

«Герцог собственноручно писал какие-то приказания. — Господин Джексон, — обратился герцог к вошедшему, — Вы сейчас же отправитесь к лорд-канцлеру и скажу ему, что выполнение этих приказов я возлагаю лично на него. Я желаю, чтобы они были опубликованы немедленно. — Но, ваша светлость, — ответил секретарь, быстро пробежав глазами написанное — что я отвечу, если лорд-канцлер спросит меня, чем вызваны такие чрезвычайные меры? — Ответите, что таково было мое желание и что я никому не обязан отчетом в моих действиях. — Должен ли лорд-канцлер такой ответ передать и его величеству, если бы его величество случайно пожелали узнать, почему ни один корабль не может отныне покинуть портов Великобритании? — с улыбкой спросил секретарь. — Вы правы, сударь, — ответил Бекингем. — Пусть лорд-канцлер тогда скажет королю, что я решил объявить войну, и эта мера — мое первое враждебное действие против Франции. Секретарь поклонился и вышел».

Итак, просто лишь для того, чтобы объяснить запрет на выход кораблей из порта, Бекингем объявляет войну Франции. Он мог бы, например, сказать, что возникла необходимость повторной таможенной проверки, поскольку есть подозрение, что какой-то важный товар скоро вывезут из Англии. Да в конце концов он мог сказать, что у него украли бриллианты и он желает найти вора, но есть опасение, что вор попытается скрыться на корабле! Ведь это – меньшее зло, чем война! Логично ли объявлять войну только для того, чтобы не выпустить даму с двумя подвесками? Для Дюма – да! Как воспринимает д’Артаньян это всё? С изумлением. Только лишь. Не с сожалением, не с гневом, не с неприятием. Лишь только с изумлением.

Далее Бекингем говорит: «Англия принадлежит нам обоим». Смысл этого: «Просите что угодно». Что просит д’Артаньян? Постель!

Ладно, бедный гасконец, который не чурается украсть у Бонасье его деньги, но он не хочет попросить ничего для себя или для своих товарищей, вот такая гордость. Это мы можем понять. Но почему он не попросил не объявлять войну Франции?!?

Напомню! Для улучшения отношений между Францией и Англией Король Людовик Тринадцатый выдал за Короля Карла Первого свою сестру Генриетту.

Король принимает все усилия для установления дружеских отношений с Англией. Для этого именно и прибывает Бекингем.

Из-за любви к Королеве Анне, и чтобы её спасти от позора обвинения даже не в измене, а просто в том, что она отдала подвески, Бекингем объявляет Франции войну!

И он не думает, что Король Карл Первый может возмутиться этим!? Король не скажет ему: «Вы объявили войну родине моей супруги без каких-либо оснований и даже не посоветовались со мной?! Из прихоти?! Вон со всех постов, вон отсюда, негодяй!»

Король Карл Первый, видимо, совсем уж тряпка. Тогда стоит ли удивляться, что народ скинул его и казнил? Но тогда зачем три мушкетёра и д’Артаньян пытались его спасти, такого непутёвого Короля?

Всем приятного чтения! Читайте Дюма. Лично я это делаю с удовольствием. А если чему-то удивляюсь, то это ведь когда читаешь на третий или четвёртый раз!

Удач!

__________________

P.S. Если вы думаете, что этим перечнем исчерпывается количество "глюков", то вы заблуждаетесь. Вот, например, как вам нравится глюки в романе "Двадцать лет спустя"?

Мой любимый "глюк" - это ЗАТОРМОЖЕННЫЙ МАЗАРИНИ. Ну или "Замороженный Мазарини". Это как угодно.

Глава 9. Замороженный Мазарини

Замороженный Мазарини

Во второй книге романа «Двадцать лет спустя» обожаемого мной Александра Дюма (отца) есть замечательная глава, она называется «VIII. Карета коадъютора». Прелесть, что за глава. Есть там такая фраза почти в самом конце главы: «Через пять минут они настигли карету кардинала».

За ПЯТЬ МИНУТ.

Кто – «они»? Разумеется, д’Артаньян, а также Королева Анна и двое её сыновей, Людовик XIV и Филипп Анжуйский. Ничего нет странного в том, что одна карета догоняет другую? В первой карете ехал кардинал Мазарини, который очень спешил уехать как можно дальше от Парижа, и как можно скорей!

Кардинал спешил, Королева, видимо, тоже спешила. Хотя кардинал должен был бы спешить сильней, чем Королева, так как он должен был опасаться за свою жизнь, если его поймают, а Королеве смерть ни коим образом не грозила. Ну, допустим, что карета коадъютора, которой управлял д’Артаньян, была немного более резвой. Если учесть, что в первой карете сидели только Мазарини и Портос, а во второй – Королева, Ла Порт, и двое её детей, сам же д’Артаньян был вместо кучера… Ну, если бы они выехали с интервалом, например, в пять минут из одной точки, тогда для того, чтобы догнать карету за пять минут, карета д’Артаньяна должна была бы за эти пять минут проехать то самое расстояние, которое карета Мазарини проехала за десять минут. То есть карета д’Артаньяна должна была бы ехать В ДВА РАЗА БЫСТРЕЕ.

Если бы вторая карета выехала на десять минут позже, то для того, чтобы через пять минут догнать первую карету, следовало ехать в ТРИ раза быстрей, чтобы за пять минут преодолеть расстояние, которое первая карета проедет за пятнадцать минут.

Это невозможно теоретически. Две кареты спешат, обе, едут по одной и той же дороге, разность скоростей в три раза невозможна.

Если вторая карета выехала на двадцать минут позже, тогда для того, чтобы догнать за пять минут, она должна проехать за эти пять минут тот путь, который первая карета проехала за двадцать пять минут, то есть двигаться со скоростью В ПЯТЬ РАЗ БЫСТРЕЕ.

А насколько реально позже выехала вторая карета?

Давайте подсчитаем.

За Мазарини д’Артаньян приехал в десять часов вечера, и они поехали тут же, без задержек. За Королевой и её детьми д’Артаньян приехал ровно к полночи, но возникла задержка. Горожане захотели убедиться, что Король не покинул Париж, так что юному Людовику пришлось вновь лечь в постель и притвориться спящим. Горожан пустили взглянуть на спящего Короля, затем они удалились, затем Королева и её сыновья поспешно собрались и сели в карету. Это должно было занять ещё час, но даже если бы все эти события произошли за полчаса, во что никак не верится, и всё же – следовательно, карета д’Артаньяна выехала на два с половиной часа позднее кареты Мазарини. А теперь скажите мне, как это возможно – выехать на два с половиной часа позднее и догнать первую карету ЗА ПЯТЬ МИНУТ? Чтобы догнать её за пять часов, потребуется ехать вдвое быстрей. ВДВОЕ! ЗА ПЯТЬ ЧАСОВ. Могла ли карета с Королевой и её детьми ехать быстрей вдвое, чем карета Мазарини? Кардинал мог бы и перенести ужасную тряску, лишь бы подальше уехать от Парижа, но Королева и её дети? Коронованные персоны? И ведь дороги были не асфальтовые, а время – ночь, далеко за полночь! Дорогу не видно! Разве можно гнать по ночной дороге, когда везёшь Королеву-мать и юного Короля? Вообще Александру Дюма следовало бы написать, что карета Королевы НЕ ДОГНАЛА карету кардинала, и даже и НЕ ПЫТАЛАСЬ это сделать.

Либо следовало бы сказать, что кардинал ожидал два с половиной часа на дороге карету Королевы? Стал бы он ожидать? В пяти минутах езды от Парижа? Да неужели? Кстати, путь их лежал в Сен-Жермен. Это не менее двадцати километров. Это если по прямой. По дороге дальше. Вместе с дорогой из самого Парижа, от дворца, то есть от Лувра, то будет все тридцать километров. Скорость кареты – 8 километров в час.

Значит, ехать не менее двух с половиной или даже трёх часов, или более. Королева выехала не ранее половины первого. Да ещё она велела ждать других лиц, которым назначила свидание. Как минимум, ждали ещё полчаса. Значит, прибыли на место не ранее четырёх часов утра. Потом ещё устраивались на ночлег, где д’Артаньян провернул аферу с покупкой и перепродажей соломы. На это ещё должно уйти не менее получаса, а то и целого часа. То есть Мазарини вызвал его к себе в пять утра. Но по описанию Дюма в Сен-Жермене ещё ночь, все ещё только укладываются спать. А почему Мазарини не спал, знаете? Он размышлял!

То есть два часа ожидать в карете Королеву или два с половиной часа ехать до Сен-Жермена так, чтобы Королева догнала его за пять минут – и при этом не найти возможности поразмышлять? Над письмом Мордаунта? Остаётся предположить одно – Мазарини был заморожен на это время. Время у него остановилось.

Было бы лучше, если бы Александр Дюма перечитывал свои произведения и устранял столь нелепые несоответствия.

Глава 10. Нелогичность у Александра Дюма

Нелогичность у Александра Дюма

1. Арамис и его сын от герцогини де Лонгвиль

Порой герои Александра Дюма действуют предельно странно. В девятой главе романа «Двадцать лет спустя» мы узнаём, что Арамис является любовником герцогини де Лонгвиль. Некий монсеньор едва не убивает д’Артаньяна, приняв его за Арамиса. Мы можем догадаться, что речь идёт о Франсуа Ларошфуко, принце Марсийаке, любовнике герцогини де Лонгвиль. Любопытный момент! Арамис и Ларошфуко выбирают одних и тех же женщин – герцогиню де Шеврёз и герцогиню де Лонгвиль! Но нелогичность не в этом. Арамис при разговоре с д’Артаньяном запирается и дважды на голубом глазу утверждает, что между ним и герцогиней де Лонгвиль ровным счётом ничего нет. Д’Артаньян делает вид, что верит, но проверяет – следит за Арамисом и убеждается, что он солгал «лучшему другу». Проследив за Арамисом, он, наконец, говорит сам себе: «Отлично, теперь я тебя раскусил: ты фрондер и любовник госпожи де Лонгвиль».

Далее происходит следующий диалог. «— Вы не видели госпожу де Шеврез? — Я не застал ее. А вы, Арамис, как будто должны были посетить госпожу де Лонгвиль? … — Нет, но она … переехала в ратушу, где и собирается подарить милейшему герцогу наследника или наследницу. — Вы ничего не говорили мне об этом обстоятельстве, Арамис, — сказал Атос. — Ба! В самом деле? Простите, это простая забывчивость с моей стороны».

Не любопытно ли вам? Арамис незадолго до этого был любовником герцогини де Лонгвиль, после чего оба они – Атос и Арамис убывают в Англию и фактически ни на минуту не расстаются, они повсюду вместе. Если не считать естественные отлучки. Арамис знает о беременности герцогини? Не указывает ли это на то, что он – её причина?

В это время родился у неё Жан-Луи-Шарль д'Орлеан-Лонгвиль (12 января 1646 - 2 апреля 1694) - французский аристократ, последний герцог де Лонгвиль (1663-1669, 1672-1694), принц де Шательайон, д’Нёвшатель, д’Оранж и д’Валенжен, герцог де Эстутвиль, граф де Сен-Поль, граф де Танкарвиль, пэр Франции.

Далее в тридцать седьмой главе второй части Арамис говорит, что пойдёт к госпоже де Лонгвиль, поскольку она в Париже всесильная.

Наконец, в сорок седьмой главе Арамис говорит свои требования: «Я желаю, монсеньор, чтобы госпоже де Лонгвиль была дана в полное и неотъемлемое владение Нормандия и, кроме того, пятьсот тысяч ливров. Я желаю, чтобы его величество король удостоил ее чести быть крестным отцом сына, которого она только что произвела на свет; затем, чтобы вы, монсеньор, после крещения, на котором будете присутствовать, отправились поклониться его святейшеству папе».

Разумеется, это – заботы о собственном ребёнке. Итак, Арамис заделал госпоже де Лонгвиль ребёнка?

В пятидесятой главе Арамис стремительно мчится в ратушу, чтобы доложить госпоже де Лонгвиль о том, что войны между Королевой и Парижем не будет, мир заключён. Она негодует, но узнав, что Король будет крёстным отцом её недавно родившегося сына, успокаивается. Королю, между прочим, в этот год всего лишь одиннадцать лет. В одиннадцать лет он должен быть крёстным отцом? В эпилоге, когда герои разъезжаются по домам, Арамис сообщает: «Госпожа де Лонгвиль пригласила меня погостить несколько дней в Нормандии и поручила мне на время крестин ее ребенка приготовить ей квартиру в Руане. Я еду исполнять это поручение; затем, если не будет ничего нового, вернусь в свой монастырь Нуази-ле-Сек».

Итак, он ведёт себя при госпоже де Лонгвиль как любовник-приживала. Хотя этот ребёнок считается родившимся от Франсуа Ларошфуко, Дюма делает всё от него зависящее для того, чтобы убедить читателей, что это – сын Арамиса.

А теперь – НЕЛОГИЧНОСТЬ

Почему же тогда в следующем романе, в романе «Виконт де Бражелон», когда этому ребёнку исполняется десять лет, о нём не говорится ровным счётом ничего? Потому ли что он – плохой отец?

2. Рауль и Луиза де Лавальер

Рауль влюблён в Лавальер с детства. Рауль, которому было пятнадцать лет, влюбился в семилетнюю девочку. Причём, влюбился в неё ещё тогда, когда ему было на три-четыре года меньше, то есть ему было не более двенадцати, а ей не более четырёх лет? Может ли двенадцатилетний влюбиться в четырёхлетнюю? А если взять не «три» а «четыре» года, тогда, получается, что одиннадцатилетний влюбился в трёхлетнюю девочку? Вы серьёзно? Кстати, получается, что Рауль старше Луизы де Лавальер на восемь лет! Но Рауль родился в 1634 году, мы даже можем сказать, в каком месяце, ведь зачат он был в октябре 1633 года, следовательно, родился в июле 1634 года. А Луиза де Лавальер родилась 6 августа 1644 года, то есть он был старше неё почти ровно на десять лет! Следовательно, когда Раулю было пятнадцать, ей было только лишь пять, а «за три-четыре года до этого» она была годовалым младенцем или, в лучшем случае, двухгодовалым ребёнком.

А теперь – НЕЛОГИЧНОСТЬ

Мог бы двенадцатилетний Рауль влюбиться в двухгодовалую девочку Луизу де Лавальер?

Если д’Артаньян застал Рауля пятнадцатилетним, следовательно, речь шла о 1649 году.

3. Шлюпка, привязанная к кораблю

Фелука «Молния» уносит наших героев из Англии. При этом к ней привязана шлюпка. Эта шлюпка по непонятным причинам находится прямо под иллюминатором, находящимся в боковой комнате, в которой ночуют наши четыре мушкетёра. Во всяком случае, они её увидели. Попробуйте, когда будете плавать на корабле, из иллюминатора увидеть что-то привязанное к корме корабля. Ну, впрочем, допустим, что она болталась сзади, и, как мы помним, они о ней знали. Они прыгнули в воду, затем забрались в шлюпку, после чего перерезали канат, который привязывал шлюпку к фелуке.

НЕЛОГИЧНОСТЬ: Невозможно выпрыгнуть из фелуки и подплыть к шлюпке тогда, когда фелука идёт под парусом. Невозможно, ухватившись за борт шлюпки, привязанной к идущей под парусом фелуке, забраться в неё. Скорость такой фелуки слишком большая даже при очень слабом ветре, выпрыгнувший из фелуки человек вынырнет тогда, когда фелука и шлюпка будут уже очень далеко.

Фелука – небольшое парусное судно с косыми парусами. На судне не было гребцов. Шлюпка доставила пассажиров и причалила к корме, после чего её следовало бы поднять на борт, чтобы затем спустить на воду, когда она понадобится. Пускаться в путь на фелуке под парусом с привязанной к кораблю шлюпкой – это безумие. Ведь шлюпка будет тормозить ход фелуки, причём очень сильно! Мушкетёры должны были бы удивиться такому решению, тем более, что, как нам сообщает автор, Атос имел навыки мореходства!

НЕЛОГИЧНОСТЬ: Шлюпка осталась привязанной и это не насторожило Атоса и его друзей.

Атос обязан был заподозрить что-то неладное, увидев, что шлюпка осталась привязанной сзади на всё время путешествия.

Д’Артаньян решил тщательно осмотреть корабль, нет ли на нём посторонних, он открывает каюту капитана, где прячется Мордаунт, но не находит его. Странно.

НЕЛОГИЧНОСТЬ: Опытный солдат ищет спрятавшегося врага и не находит его по той причине, что считает, что там слишком мало места. Что же это за осмотр такой?

У Гримо с собой бурав и другие инструменты. Очень странно. Где он их держал всё это время? На теле? Прямо Вассерман какой-то!

У бочки с порохом почему-то имеется кран, и после того, как Гримо открывает кран, из него сыплется порох. Очень странно! При транспортировке по морю на бочках краны не нужны. Его следовало бы вытащить и заткнуть дырку пробкой.

Мордаунт знает, что все пассажиры уже улеглись спать. А если и не спят, то во всяком случае, они уже в каютах. Зачем-то он говорит, что подожжёт фитиль ровно через двадцать минут. Для чего эта отсрочка? Ведь за двадцать минут фелука отойдёт от берегов Англии ещё на лишний километр!

В целом кажется, что Фелукой никто не управляет, хотя это парусное судно требует работы всего экипажа для успешного плавания. Грослоу и Мордаунт заняты только порохом. Для чего им понадобились эти двадцать минут? Совершенно не понятно! Но ещё больше не понятно по какой причине они не контролировали в это время шлюпку, в которую собирались перебраться?

Когда мушкетёры узнают, что фелука заминирована, они решают все по очереди выбраться из иллюминатора, который был размером не больше форточки, но достаточный для того, чтобы в него пролез человек. Тут Дюма забывает, что Портос и Мушкетон были весьма толсты и не должны бы, кажется, протиснуться в форточку, достаточную для обычного человека. Почему эти четыре отважных мушкетёра не приняли решения сломать двери (а они были явно непрочными) и атаковать не ожидающих нападения Мордаунта, Грослоу и экипаж? Ведь экипаж - это простые моряки, которые, вероятно, и сопротивляться-то не стали бы, и толком сражаться не могли, да им и нечем было бы это делать. Неужели они побоялись двух человек – Грослоу и Мордаунта?

Дальше всё происходит удивительнейшим образом. Атос и д’Артаньян выпрыгивают из фелуки в воду и ждут, когда из воды покажется канат, которым шлюпка привязана к фелуке. Ну, канат должен быть натянутым, и он привязан не к подводной части фелуки, а к борту, следовательно, канат весь должен быть над водой постоянно. А вот плыть от иллюминатора к привязанной к корме шлюпке если корабль на ходу – это не реально. Скорость парусного судна приблизительно полтора метра в секунду. Выпрыгнувший за борт человек моментально оказывается далеко позади корабля. Подплыть к привязанной к кораблю лодке невозможно, и тем более невозможно ухватиться за борт и подняться в шлюпку. Это просто невероятно.

Самым великолепным было то, что Мушкетон и Блезуа не умели плавать, и тогда Портос вытащил их из воды и водрузил в шлюпку. Это какие-то чудеса, просто-напросто.

Может быть, читатели возразят, что фелука в этот момент стояла, поскольку друзьям повезло, в это время не было ветра, был полный штиль, так что она просто лишь слегка покачивалась на волнах? Но это не так. «Атос вынул из-за пояса кинжал и перерезал канат. Фелука стала удаляться, и шлюпка свободно закачалась на волнах». Это доказывает, что фелука плыла на полном ходу. Но далее почему-то вместо того, чтобы скрыться из виду, она очень долго оставалась на виду. Настолько долго, что мушкетёры дождались взрыва, после чего Мордаунт смог подплыть к шлюпке. На какое же расстояние она отплыла?

Диалог, который произошёл на борту корабля, должен был занять не менее двух-трёх минут. За это время фелука должна была отойти от шлюпки на триста метров, как минимум. Фелука взорвалась, «и через несколько мгновений ничто более, кроме колебания воздуха, не указывало на происшедшее. Только фелука исчезла под водой, и вместе с ней погибли Грослоу и трое его матросов». Никаких деревянных обломков? Железная она вся была что ли?

4. Плаванье в море со шкатулкой на груди

Как мы помним, Атос протянул руку Мордаунту из шлюпки, но Мордаунт утащил Атоса за руку в море. Никто из друзей не попытался помочь Атосу. А ведь д’Артаньян неплохо плавал, а про Портоса сказано, что он «плавал как Левиафан». Они просто сидели в шлюпке и ждали, чем это всё закончится. И «преданный Гримо» также не попытался помочь хозяину. Атосу всё пришлось делать самому. А ведь у него за пазухой в это время была шкатулка с посланием от Короля, и он ещё как-то умудрился вытащить кинжал и воткнуть его в сердце Мордаунта!

5. Коадъютор, он же господин де Рец, будущий кардинал де Рец, автор мемуаров

В первой книге Арамис говорит, что проболтался коадъютору о кое-каких их прежних подвигах. То есть Арамис с Коадъютором «на дружеской ноге», а никак не является его подчинённым. Он ещё и дружески ему улыбается, как мы видим в двадцать третьей главе первой части: «Коадъютор обернулся с улыбкой и дружески кивнул Арамису».

И далее «Между тем Арамис подошел к коадъютору, который, смеясь, шепнул ему на ухо несколько слов. Несмотря на все свое самообладание, Арамис невольно вздрогнул». Атос также с ним знаком: «— Позовите мне графа де Ла Фер, — сказала коадъютору герцогиня де Шеврез. — Мне нужно поговорить с ним. — А мне нужно, чтобы все считали, что я с ним не разговариваю, — сказал коадъютор. — Я люблю и уважаю его, потому что знаю его былые дела, некоторые по крайней мере, но поздороваться с ним я рассчитываю только послезавтра утром. — Почему именно послезавтра утром? — спросила г-жа де Шеврез. — Вы узнаете завтра вечером, — ответил, смеясь, коадъютор».

Здесь Дюма намекает, что заговор Атоса и Арамиса с целью освобождения принца де Бофора (который удался) осуществлялся с ведома коадъютора, который его полностью поддерживал и при этом очень уважал обоих заговорщиков. Налицо дружеские контакты в общем деле, доверительные отношения в сфере таких секретов, за которые можно загреметь в Бастилию!

А вот как они собираются в поездку в Англию. «— Нет, Арамис, эта тайна принадлежит не нам. Поверьте мне, мы не должны никого посвящать в нее. Кроме того, поступив так, мы показали бы, что не полагаемся на свои силы. Пожалеем про себя, но не будем об этом говорить вслух. — Вы правы. Чем вы займетесь до вечера? Мне-то придется похлопотать — надо отложить два дела. — А можно отложить эти два дела? — Черт возьми, приходится! — Какие же это дела? — Во-первых, нанести удар шпагой коадъютору, которого я встретил вчера у госпожи Рамбулье и который вздумал разговаривать со мной каким-то странным тоном. — Фи, ссора между духовными лицами! Дуэль между союзниками! — Что делать, дорогой граф! Он забияка, и я тоже; он вечно вертится у дамских юбок, я тоже; ряса тяготит его; и мне, признаться, она надоела. Иногда мне даже кажется, что он Арамис, а я коадъютор, так много между нами сходства. Этот Созий мне надоел, он вечно заслоняет меня. К тому же он бестолковый человек и погубит наше дело. Я убежден, что если бы я дал ему такую же оплеуху, как сегодня утром тому горожанину, что забрызгал меня, это сильно бы изменило состояние дел».

Итак, Арамис на дружеской ноге с коадъютором, но всё-таки вызвал его на дуэль или намеревается это сделать. С этим он убывает в Англию.

По возвращении из Англии Арамис весьма с большим почтением говорит о коадъюторе, и они с Атосом хотят его навестить как одного из руководителей Парижа. О дуэли забыто, о том, что они практически друзья – забыто тоже. Это при том, что они с Атосом спасли из тюрьмы герцога де Бофора, и должны быть, казалось бы, героями Фронды, легендой!

Читаем.

Когда они вернулись из Англии и попали в Париж, нашли там переодетого Мазарини ведущего переговоры инкогнито. Далее произошёл следующий диалог.

«— Черт возьми! Мы попробуем захватить Мазарини».

Атос сначала мягко возражает, но потом идёт на уступки.

«— Да, но с тем лишь условием, что мы начнем с коадъютора. Он духовное лицо и знаток в делах совести. Мы ему откроемся, и он разрешит наши сомнения. — Ах, — возразил Арамис, — он все испортит, все припишет себе. Мы не начнем с него, а кончим им».

И наконец их разговор с коадъютором. Далее герцог Бофор поёт или пересказывает им комические куплеты про своих соратников.

«— Но коадъютор, надеюсь, не таков? — спросил Атос. — С коадъютором еще хуже! Избави нас бог от этих бунтующих попов, в особенности когда у них латы под рясой. Вместо того чтобы спокойно сидеть в своем епископском доме и служить мессы по случаю побед, которых мы не одерживаем или при которых нас бьют, знаете вы, что он делает? — Нет. — Он формирует свой собственный полк, именуемый им «коринфским», назначает, словно он маршал, лейтенантов и капитанов и, словно король, — полковников. — Пусть так, — сказал Арамис. — Но когда дело доходит до сражения, я надеюсь, он прочно сидит в архиепископском дворце? — Вовсе нет. Тут-то вы и ошибаетесь, милейший д’Эрбле. Когда приходится сражаться, он сражается. В конце концов оказывается, что, получив после смерти своего дяди кресло в парламенте, он постоянно путается у нас под ногами: в парламенте, в совете, на поле сражения. … Да, все идет очень скверно, господа! Очень скверно!»

Далее они идут к коадъютору, не могут к нему пробиться, но встречают в качестве его секретаря бывшего слугу Арамиса Базена. «— Как, это вы, господин шевалье? Это вы, граф? — воскликнул он. — Вы здесь в ту самую минуту, когда мы так беспокоимся о вас! О, как я счастлив снова вас видеть! — Хорошо, хорошо, друг Базен, — сказал Арамис, — без комплиментов. Мы пришли, чтобы повидать господина коадъютора; но мы спешим, и нам необходимо видеть его сейчас же. — Конечно, — сказал Базен, — сию же минуту! Таких вельмож, как вы, не заставляют ждать в передней. Только в настоящую минуту у него секретная беседа с неким господином де Брюи. — Де Брюи! — воскликнули Атос и Арамис в один голос. — Да, докладывая о нем, я хорошо запомнил его имя. Вы с ним знакомы, сударь? — добавил Базен, обернувшись к Арамису. — Кажется, я его знаю. — Что касается меня, — сказал Базен, — то он был до такой степени плотно закутан в свой плащ, что я совершенно не мог рассмотреть его лица. Теперь я пойду доложить о вас; может быть, мне и посчастливится. — Не нужно. Мы отложим свидание с господином коадъютором до другого раза, не так ли, Атос? — Как вам будет угодно, — сказал граф».

Итак – сначала закадычные друзья, когда готовится дело, затем – враги до смертной дуэли, когда Бофор извлечён из тюрьмы, но ещё предстоит дело, когда как раз самое время сплотиться, затем – непонятно откуда взявшееся подчинённое положение по отношению к нему, и наконец – презрение к нему за то, что он не активен в этом деле, хотя как раз именно Арамис и Атос к этому делу, к делу Фронды проявляют предельное равнодушие после того, как оно набрало силу.

Их равнодушие ещё можно как-то объяснить тем, что они разочаровались в главарях, но почему бы им самим не возглавить в таком случае эту самую Фронду? Зачем они втянулись в неё, и почему они так легко вышли из этого дела? Но самое главное несоответствие – их отношение к коадъютору. Откуда вдруг взялось это подчинение?

6. Мордаунт на эшафоте смотрит в глаза Арамису и не узнаёт его

Как вы помните, Мордаунт вызвался быть палачом и казнить Короля Карла Первого. Вот как это описано: «Говоря это, Карл смотрел на палача так пристально, как будто хотел проникнуть сквозь маску неизвестного. Этот взгляд, такой открытый, такой спокойный и уверенный, заставил палача отвернуться. Но, уйдя от спокойного взгляда короля, он встретил горящий ненавистью взор Арамиса». Итак, палач, он же Мордаунт, «встретил горящий ненавистью взор Арамиса». Почему же он его не узнал? Потому только, что он был одет священником? Серьёзно?

7. Атос колеблется и пытается спасти Мордаунта

Поведение Атоса в отношении Мордаунта не поддаётся никакому пониманию. После того, как он не дал Арамису выстрелить в него, когда они только ещё плыли в Англию, Атос сказал, что, вероятно, сделал ошибку, не позволив ему это сделать. То есть он признал, что этого врага следует убить.

После этого Мордаунт совершил ряд преступлений: убил лорда Винтера, стал палачом Карла Первого, покушался на жизнь всех четверых мушкетёров.

Атос несказанно обрадовался тому, что он сможет отомстить палачу Карла Первого и убить его, даже если за ним нет никаких других грехов. Но когда оказалось, что это – Мордаунт, который уже убил лилльского палача и за одно это Арамис призывал Портоса свернуть Мордаунту шею, который убил лорда Винтера, которого они все хотели убить после того, как выследили его в домике Кромвеля, едва лишь Атосу в действительности представляется возможность не убивать его, но и не спасать, Атос лишается рассудка и протягивает ему руку.

Это – тот самый Атос, который не задумываясь казнил Миледи, который в ответ на проявленную д’Артаньяном жалость к ней сказал: «Ещё один шаг и мы скрестим шпаги»?

НЕЛОГИЧНОСТЬ! Когда Атос не знал за Мордаунтом других преступлений, кроме того, что он убил и без того умирающего лильского палача, он признал, что его следовало убить, сказал, что сделал ошибку, удержав руку Арамиса! Потом он был бы рад убить палача Карла Первого только за одно это деяние. Оказалось, что это сделал Мордаунт! Также произошло то, что Мордаунт убил лорда Винтера! Также выяснилось, что по вине Мордаунта подкуплены войска, которые изменили Королю, за которого Атос и Арамис готовы были отдать жизнь! Также выяснилось, что Мордаунт собирался убить их всех четверых, а также их слуг, и всё сделал, чтобы это произошло, и если бы не случайность, тогда это случилось бы! После всего этого Атос вдруг проявляет непонятную жалость к Мордаунту! Откуда это непонятное всепрощение человека, у которого накопилось вин на две казни? И это – тот самый Атос, который повесил свою супругу только за то, что у неё на плече было клеймо, даже не попытавшись выяснить причину появления этого клейма?

8. Нелогичный Атос

Тема служения Королю и Королям у Атоса постоянно всплывает, это его глубокое убеждение, поскольку Король – это глава дворянства, без Короля не будет дворянства, обязанность каждого дворянина – защищать и поддерживать Короля. Атос при встрече говорит д’Артаньяну, что он не будет служить кардиналу Мазарини, а служил бы лишь Королю. Но при этом Атос поддерживает Фронду. А ведь Фронда – это бунт против Короля! Получается, что Атос встал на сторону черни против Короля и против Королевы! Тот факт, что чернь возглавляли знатные люди – не меняет ситуации, поскольку Атос всегда отделял Короля от всех остальных дворян, даже и принцев. Уважение к монархии у него столь велико, что он готов отдать жизнь и свою, и Арамиса, лишь бы спасти Короля другой страны. Почему же он идёт против Короля в собственной стране? Содействие освобождению де Бофора – тоже бунт против Короля.

Так и хочется спросить: «Граф де Ла Фер, вы подчиняетесь Королю или бунтуете против него? Определитесь!»

Атос повесил свою жену только за то, что на ней было клеймо. Другой её вины он не знал!

И он не осуждал себя за это деяние. Хотя он учинил самосуд над женой, даже не дав ей возможности оправдаться, даже не спросив её о причинах появления этого клейма. Но когда он узнал Миледи намного лучше, он увидел, что она, действительно, порочная натура, которая совершала преступления, в числе которых неоднократное покушение на жизнь д’Артаньяна и всех четверых друзей, покушение на убийство лорда Винтера – она пыталась подбить д’Артаньяна на это убийство его на дуэли. Почему же тогда после всего этого он стал снисходительней к ней? Он приговорил невиновную, но простил виновную! Он пытался убить её всего лишь за клеймо, но простил за попытки убийства его друзей и его самого. Он не попытался убить её, а всего лишь отнял у неё бумагу, которую ей дал кардинал. До чего же нелогично!

Кроме того, Миледи виновна в убийстве Бекингема, и собственноручно убила Констанцию Бонасье. Этого было достаточно, чтобы разыскать палача. Случайно найденный человек, Лильский палач, оказался также потерпевшим от Миледи, по её вине погиб её брат. После всего этого при том, что её казнил палач, имеющий собственные основания для мщения, Атос сам настаивает на этой казни и угрожает д’Артаньяну, что скрестит с ним шпаги, если он попытается вмешаться и заступиться за Миледи. Казалось бы, можно забыть об этом? Но нет, Атос постоянно на протяжении двух последующих романов высказывает сомнения о том, имели ли они право так поступать, говорит о господней каре за это, сокрушается и раскаивается.

Мне не удалось найти такого места, где Атос сказал бы, что сожалеет о том, что попытался убить Миледи лишь за то, что у неё было клеймо на плече! А ведь это убийство могло бы стать причиной всех её последующих преступлений! Во всяком случае Дюма нигде не даёт оснований для того, чтобы исключить это! Следовательно, Атосу не следовало говорить: «Друзья, мы превысили свои полномочия!» Ему следовало говорить: «Друзья, быть может, всему причиной – я, который поломал жизнь этой женщины и сделал из неё то, чем она стала! Я превысил свои полномочия!»

Далее. При встрече двое на двое Атос является инициатором примирения вот какой монолог произносит «Благородный Атос»: «— Никогда, — сказал Атос, медленно поднимая к небу правую руку, — никогда, клянусь в этом перед богом, который видит и слышит нас в эту торжественную ночь, никогда моя шпага не скрестится с вашими, никогда я не кину на вас гневного взгляда, никогда в сердце моем не шевельнется ненависть к вам. Мы жили вместе, ненавидели и любили вместе. Мы вместе проливали кровь, и, может быть, прибавлю я, между нами есть еще другая связь, более сильная, чем дружба: мы связаны общим преступлением. Потому что мы все четверо судили, приговорили к смерти и казнили человеческое существо, которое, может быть, мы не имели права отправлять на тот свет, хотя оно скорее принадлежало аду, чем этому миру. Д’Артаньян, я всегда любил вас, как сына. Портос, мы десять лет спали рядом, Арамис так же брат вам, как и мне, потому что Арамис любил вас, как я люблю и буду любить вас вечно. Что значит для вас Мазарини, когда мы заставляли поступать по-своему такого человека, как Ришелье! Что для нас тот или иной принц, для нас, сумевших сохранить королеве ее корону! Д’Артаньян, простите, что я скрестил вчера свою шпагу с вашей. Арамис просит в том же извинения у Портоса. После этого ненавидьте меня, если можете, но клянусь, что, несмотря на вашу ненависть, я буду питать к вам только чувство уважения и дружбы. А теперь вы, Арамис, повторите мои слова. И затем, если наши старые друзья этого желают и вы желаете того же, расстанемся с ними навсегда».

Здесь мы видим главное – «Что для нас тот или иной принц»? В сравнении с дружбой, как я понимаю! Итак, дружба этой четвёрки для них дороже любого принца.

Но вот появляется иностранный король Карл Первый, которого сверг собственный народ. Следует ли его защищать, следует ли спасать его жизнь? Атос не задумываясь говорит, что спасать его следует даже ценой жизни, собственной и жизни Арамиса. Вот как он говорит Арамису: «— Желаю вам успеха, — отвечал ему Атос, — расскажите королю, в каком положении наше дело. Скажите ему, что когда он останется один в комнате, то пусть постучит в пол, чтобы я мог спокойно продолжать свою работу. Хорошо, если бы Парри помог мне и заранее поднял нижнюю плиту камина, которая, вероятно, мраморная. Тем временем вы, Арамис, не отходите от короля. Говорите как можно громче, так как за дверями будут подслушивать. Если в комнате есть часовой, убейте его без разговоров; если их двое — пусть Парри убьет одного, а вы другого; если их трое — дайте убить себя, но спасите короля».

Атос легко распоряжается жизнями других людей, не преступников и даже не солдат из армии противника. Это обычные люди, часовые в стране, в которой они находятся. Атос не сомневается, что их можно убивать. Но вот ещё что – Атос приказывает Арамису пожертвовать своей жизнью для того, чтобы получить всего лишь шанс спасти Короля. При этом сам Атос не рискует своей жизнью, поскольку у него, согласно плану, другая задача. Как легко он отправляет друга на смерть! «Благородный Атос» - так называет его Дюма очень часто. И это действует на читателей. Спросите любого, кто читал трилогию – кто из четырех друзей самый благородный, и вы получите ответ: «Атос!» Спросите, кто самый хитрый и эгоистичный – получите ответ «Арамис». Но Арамис без пререканий соглашается дать себя убить. Вот что он отвечает «благородному Атосу»: «— Будьте покойны, — сказал Арамис, — я возьму два кинжала, один для себя, другой для Парри» Атос выбирает для себя ту роль, которая менее опасна, предоставляя Арамису более опасную. Такая вот дружба, один за всех, все за одного!

Объяснение этого в том, что Арамис был священник? Но ведь Арамис был католический аббат, а ему пришлось изображать священника другой страны, кальвиниста! Там совсем другие обычаи. Кроме того, не столь уж сложная была роль у человека, изображающего священника. Мы ни на минуту не думаем о том, что Атос берёг себя, поскольку Дюма не даёт нам возможности задуматься об этом. Кроме того, мы видим по некоторым признакам, что Атос не сильно-то дорожил своей жизнью. Но как раз в этом романе он своей жизнью дорожил! Ведь это его фраза: «У меня есть сын, я хочу жить!»

Когда Атос оказался под эшафотом, с ним творится неладное, он с ужасом прислушивается к происходящему наверху и понимает, что Карла Первого казнят. Крупный пот течёт по нему, несмотря на то, что на улице мороз.

Но когда он приходит в гостиницу, где остановились друзья, он обвиняет д’Артаньяна в том, что он стоял в первом ряду и любовался казнью. Стало быть, сам Атос не столько прислушивался к тому, что происходит над ним, сколько разглядывал в сделанную им прорезь зрителей этой казни? Сразу же после казни Атос достал платок и смочил его в крови Короля. При этом он не упал в обморок. Но вот затем… «Поднявшись к себе в комнату, он взглянул в зеркало и увидел у себя на лбу широкое красное пятно. Коснувшись его рукой, он понял, что это кровь короля, и лишился чувств». Это – солдат, который воевал, сражался на дуэлях, для которого вид крови был привычным зрелищем. То есть настолько для него кровь Короля отличалась от крови любого другого человека! Как же тогда понимать фразу «Что нам до принцев»? Ведь принцы становятся Королями! Каждый Король был когда-то принцем! И ведь он не упал в обморок, смачивая платок кровью Короля!

9. Карл Первый, руководящий собственной казнью, и Мордаунт, подчиняющийся ему

По какой-то причине Карл Первый считает, что он может распоряжаться собственной казнью, сам может устанавливать регламент этих действий.

И Мордаунт одетый палачом не спорит с ним, несмотря на то, что он должен ненавидеть Короля. Разве не логично было бы, если бы он использовал свою несомненную власть для того, чтобы отказать Карлу Первому в выполнении его просьб? Вот какой диалог происходит между ними.

«Наконец он откинул со лба волосы и обратился к палачу: — Они вам не помешают? Если хотите, их можно перевязать шнурком. Говоря это, Карл смотрел на палача так пристально, как будто хотел проникнуть сквозь маску неизвестного. Этот взгляд, такой открытый, такой спокойный и уверенный, заставил палача отвернуться. Но, уйдя от спокойного взгляда короля, он встретил горящий ненавистью взор Арамиса. Видя, что палач не отвечает, король повторил вопрос. — Будет достаточно, если вы их уберете с шеи, — ответил тот глухим голосом. Король отвел волосы обеими руками и посмотрел на плаху. — Эта плаха очень низка, — сказал он. — Нет ли другой, повыше? — Это обыкновенная плаха, — отвечал человек в маске. — Рассчитываете вы отрубить мне голову одним ударом? — Надеюсь! — отвечал палач. Это слово было сказано с таким жутким выражением, что все присутствующие, кроме короля, вздрогнули. — Хорошо, — сказал Карл. — А теперь, палач, выслушай меня. Человек в маске сделал шаг к королю и оперся на топор. — Я не хочу, чтобы ты ударил меня неожиданно, — сказал ему Карл. — Я сначала стану на колени и помолюсь; погоди еще рубить. — А когда же мне рубить? — спросил человек в маске. — Когда я положу голову на плаху, протяну руки и скажу: «remember», тогда руби смело. Человек в маске слегка поклонился». Наверное, это диалог написан без учёта характера Мордаунта и глубины его обид и ненависти к Карлу Первому. Более логично было бы, если бы произошёл следующий диалог.

«Наконец он откинул со лба волосы и обратился к палачу: — Они вам не помешают? Если хотите, их можно перевязать шнурком. — Мне это безразлично, — ответил палач. — Эта плаха очень низка, — сказал он. — Нет ли другой, повыше? — Других нет, и эта хороша, — отвечал человек в маске. — Рассчитываете вы отрубить мне голову одним ударом? — Скоро узнаешь! — отвечал палач. — Хорошо, — сказал Карл. — А теперь, палач, выслушай меня. — Я здесь не для того, чтобы слушать, у меня другая работа, — ответил палач. — Я не хочу, чтобы ты ударил меня неожиданно, — сказал ему Карл. — Я сначала стану на колени и помолюсь; погоди еще рубить. — Король, Карл! Люди ждут — ответил палач. — Тебе уже было дано достаточно времени на подготовку. Час казни настал. Никакие разговоры не подарят тебе ни минуты отсрочки. — Я лишь хочу, чтобы удар произошёл по моей команде. Когда я положу голову на плаху, протяну руки и скажу: «remember», тогда руби смело. — Смелости у меня достаточно, посмотрим, достаточно ли её у тебя, король Карл!» Кроме того, если Мордаунт ненавидел Карла Первого, он отрубил бы ему голову не с первого удара, а несколькими ударами, заставив его испытать дополнительные мучения. Впрочем, быть может, ему хотелось покончить с ним одним ударом, психологически такое возможно.

10. Атос как всегда совершает не умные поступки

Когда Атос и Арамис не находят своих друзей, они понимают, что д’Артаньян и Портос арестованы. «— Тогда, — продолжал Атос, — вернемся к моей первой мысли: я не знаю другого средства, как прямо и открыто пойти не к Мазарини, а к королеве и сказать ей: «Государыня, возвратите нам двух ваших слуг и наших друзей». Арамис покачал головой: — Это — последнее средство, к нему мы всегда можем прибегнуть, Атос; но поверьте мне, к нему стоит прибегнуть лишь в самом крайнем случае. А пока будем продолжать наши поиски». То есть Атос – какой-то блаженный! Он верит, что простой дворянин может что-то требовать от Королевы-регентши! Арамис понимает, насколько это глупо и бесполезно. Далее «— Я повидаюсь с королевой, — сказал Атос. — Ну что ж, мой друг, если уж вы решились совершить это безумие, предупредите меня, пожалуйста, об этом за день».

Атос упрям, Арамис называет его идею безумием, и, как мы видим, совершенно справедливо.

Нелогичность: несмотря на то, что большинство поступков Атоса нелогичны, друзья считают его высшим авторитетом. Несмотря на то, что он сам иногда признаёт свои ошибки (остановил Арамиса, когда тот хотел застрелить Мордаунта), а иногда этого и не требуется (хотел спасти Мордаунта и сам чуть не погиб, но всё-таки предпочёл убить его, так что признания того, что он был неправ, не потребовалось, всё итак понятно), друзья по-прежнему считают его умным, благородным, и не пытаются переубедить, прекрасно зная, что это бесполезно. Так что кроме нелогичности он ещё и упрям.

Не надо было ему идти к Королеве, и Арамис это понимал. Сам Дюма пишет о нём: «Атос был человеком с благородным сердцем, а значит, плохой придворный»

Вот как произошла эта встреча Атоса с Королевой. На мой взгляд, так разговаривать с королевой нельзя.

«— Вы желаете оказать нам какую-нибудь услугу, граф? — спросила Анна Австрийская после минутного молчания. — Да, сударыня, еще одну услугу, — сказал Атос, задетый тем, что королева, казалось, не узнала его. … — Говорите, — сказала королева. Мазарини опять стал перелистывать бумаги. — Ваше величество, — начал Атос, — двое наших друзей, двое самых смелых слуг вашего величества, господин д’Артаньян и господин дю Валлон, посланные в Англию господином кардиналом, вдруг исчезли в ту минуту, когда они ступили на французскую землю, и неизвестно, что с ними сталось. — И что же? — спросила королева. — Я обращаюсь к вашему величеству с покорной просьбой сказать мне, что сталось с этими шевалье, и, если понадобится, просить у вас правосудия. — Сударь, — ответила Анна Австрийская с той надменностью, которая, по отношению к некоторым лицам, обращалась у нее в грубость, — так вот ради чего вы нас беспокоите среди великих забот, которые волнуют нас? Это полицейское дело! Но, сударь, вы прекрасно знаете или должны по крайней мере знать, что у нас нет больше полиции с тех пор, как мы не в Париже. — Я полагаю, — сказал Атос, холодно кланяясь, — что вашему величеству незачем обращаться к полиции, чтобы узнать, где находятся д’Артаньян и дю Валлон, и если вашему величеству угодно будет спросить об этом господина кардинала, то господину кардиналу достаточно будет порыться в своей памяти, чтобы ответить. — Но позвольте, сударь, — сказала Анна Австрийская с той презрительной миной, которая была ей так свойственна, — мне кажется, вы спрашиваете его сами. — Да, ваше величество, и я почти имею на это право, потому что дело идет о господине д’Артаньяне, о господине д’Артаньяне! — повторил он, стараясь всколыхнуть в королеве воспоминания женщины. Мазарини почувствовал, что пора прийти на помощь королеве. — Граф, — сказал он, — я сообщу вам то, что неизвестно ее величеству, а именно, что сталось с этими двумя шевалье. Они выказали неповиновение и за это сейчас арестованы. — Я умоляю ваше величество, — сказал Атос, все так же невозмутимо, не отвечая Мазарини, — освободить из-под ареста господина д’Артаньяна и господина дю Валлона. — То, о чем вы меня просите, вопрос дисциплины, и он меня не касается, — ответила королева. — Господин д’Артаньян никогда так не отвечал, когда дело шло о том, чтобы оказать услугу вашему величеству, — сказал Атос, кланяясь с достоинством и отступая на два шага в направлении двери. Мазарини остановил его. — Вы тоже из Англии, граф? — спросил он, делая знак королеве, которая заметно побледнела, готовая уже произнести суровое слово. — Да, и я присутствовал при последних минутах короля Карла Первого, — ответил Атос. — Бедный король! Он был только слабохарактерен и за это был слишком строго наказан своими подданными. Троны в наши дни расшатались, и преданным сердцам стало опасно служить государям. Д’Артаньян ездил в Англию уже во второй раз. В первый раз ради чести одной великой королевы; во второй раз — ради жизни великого короля. — Сударь, — сказала Анна Австрийская, обращаясь к Мазарини тоном, истинный смысл которого был ясен, несмотря на то что вообще королева хорошо умела притворяться, — нельзя ли сделать что-нибудь для этих шевалье? — Я сделаю все, что будет угодно приказать вашему величеству, — ответил Мазарини. — Сделайте то, чего желает граф де Ла Фер, ведь так вас зовут, сударь? — У меня есть еще одно имя, сударыня. Меня зовут Атос. — Ваше величество, — сказал Мазарини с улыбкой, ясно говорившей, что он все понял с полуслова, — вы можете быть спокойны. Ваше желание будет исполнено. — Вы слышали? — спросила королева. — Да, я не ожидал меньшего от правосудия вашего величества. Итак, я увижусь с моими друзьями, не так ли, ваше величество? Я верно понял ваши слова? — Вы их увидите, сударь. Кстати, вы тоже фрондер? — Я служу королю. — Да, по-своему. — Мой способ службы тот, который принят всеми истинными дворянами. Другого я не знаю, — ответил Атос высокомерно. — Идите, сударь, — сказала королева, отпуская Атоса движением руки, — вы получили то, что желали получить, и мы узнали то, что желали узнать. Когда портьера опустилась за Атосом, она обратилась к кардиналу: — Кардинал, прикажите арестовать этого дерзкого шевалье, прежде чем он выйдет из дома. — Я думал об этом, — сказал Мазарини, — и я счастлив, что вы, ваше величество, даете мне приказание, о котором я намеревался просить. Эти головорезы, воскрешающие традиции прежнего царствования, чрезвычайно для нас вредны. Двое из них уже арестованы, — присоединим к ним третьего. … Атос стал вглядываться в эту толпу, потому что ему показалось, будто он кого-то узнает, как вдруг он почувствовал чье-то легкое прикосновение к своему плечу. Он обернулся. — А, Коменж! — воскликнул он. — Да, граф, это я, и с поручением, за которое заранее прошу вас извинить меня. — Какое же это поручение? — спросил Атос. — Будьте добры отдать мне вашу шпагу, граф. Атос улыбнулся и отворил окно. — Арамис! — крикнул он. Какой-то человек обернулся — тот самый, которого Атос узнал в толпе. Это был Арамис. Он дружески кивнул графу. — Арамис, — сказал Атос, — я арестован. — Хорошо, — хладнокровно ответил Арамис».

Итак, Королева проявила «чёрную неблагодарность». Но, позвольте, почему?

За те дела, которые когда-то делались, она же вовсе не обязана благодарить всех четверых всю оставшуюся жизнь? Она подарила д’Артаньяну перстень с бриллиантом. Далее она выкупила этот перстень и велела кардиналу Мазарини вновь отдать его д’Артаньяну, хотя делать это было вовсе не обязательно. Теперь же, если не вдаваться в подробности, они проявили полное непослушание первого министра. Обманули его доверие. Я не говорю о том, насколько справедливым было распоряжение Мазарини. Они его получили, и они обещали его выполнить, да и должны были выполнить, так как находились на службе у него, причём, Портос поступил на службу добровольно, как, впрочем, и д’Артаньян, но чуть раньше. За нарушение дисциплины, за фактически государственную измену их всего лишь лишили свободы. Не факт, что навсегда. Их кормили. Их не пытали, не допрашивали, не мучали. Атос решил, что их следует освободить просто потому что они – это они. Королева не согласилась. Она, конечно, некоторым образом проявила хитрость, изобразила доброту и согласие, но что было ей ещё делать? А если бы Атос стал действовать силой?

Кроме того, она не сказала ни слова лжи, она пообещала Атосу, что он увидится со своими друзьями – нам так кажется, вслед за Дюма. Но на самом деле ложь была! – тут невнимательность Александра Дюма!

Когда это читается, то кажется «вы увидитесь со своими друзьями» можно истолковать, что «вас препроводят к ним», то есть в тюрьму. Так и вышло. Значит, формально не солгала?

Солгала! Ведь в этой тюрьме он с ними не увиделся!

Правда, тут Мазарини нарушил её обещание, ведь, как мы помним, Атоса посадили не в ту же камеру, где сидели д’Артаньян и Портос, а в другую, то есть они не увиделись. В этом – подлость Мазарини. Может быть, Дюма хотел сказать, что Королева предполагала, что их посадят вместе, а Мазарини её обманул. Как знать, возможно, он имел в виду именно это. Но было бы изящнее, если бы они всё же увиделись, хотя бы мельком. Тогда можно было бы сказать: «Королева не солгала».

Вопрос: Научил ли это горький опыт чему-нибудь Атоса? Нет! В романе «Виконт де Бражелон» Атос дважды напрашивается на аудиенцию к Королю. Первый раз он просит Короля запретить Виконту жениться на мадемуазель де Лавальер. Второй раз, после того, как Король обратил на неё внимание и влюбился в неё, Атос не просит, а требует, чтобы Король вернул её Раулю и дал согласие на его брак с ней. Диалог занимает целую восемнадцатую главу. Атос ведёт себя с Королём крайне заносчиво и наконец ломает шпагу. То есть наносит Королю несколько оскорблений подряд.

Разумеется, Король приказывает его арестовать.

В чём благородство Атоса?

В том, что он борется с Королём ради счастья своего сына? Но ведь этот же самый Атос раньше говорил, что все дворяне должны сплотиться вокруг Короля! Он приказывал Арамису пожертвовать жизнью ради Короля Англии – то есть ради Короля чужой страны. И пожертвовать не семейным счастьем, а жизнью! А ради Рауля он готов бунтовать против собственного Короля!??

И ещё – ведь Карл Первый уже по сути не являлся Королём, он был низложен собственным народом, и низложен не случайно! Ради этого Короля Атос не жалеет друга.

А Людовик XIV не был низложен, он был действующим Королём Франции, фактически ведь Атос был его подданным. Он мог отказаться от службы, но при этом оставался подданным Франции, подданным Короля. Вот как происходит финал этой непотребной дискуссии:

«— Сударь, — неожиданно воскликнул Людовик XIV, — если бы я был по отношению к вам королем и ничем больше, вы бы уже понесли наказание, но сейчас я пред вами не более чем человек, и я имею право любить тех, кто любит меня, — ведь это редкое счастье! — Теперь вы уже не имеете права на это ни как человек, ни как король. Если вы хотели честно располагать этим правом, надо было предупредить об этом господина де Бражелона, а не удалять его в Лондон».

Вот даже как?! Король обязан предупреждать какого-то своего подданного о том, что намерен пофлиртовать с фрейлиной принцессы? Когда такое было? Атос вообще понимает, в каком мире он живет?

Далее Король отвечает ему вполне сохраняя терпеливость. Читаем.

«— Полагаю, что мы с вами занимаемся препирательствами, — перебил Атоса король с высокомерием такого величия во взгляде и в голосе, которое он один умел показать в столь критические моменты. — Я надеялся, что вы все же ответите, — сказал граф. — Вы узнаете мой ответ, сударь, и очень скоро. — Вам известны мои мысли на этот счет, ваше величество. — Вы забыли, сударь, что перед вами король и что ваши слова — преступление! — А вы забыли, что разбиваете жизнь двух молодых людей. Это смертный грех, ваше величество! — Уходите немедленно! — Не раньше, чем скажу следующее: «Сын Людовика Тринадцатого, вы плохо начинаете свое царствование, потому что начинаете его, соблазнив чужую невесту, начинаете его вероломством. Мой род и я сам отныне свободны от всякой привязанности и всякого уважения к вам, в которых я заставил поклясться моего сына в склепе Сен-Дени перед гробницами ваших великих и благородных предков. Вы стали нашим врагом, ваше величество, и отныне над нами лишь один бог, наш единственный повелитель и господин. Берегитесь!» — Вы угрожаете? — О нет, — грустно сказал Атос, — в моем сердце так же мало заносчивости, как и страха. Бог, о котором я говорю, ваше величество, и который слышит меня, знает, что за неприкосновенность, за честь вашей короны я и теперь готов пролить кровь, какая только осталась во мне после двадцати лет внешних и внутренних войн. Поэтому примите мои заверения в том, что я не угрожаю ни человеку, ни королю. Но я говорю вам: вы теряете двух преданных слуг, потому что убили веру в сердце отца и любовь в сердце сына. Один не верит больше королевскому слову, другой не верит в честь мужчины и чистоту женщины. В одном умерло уважение к вам, в другом — повиновение вашей воле. Прощайте! Сказав это, Атос снял с себя шпагу, переломил ее о колено, неторопливо положил оба обломка на пол, поклонился королю, задыхавшемуся от бешенства и стыда, и вышел из кабинета».

Между прочим, Атос даже не поинтересовался, а кого же любит сама мадемуазель де Лавальер? Если бы он уважал её право на личное счастье, тогда и разговора этого бы не было.

Вам по-прежнему симпатичен этот мушкетёр в описании его Александром Дюма?

Конечно, да! Но насколько мы с вами справедливы в своей симпатии к нему?

Вот в чём вопрос!

Пройдя вместе с автором такой длинный путь – пять полновесных книг – мы не можем начать плохо относиться к герою, который стал любимым.

Но обдумать всё никогда не помешает.

Глава 11. Удивляемся Александру Дюма о доблестях, о подвигах

Удивляемся Александру Дюма о доблестях, о подвигах

Если объективно составить перечень того, чем занимались мушкетёры в романах Александра Дюма, то получится очень странная картина. Вы почти не найдёте информации о том, что они выполняли приказы своих непосредственных командиров. Напомню, что командиром Атоса, Портоса и Арамиса в «Трёх мушкетёрах» был капитан де Тревиль. Найдите в романе место, где де Тревиль отдаёт им какое-либо распоряжение, после чего они его выполняют? То знаменитое действие, которое затем вспоминается как некий совершенно невероятный подвиг в двух последующих романах – это поездка в Англию за подвесками Королевы. Между прочим, в Англию доехал только лишь сам д’Артаньян! Остальных друзей он оставил во Франции при самых различных обстоятельствах. Портоса – почти тотчас же, причём, можно понять и так, что Портос сам был виноват, что ввязался в драку. Второе часто вспоминаемое действие – завтрак в бастионе, которого на самом деле не было в крепости Ля-Рошель. Это выдуманный бастион Сен-Жерве. Но никто не давал мушкетёрам приказа там завтракать. И бастион был в итоге разрушен и оставлен, отдан врагу. Правда, Дюма сообщает, что под рухнувшей стеной были погребены все нападавшие. Ну, такого не бывает, чтобы все до одного, разом! Они специально собрались под одной единственной стеной и встали так, чтобы никто не мог спастись?

Справедливости ради должен указать, что этот самый бастион перед этим занял д’Артаньян со своим подразделением, уложив там много своих товарищей.

А ещё мушкетёры, как ни странно, очень часто развлекались игрой. Мы находим указание на игры в мяч, в карты, в кости. В двух последних играх они играли на деньги с переменным успехом. Во всяком случае, замечательные кони, полученные д’Артаньяном от Бекингема, были проиграны с потрохами. Ещё мушкетёры часто, очень часто пили вино. И ели, конечно. Питаться никому не грешно, но каждый раз с приемом пищи они потребляли изрядное количество вина. Также они зачастую были нахлебниками. Напрашивались на обеды и ужины, а если приглашали одного, тогда в гости заявлялись все четверо и норовили наесться впрок. Также они содержали слуг, которым ничего не платили, а когда те спрашивали о жалованье, раздавали им тумаки. Этому Портос научил д’Артаньяна, который нашёл этот способ эффективным и остроумным и дал себе обещание пользоваться им впредь. Также они поощряли воровство слуг с целью пропитания – своего и своих хозяев, то есть не пренебрегали ворованным обедом. Можно это называть мародёрством в мирное время по отношению к собственным гражданам. Экипироваться они предпочитали за счёт женщин. Портос – за счёт денежек своей любовницы, Арамис – точно также. Те же, кто не мог этого сделать, ожидали, как Атос, что деньги сами упадут на них. Как вариант, можно было воспользоваться кошельком побеждённого на дуэли соперника, и когда Атос отказался от такого способа, его не поняли остальные участники дуэли.

Почти никогда Дюма не рассказывает о том, что мушкетёры занимались тренировками по фехтованию или стрельбе, и не занимались конным спортом, не тренировали своих коней. Вообще спорт они игнорировали, кажется, если не считать игры в мяч, о которой упоминается один или два раза. Да и то, эта игра привела к дуэли. А вот дуэли у них были чрезвычайно частым занятием. И это – несмотря на то, что в тот самым момент, когда д’Артаньян прибыл ко двору и когда начинается действие первого романа, дуэли уже были запрещены, и указом Короля, который подготовил кардинал Ришельё, за участие в дуэли должны были наказываться все виновные, то есть и победители, и те, кто потерпел поражение. Всех их ждала смертная казнь! Известно, что такое наказание было применено несколько раз. В том числе в отношении к достаточно знатному дворянину де Бюси. Итак, мушкетёры берут отпуск, едут в Англию, туда попадает только один д’Артаньян. Он возвращается в ситуации, когда Англия объявила войну Франции. Никто не думает заподозрить его в государственной измене, хотя он получает в дар от Бекингема четырёх великолепных и предельно дорогих коней с четырьмя дорогими сёдлами и с парой великолепных пистолетов в каждом седле! Далее они осуществляют переписку с руководителем вражеской армии Бекингемом с целью предупредить его о том, что его хотят убить. Если это не государственная измена, тогда что это? Впоследствии их подвиги состоят в том, что они безуспешно пытаются спасти Констанцию Бонасье – в этом деле они терпят неудачу. Затем они организуют казнь Миледи. Это дело им удаётся. Показательно: доброе дело не удалось, злое дело удалось.

Также вспомним, что до этого д’Артаньян помимо прочего обманным путём несколько раз попадает в постель к Миледи, выдавая себя за де Варда, также попадает в постель к служанке Миледи по имени Кэтти, воспользовавшись тем, что она в него влюблена, хотя сам он её не любит, но с лёгкостью говорит ей о любви к ней. Узнав о том, что она сбежала от Миледи, обоснованно опасаясь её мести, они отправляют её служанкой к герцогине де Шеврёз, после чего д’Артаньян забывает об этой девушке навсегда, во всех трёх романах он о ней не вспоминает вовсе. Любил он якобы Констанцию Бонасье, которая вообще-то состояла в браке. Ещё подвиг – д’Артаньян обещает Бонасье, что разыщет Констанцию и за это начинает пользоваться неограниченным кредитом, ему прощается долг за квартиру, впредь плата за квартиру с него не берётся. Но как только Бонасье нуждается в помощи д’Артаньяна, так как гвардейцы приходят его арестовать, д’Артаньян не только не помогает ему, а напротив, помогает гвардейцам его арестовать и благодарит их за это. Трое мушкетёров его в этом поддерживают и хвалят. В особенности его хвалит «Благородный Атос».

Далее д’Артаньян посредством Планше срочно вызывает к себе в квартиру Атоса, после чего напрочь забывает об этом, из-за чего Атос попадает в тюрьму. Зачем он его вызывал? Бог весть! Почему он о нём не вспомнил и не позаботился? Бог весть!

Если вы знаете ещё какие-то подвиги в романе «Три мушкетёра», напишите в ответной реплике.

В романе «Двадцать лет спустя» д’Артаньян выполняет несколько поручений Мазарини. Привозит из Бастилии и увозит обратно графа де Рошфора, а также вывозит из Парижа кардинала Мазарини, а затем – Королеву и её детей. Ну, наверное, это подвиги?

Последующие действия д’Артаньяна – это его неповиновение кардиналу и Королеве. В конце концов они с Портосом даже захватывают Мазарини и выкатывают ему целый перечень условий за его освобождение! Это Александр Дюма называет «Верной службой»? Что ещё? Поездка в Париж, занятый Фрондой, где у них нет ни врагов, ни друзей, ни особого дела? Поездка вместе с армией Фронды против собственного Короля? Где Атос не сражается, не вынимает ни шпагу, ни мушкет, но почему-то возглавляет отряд? Такое стихийное командование войсками человеком, который не является ни офицером этих войск, ни сторонником, ни воюющим человеком? Атос знает, что на стороне Короля сражается его сын Рауль, но это его не останавливает? Но, впрочем, Рауль так небрежно сражается, что легко попадает в плен к друзьям своего отца. Подвиг на подвиге! Да, кстати, потом ещё они берут в плен Мазарини и в благодарность за его освобождение требуют и получают весьма многое! В частности, Портос становится бароном, д'Артаньян - капитаном мушкетёров, Арамис добивается, что Король обещает быть крестником его незаконного сына от герцогини де Лонгвиль, а самый скромный и самый благородный Атос получает самый несусветный подарок - "Орден Святого Духа". Тот самый орден, который Мазарини не имел права выдавать! Который выдавался только королевским персонам, родственникам Короля, и за особые заслуги маршалам Франции! За время своего правления Мазарини невыдал ни одного такого Ордена! Лишь Людовик Четырнадцатый, придя к власти, выдал такие ордена некоторым знатным персонам, начиная со своего младшего брата Филиппа. Но Атос получил такой орден непонятно за что, из рук непонятно кого! Да, ещё в романе "Двадцать лет спустя" было два подвига! Д'Артаньян похитил генерала Монка, переодевшись в рыбака, с помощью наёмных бретёров (то есть негодяев, бандитов), а Атос перед этим явился к генералу Монку для того, чтобы открыто выкопать клад в миллион фунтов стерлингов и увёз эту огромную сумму на крупе единственной лошади! Так подвиг совершил конь, который смог поднять такую немыслимую сумму и увести на своём крупе! А также подвиг глупости совершили солдаты, которые погрузили миллион фунтов стерлингов, содержащиеся всего лишь в двух бочонках, и поверили в байку, что в бочонках находится порох. Да и почему бы генерал Монк отдавал неизвестному французу порох? Порох, который весит как золото! Ну, конечно, солдаты Монка никогда в жизни не поднимали бочонки с порохом, так что они легко поверили, что в бочонках не золото, а порох! Вот такие чудеса! Вот такие подвиги!

В романе «Виконт де Бражелон» д’Артаньян также проявляет повиновение Королю в мелочах, таких как арест Фуке (при этом предупреждает его о предстоящем аресте, так что сам же препятствует выполнению этого действия и это следует признать государственной изменой), а затем опять проявляет полнейшее неповиновение. Король приказывает арестовать Арамиса и Портоса, д’Артаньян делает всё от него зависящее, чтобы не выполнить этот приказ. Ну мы прощаем его, ведь он это делает по дружбе! Хорош был бы из него маршал, хорош же из него капитан мушкетёров, который не повинуется Королю, делает полностью противоположное тому, что ему было поручено!

Атос, который через три романа говорит регулярно о том, что высший долго дворянина - служить своему Королю, как раз именно это делать не хочет, именно это он не только не делает, но и реально бунтует против Короля. Сначала - освобождает де Бофора. Затем нагло соглашается принять Орден Святого Духа за то, что Портос и д'Артаньян освобождают Мазарини (которого Атос не арестовывал и не брал в плен!). Он нагло просит от Короля согласия на брак своего незаконного сына со знатной мадемуазелью, фрейлиной Королевы. Загадка также в том, как ему удалось узаконить своего незаконного сына? Такое позволительно только Королю, но даже Король может лишь признать сына дворянином, своим сыном, дать ему герцогство, сделать его принцем крови, но не может сделать его наследником королевства, не может сделать его наследником всего того, что ему принадлежит! А Атосу это каким-то загадочным способом удаётся! Этого мало! Он просит согласия Короля на брак этого своего незаконного сына с законной дочерью де Ла Вальер. Но почему-то Король считает это мезальянсом для Рауля, то есть Рауль по какой-то неведомой логике достоин лучшего! Атос добился своего, ведь он просил согласия, но намекнул всеми силами на то, что его удовлетворил бы отказ гораздо в большей степени. Этой наглости мало - Атос позднее требует (ТРЕБУЕТ!) чтобы Король разрешил этот брак! А когда Король не соглашается, Атос нагло ломает свою шпагу в присутствии Короля и говорит, что он отныне не считает себя на службе Короля, отныне он с таковой службы уходит! Так ведь он НЕ БЫЛ на службе Короля! И после такой выходки его следовало арестовать в ту же секунду!

Итак, почему-то мушкетёры воспринимаются читателями как герои? Почему? Бог весть! Арамис, похоже, для того, чтобы стать генералом Ордена Иезуитов, попросту отравил своего предшественника. И сообщил ему тайну, которую узнал от герцогини де Шеврёз. Впору было бы быть ей благодарным! Но но напротив, вдруг преисполнился ненависти к ней. Когда она просит не такую уж большую сумму для спасения Фуке, а Арамис заведомо такой суммой располагал, он предпочитает отказать. Почему? Ведь он стал генералом Ордена только благодаря тайне, полученной от неё! Почему бы не помочь прошлой любви своей? И своему нынешнему другу Фуке, которого он с лёгкостью предал?

Лишь в самом конце романа в эпилоге сообщается о военных действиях, в которых принял участие один лишь д’Артаньян, где он и погиб.

Глава 12. Дюма отжигает - Двухлетняя влюблённая Генриетта

Дюма отжигает - Двухлетняя влюблённая Генриетта

Дюма сообщает нам, что во Франции находилась Королева Англии Генриетта Мария вместе со своей дочерью Генриеттой, которая была влюблена в графа де Гиша, сына маршала де Граммона. Великолепно! Когда Атос и Арамис по просьбе Королевы отправляются в Англию, чтобы спасти Короля Карла Первого, Генриетта также просит их об этом. Эти события происходили, по-видимому, в мае 1646 года Карл отправился в лагерь шотландцев в Кельгэме и содержался в Шотландии почти как узник, лавируя в своих обещаниях между пуританами и пресвитерианами, пока в январе 1647 года не был за 400 000 фунтов стерлингов передан в руки английского парламента, который поместил его в Гольмби, под строгим надзором. Напомним, что передача Карла шотландцами состоялась на глазах прибывших туда Атоса и Арамиса, то есть они прибыли в январе 1647 года! Генриетта, дочь Карла Первого, родилась в июне 1644 года, то есть ей в это время было два с половиной года. Два с половиной года, вы понимаете, друзья мои? Как она ведёт себя, эта самая Генриетта, в возрасте двух с половиной лет, мы можем прочитать в двух эпизодах – сначала тогда, когда Королева Генриетта, её мать, просит Атоса и Арамиса спасти Короля Карла, а затем – когда Атос и Арамис сообщают, что этого им сделать не удалось, и это уже должно произойти после января 1649 года. Ну, во-первых, получается, что Атос и Арамис провели в Англии ровно два года! Вспомните, что они за это время сделали? По описанию событий они должны были бы пробыть там не более месяца! Ну да ладно! Вот как Дюма описывает встречу Атоса и Арамиса с супругой и дочерью Карла Первого.

«Женщина, видно, была когда-то хороша собой, но слезы преждевременно ее состарили. Молодая девушка была прелестна, и слезы делали ее еще прекраснее. Женщине можно было дать лет сорок, а молодой девушке не более четырнадцати». Ну что же. Формально Дюма прав! Два с половиной годика – это формально тоже «не более четырнадцати», разве не так?

«— Господи, — молилась женщина, — спаси моего мужа, спаси моего сына и возьми мою печальную и жалкую жизнь. — Боже мой, — прошептала молодая девушка, — спаси мою мать. — Ваша мать ничего не может для вас сделать в этом мире, Генриетта, — сказала, обратясь к ней, молившаяся женщина. — У вашей матери нет более ни трона, ни мужа, ни сына, ни средств, ни друзей. Ваша мать, бедное дитя мое, покинута всеми. С этими словами женщина упала в объятия быстро подбежавшей дочери и сама разразилась рыданиями. — Матушка, будьте тверды! — успокаивала ее девушка».

Что ж… Весьма рассудительная девушка в возрасте два с половиной года! И вот ещё что. Королева-мать шепчет следующее, я повторю: «— Господи, — молилась женщина, — спаси моего мужа, спаси моего сына и возьми мою печальную и жалкую жизнь».

Напоминаю, у неё три сына и две дочери. Старший сын находится рядом с ней, во Франции. Два сына находятся в Англии. В отношении дочерей – тут Дюма допустил вольность. Почему она не говорит: «Господи, спаси моего мужа, спаси моих детей!»? Почему она, если уж ей наплевать на дочерей, не говорит: «Господи, спаси моего мужа и моих сыновей!»? Она думает только об одном сыне? О котором из двух?

Дальше Рауль де Бражелон привозит известия о графе де Гише. Принцесса Генриетта по какой-то странной склонности к графу де Гишу очень сильно переживает о нём. Дюма осведомлён, что граф де Гиш очень долго добивался любви Генриетты – но это намного позже, когда её брат Карл стал Королём Карлом Вторым, и, соответственно, она сама вышла замуж за брата Короля, Гастона Орлеанского. Это в очень далёком будущем. И, между прочим, де Гишу пришлось очень долго добиваться взаимности, Принцесса пренебрегала им демонстративно, а предположение, что между ними всё же что-то произошло, ничем конкретно не подтверждается! Но Дюма легко утверждает, что принцесса Генриетта, будущая Мадам, то есть супруга Принца, уже сейчас влюблена в де Гиша. Но ведь сейчас ей только два с половиной года! Вот такой диалог родился под пером знаменитого романиста: «Королева с улыбкой кивнула головой. Молодая принцесса отворила дверь, и на пороге появился Рауль. Он сделал три шага к королеве и преклонил колено. — Государыня, — сказал он, — я привез вашему величеству письмо от моего друга графа де Гиша, который сообщил мне, что имеет честь состоять в числе преданных слуг вашего величества. Письмо это содержит важное известие вместе с выражением его глубокого почтения. При имени графа де Гиша краска залила щеки молодой принцессы. Королева строго взглянула на нее».

Глава 13. Свирепый к другу Портос

Свирепый к другу Портос

Дюма в поисках характеров, или крайне странная глава из «Трёх мушкетёров»

Речь пойдёт о главе второй, точнее, её второй половине. Напомню, что д’Артаньян впервые прибывает в Париж и попадает в приёмную господина капитана де Тревиля, ожидая приёма. Первая половина главы также заслуживает детального разбора, но сейчас хочется обсудить вторую половину этой главы. В ней автор впервые знакомит нас с Арамисом и Портосом, и мы кое-что узнаём об их характерах. Однако, все действия их в последующих главах, а также в двух других книгах трилогии дают нам совершенно другие представления о характерах этих двух мушкетёров. Мы затем уже не возвращаемся к этой главе, поэтому диссонанса не происходит. Но давайте же вернёмся! Вы удивитесь тому, что здесь изложено.

«Центром одной из самых оживленных групп был рослый мушкетер с высокомерным лицом и в необычном костюме, привлекавшем к нему общее внимание. На нем был не форменный мундир, ношение которого, впрочем, не считалось обязательным в те времена — времена меньшей свободы, но большей независимости, — а светло-голубой, порядочно выцветший и потертый камзол, поверх которого красовалась роскошная перевязь, шитая золотом и сверкавшая, словно солнечные блики на воде в ясный полдень. Длинный плащ алого бархата изящно спадал с его плеч, только спереди позволяя увидеть ослепительную перевязь, на которой висела огромных размеров шпага. Этот мушкетер только что сменился с караула, жаловался на простуду и нарочно покашливал. Вот поэтому-то ему и пришлось накинуть плащ, как он пояснял, пренебрежительно роняя слова и покручивая ус, тогда как окружающие, и больше всех д'Артаньян, шумно восхищались шитой золотом перевязью. — Ничего не поделаешь, — говорил мушкетер, — это входит в моду. Это расточительство, я и сам знаю, но модно. Впрочем, надо ведь куда-нибудь девать родительские денежки. — Ах, Портос, — воскликнул один из присутствующих, — не старайся нас уверить, что этой перевязью ты обязан отцовским щедротам! Не преподнесла ли ее тебе дама под вуалью, с которой я встретил тебя в воскресенье около ворот Сент-Оноре? — Нет, клянусь честью и даю слово дворянина, что я купил ее на собственные деньги, — ответил тот, кого называли Портосом. — Да, — заметил один из мушкетеров, — купил точно так, как я — вот этот новый кошелек: на те самые деньги, которые моя возлюбленная положила мне в старый. — Нет, право же, — возразил Портос, — и я могу засвидетельствовать, что заплатил за нее двенадцать пистолей. Восторженные возгласы усилились, но сомнение оставалось. — Разве не правда, Арамис? — спросил Портос, обращаясь к другому мушкетеру».

Итак, пока мало что удивительного, мы узнаём, всё же, что Портосу нравилось быть в центре внимания окружающих. Подтверждается ли это впоследствии действиями Портоса? Отнюдь нет! Высокомерное лицо никак далее не подтверждается, никаким высокомерием Портос не обладал. Скорее уж высокомерным был Арамис и д’Артаньян! И даже Атос. В наименьшей степени высокомерие характеризует Портоса.

Длинный плащ алого бархата никак не сочетается с указанием, что он был одет по форме. Форма королевских мушкетёров предполагала короткие накидки голубого цвета с серебряными лилиями на них. Алые плащи с крестами носили гвардейцы кардинала. Неужели же Портос мог вырядиться в цвета кардинала? И неужели это можно было бы назвать одеждой по форме? И каким же попугаем должен был выглядеть Портос в светло-голубом камзоле с длинным плащом алого бархата поверх него? И разве из бархата плащ практичен для военного? Бархат ведь впитывает и удерживает воду! Какой угодно материал был бы лучше. И потом, неужели же Портос мог рассчитывать, что длинный бархатный плащ сподручен для верховой езды, для сражений, для дуэли? Вы, быть может, скажите, что он так вырядился лишь на приём в де Тревилю? Что же он после приёма предполагал переодеться? Если он хотел скрыть ото всех навсегда свою спину, ему надлежало бы выбрать такой плащ, который не надо снимать во время дуэлей или сражений.

Вернёмся к характеру Портоса. Ему хочется быть заметным, чтобы его уважали, он стремится быть богатым и знатным, даже хочет быть бароном, ему это удаётся, он становится богат, знатен, он – барон, но ему мало, он хочет быть герцогом и пэром. Но он при этом остаётся всегда очень скромным в присутствии троих своих друзей, разве вы не заметили? Он легко отказывается от всего личного, и он ни разу не вмешивается в их разговор с глупыми комментариями, не делает необоснованных и явно глупых предложений, и не особо-то стремится получить похвалы за одежду. Иными словами, очерченный вчерне характер в целом не подтверждается, но пока всё то, что о нём сообщалось, не противоречит его последующим действиям. Однако же читаем дальше! А дальше речь идёт об Арамисе.

«Этот мушкетер был прямой противоположностью тому, который к нему обратился, назвав его Арамисом. Это был молодой человек лет двадцати двух или двадцати трех, с простодушным и несколько слащавым выражением лица, с черными глазами и румянцем на щеках, покрытых, словно персик осенью, бархатистым пушком. Тонкие усы безупречно правильной линией оттеняли верхнюю губу. Казалось, он избегал опустить руки из страха, что жилы на них могут вздуться. Время от времени он пощипывал мочки ушей, чтобы сохранить их нежную окраску и прозрачность. Говорил он мало и медленно, часто кланялся, смеялся бесшумно, обнажая красивые зубы, за которыми, как и за всей своей внешностью, по-видимому, тщательно ухаживал. На вопрос своего друга он ответил утвердительным кивком».

Часто кланялся? Боялся опустить руки? Мушкетёр? Простодушное и слащавое выражение лица? Это ли тот Арамис, про которого мы прочитаем дальше? Тот, который первым решил попросту пристрелить Мордаунта? Без особых на то причин?

Читаем дальше.

«Это подтверждение устранило, по-видимому, все сомнения насчет чудесной перевязи. Ею продолжали любоваться, но говорить о ней перестали, и разговор, постепенно подчиняясь неожиданным ассоциациям, перешел на другую тему. — Какого вы мнения о том, что рассказывает конюший господина де Шале? — спросил другой мушкетер, не обращаясь ни к кому в отдельности, а ко всем присутствующим одновременно. — Что же он рассказывает? — с важностью спросил Портос. — Он рассказывает, что в Брюсселе встретился с Рошфором, этим преданнейшим слугой кардинала. Рошфор был в одеянии капуцина, и, пользуясь таким маскарадом, этот проклятый Рошфор провел господина де Лэга, как последнего болвана. — Как последнего болвана, — повторил Портос. — Но правда ли это? — Я слышал об этом от Арамиса, — заявил мушкетер. — В самом деле? — Ведь вам это прекрасно известно, Портос, — произнес Арамис. — Я рассказывал вам об этом вчера. Не стоит к этому возвращаться. — «Не стоит возвращаться»! — воскликнул Портос. — Вы так полагаете? «Не стоит возвращаться»! Черт возьми, как вы быстро решаете!.. Как!.. Кардинал выслеживает дворянина, он с помощью предателя, разбойника, висельника похищает у него письма и, пользуясь все тем же шпионом, на основании этих писем добивается казни Шале под нелепым предлогом, будто бы Шале собирался убить короля и женить герцога Орлеанского на королеве! Никто не мог найти ключа к этой загадке. Вы, к общему удовлетворению, сообщаете нам вчера разгадку тайны и, когда мы еще не успели даже опомниться, объявляете нам сегодня: «Не стоит к этому возвращаться»!

Это ли тот Портос, которого мы знаем по дальнейшему его поведению? Он почти командует Арамисом, он ему дерзит, он требует и настаивает, он желает настойчиво обсудить щекотливую тему государственной измены и казни государственного преступника прямо в приёмной у де Тревиля! Он подставляет всех мушкетёров! А с Арамисом он говорит не как с равным, а как с человеком меньшего достоинства, нежели он сам! Когда далее такое ещё будет? Такого не будет более никогда!

«— Ну что ж, вернемся к этому, раз вы так желаете, — терпеливо согласился Арамис. — Будь я конюшим господина де Шале, — воскликнул Портос, — я бы проучил этого Рошфора! — А вас проучил бы Красный Герцог, — спокойно заметил Арамис. — Красный Герцог… Браво, браво! Красный Герцог!.. — закричал Портос, хлопая в ладоши и одобрительно кивая. — Красный Герцог — это великолепно. Я постараюсь распространить эту остроту, будьте спокойны. Вот так остряк этот Арамис!.. Как жаль, что вы не имели возможности последовать своему призванию, дорогой мой! Какой очаровательный аббат получился бы из вас!»

На минуточку, здесь Портос оскорбляет Арамиса так, как мог себе позволить говорить с ним только де Тревиль, причём почти в тех же самых словах чуть позже. Де Тревилю он должен был это простить, ведь там и причина была для таких слов, а почему же он простил это Портосу? Такая уж нежная дружба? Некая договорённость не ссориться? Если есть такая договорённость, тогда, милый Портос, не начинай таких разговоров, вот что я скажу! А с какой лёгкостью Портос издевается над персоной кардинала Ришельё? Разве впоследствии он себе такое позволяет? Да ещё в присутствии такого количества свидетелей? Ведь это могло бы ему стоить головы!

Читаем дальше.

«— О, это только временная отсрочка, — заметил Арамис. — Когда-нибудь я все же буду аббатом. Вы ведь знаете, Портос, что я в предвидении этого продолжаю изучать богословие. — Он добьется своего, — сказал Портос. — Рано или поздно, но добьется. — Скорее рано, — ответил Арамис. — Он ждет только одного, чтобы снова облачиться в сутану, которая висит у него в шкафу позади одежды мушкетера! — воскликнул один из мушкетеров. — Чего же он ждет? — спросил другой. — Он ждет, чтобы королева подарила стране наследника. — Незачем, господа, шутить по этому поводу, — заметил Портос. — Королева, слава богу, еще в таком возрасте, что это возможно».

Арамис на удивление сдержан, Портос продолжает его провоцировать на ссору. Они оба касаются предельно щекотливых тем. Но и этого мало. Арамис сам наводит далее разговор на совершенно и невероятно щекотливую тему, разве это в его характере?

«— Говорят, что лорд Бекингэм во Франции!.. — воскликнул Арамис с лукавым смешком, который придавал этим как будто невинным словам некий двусмысленный оттенок».

Арамис, вы ли это? Всегда такой скрытный, тут вы превращаетесь в какого-то Ноздрёва – не воздержан, глуп, болтлив!

«— Арамис, друг мой, на этот раз вы не правы, — перебил его Портос, — и любовь к остротам заставляет вас перешагнуть известную границу. Если б господин де Тревиль услышал, вам бы не поздоровилось за такие слова».

Да что он, этот Портос, дуэли что ли он желает с Арамисом?

«— Не собираетесь ли вы учить меня, Портос? — спросил Арамис, в кротком взгляде которого неожиданно сверкнула молния. — Друг мой, — ответил Портос, — будьте мушкетером или аббатом, но не тем и другим одновременно. Вспомните, Атос на днях сказал вам: вы едите из всех кормушек… Нет-нет, прошу вас, не будем ссориться. Это ни к чему. Вам хорошо известно условие, заключенное между вами, Атосом и мною».

Итак, Портос явным образом сказал столько, что хватило бы на три дуэли, но ту же сказал: «Не будем ссориться»! Не «простите», не «извините», а «не будем ссориться». Всё это совсем не в его характере, а главное – его такое поведение никак не оправдано. Да ещё в приёмной де Тревиля!

«Вы ведь бываете у госпожи д'Эгильон и ухаживаете за ней; вы бываете у госпожи де Буа-Траси, кузины госпожи де Шеврез, и, как говорят, состоите у этой дамы в большой милости. О господа, вам незачем признаваться в своих успехах, никто не требует от вас исповеди — кому не ведома ваша скромность! Но раз уж вы, черт возьми, обладаете даром молчания, не забывайте о нем, когда речь идет о ее величестве. Пусть болтают, что угодно и кто угодно о короле и кардинале, по королева священна, и если уж о ной говорят, то пусть говорят одно хорошее».

Этот абзац выделен в отдельный, что является грамматической ошибкой. По содержанию это – продолжение речи Портоса, так что должно примыкать к предыдущему абзацу. Посмотрите-ка внимательно! Портос перечисляет любовниц Арамиса, и ему всё сходит с рук. Вспомните, что через полчаса или около того Арамис вызовет д’Артаньяна на дуэль только потому, что он подаст ему платок, что даст повод его собеседнику лишь только предположить, что Арамис знаком с госпожой де Бау-Траси ближе, чем кажется. А Портос прямо намекает на то, что Арамис состоит в большой милости у госпожи д’Эгильон. И, между прочим, правильно было бы писать д’Эгийон! Похоже, что в то время, когда Дюма писал этот эпизод, он не предполагал сделать Арамиса любовником герцогини де Шеврёз, а намечал в сюжетной линии лишь его связь с её кузиной, выдуманной госпожоё де Буа-Траси. Эти следы имеются и в сцене с обронённым платочком. Впоследствии постепенно Буа-Траси преобразуется в саму герцогиню де Шеврёз. После этих нападок уже и Арамис переходит к нападкам на Портоса. Читаем.

«— Портос, вы самонадеянны, как Нарцисс, заметьте это, — произнес Арамис. — Вам ведь известно, что я не терплю поучений и готов выслушивать их только от Атоса. Что же касается вас, милейший, то ваша чрезмерно роскошная перевязь не внушает особого доверия к вашим благородным чувствам. Я стану аббатом, если сочту нужным. Пока что я мушкетер и, как таковой, говорю все, что мне вздумается. Сейчас мне вздумалось сказать вам, что ВЫ мне надоели».

Мне кажется, что это фактически вызов на дуэль. Ситуацию спасает лишь то, что к ним обращаются многие присутствующие, призывающие их к спокойствию. Читаем.

«— Арамис! — Портос! — Господа!.. Господа!.. — послышалось со всех сторон».

Так и видится, что после этого Арамис должен прошептать Портосу: «Поговорим после, в другом месте». Но этого не происходит. Хорошо, что не происходит. Но ради чего Дюма описал такое поведение, из которого очень трудно понять, что эти два человека – друзья и даже, как дальше сказал Портос, «любой из нас легко даст убить себя ради другого», или что-то в этом роде. И в другом месте: «Если бы дошло до дуэли между нами, то я скорее дал бы себя проткнуть, чем поднял на вас свою шпагу» - цитирую не дословно, по памяти.

Ситуация разрядилась, поскольку к де Тревилю вызвали никому не известного гасконского юношу.

«— Господин де Тревиль ждет господина д'Артаньяна! — перебил их лакей, распахнув дверь кабинета. Дверь кабинета, пока произносились эти слова, оставалась открытой, и все сразу умолкли. И среди этой тишины молодой гасконец пересек приемную и вошел к капитану мушкетеров, от души радуясь, что так своевременно избежал участия в развязке этой странной ссоры».

Итак, сам Дюма признаёт, что началась странная ссора. Даже малоопытному гасконцу было ясно, что возможна ссора, то есть и дуэль, конечно. Почему же эти двое потом вызвали на дуэль д’Артаньяна по более пустяковым причинам? У них было больше причин вызвать друг друга! Мне кажется, что вдумчивый читатель может заподозрить, что у каждого из них остался неудовлетворённый гнев, им хотелось выместить его на ком-то. Никому не известный молодой человек – самая подходящая мишень. Его неуклюжесть следовало бы ему простить, ведь видно, что он неопытный, провинциал и очень молод! И им, кроме того, казалось, что с ним будет очень легко справиться на дуэли! Каждый из них так считал. Тогда почему они его вызвали? Неужели каждый из них рассчитывал его легко убить и тем успокоить свои нервы? Похоже, что именно так! И Атос виновен точно в том же самом! Вот вам и благородные мушкетёры.

Глава 14. Загнанные мушкетёрами кони?!

Загнанные мушкетёрами кони?!

У Дюма мы много раз находим почти один и тот же эпизод, во многих обстоятельствах. Мушкетёры, когда торопятся, решаются на то, чтобы «загнать своих коней». Вероятно, писателю был известен один или два таких случая, чему он очень сильно поразился, и далее он вставляет этот эпизод очень часто в свою трилогию. Бывают кони для длительного бега, очень выносливые, но не самые быстрые, а бывают спринтеры. В идеале был бы, если сильно торопишься, менять много спринтеров, но такое, по-видимому, невозможно. Вероятно, чаще всего использовались на подставах кони средних качеств. Давайте для простоты будем считать, что все кони в среднем одинаковые, чтобы не углубляться в эту тему слишком глубоко. Не кажется ли вам, что это - самый неэффективный способ поспешить? Действительно, загнанный конь - это конь, доведённый до такого состояния, после которого он мучительно умирает, и его лишь остаётся из милости пристрелить. Чтобы довести коня до такого состояния, надо ещё некоторое время ехать на нём уже после того, как он фактически не конь, а подыхающее несчастное животное. Скорости в это время уже нет никакой. Гораздо разумней поступать совершенно иным способом. Во-первых, менять коней в любом случае более эффективно чем загонять одного коня, и дешевле, а также более гуманно. Заменять его надо тогда, когда он уже скачет хуже, чем отдохнувший. Примерно из таких соображений, по-видимому, и делались подставы. Во-вторых, даже если подстав по пути нет, то сознательное решение загнать коня, как мне кажется, говорит об идиотизме. Вот вы были всадник, и вот вы уже – пеший, к тому же, обременённый оружием, не удобным для пешего. Что дальше? Мне, быть может, ответят, что едва лишь только конь падёт, надо пересаживаться на следующего? Ну тогда давайте решать. Если есть возможность пересесть, тогда надо пересаживаться до того, как конь падёт. А если других коней рядом нет, тогда после того, как конь падёт, вы проиграли! Вы превращаетесь в пешего и дальше уже ваша скорость резко падает. Вы фактически завалили всё ваше дело. Вы бесполезны! Если вы догоняли – вы уже не догнали. Если вы спешили куда-то, то вы уже опоздали! Гораздо лучше – рассчитать перегоны, на которые кони способны, и совершать именно такие перегоны, желательно с запасом прочности для коня. То есть даже очень сильно торопящийся мушкетёр должен сказать себе и друзьям: "Стоп! Этот конь не годится. Если его гнать дальше, он сдохнет посреди пути, я превращусь в пешехода, и я свою задачу не выполню! Надо срочно найти другого коня. Лучше ехать шагом и искать другого коня, чем убить этого коня, после чего искать нового пешком!" В-третьих, вы удивитесь… Можно было идти пешком! Об этом чуть ниже. А теперь обратимся к эпизодам. Вот диалог из «Трёх мушкетёров», Глава 30. «— Ах, боже мой, по-моему, мы причиняем себе много хлопот из-за пустяков! — сказал д'Артаньян, как известно никогда ни в чем не сомневавшийся. — В два дня, загнав двух-трех лошадей, — это мне нипочем, деньги у меня есть! — я доскачу до Бетюна, вручу настоятельнице письмо королевы и увезу мою милую не в Лотарингию и не в Бельгию, а в Париж, — где она будет лучше укрыта, особенно пока кардинал будет стоять под Ла-Рошелью. А когда мы вернемся из похода, тут уж мы добьемся от королевы — отчасти пользуясь покровительством ее кузины, отчасти за оказанные нами услуги всего, чего захотим. Оставайтесь здесь, не тратьте сил понапрасну! Меня и Планше вполне хватит для такого простого предприятия. На это Атос спокойно ответил: — У нас тоже есть деньги — я еще не пропил всей своей доли, полученной за перстень, а Портос и Арамис еще не всю ее проели. Стало быть, мы так же легко можем загнать четырех лошадей, как и одну». Если Атос ещё и не пропил всей своей доли, то мозги он, по-видимому, уже изрядно подпортил алкоголем! Ведь если д’Артаньян говорит, что готов загнать двух-трёх коней, и если вместо одного всадника предполагаются четверо, тогда загнать предстоит не четырёх коней, а восемь-двенадцать! А с учётом того, что Портос потяжелей прочих, он за это время явно загонит на одного коня больше! Итак, Атос должен был сказать: «Мы можем себе позволить загнать дюжину коней!» Это уже не спасение Констанции, а какая-то скотобойня! Расстояние Париж-Бетюн составляет 214 километров. Д’Артаньян собирается добраться до Бетюна в два дня, то есть проезжать в день чуть более ста километров. Обратимся к этому источнику: «Сколько можно проскакать на лошади за день» «Дальние расстояния для лошади естественны. Конские ноги отлично приспособлены к условиям дальних переходов. В поисках корма они могут идти целыми днями. Спокойный шаг вперемежку с отдыхом позволяет проходить много километров. Проскакать в среднем лошадь может 30-40 километров в день, но показатель этот относительный. Физические возможности лошадей разнятся. Очень многое зависит от здоровья и тренированности. В любом случае один темп долго держать лошади не могут, поскольку им нужно чередовать галоп с быстрым шагом и отдыхом, медленный шаг с остановками. Перед тем как пустить лошадь в галоп, нужно разогреть её шагом, иначе можно повредить связки и быстрее загнать животное. Сбавлять скорость или останавливаться тоже необходимо постепенно. Переменным аллюром тренированная лошадь может идти около 20 часов без перерыва со скоростью 10-20 км/ч. Чем выше темп бега, тем быстрее лошадь устаёт. На максимальной для себя скорости, а это от 50 до 60 км/ч, лошадь может скакать не больше 1-2 минут. Без остановки или смены аллюра велика вероятность загнать лошадь». Итак, можно поступить следующим образом. Первый вариант. На двух приличных конях, заменив одного на другого примерно через 5 или 6 часов, проскакав в целом чуть менее 11 часов, при скорости 20 километров в час, он достиг бы Бетюна. Второй вариант. На самых плохих конях указанного диапазона, делая 10 километров в час, он достиг бы Бетюна через 21 час, то есть ему потребовалось бы два коня на 10,5 часов каждый. Наверное, при такой скорости он не загнал бы их. Или, поскольку он говорит о возможности загнать трёх коней, он просто мог менять бы их через каждые семь часов, не загоняя, и был бы в Бетюне через 21 час, то есть менее, чем через сутки. Зачем же загонять двух-трёх коней, чтобы добраться до Бетюна за двое суток? Третий вариант. А иди-ка ты, дорогой д’Артаньян, пешком! Скорость 5 километров в час, обычная для пешехода, позволяет тебе проделать этот путь менее, чем за двое суток! А если ещё хотя бы где-то ехать хотя бы на какой-то случайной лошади, то прибытие в Бетюн будет ещё раньше! Хоть в крестьянской телеге!

Если сам он не нуждался в отдыхе (а писатель Дюма характеризует его именно таким), он мог бы поставленную задачу решить тремя способами, не загоняя ни одного коня! А ведь он говорит, что может себе позволить загнать двух-трёх коней! Или он говорил также и о коне для Планше? Можете свериться с картой Гугл. Путь из Парижа в Бетюн пешком составить два дня! Действительно, если путь в 214 километров проходить со скоростью 5 километров в час, это займёт 42,8 часов, то есть менее двух суток! Если уж такой человек со стальными мышцами как д’Артаньян был способен скакать на коне двое суток, то он мог бы попросту идти пешком, он пришел бы за требуемые ему двое суток до цели! Зачем же загонять двух-трёх коней? В романе «Двадцать лет спустя» по какой-то иронии также в тридцатой главе говорится о том, что Портос и д’Артаньян загнали трёх коней, пока гнались за герцогом Бофором и его сообщниками. В двадцатой главе второй части этого романа они опять намереваются загнать своих лошадей. «— Итак, в Лондон! — заключил д’Артаньян. — И, по-моему, нам надо попасть в Лондон до рассвета, хотя бы для этого пришлось загнать лошадей. — Тогда живей! — поддержал его Атос. — Если я не ошибаюсь, мы находимся от Лондона в восьми или десяти милях». Они – четверо. С ними также слуги. Как минимум, Гримо и толстый Мушкетон. Они собираются загнать шесть лошадей, чтобы в течение ночи прибыть в Лондон, то есть покрыть десять миль, иными словами, шестнадцать километров. Почему бы не поехать со скоростью 10 километров в час и не прибыть туда менее чем через два часа? Зачем же скакать всю ночь и загонять шестнадцать коней? По-видимому, Александру Дюма по какой-то невыясненной причине нравилось, чтобы мушкетёры столь неумело обращались с конями, что регулярно их загоняли? В романе «Виконт де Бражелон» в главе 26, книга 3, говорится о том, что Портос загнал восемь лошадей. Читаем. «Арамис покачал головой. – Посмотрите на эти несущиеся по небу облака, на ласточек, рассекающих воздух. Д’Артаньян быстрее облака и птицы; д’Артаньян – это несущий их ветер. Это сверхчеловек. Он мой ровесник, и я знаю его тридцать пять лет. – Так что же делать? – Выслушайте мои расчеты, господин Фуке. Я послал к вам дю Валлона в два часа ночи; он уехал за восемь часов до меня. Когда он явился? – Приблизительно часа четыре тому назад. – Вот видите! Я приехал на четыре часа скорее, чем он. А между тем Портос отличный наездник; он загнал восемь лошадей: я видел их трупы. Я проехал на почтовых пятьдесят лье, но у меня подагра, камни в почках, словом, я умираю от усталости. Мне пришлось в Туре отдохнуть; оттуда я ехал в карете полуживой. Мой экипаж едва не опрокинулся; иногда я лежал на его сиденье, иногда на стенке, а четверка лошадей шла карьером. Наконец я здесь, совершив путь на четыре часа быстрее, чем Портос. Но д’Артаньян не весит трехсот фунтов, как Портос; у него нет подагры и камней в почках, как у меня; это не наездник, а кентавр. Видите ли, он уехал в Бель-Иль, когда я отправился в Париж, и несмотря на то что я опередил его на десять часов, д’Артаньян приедет через два часа после меня». Сухопутное лье – это 4444,4 метра, хотя если Арамис говорит, что ехал на почтовых, то скорее всего применялись «почтовые лье», равные 3898 м. Возьмем для простоты 1 лье равным 4 км, и учтём, что если всё же речь шла о сухопутных, а не о почтовых лье, то надо расчёты скорректировать на 10%. Итак, 200 километров. Но это только путь до Тура. Насколько это правда? Оказывается, Дюма грешит по части географии. Вспомним, что речь идёт о поездке из Ванна в Сен-Манде, пригород Парижа, то это 462 километра. Поездку Арамис совершал в два этапа, сначала от Ванна до Тура, затем от Тура до Сен-Манде. Итак, Арамис поехал в Париж (Сен-Манде) из Ванна через Тур?!? Этому факту я посвящу отдельный блог.

Глава 15. Об экранизациях Мушкетёров Юнгвальд-Хилькевича

Об экранизациях Мушкетёров Юнгвальд-Хилькевича

Есть в этой серии фильмов высшая притягательность. И она гениальна. Но даже то, что не притягательно, гениально не притягательно.

В целом всем тем, кому хочется плюнуть в этого режиссёра по фамилии Юнгвальд-Хилькевич – вы не правы!

Знаете, вот только один фильм "Ах, водевиль, водевиль!" стоит того, чтобы человек стал режиссёром. Это очень заметное явление в советском искусстве. Песни - шедевр. Даже кажется порой невозможным было сделать такой замечательный музыкальный фильм.

Песня про карточные гадания – это же шедевр!

«Сердце бьётся, гадалке внимая, и на всех перекрёстках Земли, выраженья лица не меняя, благородные лгут короли!»

Одна эта фраза стоит того, чтобы посмотреть этот фильм. А как поставлено? В сравнении с этим попытка музыкального фильма под названием «Тридцать первое июня» - нечто более чем нелепое и странное. А ведь какой был актёрский состав, какие композиторы и поэты! Так что Юнгвальд-Хилькевич этим фильмом утёр нос всем злопыхателям. И вписался в историю советского кинематографа.

Теперь о «Мушкетёрах»

Лучшего д’Артаньяна я, простите, не видел. Даже Жан Маре тускнеет в этом сравнении. И возраст нашего д’Артаньяна, как и всех других героев, вполне подходит сюжету. В «Трёх мушкетёрах» он – молод и горяч, затем – мудр и рассудителен.

Все песни очень уместны. Мы же говорим о фильме, об искусстве! Музыка и песни – неотъемлемая часть кинематографического искусства.

И если мне кто-то скажет, что трилогия Дюма – исторический серьёзный роман, а кино – мюзикл, я поспорю очень всерьёз.

Дюма писал роман-фельетон. Чистейшей воды развлекательное чтение. И оно имело успех именно как развлекательное. От истории он отошёл весьма и весьма далеко. Имея возможность пользоваться историческими фактами, он предпочитал пользоваться сборниками анекдотов, широко известными как «Мемуары Ларошфуко», «Мемуары кардинала де Реца», «Мемуары Талемана де Рео» и прочими. А также – двумя поддельными мемуарами от Гасьена де Куртиля де Сандра – «Мемуары д’Артаньяна» и «Мемуары графа де Рошфора».

Получились БАЙКИ. Анекдоты, расширенные до романа. Чего же вы хотите?

Если вы мне скажите, что Король Людовик XIII показан клоуном, то отвечу, что он почти таковым и был. Ревнив, чванлив, придирчив, к тому же почти доказано, что он был содомитом. Во всяком случае, к Королеве он почти не подходил, а фаворитов заводил из числа мужчин, из которых, де Люинь, де Сен-Симон и де Сен-Мар – самые известные. Кстати, де Шале и де Сен-Мара в итоге казнили. Так что вот такой он был, наш Людовик. Если вас смущает сцена, когда придворные с жадностью набрасываются на объедки после Короля, то знайте, что именно так и было. Есть исторические сведения. Доедать за Королём считалось за честь. А ел он мало, но готовили на него много. Слабый был у него желудок. Постоянно страдал несварением и ему слишком уж регулярно приходилось посещать отхожее место.

То, что в фильме противоречит истории, всё почти взято из романов Дюма. Так что есть отклонения от истории вместе с Дюма, за это едва ли следует обвинять режиссёра.

Так что скажу своё мнение в отношении сериала про мушкетёров - все серии кроме последней - гениальны. Последняя серия сильно ушла не только от текстов Дюма (у него и близко ничего не стояло!), но и от вообще здравого смысла. Я бы эту серию высмеял, но не могу. Игра актёров – шедевр, гениально. А песня д'Артаньяна "Молю тебя" такая, что я этот фильм готов пересматривать хоть каждый месяц всю оставшуюся жизнь. За одно это я прощаю дурацкий сюжет и издевательство над идеями романа Дюма.

В целом про сериал - мне не понравился актёр на роль Ришельё. В экранизации с Жаном Маре кардинал Ришельё идеален. Хотя он там показан старше своих лет, но он так и выглядел – старше своих лет. Он был больным человеком. Смотрите его портреты.

Остальные - гениально! Ну, правда, скажу про Маргариту Терехову. Ей удалось показать красивую, но противную женщину. Это, по-видимому, режиссёр и зрители сочли удачей. Но нет, увы! Согласно задумке Дюма, эта женщина должна быть крайне привлекательной, молодой, выглядит свежей, чистой, такой – которой веришь только потому, что она так выглядит. Веришь ей, что она – ангел. Ведь и д’Артаньян в неё влюбился, и Атос в своё время. Выглядит ли Терехова в этой роли так, что про неё любой мужчина скажет: «Чертовски хороша!»? Думаю, нет. Но это мелочи.

Портос тоже несколько сомнителен. Дюма называет Портоса гигантом. Смирницкий играл отлично, великолепно, но он не гигант. Его фигура должна вызывать восхищение и удивление. Имеет ли это место? Нет! Надо было позвать человека, размерами не менее Карелина, или использовать киноэффекты. Ну да бог с ними. Это тоже мы легко можем простить, и это надо простить! Смирницкий хорош и точка. Атос в исполнении Смехова и Арамис в исполнении Старыгина – высшая оценка из всех возможных и даже ещё выше. Лев Дуров не похож на де Тревиля, но сыграл великолепно. Пять балов!

Есть несколько явных отступлений от линии трилогии. Очень сильные отступления. Но они ГЕНИАЛЬНЫ. Например, для того, чтобы выкрасть Монка, в книге д'Артаньян нанял одного бретёра. В фильме он уговорил на это дело Портоса. И этот эпизод заиграл новыми красками! Гениально!

В книге Мордаунт утонул и уже не выплывал. В фильме он спасся (невероятно, но у Дюма и не из таких передряг кое-кто спасался!). И Мордаунт выкрал Рауля де Бражелона. И обещал его вернуть только если все четверо мушкетёров явятся без оружия. Это - великое испытание их дружбы и самопожертвования. Гениально!

В книге, в начале романа "Двадцать лет спустя" д'Артаньян узнаёт, что Арамис - любовник герцогини де Лонгвиль. Зритель бы это вяло воспринял, этот образ в романах Дюма раскрыт слабо. Сценаристы заменили её на герцогиню де Шеврёз. Уверяю, что подмены никто, по-видимому, кроме меня, не заметил. Я аплодирую этому режиссёру.

Если бы это режиссёр был бы жив, и если бы он взялся за мои фанфики!!! Эх!!!

Я бы считал, что жизнь прожита не зря. Но это недостижимые мечты. По гениальности экранизации я бы сопоставил этот фильм со следующими гениальными экранизациями. Нашими. Позвольте не называть режиссёров. Итак всё ясно.

Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона. Семнадцать мгновений весны. Щит и меч. Ищите женщину. Здравствуйте, я ваша тётя! Адъютант его превосходительства. Золотой телёнок Двенадцать стульев (обе версии) Собака на сене Гамлет Много шума из ничего Обыкновенное чудо Золушка Гусарская баллада

Наверное, этот список можно пополнять.

Средней гениальности экранизации (игра некоторых актёров зашкаливает на высший бал): Гардемарины, вперёд! Мэри Поппинс, до свидания! Мастер и Маргарита (оба варианта) Телевизионные спектакли по Островскому: «Волки и овцы», «На всякого мудреца довольно простоты», «Свои люди – сочтёмся» Узник замка Иф

Неудачные (НА МОЙ ВЗГЛЯД) экранизации Королева Марго Графиня де Монсоро

Насчёт двух последних. Получились длинные и скучные сериалы, досмотреть которые просто невозможно. Так скучно. А книги, между тем, такие, что их читаешь, не отрываясь. Но при этом игра некоторых актёров гениальна.

Всем счастья. И будьте добрей к другим!

Глава 16. Шпага вместо шампура и шампур вместо шпаги

Шпага вместо шампура и шампур вместо шпаги

В каких-то мемуарах того времени, не помню уже точно в каких, был описан эпизод, в котором некто изгнал оскорбителя из кухни, воспользовавшись шампуром вместо шпаги. Разумеется, этот эпизод был знаком таким, например, авторам, как Александр Дюма – отец.

В главе 24 в «Трёх мушкетёрах» мы можем найти упоминание о вертеле, на который нанизана куропатка. «Портос лежал в постели и играл в ландскнехт с Мушкетоном, чтобы набить руку, между тем как вертел с нанизанной на него куропаткой кружился над очагом, а в обоих углах большого камина кипели на двух жаровнях две кастрюли, откуда доносился смешанный запах фрикасе из кроликов и рыбы под винным соусом, приятно ласкавший обоняние. Вся конторка и вся мраморная доска комода были заставлены пустыми бутылками». Но мы не встретим у него упоминание того, что шпагу можно употребить словно вертел. Однако во многих экранизациях мы находим нечто подобное. Кинематографисты позволяют себе показывать, что мушкетёры или гусары используют шпагу или саблю в качестве вертела. Следовало бы им понимать, что холодное оружие, такое, как шпага, сабля, меч, рапира и так далее, делается из особой стали. Если такую сталь нагреть, после чего дать ей охладиться естественным путём, её качество сильно ухудшится. Собственно, это уже будет не оружие, а, действительно, вертел. В те времена, конечно, не было нержавеющей стали, но всё-таки вспомните о таких понятиях как булат, дамасская сталь. Солдаты и офицеры просто обязаны были разбираться в качестве стали для клинков, поскольку от этого качества зависела их жизнь напрямую. Гусар, который жарит мясо, нанизав его на саблю, или мушкетёр, использующий шпагу в качестве вертела – это нонсенс! Скорее уж я поверил бы, что солдат использует пистолет в качестве молотка для того, чтобы колоть орехи. Хотя и такое было бы странным. Господа кинематографисты, вспомните, что в штате сотрудников, занимающихся съёмками художественных фильмов, предусмотрена такая штатная единица, как научный консультант.

Впрочем, я подумал о том, что отступающие в 1812 году французы, вероятно, в случае необходимости зажарить то, что удалось раздобыть - отнятую у крестьян птицу, или пойманную ворону, или же кусок конины - могли бы использовать шпагу в качестве жернова, поскольку во время их отступления еда была важней оружия, и своевременно качественно приготовленная еда могла спасти жизнь, тогда как боёв на шпагах во время этого отступления, по-видимому, уже не предвиделось. Но в эти времена основным оружием были уже не сабли и шпаги, а ружья, а к ружью придаётся шомпол для чистки ствола. Вот пожарить на шомполе, быть может, не такое уж глупое действие, поскольку от шомпола не требуется каких-либо особых качеств стали. Но это лишь предположения.

Всем счастья!

Глава 17. Кто должен был знать тайну Железной Маски

Кто должен был знать тайну Железной Маски

Все мы знаем трилогию Александра Дюма «Три мушкетёра», «Двадцать лет спустя», «Виконт де Бражелон или ещё десять лет спустя».

В последней книге Дюма сообщает, что у Людовика Четырнадцатого был брат-близнец, которого история знает, как «Железную маску».

Он содержался в Бастилии и в крепости Пиньероль. Сроки пребывания этого узника в этих крепостях известны. Более почти ничего не известно, что не помешало Птифису написать целую книгу об этом историческом лице. Также об этом писали и многие другие авторы, в том числе Радзинский. А у Дюма есть ещё и очерк «Железная маска». Одним из первых, кто начал писать об этом, был Вольтер.

Вернусь к трилогии Дюма. Основой для этой трилогии послужили поддельные мемуары «Д’Артаньяна» и «Графа де Рошфора».

Автором обеих этих книг был Гасьен де Куртиль де Сандра.

Между прочим, оригинальность этого автора была в следующем 1. Чрезвычайная осведомлённость о событиях, о которых он писал. 2. Чрезвычайная фантазия и несомненный талант как писателя. 3. Низкая планка брезгливости. Об этом поясню ниже. 4. Непоследовательность вплоть до противоречий самому себе.

Сначала о четвертом пункте. Непоследовательность. Например, в одной книге он мог хвалить какое-то историческое лицо, а в другой – яростно ругать. Что ж, это интересный литературный приём! Очень интересный! Даёт возможность взглянуть на поступки исторических лиц с противоположных ракурсов, что даёт наиболее полную картину. Кроме того, быть может, подобное позволяло ему легче скрывать своё авторство. Я бы с удовольствием прочитал всё, написанное этим автором, но это сложно. Даже «Мемуары Рошфора» для нас доступны лишь в сокращённом переводе. Убеждён, что есть много других книг Сандра, но мне они не известны. Также я убеждён, что вероятнее всего некоторые книги, написанные им, не были определены как его книги.

В отношении низкой планки поясняю. Сандра вполне спокойно писал о том, как один из мушкетёров (тех самых, чьи имена использовал Дюма) во время дуэли страдал поносом, но решил, что это – не повод для отказа от дуэли. Он попросту снял штаны и сражался без штанов. Чрезвычайно трудно представить себе это. Эту идею он, возможно, почерпнул из жизни. Один знатный полководец чрезвычайно страдал несварением желудка, но он всячески подчёркивал, что это несварение не является следствием его страха, поэтому напротив сражался весьма отважно. Вот такая физиология.

А теперь к сути вопроса.

Знаете ли вы, что, Гасьен де Куртиль де Сандра сидел в Бастилии как раз в то же самое время, когда в ней находился узник, известный как «Железная маска»?

Это так.

И мне не известно ни одной строки от этого автора, где он упоминал бы об этом узнике.

Вот такая загадка.

Между прочим, из мемуаров Ларошфуко мы можем узнать, что узники Бастилии вполне свободно могли между собой общаться. Так утверждает знаменитый Франсуа де Ларошфуко.

Пока Ларошфуко сидел в Бастилии, где он провёл всего неделю, он познакомился со многими людьми, обучился там философии, рисованию и прочему. Не странно ли?

Хорошо, мы можем предположить, что узник, известный как «Железная маска» был настолько засекречен, что его никогда не выводили за пределы Бастилии без маски. Объясняет ли этот факт хотя бы что-нибудь?

Ничуть!

Обычная инструкция для любых видов перемещения узника. С учетом, что все источники указывают на то, что маска была не железной, а тряпичной, «цвета стали», всё становится банальным, тривиальным!

Любого узника следовало выводить в маске. На то он и узник.

Кроме того, вообще в те времена путешественники носили порой маски, чтобы защитить лицо от пыли, особенно дамы. В Испании такое было чрезвычайно распространено. А Королева Анна Австрийская была испанка, и с ней прибыли ко двору другие испанцы и испанки.

Так что путешествие узника в тряпичной маске стального цвета – ничего необычного!

И то, что заключенные могли общаться – ничего не обычного. Доказано, что в услужении заключенного Никола Фуке находился один из узников.

Так что если собрать всё воедино: чрезвычайную плодовитость Сандра, его страсть к тайне, его страсть к мистификации за счёт поддельных мемуаров, его писательский талант, богатую фантазию, и его пребывание в Бастилии в одно время с узником «Железная маска» остаётся лишь удивляться тому, что он не написал ни строчки об этом таинственном узнике.

Запугали? Вряд ли! Он мог написать и спрятать, но оставить потомкам завещание, чтобы они могли через какое-то время найти и предать гласности. Да и другие варианты могли бы быть.

Никто не может запретить последующим поколениям рассказать про тебя любую правду и любую, даже самую неприглядную и фантастическую ложь.

Быть может, Сандр опасался писать про современников?

Ничуть!

Ведь он писал о графе де Рошфоре, о д’Артаньяне, Ришелье, Короле и Королеве, Мазарини и многих других!

Быть может, он был равнодушен к тем событиям, которые произошли на его глазах, но неравнодушен только к тем, свидетелем которых не был? Ничуть!

Он отсидел в Бастилии, где комендантом был де Безмо, и надо сказать, что он оторвался в своем романе про д’Артаньяна на этом самом Безмо! Душу отвёл!

И вообще он был шутник! В романе про д’Артаньяна он не упоминает, кажется, Рошфора нигде. В романе про Рошфора он упоминает д’Артаньяна лишь пару раз, говоря о нём словами Рошфора, как о ничтожном человеке, весьма презрительно, не подкрепляя это ровно ничем, кроме указания, что его карьера была не слишком серьёзной.

Это ведь явная и очевидная клевета, ведь его сам Король Людовик Четырнадцатый весьма ценил и очень сожалел о его гибели!

А кто бы знал Рошфора, если бы не трилогия Дюма?

Гасьен де Куртиль де Сандра – величайший шутник и мистификатор! Ну что бы ему стоило закрутить залихватскую историю про таинственную «Железную маску»?

Я полагаю, что ответ тут только один. Во времена, когда он жил, никто ничего не слышал ни о какой «Железной маске». Если бы он написал такой роман, но не был бы воспринят всерьёз. К нему бы отнеслись как к сказке из сборника «Тысяча и одна ночь». То есть как к полнейшей чепухе, не имеющей никакой связи с реальностью.

Иное дело – мемуары д’Артаньяна или мемуары графа де Рошфора!

Знай Гасьен де Куртиль де Сандра о том, какая шумиха поднимется о таинственном узнике в Железной Маске, наверняка отчебучил бы про него роман в трёх томах!

Я в этом убеждён.

И ещё подкрепил бы своими «свидетельствами», или, например, свидетельствами от имени какого-нибудь знатного дворянина, находящегося в Бастилии в те времена. Почему нет? Кстати, крепость Пиньероль пользовалась дурной славой, поскольку в ней умер президент парламента Жан-Жак де Барийон, про эту смерть пустили слух, что он был отравлен, поскольку известия о его смерти пришли лишь после того, как Королева Анна разрешила его выпустить на свободу. Противники Королевы стали утверждать, что Королева уже знала о том, что он умер, и только поэтому лицемерно согласилась его выпустить. Масла в огонь подлила смерть престарелого к тому времени Гайана. Именно с Гайоном и Барийоном перед этим Королева долго спорила, защищая Мазарини и его политику.

Какой великолепный материал для фантазий и для обвинений Королевы и Мазарини! Но Куртиль не воспользовался этим.

Вероятно, он понимал, что обвинения не обоснованы, и уважал Королеву Анну, чтил её память. Следовательно, он не стал бы клеветать на неё и в том, что у неё якобы был ещё один сын, брат-близнец Людовика Четырнадцатого, которого спрятали в тюрьме.

Так что Дюма и многие его последователи разработали великолепную литературную идею, не имеющую ничего общего с реальностью.

Глава 18. Поездка Арамиса в Тур и загнанные Портосом кони

Поездка Арамиса в Тур и загнанные Портосом кони

Я уже описал своё недоумение в отношении того, как легко мушкетёры решают загнать своих коней. Мы разбираем разговор Арамиса с Фуке в романе «Виконт де Бражелон или десять лет спустя». Арамис говорит Фуке в главе 26, книга 3: «– Вот видите! Я приехал на четыре часа скорее, чем он. А между тем Портос отличный наездник; он загнал восемь лошадей: я видел их трупы. Я проехал на почтовых пятьдесят лье, но у меня подагра, камни в почках, словом, я умираю от усталости. Мне пришлось в Туре отдохнуть; оттуда я ехал в карете полуживой. Мой экипаж едва не опрокинулся; иногда я лежал на его сиденье, иногда на стенке, а четверка лошадей шла карьером. Наконец я здесь, совершив путь на четыре часа быстрее, чем Портос. Но д’Артаньян не весит трехсот фунтов, как Портос; у него нет подагры и камней в почках, как у меня; это не наездник, а кентавр. Видите ли, он уехал в Бель-Иль, когда я отправился в Париж, и несмотря на то что я опередил его на десять часов, д’Артаньян приедет через два часа после меня». Напомню, что я указал о том, что только плохие всадники могут загнать коней сознательно или бессознательно. Я приводил цитату из источника, которому доверяю. Обратимся к этому источнику: «Сколько можно проскакать на лошади за день» «Проскакать в среднем лошадь может 30-40 километров в день, но показатель этот относительный. ... Перед тем как пустить лошадь в галоп, нужно разогреть её шагом, иначе можно повредить связки и быстрее загнать животное. Сбавлять скорость или останавливаться тоже необходимо постепенно. Переменным аллюром тренированная лошадь может идти около 20 часов без перерыва со скоростью 10-20 км/ч. Чем выше темп бега, тем быстрее лошадь устаёт. На максимальной для себя скорости, а это от 50 до 60 км/ч, лошадь может скакать не больше 1-2 минут. Без остановки или смены аллюра велика вероятность загнать лошадь». А теперь обратимся к поездке сначала Портоса, затем Арамиса, а затем и д’Артаньяна из Ванна в Сен-Манде или в Париж. Эти места расположены поблизости, так что разница не существенна. Первые двое ехали в Сен-Манде, а д’Артаньян, очевидно, в Париж. Следует ещё учесть и то, что для того, чтобы Фуке мог воспользоваться советом Арамиса, ему следовало бы отправиться из Сен-Манде в Париж к Королю, а это как-никак требует времени. Даже если это в пределах одного города, на карете через город не проедешь мгновенно, как минимум, полчаса-час это займёт. Это будем иметь в виду. Так что даже если бы Арамис прибыл к Фуке одновременно с д’Артаньяном, это следовало бы назвать опозданием. Ему следовало прибыть заранее, настолько раньше, чтобы Фуке имел время осознать сделанное ему предложение, согласиться с ним, доехать от Сен-Манде в Лувр и сообщить это решение Королю. Это – девять километров по лучшей дороге, но даже если ехать через площадь Бастилии, будет 8,5 километров, разница не велика! Если даже взять скорость легчайшей повозки по асфальтовому шоссе, можно предположить 30 километров в час, будет около 18 минут, плюс сборы и прочее – надо класть час. А по мостовым Парижа едва ли можно разогнаться больше, чем 15 километров в час, так что Фуке требовался час для того, чтобы добраться до Лувра – это в самом лучшем случае! Итак, Арамис утверждает, что до Тура он ехал на почтовых 50 миль (200 километров). А дальше, по-видимому, из Тура до Сен-Манде в карете герцогини де Шеврёз. Но такой путь через Тур составляет, знаете ли, иное расстояние! Из Ванна до Тура - 320 километров! В полтора раза больше, чем сообщает Дюма! А от Тура до Сен-Манде 240 километров! Итого Арамис должен был проехать 560 километров вместо того, чтобы ехать через Ле-Ман, где путь был всего лишь 462 километра. Девяносто восемь километров Арамис проделал только для того, чтобы заехать к своей дорогой герцогине де Шеврёз и там «немного отдохнуть»? И пересесть из почтовой кареты в карету герцогини? Мне кажется, читатели уже догадались, как именно отдыхал Арамис, что может объяснить его крюк в сто километров, но никак не объясняет того, что Арамис якобы спешил уведомить Фуке о грозящей ему опасности и спасти его. Свою карету он не использовал, и своих коней тоже – пожалел! А вот карету герцогини что же жалеть? И коней её можно и загнать в крайнем случае. Так получается. Хотя четвёрка коней всё же не могли обеспечить требуемой скорости, об этом я уже писал. Но вот ещё любопытнейший факт. Ведь Арамис видел по дороге павших под Портосом «восемь лошадей», которых Портос загнал. Следовательно, и Портос тоже ехал по той же самой дороге, то есть через Тур. А почему же Портос давал такой крюк, длинней на целых сто километров? Ему-то не предлагалось отдыха, ему не надо было заезжать к герцогине де Шеврёз! А теперь обратим внимание на первую строку главы 27. «Часов через тридцать – тридцать пять после описанных нами событий Фуке, по обыкновению приказав никого не принимать, сидел у себя в кабинете в знакомом уже нам доме в Сен-Манде и работал. Внезапно во двор влетела карета, запряженная четверкой взмыленных лошадей. Очевидно, ее ожидали, потому что четверо лакеев бросились к дверцам экипажа и открыли их. Фуке поднялся из-за письменного стола и быстро подошел к окну, в то время как из кареты выходил прибывший гость, который с трудом сошел с подножки в три ступеньки, опираясь на плечи лакеев. Когда он назвал свое имя, один из слуг побежал к подъезду и исчез в передней. Слуга торопился сообщить о приезде гостя своему господину, но ему не пришлось стучаться в двери кабинета. Фуке уже стоял на пороге. – Его преосвященство ваннский епископ, – доложил лакей». После каких же событий? Оказывается, что после того, как д’Артаньян прочитал записку от Арамиса. Следовательно, речь идёт о том моменте, когда он поедет в Париж. Следовательно, Арамис прибыл к Фуке приблизительно через тридцать – тридцать пять часов после того, как д’Артаньян получил его письмо, и именно после прочтения этого письма д’Артаньян должен немедленно отправиться в Париж. Разве не так? Получается, что Арамис прибыл через 30-35 часов после того, как д’Артаньян был в Ванне. Арамис сам сообщает, что он выехал на 10 часов раньше, чем выедет д’Артаньян. Следовательно, Арамис потратил на этот путь 40-45 часов. А д’Артаньян потратит на этот или на более короткий путь на 8 часов меньше, то есть 32 – 37 часов. А Портос потратил на это путь на два часа больше, чем Арамис, то есть он потратил 42 – 47 часов. Напомню, что весь путь составлял 560 километров. Если Портос доскакал за 47 часов, он ехал со скоростью 11,9 километров в час. Если за 42 часа, то его скорость была 13,33 километров в час. Оба этих значения не таковы, чтобы загонять восемь лошадей! Да он просто прогуливался на своём коне! Зачем же он загнал восемь лошадей, злодей этакий? Быть может, он сам отдыхал? Если он отдыхал несколько часов, тогда почему он свалился без сил? А если он не слезал с коня, то есть с коней, то не лучше ли было попросту менять их своевременно? Ведь для одного коня езда 42-47 часов подряд невозможна, а для восьми коней это просто прогулка! Арамис же проделал это же путь в карете. Если он ехал с максимальной скоростью, за минимальное время, равное 40 часов, его скорость в карете составляла 14 километров в час, а если с минимальной, за время 45 часов, его скорость составляла 12,44 километра в час. Это вполне приемлемый расчёт. Если д’Артаньян ехал также по наиболее длинной дороге, тогда он доскакал за 37 часов, он ехал со скоростью 15,56 километров в час. Если за 32 часа, то его скорость была 17,5 километров в час. А если он избрал короткий путь в 462 километра, то если доскакал за 37 часов, его скорость была 12,48 километров в час, а если доехал за 32 часа, тогда его скорость составляла 14,43 километра в час. В этом случае мы делаем следующие выводы: Д’Артаньян умён, он отличный наездник, и предпочёл поберечь коней. Понятно, что он не загнал ни одного коня. Арамис имел отличных коней, и это удивительно, если учесть, что ехал на почтовых лошадях половину пути в почтовой же карете. Впрочем, на четвёрке коней в карете вполне можно было делать эти самые 12,5 километров в час. Задержка в пути на небольшое время несущественно изменит эти подсчёты. Портос – не такой уж и «отличный наездник», как его характеризует Арамис. Проделывая в среднем дюжину километров в час, или в лучшем случае, 13,33 километра в час, он умудрился загнать восемь лошадей, и почему-то упал обессиленный. ЗАГОНЯТЬ КОНЕЙ НЕ ТРЕБОВАЛОСЬ. И ещё один вывод. Арамис вовсе не торопился спасать Фуке. Он заехал к герцогине де Шеврёз, весело провёл с ней время. Или не так? К этому мы вернёмся в конце этой заметки. И вот ещё о чём давайте задумаемся. Первое. Почему Арамис отправил вперёд себя Портоса? Почему он выехал на восемь часов позже? Он решал какие-то свои собственные задачи? Сжигал компрометирующие документы? Надо ли для этого восемь часов? И если он ехал быстрей Портоса в карете, не проще ли было ему выехать тотчас же, или, допустим, через час после принятия этого решения? Ведь тогда он мог бы прибыть не рано утром, а поздно вечером накануне, то есть намного раньше! Но у него были более важные дела, чем спасение Фуке? Разумеется! Для него Фуке – был игрушка в его собственной игре, на это указывает хотя бы то, что он предпочёл выбрать более длинный путь и погостить у герцогини де Шеврёз! Получается, что Арамис не хотел прибыть вечером к Фуке, он хотел прибыть к нему именно рано утром. Но вот каким образом господин д’Эрбле, он же Арамис, умудрился на почтовой карете, а затем на карете, которую он взял в Туре, преодолеть это же расстояние на четыре часа быстрей, чем спешащий и загоняющий восемь лошадей Портос? А ведь, обратите внимание, он ещё говорит вот что: «Мне пришлось в Туре отдохнуть». Сколько? Двадцать минут? Полчаса? Мы могли бы предположить, что Арамис заехал «повидаться» с герцогиней де Шеврёз, которая в прошлом была его любовницей. Об этом читайте следующую заметку: «К кому и зачем заезжал Арамис в Тур»

Глава 19. К кому и зачем заезжал Арамис в Тур

К кому и зачем заезжал Арамис в Тур

Итак, Арамис, якобы спеша спасти Фуке, выбрал путь через Тур, который на 100 километров длинней, чем более короткий путь через Ле-Ман! Мы могли бы предположить, что Арамис заехал «повидаться» с герцогиней де Шеврёз, которая в прошлом была его любовницей. Но мы не будем торопиться с таким предположением! Арамис, как вы помните, в этой самой книге очень плохо относился к герцогине, он её презирал. В главе 47 он говорит про себя о ней: «Пой, птичка, пой! — подумал Арамис. — Шипи, змея». То есть он уже её ненавидит или презирает, или и то, и другое?! Она хлопочет о деньгах, эти деньги должен помочь ей достать Арамис от Фуке. Теперь уже Арамис считает Фуке гораздо большим своим другом, нежели герцогиню де Шеврёз!? Вот как?! Это никак не вяжется с тем, что он заезжает к ней и делает для этого путь на 100 километров длиннее, лишь бы заехать к ней, теряя при этом 21% времени, которое требуется для поездки из Ванна в Париж! Так кто же Арамису дороже – Шеврёз или Фуке? Имея возможность спасти Фуке, он предпочитает заехать к Шеврёз, а имея возможность помочь финансово герцогине де Шеврёз за счёт денег Фуке, он предпочитает отказать ей, сохранив деньги Фуке! Где логика? У нас есть возможность предположить, что Арамис заехал в Тур вовсе не к герцогине Шеврёз. Тогда к кому же? А может быть к дочери герцогини? Дочь герцогини могла вполне оказаться также и дочерью Арамиса. Тогда почему же Арамис потратил время для посещения её дочери, при том, что ненавидит или презирает её мать? Ключ к ответу в том, что престарелая герцогиня по-прежнему стремилась вмешиваться в политику, но её единственный путь делать это состоял в том, чтобы привлекать нужных людей своими женскими чарами. В то время, о котором идёт речь, она уже была далеко не молода, и она использовала для этих целей свою дочь. Вот это как раз и могло раздражать Арамиса, если это была также и его дочь! Арамис возненавидел герцогиню за то, что она из своей дочери, которая была также и его дочерью, делала такую же знатную распутницу, какой была она сама, и какими были многие в её роду. Отец её также был распутником, что вошло в историю. Хорошая идея, но ей противоречит вот какое высказывание Арамиса. Во-первых, разговор сначала идёт в дружеской манере, а лишь затем Арамис постепенно раздражается и сердится на герцогиню. То есть встретились они вполне дружелюбно. Во-вторых, Арамис презрительно отзывается о детях герцогини. Проследим это в некоторых фрагментах. Арамис приходит к герцогине. «Войдя, дама откинула вуаль. Она уже не была красавицей, но еще сохраняла привлекательность». Сохраняла привлекательность! Так! «Едва она вошла, как описанный нами шевалье приблизился к ней и протянул руку. — Здравствуйте, дорогая герцогиня. — Здравствуйте, дорогой Арамис». Взаимно вежливые приветствия, которые, конечно, могли скрывать неприязнь, но не обязательно. «— Но прежде всего, — с живостью перебила его герцогиня, — поговорим немного о себе. Ведь мы старые друзья. — Да, сударыня, и если будет угодно богу, мы останемся друзьями хотя и не надолго, но, во всяком случае, до смерти. — Я в этом уверена, шевалье, и мое посещение служит вам доказательством. — У нас нет больше, герцогиня, прежних интересов, — сказал Арамис, нисколько не стараясь сдержать улыбку, потому что в сумерках невозможно было заметить, потеряла ли эта улыбка свою прежнюю свежесть и привлекательность. — Зато теперь появились другие интересы, шевалье. У каждого возраста свои: мы поймем друг друга не хуже, чем в былое время, поэтому давайте поговорим. Хотите? — Я к вашим услугам, герцогиня. Простите, как вы узнали мой адрес? И зачем? — Зачем? Я вам уже говорила. Любопытство. Мне хотелось знать, чем вы были для францисканца, с которым я вела дела и который так странно умер. Во время нашего свидания в Фонтенбло, на кладбище, у свежей могилы, мы оба были так взволнованы, что ничего не могли сказать друг другу. — Да, сударыня». Арамис отвечает на вопросы. Может быть, он просто хочет узнать все обстоятельства её осведомлённости. «— Расставшись с вами, я стала очень жалеть. Я всегда была очень любопытна; вы знаете, по-моему, госпожа де Лонгвиль немного похожа на меня в этом отношении, не правда ли? — Не знаю, — сдержанно отвечал Арамис». Герцогиня де Шеврёз намекает, что Арамис теперь – любовник герцогини де Лонгвиль, Арамис делает вид, что не понимает намёка, пытаясь скрыть то, о чём Шеврёз знает, и он отлично знает, что она ему не верит. Итак, они явно лицемерят друг перед другом. Так что вежливые слова – это лишь слова, скрывающие истинные чувства. Шеврёз ревнует, Арамис утомлён этой её привязанностью, вот как обстоят дела. В такой ситуации едва ли будешь делать крюк в 100 километров, чтобы повидаться! «— Итак, я пожалела, — продолжала герцогиня, — что мы с вами не поговорили на кладбище. Мне показалось, что старым друзьям нехорошо вести себя так, и я стала искать случая встретиться с вами, чтобы засвидетельствовать вам свою преданность и показать, что бедная покойница, Мари Мишон, оставила на земле тень, хранящую много воспоминаний. Арамис нагнулся и любезно поцеловал руку герцогини. — Вероятно, вам было трудно отыскать меня? — Да, — с досадой отвечала она, видя, что Арамис меняет тему разговора. — Но я знала, что вы друг господина Фуке, и стала искать вас возле господина Фуке. — Друг господина Фуке? Это преувеличение, сударыня! — воскликнул шевалье. — Бедный священник, облагодетельствованный щедрым покровителем, верное и признательное сердце — вот все, чем я являюсь для господина Фуке». Арамис нагло лжёт, понимая, что Шеврёз его раскусила. В этом весь Арамис. Он также нагло лгал и д’Артаньяну, понимая, что тот ему ни капли не верит. Потому ли что он иезуит? Но иезуиты не стали бы нагло лгать, понимая, что им не верят! Лучше было бы сказать какую-то полуправду так, чтобы тебе поверили! «— Он вас сделал епископом? — Да, герцогиня. — Но ведь это для вас отставка, прекрасный мушкетер. «Так же, как для тебя политические интриги», — подумал Арамис». В лицо он называет её на «вы», а в душе – на «ты», это ещё один признак презрения или ненависти, также как и мысли о том, что её политическим интригам пришёл конец, хотя это, конечно, ещё далеко не так!

«— И вы раздобыли нужные вам сведения? — прибавил он вслух. — Весьма легко. Вы были с ним в Фонтенбло. Вы совершили маленькое путешествие в свою епархию, то есть в Бель-Иль. — Нет, вы ошибаетесь, сударыня, — сказал Арамис, — моя епархия Ванн. — Это самое я и хотела сказать. Я думала только, что Бель-Иль… — Владение господина Фуке, вот и все. — Ах, мне говорили, что Бель-Иль укреплен. А я знаю, что вы военный, мой друг. — Я все позабыл, с тех пор как служу церкви, — отвечал задетый Арамис». Шеврёз наносит Арамису один укол за другим. Она разоблачает его, что Фуке сделал его епископом, что Арамис в качестве военного консультировал Фуке о том, как укреплять Бель-Иль. Она демонстрирует ему, что знает о нём всё! И ему это не нравится, он изворачивается, как уж на сковородке! Этот ли самый Арамис заезжал в Тур к Шеврёз?! «— Итак, я узнала, что вы вернулись из Ванна, и послала к своему другу, графу де Ла Фер. — Вот как! — Но он человек скрытный: он мне ответил, что не знает вашего адреса. «Атос всегда верен себе, — подумал епископ, — хорошее всегда хорошо». — Тогда… Вы знаете, что я не могу показываться здесь и что вдовствующая королева все еще гневается на меня. — Да, меня это удивляет. — О, на это есть много причин… Итак, я принуждена прятаться. К счастью, я встретила господина д’Артаньяна, одного из ваших прежних друзей, не правда ли? — Моего теперешнего друга, герцогиня. — Он-то и дал мне сведения; он послал меня к господину де Безмо, коменданту Бастилии. Арамис вздрогнул. И от его собеседницы не укрылось в темноте, что глаза его загорелись. — Господину де Безмо! — воскликнул он. — Почему же д’Артаньян послал вас к господину де Безмо? — Не знаю. — Что это значит? — сказал епископ, напрягая все свои силы, чтобы с честью выдержать борьбу». Итак, здесь уже борьба двух интеллектов! «— Господин де Безмо чем-то обязан вам, по словам д’Артаньяна. — Это правда. — А ведь люди всегда знают адрес своих кредиторов и своих должников. — Тоже правда. И Безмо помог вам? — Да. Он направил меня в Сен-Манде, куда я и послала письмо. — Вот оно. И оно драгоценно для меня, так как я обязан ему удовольствием видеть вас». Какой нонсенс! Мчась со всех ног в Сен-Манде, Арамис заезжает в Тур и берёт там карету! Но ведь он пишет, что измучился в карете, иногда ехал лёжа, то есть он взял у герцогини и кучера тоже! У кого же ещё мог взять он карету, как не у Шеврёз? Ведь Тур – её имение! А туда он прибыл на почтовых, то есть без кареты и без спутников! Разумеется, он взял у Шеврёз и карету, и кучера, а затем отпустил карету и кучера. Разумеется, Шеврёз спросила у кучера, куда он отвёз Арамиса. И кучер, конечно же, сообщил, что он отвез его к господину Фуке в Сен-Манде! Почему же тогда Арамис удивляется тому, что она знает, где его искать, знает, что он – друг Фуке? Почему он это отрицает? Умно ли это? Едва ли!

«Герцогиня, довольная тем, что ей удалось так безболезненно коснуться всех деликатных пунктов, облегченно вздохнула. Арамис не вздыхал. — Мы остановились на вашем посещении Безмо. — Нет, — засмеялась она, — дальше. — Значит, на вашем недовольстве вдовствующей королевой? — Нет, еще дальше, — возразила герцогиня, — на отношениях… Это так просто. Вы ведь знаете, что я живу в Брюсселе с господином де Леком, который почти что мой муж? — Да. — И знаете, что мои дети разорили и обобрали меня? — Какой ужас, герцогиня! — Да, это ужасно! Мне пришлось добывать средства к существованию, стараться не впасть в нищету. — Понятно. — Я не пользовалась кредитом, у меня не было покровителей. — Между тем как сами вы стольким оказывали покровительство, — сказал Арамис, лукаво улыбаясь». Послушайте, да он – наглец! Когда он был бедным мушкетёром, герцогиня предоставила ему полное снаряжение, что стоило недёшево! Где же его благодарность? Не говоря уже о том, что с бывшей возлюбленной не следует так разговаривать! И ведь она – герцогиня! «— Всегда так бывает, шевалье. В это время я встретилась с испанским королем. — Вот как! — Который, согласно обычаю, приезжал во Фландрию назначить генерала иезуитского ордена. — Разве существует такой обычай? — А вы не знали? — Простите, я был рассеян. — А вам следовало знать об этом; ведь вы были так близки с францисканцем. — Вы хотите сказать: с генералом иезуитского ордена? — Именно… Итак, я встретилась с испанским королем. Он желал мне добра, но не мог ничего для меня сделать. Впрочем, он дал мне и Леку рекомендательные письма и назначил пенсию из средств ордена. — Иезуитского? — Да. Ко мне был прислан генерал, то есть я хочу сказать — францисканец. — Прекрасно. — И чтобы согласовать положение вещей со статутом ордена, было признано, что я оказываю ордену услуги. Вы знаете, что существует такое правило? — Не знал. Герцогиня де Шеврез умолкла и старалась разглядеть выражение лица Арамиса. Но было совсем темно». Сколько же здесь лжи со стороны Арамиса! Куча! А Шеврёз попросту раскрывает ему свои карты, признаётся, что получала от Ордена Иезуитов кое-какую пенсию. За что? Здесь Дюма очень непоследователен! Давайте вдумаемся! Если герцогиня де Шеврёз торговала тайнами, а других причин получать пенсию от Ордена у неё быть не могло, то почему же она не продала самую главную тайну всей своей жизни? Ведь она «бесплатно» рассказала эту тайну Арамису, который за эту тайну получил звание генерала Ордена Иезуитов! Он должен был бы быть ей благодарным за то, что узнал эту тайну! И вдвойне благодарным за то, что она не рассказала эту тайну генералу Ордена. Ведь когда он её сообщил генералу, тот был удивлён. Именно эта тайна сделала его самого новым генералом. Если бы прежний генерал уже знал эту тайну, он ответил бы, что эта тайна уже не тайна для него, так что он за неё ничего не получит! Так что Арамис – верх неблагодарности!

«— Словом, есть такое правило, — продолжала она. — Нужно было, следовательно, устроить так, будто я приношу ордену какую-нибудь пользу. Я предложила совершать поездки для ордена, и меня сделали его агентом. Вы понимаете, что это пустая формальность и устроено только для виду». Между прочим, в Орден Иезуитов не принимали женщин. Исключений из этого правила не было. Следовательно, легально Орден не мог никогда выплачивать ни су герцогине де Шеврёз. Конечно, Орден мог выплачивать ей негласно, нелегально, но тогда не нужна никакая формальность для виду. Достаточно было бы выплачивать другому агенту, мужчине, который бы тайно передавал эти деньги ей. Тут Дюма поплыл. «— Чудесно. — Вот таким-то образом я получила весьма приличную пенсию. — Боже мой, герцогиня! Каждая ваша новость для меня удар кинжала. Вам приходится получать пенсию от иезуитов! — Нет, шевалье, от Испании. — Сознайтесь, герцогиня, что это одно и то же. — Нет, совсем нет». Арамис ужасается тому, что герцогиня получает пенсию от иезуитов. Но иезуиты тогда не было бранным словом. Он делает зачем-то вид, что он ужасается от одной мысли о сотрудничестве с иезуитами. Но официально иезуиты были одобрены Папой Римским, а Арамис – служитель церкви, и именно Католической! Он обязан с уважением относиться к иезуитам! И вот ещё что. По какой причине генерал Ордена одевается францисканцем? Всё равно, как если бы генерал гусар носил одежду простого пехотинца! Какой нонсенс! Конспирация? У иезуитов не было конспирации. Принадлежность к Ордену Иезуитов не скрывали! «— Но ведь от вашего прежнего состояния у вас остается Дампьер. И это весьма недурно. — Да, но Дампьер заложен, обременен долгами и разорен, как и его владелица. — И вдовствующая королева смотрит на все это равнодушно? — сказал Арамис, с любопытством вглядываясь в лицо герцогини, но не видя ничего, кроме темноты». Арамис в этот момент понял, что Шеврёз могла продать эту тайну и другим образом – получать от Королевы пенсию за молчание, за неразглашение этой тайны. Это объяснило бы тот факт, что она не разгласила эту тайну иезуитам, хотя знала, что могла бы получить за неё очень приличные деньги. «— Да, она все забыла. — Вы как будто пробовали вернуть ее благорасположение, герцогиня? — Да. Но по какой-то необъяснимой случайности молодой король унаследовал антипатию, которую питал ко мне его дорогой батюшка. Ах, вы мне скажете, что теперь я могу внушать только ненависть, что я перестала быть женщиной, которую любят!» Здесь Дюма слегка грешит против истины. После смерти Королевы этот самый Король назначил герцогине де Шеврёз весьма приличную пенсию и принимал её с почётом на каждом торжественном приёме. Так что либо обстоятельства изменились впоследствии, либо она лжёт. «— Дорогая герцогиня, перейдем, пожалуйста, поскорее к вопросу, который вас привел сюда; мне кажется, мы можем быть полезны друг другу. — Я тоже так думала. Итак, я отправилась в Фонтенбло с двойной целью. Прежде всего, меня пригласил туда известный вам францисканец… Кстати, как вы с ним познакомились? Я вам рассказала о себе, теперь ваша очередь. — Я познакомился с ним очень просто, герцогиня. Я изучал с ним богословие в Парме; мы подружились; но дела, путешествия, война разлучили нас». Ложь, ложь, ложь. «— Вы знали, что он генерал иезуитского ордена? — Догадывался. — Однако какой же странный случай привел также и вас в гостиницу, где собрались агенты ордена? — Случай самый простой, — спокойно отвечал Арамис. — Я приехал в Фонтенбло, к господину Фуке, чтобы попросить аудиенцию у короля. Я встретил по пути бедного умирающего и узнал его. Остальное вам известно: он умер у меня на руках». Встретил случайно… Ложь!

«— Да, но оставив вам на небе и на земле такую большую власть, что от его имени вы сделали весьма важные распоряжения. — Он действительно дал мне несколько поручений. — И относительно меня? — Я уже сказал. Выплатить вам двенадцать тысяч ливров. Кажется, я дал вам необходимую подпись для их получения. Разве вы их не получили? — Получила, получила! Но, говорят, дорогой прелат, вы даете приказания с такой таинственностью и с таким царственным величием, что все считают вас преемником дорогого покойника. Арамис покраснел от досады». Вот с этого момента, кажется озлобленность Арамиса на Шеврёз накаляется до высшей точки, и первое, с чего это началось – сообщение, что она поняла, что Арамис – генерал Ордена! Арамис предпочитает держать это в тайне, эта тайна известна ей. Если она с Орденом «дружна», то почему он так обеспокоен этим? Ведь он может просто приказать ей что угодно через каких угодно своих людей, через любых людей из многочисленного Ордена! Он, кажется, должен был бы обрадоваться, что у него есть на неё рычаг управления! «Герцогиня продолжала: — Я осведомилась об этом у испанского короля, и он рассеял мои сомнения на этот счет. Согласно статуту ордена, каждый генерал иезуитов должен быть испанцем. Вы не испанец и не были назначены испанским королем. Арамис сказал назидательным тоном: — Видите, герцогиня, вы допустили ошибку, и испанский король разоблачил ее. — Да, дорогой Арамис. Но у меня явилась еще одна мысль. — Какая? — Вы знаете, что я понемножку думаю обо всем. — О да, герцогиня! — Вы говорите по-испански? — Каждый участник Фронды знает испанский язык. — Вы жили во Фландрии? — Три года. — И провели в Мадриде?.. — Пятнадцать месяцев. — Значит, вы имеете право принять испанское подданство, когда вам будет угодно. — Вы думаете? — спросил Арамис так простодушно, что герцогиня была введена в заблуждение. — Конечно… Два года жизни и знание языка — необходимые правила. У вас три с половиной года… пятнадцать месяцев лишних. — К чему вы это говорите, дорогая герцогиня? — Вот к чему: я в хороших отношениях с испанским королем. «И я в недурных», — подумал Арамис. — Хотите, — продолжала герцогиня, — я попрошу короля сделать вас преемником францисканца? — О, герцогиня! — Может быть, вы уже и сейчас его преемник? — спросила она. — Нет, даю вам слово. — Ну, так я могу оказать вам эту услугу. — Почему же вы не оказали ее господину де Леку, герцогиня? Он человек талантливый, и вы его любите. — Да, конечно; но не вышло. Словом, оставим Лека; хотите, я окажу эту услугу вам? — Нет, благодарю вас, герцогиня. Она замолчала. «Он назначен», — подумала она». Итак, причина чрезвычайной озлобленности Арамиса на Шеврёз вот в чём. У неё – новый любовник, господин де Лек. Она попыталась сделать его генералом Ордена иезуитов, используя свои связи с Королём Испании. Надо отметить, что она была его любовницей одно время. Но ведь Короли очень легко забывают своих любовниц! «Любовница в прошлом» - разве это причина для того, чтобы выполнять просьбы? Арамис эту самую «любовницу в прошлом» ненавидит так, что, разумеется, обрадовался бы её естественной смерти! Почему же Король Испании должен к ней относиться лучше? Ведь в это самое время Король Испании даже настолько рассорился со своей родной сестрой Анной Австрийской, что во времена Фронды написал ей, что если она вдруг решится попросить убежища где-либо на подконтрольных ему землях, он сделает всё для того, чтобы ни она, ни её сын, Король Людовик Четырнадцатый, там ни под каким видом не оказались! «— После этого отказа, — продолжала герцогиня де Шеврез, — я уже не решаюсь обращаться к вам с просьбой». Арамис отказал герцогине не в просьбе, а в том, чтобы обратиться к ней в просьбе. Это не отказ! Это – вежливое отклонение предложенных услуг, которые он мог бы счесть невыполнимыми и отказать хотя бы поэтому! «— Помилуйте, я всегда в вашем распоряжении!» Ложь, ложь, ложь, наглая ложь. «— Зачем я буду вас просить, если у вас нет власти исполнить мою просьбу? — Все же мне, может быть, удастся что-нибудь сделать». Арамис хочет услышать просьбу Шеврёз не для того, чтобы её выполнить, а для того, чтобы узнать, о чём она может хлопотать. Он уже ненавидит её, и боится, опасается, что её идеи могут оказаться вредными для него, опасными. «— Мне нужны деньги на восстановление Дампьера. — А! — холодно произнес Арамис. — Деньги?.. Сколько же вам нужно, герцогиня? — Порядочно. — Жаль. Вы знаете, что я не генерал. — В таком случае у вас есть друг, который, вероятно, очень богат: господин Фуке. — Господин Фуке? Сударыня, он почти разорен. — Мне говорили об этом, но я не хотела верить. — Почему, герцогиня? — Потому что у меня есть несколько писем кардинала Мазарини — вернее, не у меня, а у Лека, — в которых говорится об очень странных счетах». Вот товар для торговли обозначен, торговля началась! «— О каких счетах? — По части проданных рент, произведенных займов, хорошенько не помню. Во всяком случае, судя по письмам Мазарини, суперинтендант позаимствовал из государственной казны миллионов тридцать. Дело серьезное. Арамис так крепко сжал кулаки, что ногти вонзились в ладони». Шеврёз нанесла весьма ощутимый удар Фуке, а поскольку Арамис считает себя его другом, или точнее – намерен использовать Фуке в своих интересах, этот удар нанесён и по нему тоже. «— Как! — воскликнул он. — У вас есть такие письма и вы не сказали о них господину Фуке? — Такие вещи держат про запас, — возразила герцогиня. — Приходит нужда, и их вытаскивают на свет божий. — Разве нужда уже пришла? — спросил Арамис. — Да, мой милый. — И вы собираетесь предъявить эти письма господину Фуке? — Нет, я предпочитаю поговорить о них с вами. — Видно, вам очень нужны деньги, бедняжка, раз вы думаете о таких вещах; вы так мало ценили прозу господина Мазарини. Кроме того, — холодно продолжал Арамис, — вам самой, вероятно, тяжело прибегать к этому средству. Жестокое средство! — Если бы я хотела сделать зло, а не добро, — сказала герцогиня де Шеврез, — я не стала бы обращаться к генералу ордена или к господину Фуке за пятьюстами тысячами ливров, которые мне нужны…» Обратите внимание! Шеврёз объявила, что обращается к генералу Ордена. Она бросила обвинение Арамису в том, что он её обманывает, что на самом деле он – генерал Ордена. И он уже не стал это опровергать.

«— Пятьюстами тысячами ливров! — Не больше. Вы находите, что это много? Восстановление Дампьера обойдется не дешевле. — Да, сударыня. — Итак, я не стала бы обращаться к названным лицам, а отправилась бы к своему старому другу, вдовствующей королеве; письма ее супруга, синьора Мазарини, послужили бы мне рекомендацией. Я попросила бы у нее эту безделицу, сказав: «Ваше величество, я хочу иметь честь принять вас в Дампьере; позвольте мне восстановить Дампьер». Арамис не ответил ни слова. — О чем вы задумались? — спросила герцогиня. — Я складываю в уме, — произнес Арамис. — А господин Фуке вычитает. Я же пробую умножать. Какие мы все чудесные математики! Как хорошо могли бы мы столковаться. — Разрешите мне подумать, — попросил Арамис. — Нет… После такого вступления между людьми, подобными нам с вами, может быть сказано только «да» или «нет», и притом немедленно. «Это ловушка, — подумал епископ, — немыслимо, чтобы такая женщина была принята Анной Австрийской». — Ну и что же? — спросила герцогиня. — Я был бы очень удивлен, если бы в данный момент у господина Фуке нашлось пятьсот тысяч ливров. — Значит, не стоит об этом говорить, — усмехнулась герцогиня, — и Дампьер пусть сам восстанавливается, как хочет. — Неужели вы в таком стесненном положении? — Нет, я никогда не бываю в стесненном положении. — И королева, конечно, сделает для вас то, чего не в силах сделать суперинтендант. — О, конечно… Скажите, вы не желаете, чтобы я лично поговорила об этих письмах с господином Фуке? — Как вам будет угодно, герцогиня, но господин Фуке либо чувствует себя виновным, либо не чувствует. Если он чувствует, то он настолько горд, что не сознается; если же не чувствует за собой вины, эта угроза очень его обидит. — Вы всегда рассуждаете, как ангел. И герцогиня поднялась с места. — Итак, вы собираетесь донести на господина Фуке королеве? — заключил Арамис». Маски сброшены! «— Донести?.. Какое мерзкое слово. Нет, я не стану доносить, дорогой друг; вы слишком хорошо знакомы с политикой, чтобы не знать, как совершаются подобные вещи. Я предложу свои услуги партии, враждебной господину Фуке. Вот и все». Вежливость и формальное сохранение дружеских отношений, но герцогиня фактически призналась, что объявила войну Фуке, и, следовательно, Арамису, своему бывшему любовнику. «— Вы правы. — А в борьбе партий годится всякое оружие. — Конечно. — Когда у меня восстановятся добрые отношения с вдовствующей королевой, я могу стать очень опасной». Прямые угрозы! «— Это ваше право, герцогиня. — Я им воспользуюсь, мой милый. — Вам небезызвестно, что господин Фуке в прекрасных отношениях с испанским королем, герцогиня? — Я это предполагала. — Если вы поднимете борьбу партий, как вы выражаетесь, господин Фуке начнет с вами борьбу другого рода». Ответные прямые угрозы! «— Что поделаешь! — Ведь он тоже вправе прибегнуть к этому оружию, как вы думаете? — Конечно. — И так как он хорош с испанским королем, он и воспользуется этой дружбой. — Вы хотите сказать, что он будет также в добрых отношениях с генералом ордена иезуитов, дорогой Арамис? — Это может случиться, герцогиня. — И тогда меня лишат пенсии, которую я получаю от иезуитов? — Боюсь, что лишат». Очень конкретная угроза, фактически уже состоявшийся факт финансового ущерба для герцогини! «— Как-нибудь выкрутимся. Разве после Ришелье, после Фронды, после изгнания герцогиня де Шеврез может чего-нибудь испугаться, дорогой мой? — Вы ведь знаете, что пенсия достигает сорока восьми тысяч ливров в год. — Увы! Знаю. — Кроме того, во время борьбы партий достанется также и друзьям неприятеля. — Вы хотите сказать, что пострадает бедняга Лек? — Почти наверное, герцогиня. — О, он получает только двенадцать тысяч ливров». Но на двоих это – шестьдесят тысяч ливров в год! Арамис фактически подтвердил, что он и есть генерал Ордена, и тем самым фактически сообщил о том, что этих денег герцогиня больше не увидит никогда. Но этого мало. Он усугубляет угрозы. «— Да, но испанский король — особа влиятельная; по наущению господина Фуке он может засадить господина Лека в крепость. — Я не очень боюсь. этого, мой милый, потому что, примирившись с Анной Австрийской, я добьюсь, чтобы Франция потребовала освобождения Лека. — Допустим. Тогда вам будет угрожать другая опасность. — Какая же? — спросила герцогиня в притворном страхе. — Вы знаете, что человек, сделавшийся агентом ордена, не может так просто порвать с ним. Тайны, в которые он мог быть посвящен, опасны: они приносят несчастье человеку, узнавшему их». Фактически Арамис пообещал герцогине де Шеврёз, что её могут вскоре убить по решению Ордена, то есть по его личному решению. Он пригрозил ей банальным убийством! Бывший любовник! «Герцогиня задумалась. — Это серьезнее, — проговорила она, — надо все взвесить. И, несмотря на полный мрак, Арамис почувствовал, как в его сердце вонзился, подобно раскаленному железу, горящий взгляд собеседницы. — Давайте подведем итоги, — сказал Арамис, который с этой минуты начал держаться настороже и сунул руку под камзол, где у него был спрятан стилет». Дюма прямо указывает читателю, что Арамис был готов лично убить герцогиню де Шеврёз! «— Вот именно, подведем итоги: добрые счеты создают добрых друзей. — Лишение вас пенсии… — Сорок восемь тысяч ливров да двенадцать тысяч ливров пенсии Лека составляют шестьдесят тысяч ливров; вы это хотите сказать, да? — Да, это самое. Я спрашиваю, чем вы их замените? — Пятьюстами тысячами ливров, которые я получу от королевы. — А может быть, и не получите. — Я знаю средство получить их, — бросила герцогиня. При этих словах Арамис насторожился. После этой оплошности герцогини Арамис был до такой степени начеку, что то и дело одерживал верх, а его противница теряла преимущество. — Хорошо, я допускаю, что вы получите эти деньги, — продолжал он, — все же вы много потеряете: вы будете получать по сто тысяч франков пенсии вместо шестидесяти тысяч ливров в продолжение десяти лет. — Нет, эти убытки я буду терпеть только во время министерства господина Фуке, а оно продлится не более двух месяцев». Герцогиня для того, чтобы решить свои проблемы, готова устранить Фуке, и угрожает Арамису именно этим. «— Вот как! — воскликнул Арамис. — Видите, как я откровенна. — Благодарю вас, герцогиня. Но напрасно вы полагаете, что после падения господина Фуке орден будет снова выплачивать вам пенсию. — Я знаю средство заставить орден быть щедрым точно так же, как знаю средство заставить вдовствующую королеву раскошелиться. — В таком случае, герцогиня, нам всем приходится опустить флаг перед вами. Победа за вами, триумф за вами! Будьте милостивы, прошу вас. Трубите отбой! — Как можете вы, — продолжала герцогиня, не обратив внимания на иронию Арамиса, — остановиться перед несчастными пятьюстами тысячами ливров, когда дело идет об избавлении вашего друга… Простите, вашего покровителя от неприятностей, причиняемых борьбою партий. — Вот почему, герцогиня: после получения вами пятисот тысяч ливров господин де Лек потребует своей доли, тоже в пятьсот тысяч ливров, не правда ли? А после вас и господина де Лека наступит очередь и ваших детей, ваших бедняков и мало ли чья еще, тогда как письма, как бы они ни компрометировали, не стоят трех или четырех миллионов. Ей-богу, герцогиня, брильянтовые подвески французской королевы были дороже этих лоскутков бумаги, и все же они не стоили и четверти того, что вы спрашиваете!» Вот тут нам следует остановиться! Арамис говорит: «Наступит очередь и ваших детей». Эта фраза указывает, что никого из детей Шеврёз Арамис не считает своими детьми, несмотря на то, что герцог де Шеврёз был намного старше, а Арамис на протяжении многих лет и даже десятилетий был любовником герцогини де Шеврёз, если верить намёкам Дюма! И похоже, что стал он им ещё до её второго замужества! Так что у него могло бы быть более чем один отпрыск от неё. И, тем не менее, он говорит: «Ваших детей». Это жёстко. Либо он уверен, что её дети – не его, либо, даже допуская такую возможность, отрёкся от них, либо хитрит с герцогиней.

«— Вы правы, вы правы, но купец запрашивает за свой товар, сколько ему угодно. Покупатель волен взять или отказаться. — Хотите, герцогиня, я вам открою, почему я не куплю ваших писем? — Скажите. — Ваши письма Мазарини подложны. — Полно! — Конечно. Ведь было бы по меньшей мере странно, если бы вы продолжали вести с кардиналом интимную переписку после того, как он поссорил вас с королевой; это пахло бы страстью, шпионажем… ей-богу, не решаюсь произнести нужного слова. — Не стесняйтесь. — Угодничанием. — Все это верно; но верно также и то, что написано в письмах. — Клянусь вам, герцогиня, эти письма не принесут вам никакой пользы при обращении к королеве. — Принесут, будьте уверены. «Пой, птичка, пой! — подумал Арамис. — Шипи, змея». Но герцогиня уже направилась к двери». Итак, конец аудиенции? Но Дюма даёт ещё несколько важных штрихов. «Арамис готовил для нее сюрприз… Проклятие, которое бросает побежденный, идущий за колесницей триумфатора». Обратите внимание на эту фразу. Арамис сравнивается с побеждённым, а Шеврёз – триумфатор! Почему же Арамис, генерал Ордена, отказался дать денег герцогине, чтобы спасти своего «друга» Фуке? Вспомним, что он высчитывал что-то в уме. Он просто отнёсся ко всему делу как к коммерческому проекту. Он посчитал, что выгоды нет. Невыгодно улаживать миром дела с Шеврёз. Войну он посчитал более выгодной. Почему? Очевидно же, что Шеврёз говорила сейчас о продаже только одной тайны, но очень опасной. Он же знал, что она знает и другие тайны, в частности, тайну рождения у Королевы не одного дофина, а двойни, Людовика и его брата-близнеца! Почему же он так плохо всё просчитал? Он явно прогадал! Ответ прост: если бы он не прогадал, тогда он сговорился бы, и не было бы интриги. Тогда Фуке был бы спасён! Но ведь история уже написана, и история говорит, что Фуке не спасся! Как же иначе объяснить, что он не спасся, имея такого влиятельного друга, как Арамис – генерал Ордена, обладающий великой тайной? Только оплошностью Арамиса. Арамис обязан был совершить ошибку, чтобы объяснить повороты истории! Поэтому он ведёт себя глупо. Он – заложник идеи романа, законов жанра. Реальный Арамис, мудрый в достаточной степени, чтобы достичь тех высот, которых он достиг, должен был бы поступить умнее. Итак, Арамис побеждён и он мстит местью недостойной благородного человека! «Он позвонил. В гостиную внесли свечи, ярко осветившие поблекшее лицо герцогини. Долгим ироническим взглядом посмотрел Арамис на бледные, иссохшие щеки, на глаза, горевшие под воспаленными веками, на тонкие губы, старательно закрывавшие черные и редкие зубы. Он умышленно выставил вперед стройную ногу, грациозно нагнул гордую голову и улыбнулся, чтобы показать блестевшие при свете зубы. Постаревшая кокетка поняла его замысел: она стояла как раз против зеркала, которое благодаря контрасту убийственно резко подчеркнуло дряхлость, так заботливо скрываемую ею. Неровной и тяжелой походкой она поспешно удалилась, даже не ответив на поклон Арамиса, который был сделан им с гибкостью и грацией былого мушкетера. Поклонившись, Арамис, как зефир, скользнул по паркету, чтобы проводить ее». И вот ещё один штрих. «Герцогиня де Шеврез подала знак своему рослому лакею, вооруженному мушкетом, и покинула дом, где такие нежные друзья не могли столковаться, потому что слишком хорошо поняли друг друга». Герцогиня знала, что Арамис способен совершить насилие против неё, и поэтому она взяла с собой рослого вооружённого мушкетом лакея. Мы знаем по преувеличенным рассказам Дюма, что Арамис – смелый и ловкий воин, его, по-видимому, не остановил бы рослый лакей с мушкетом. Кроме того, ведь он был за дверями! Почему же Арамис не убил Шеврёз? Ведь он готов был это сделать! По-видимому, всё-таки он ещё сохранил где-то в глубине души остаток былых чувств к ней. Итак, загадка. К кому же заезжал Арамис – к самой ли Шеврёз, или к её дочери, или, быть может, к её сыну? Если бы он заезжал к ней, и взял карету у неё, он не удивлялся бы, что она знает, где его найти, это уже отмечено выше. Против версии, что он заезжал к дочери или сыну Шеврёз, считая этого ребёнка своим, служит только две его презрительные фразы о её детях, которых он не называет: «Наши дети», а называет: «Ваши дети». Но ведь Арамис почти каждым словом в разговоре с Шеврёз лжёт, лжёт, и снова лжёт! Почему же не предположить, что всё-таки кого-то из её детей он считает также и своим ребёнком? Посмотрим, какие дети у неё были. Дети от первого брака: Людовик-Шарль д’Альбер, герцог де Люинь (1620—1699) Анна-Мари (1622—1646) Дети от второго брака: Анна-Мария (1625—1652) — аббатиса Пон-о-Дам (Pont-aux-Dames). Генриетта (1631—1693) — аббатиса Жуара (Jouarre) и позже Пор-Рояля. Шарлотта-Мария Лотарингская (1627—1652) — предназначалась в жёны принцу де Конти, стала любовницей кардинала де Реца, играла заметную роль во Фронде. Замуж не вышла. Встреча произошла после смерти Мазарини, то есть после марта 1661 года. Следовательно, надо исключить вторую дочь Анну-Мари, третью дочь Анну-Мари и самую младшую дочь Шарлотту-Марию. Остаются Людовик-Шарль де Люинь (1620 – 1699) и Генриетта (1631 – 1693). Людовик-Шарль 31 декабря 1661 был пожалован в рыцари орденов короля. Для удобства уединенной жизни Люин выстроил неподалеку от Пор-Рояля замок Вомюрье (Ивелин), в котором отшельники Пор-Рояля ради большей безопасности укрывались во время второй фрондерской войны. Из-за тесного общения с отшельниками, ходившими в сабо, самого герцога, как и его гостей стали называть «саботье». Впоследствии герцог покинул свое убежище. Что ж! Арамис мог поддерживать отношения со своим сыном-фрондёром, которому было уже за сорок лет. Но он после второго брака матери не жил с ней! Следовательно, остаётся только Генриетта – аббатиса. Не Арамис ли повлиял на её выбор жизненного пути? Герцогиня де Шеврёз использовала своих дочерей для интриг, Арамиса это раздражало, он заехал в Тур, где тайно встретился со своей дочерью Генриеттой? Для того, чтобы подготовиться к этой встрече, быть может для того, чтобы обратить какую-то недвижимость в ценные бумаги или того лучше – в драгоценности или хотя бы в золото, он, вероятно, и задержался на целых 8 часов в Ванне. И именно поэтому он поехал в карете, а не верхом. С ним был груз – груз его богатства. Он раскрыл своей дочери Генриетте тайну её происхождения, в этой поездке, или раньше, но заставил её скрыть от матери свой контакт с ней! По этой причине он иронично говорит о «детях» герцогини, демонстрируя не только своё равнодушие к ним, но даже как бы некоторую озлобленность на них, для чего нет никаких причин. Ведь чуть выше он также демонстрировал ужас от информации, что герцогиня получает деньги от иезуитов, продемонстрировав абсолютно притворное возмущение иезуитами как таковыми. То есть Арамис скрывает свои мысли, и по тому, насколько старательно он пытается внушить что-либо, можно быть уверенным, что именно это-то и является ложью. Итак, Арамис заезжал в Тур к Генриетте, своей тридцатилетней дочери, которой передал свои накопления – для сохранности, или на случай, если с ним что-то случится, в качестве негласного наследства. Вот такие дела получаются!

Глава 20. Поединок между нами невозможен

Поединок между нами невозможен

В романе Дюма «Двадцать лет спустя» Атос говорит Мордаунту:

«Господин Мордаунт, поединок между нами невозможен. Окажите кому-нибудь другому честь, которой вы удостоили меня».

Позвольте поинтересоваться, по каким причинам?

Обратите внимание на то, что до этого Атос отвёл руку Арамиса с пистолетом, когда он хотел застрелить Мордаунта. Причиной было то, что Мордаунт заколол лильского палача, который казнил его мать. Между прочим, палач итак был при смерти и умер бы в очень кратчайшие сроки. И палач даже был рад, что его убил сын Миледи, поскольку он полагал, что коль скоро он убит от его руки, то Миледи отомщена, и, следовательно, он будет прощён Господом. Так что по некоторой логике, пусть даже не вполне нам понятной, Мордаунт в данном случае оказал услугу палачу своей матери, вместо ада, куда он страшился попасть, он попадёт в чистилище, или куда-то даже получше. Даже, возможно, в рай, как мученик. Остальные–то грехи он замолил уже, надо думать!

Атос отвёл руку, но после этого признал, что, вероятно, был не прав, не надо было мешать Арамису убить Мордаунта. Заметим это!

Итак, за относительно малое преступление Атос уже согласился, чтобы Мордаунт был убит, но рукой Арамиса, не рукой Атоса. Ведь он выразил раскаяние, что спас его.

То есть Атос не возражает против убийства Мордаунта, но только не его рукой.

Далее Мордаунт убивает лорда Винтера, хладнокровно и предательски. Перечень его грехов удвоился, как минимум! Далее он выполняет роль палача и убивает короля Карла. Атос мечтает убить того, кто это сделал. Но выясняется, что это опять-таки этот же Мордаунт.

Что же мешает Атосу вступить с ним в поединок?

Он сын женщины, на которой он был женат. Но ему ничто не помешало убить её самоё, даже дважды! В первый раз по причинам, нам мало понятным. Ну клеймо! Ну и что? Даже ведь не разобрался в причинах его появления! Не спросил ни о чём. Кстати, выяснилось, что клеймо ей поставил палач без приговора суда, самовольно. Так что клеймо было нелегитимным.

Формально клеймо Миледи получила незаконно, следовательно, была невиновна в том, в чём её подозревал Атос. Он вопросов не задал, сразу повесил. Ну как так можно?

Второй раз – казнили. Палача привлекли. Но опять-таки незаконно. Приговора-то не было.

А тут – убийца, виновен во многих преступлениях. Атос мечтал лично убить того, кто казнил Карла.

Но он узнаёт, что этот человек имеет ещё другие вины. И отказывается участвовать в поединке.

А может быть он допускает, что Мордаунт – его сын? Тогда, быть может, он не хочет быть сыноубийцей?

У вас есть другие варианты объяснения этой фразы? У меня – нет.

Попробуем разобраться в этой истории.

Свою жену, которая была младше его на целых девять лет (ему 25, ей 16) он обожал, но, случайно увидев клеймо, решил, что она воровка, а священник, который назывался её братом – тоже вор и её сожитель. Её он повесил, священник успел сбежать. Вывод: Атос был безжалостным тираном, не пожелавшим разобраться в истории 16-летней девушки, не выяснил её вины, автоматически перенёс её вину на брата, автоматически решил, что это не брат, а любовник! Есть здесь хоть капля сентиментальности? Нет!

Впервые, когда Атос рассказывает о Миледи, он был пьян. Дюма рисует его прямо-таки пьяницей, поскольку как раз для пьяницы характерно, что когда он пьян, он пытается доказать, что ясно соображает, а когда протрезвеет, всё ранее сказанное оправдывает тем, что выпил, и говорил всякие глупости. Именно так ведёт себя Атос.

До начала разговора он говорит:

«Ты думаешь, что я пьян? Запомни хорошенько, друг мой: у меня никогда не бывает такой ясной головы, как за бутылкой вина. Рассказывай же, я весь превратился в слух».

Тем самым он убеждает д’Артаньяна рассказать свою историю любовной неудачи, после чего в ответ рассказывает свою, которая, как мы понимаем, произошла с той же самой женщиной.

Вот что он рассказывает о Миледи.

Уже будучи пьяным, Атос не менее двух раз выпивает, после чего ведёт свой рассказ.

Мы уберём реплики д’Артаньяна, и оставим только сам рассказ Атоса.

«Один из моих друзей… один из моих друзей, а не я, запомните хорошенько — некий граф, родом из той же провинции, что и я, то есть из Берри, знатный, как Дандоло или Монморанси, влюбился, когда ему было двадцать пять лет, в шестнадцатилетнюю девушку, прелестную, как сама любовь. Сквозь свойственную ее возрасту наивность просвечивал кипучий ум, неженский ум, ум поэта. Она не просто нравилась — она опьяняла. Жила она в маленьком местечке вместе с братом, священником. Оба были пришельцами в этих краях; никто не знал, откуда они явились, но благодаря ее красоте и благочестию ее брата никому и в голову не приходило расспрашивать их об этом. Впрочем, по слухам, они были хорошего происхождения. Мой друг, владетель тех мест, мог бы легко соблазнить ее или взять силой — он был полным хозяином, да и кто стал бы вступаться за чужих, никому не известных людей! К несчастью, он был честный человек и женился на ней. Глупец, болван, осел! Он увез ее в свой замок и сделал из нее первую даму во всей провинции. И надо отдать ей справедливость — она отлично справлялась со своей ролью… Однажды во время охоты, на которой графиня была вместе с мужем, она упала с лошади и лишилась чувств. Граф бросился к ней на помощь, и так как платье стесняло ее, он разрезал его кинжалом и нечаянно обнажил плечо. Угадайте, д'Артаньян, что было у нее на плече! Цветок лилии. Она была заклеймена! Это правда, дорогой мой. Ангел оказался демоном. Бедная девушка была воровкой. Граф был полновластным господином на своей земле и имел право казнить и миловать своих подданных. Он совершенно разорвал платье на графине, связал ей руки за спиной и повесил ее на дереве».

Оказалась воровкой. Воровку, хоть бы даже и жену, Атос решился повесить. Без суда. Разбираться он не стал ни в причинах появления клейма, ни в том, что же, собственно, она такое украла. Просто повесил и всё. И он при этом сожалеет, что не взял её силой, называет себя за это «Глупец, болван, осёл!»

Реакция д’Артаньяна естественна.

«— О, боже, Атос! Да ведь это убийство! — вскричал д'Артаньян. — Да, всего лишь убийство… — сказал Атос, бледный как смерть. — Но что это? Кажется, у меня кончилось вино… И, схватив последнюю бутылку, Атос поднес горлышко к губам и выпил ее залпом, словно это был обыкновенный стакан. Потом он опустил голову на руки. д'Артаньян в ужасе стоял перед ним. — Это навсегда отвратило меня от красивых, поэтических и влюбленных женщин, — сказал Атос, выпрямившись и, видимо, не собираясь заканчивать притчу о графе. — Желаю я вам того же. Выпьем! — Так она умерла? — пробормотал д'Артаньян. — Еще бы! — сказал Атос. — Давайте же ваш стакан… Ветчины, бездельник! — крикнул он. — Мы не в состоянии больше пить! — А ее брат? — робко спросил д'Артаньян. — Брат? — повторил Атос. — Да, священник. — Ах, священник! Я хотел распорядиться, чтобы и его повесили, но он предупредил меня и успел покинуть свой приход».

Видимо, ошибка переводчика, лучше было использовать «упредил», а не «предупредил».

Атос сам не заметил, как стал рассказывать историю от первого лица.

«— И вы так и не узнали, кто был этот негодяй?»

Интересно! Узнав, что миледи имела клеймо, д’Артаньян тут же решил, что её брат обязательно негодяй! Почему? Может быть, Миледи просто совершила проступок, была поймана и заклеймена, а брат был порядочным человеком, но из жалости к сестре решился покинуть с ней места, где их знали, и поселиться в другом месте? Почему такая мысль не пришла в голову ни ему, ни Атосу?

«— Очевидно, первый возлюбленный красотки и ее соучастник, достойный человек, который и священником прикинулся, должно быть, только для того, чтобы выдать замуж свою любовницу и обеспечить ее судьбу. Надеюсь, что его четвертовали».

Вот какой ответ даёт Атос на вопрос д’Артаньяна! Он также ни минуты не усомнился, что брат Миледи – фальшивый, что он такое же негодяй, как и она. А какой именно? И он решил, что его также следовало повесить

Атос, который уже был пьян настолько, что сам понимал, что д’Артаньян воспринимает его как пьяного, выпил до начала рассказа дважды, несколько раз во время рассказа, после рассказа, а также ещё потом целую бутылку залпом. Даже если бы он пил совсем слабенькое вино, разбавленное, то и в этом случае ему уже полагалось бы валяться под столом. Поскольку он лил его из бутылки прямо в стакан, а последнюю бутылку прямо из горлышка залпом, ясно, что вино он пил не разбавленное. Кстати, Дюма ошибается, в те времена, которые он описывает, бутылки ещё не использовались для хранения и перевозки вина, а использовались бочки. Бутылки появились на полвека позже.

«— О, боже мой, боже! — произнес д'Артаньян, потрясенный страшным рассказом. — Что же вы не едите ветчины, д'Артаньян? Она восхитительна, — сказал Атос, отрезая кусок и кладя его на тарелку молодого человека. — Какая жалость, что в погребе не было хотя бы четырех таких окороков! Я бы выпил на пятьдесят бутылок больше».

Д'Артаньян не в силах был продолжать этот разговор, он чувствовал, что сходит с ума. Он уронил голову на руки и притворился, будто спит».

Итак, рассказ Атоса сильно подействовал на д’Артаньяна. Но он удивился, вероятно, не столько тому, что дама была заклеймена, а тому, что Атос без рассуждений, без следствия и без суда попросту её повесил, а также повесил бы и её сожителя, даже не разбираясь, был ли он также заклеймён, был ли он вором, или же просто честным человеком, обманутым ей.

«— Разучилась пить молодежь, — сказал Атос, глядя на него с сожалением, — а ведь этот еще из лучших!»

В каком смысле Атос называет д’Артаньяна лучшим? В смысле его способности выпивать! Вам приходило это в голову?

Что в сухом остатке? Клеймо воровки на плече супруги – это приговор ей и её брату! К счастью для Атоса брат исчез, иначе произошло бы двойное убийство. Атос здесь не говорит, что он сделал вид, что сам также погиб! Он распорядился её повесить, хотел распорядиться и о том, чтобы повесили её брата, которого тут же счёл её любовником. Сам он остался полновластным хозяином. Ему не было причин исчезать. Ведь он сам выше сказал, что имел право делать всё, что хотел.

«Знатный как Монморанси». Серьёзно? Семейство Монморанси включало коннетаблей! Это высший воинский пост в государстве. Не всегда он существовал, одно время его упразднили, потом снова ввели, затем снова упразднили. Фельдмаршал или Маршал Франции – ниже, чем коннетабль. Атос служит простым солдатом. История не сообщает о знатном графе де Ла Фер, знатностью равном Монморанси. Да и не графом он был бы тогда, а герцогом, пэром, или, как минимум, маркизом. Да что там. Маркизов много, таких как Монморанси – не много было. Граф де Ла Фер должен был бы в таком случае свободно общаться с Маршалом де Граммоном, герцогами Лотарингскими, с виконтом де Тюренном и прочей элитой. Что-то мы не замечаем такого высокого положения Атоса при дворе.

Дандоло – один из венецианских дожей, правитель венецианской республики. Ну что ж, если он был сеньором города Ла Фер, тогда, это действительно очень высокий уровень, но почему же мы находим его в романе «Двадцать лет спустя» всего лишь в замке Бражелон?

Нам проще было бы допустить, что оборот «Знатный как Дандоло или Монморанси» - это пьяное хвастовство.

Наутро Атос пожалел о том, что рассказал эту историю своему младшему другу. Он говорит:

«Я был вчера сильно пьян, дорогой друг. Я обнаружил это сегодня утром, почувствовав, что язык еле ворочается у меня во рту и пульс все еще учащен. Готов биться об заклад, что я наговорил вам тысячу невероятных вещей! … Когда выпью, делаюсь печален и люблю рассказывать страшные истории, которые когда-то вбила мне в голову моя глупая кормилица. Это мой недостаток, и, признаюсь, важный недостаток. Но, если отбросить его, я умею пить».

Не доверяет д’Артаньяну? Доверяет только пока пьян, а протрезвел, и жалеет об откровенности! Вот так друг!

Обратимся к сцене Атоса и Миледи, когда он отбирает у Миледи открытый патент, выданный ей кардиналом.

«— Да, миледи, — ответил Атос, — граф де Ла Фер, собственной персоной, нарочно явился с того света, чтобы иметь удовольствие вас видеть. Присядем же и побеседуем, как выражается господин кардинал».

Итак, Атос говорит, что он явился с того света. Но почему Миледи должна была считать, что он погиб? Мы нигде не встретили информацию, что его сочли умершим! В экранизации Юнгвальд-Хилькевича сказано: «Что ж граф? Не муж и не вдовец. Обоих в омут – и конец». Это совсем иная история. В этой интерпретации он утопил её и сделал вид, что сам утонул. Но ведь этого в романе нет.

«Объятая невыразимым ужасом, миледи села, не издав ни звука. — Вы демон, посланный на землю! — начал Атос. — Власть ваша велика, я знаю, но вам известно также, что люди с божьей помощью часто побеждали самых устрашающих демонов. Вы уже один раз оказались на моем пути. Я думал, что стер вас с лица земли, сударыня, но или я ошибся, или ад воскресил вас…»

Позвольте спросить, что означает обвинение, что она оказалась на его пути? Она выполняла супружеские обязанности так, что графу не в чем было её упрекнуть, он сам это признал! Это он встал на пути её счастья, поскольку из-за клейма попросту решил её убить, не разбираясь в причинах!

«При этих словах, пробудивших в ней ужасные воспоминания, миледи опустила голову и глухо застонала. — Да, ад воскресил вас, — продолжал Атос, — ад сделал вас богатой, ад дал вам другое имя, ад почти до неузнаваемости изменил ваше лицо, но он не смыл ни грязи с вашей души, ни клейма с вашего тела! Миледи вскочила, точно подброшенная пружиной, глаза ее засверкали. Атос продолжал сидеть. — Вы полагали, что я умер, не правда ли? И я тоже думал, что вы умерли. А имя Атос скрыло графа де Ла Фер, как имя леди Кларик скрыло Анну де Бейль! Не так ли вас звали, когда ваш почтенный братец обвенчал нас?.. Право, у нас обоих странное положение, — с усмешкой продолжал Атос, — мы оба жили до сих пор только потому, что считали друг друга умершими. Ведь воспоминания не так стесняют, как живое существо, хотя иной раз воспоминания терзают душу!»

Давайте тут поразмышляем. Если «братец» Миледи обвенчал их, а он, как утверждает Атос, на самом деле был её сожителем и никаким не священником по этой причине, а вором, тогда этот брак не действителен. Если же Атос признаёт, что это был её брат и священник (а он не имел доказательств того, что это не так), следовательно, по какой же причине он собирался поймать и повесить этого её «брата»? Почему он высказал надежду, что его четвертовали? Где логика, господин Атос? Где логика, господин Дюма? Далее Атос пересказывает Миледи всё, что ему известно о её жизни с момента её поступления на службу к кардиналу.

«Лицо миледи покрылось смертельной бледностью. — Вы сам сатана! — прошептала она. — Быть может, но, во всяком случае, запомните одно: убьете ли вы или поручите кому-нибудь убить герцога Бекингэма — мне до этого нет дела: я его не знаю, и к тому же он англичанин, но не троньте и волоска на голове д'Артаньяна, верного моего друга, которого я люблю и охраняю, или, клянусь вам памятью моего отца, преступление, которое вы совершите, будет последним! — Д'Артаньян жестоко оскорбил меня, — глухим голосом сказала миледи, — д'Артаньян умрет. — Разве в самом деле возможно оскорбить вас, сударыня? — усмехнулся Атос. — Он вас оскорбил и он умрет? — Он умрет, — повторила миледи. — Сначала она, потом он. У Атоса потемнело в глазах. Вид этого существа, в котором не было ничего женственного, оживил в нем терзающие душу воспоминания. Он вспомнил, как однажды, в положении менее опасном, чем теперь, он уже хотел принести ее в жертву своей чести; жгучее желание убить ее снова поднялось в нем и овладело им с непреодолимой силой. Он встал, выхватил из-за пояса пистолет и взвел курок. Миледи, бледная как смерть, пыталась крикнуть, но язык не повиновался ей, и с оцепеневших уст сорвался только хриплый звук, не имевший ни малейшего сходства с человеческой речью и напоминавший скорее рычание дикого зверя; вплотную прижавшись к темной стене, с разметавшимися волосами, она казалась воплощением ужаса. Атос медленно поднял пистолет, вытянул руку так, что дуло почти касалось лба миледи, и голосом, еще более устрашающим, оттого что в нем звучали спокойствие и непоколебимая решимость, произнес: — Сударыня, вы сию же минуту отдадите мне бумагу, которую подписал кардинал, или, клянусь жизнью, я пущу вам пулю в лоб! Будь это другой человек, миледи еще усомнилась бы в том, что он исполнит свое намерение, но она знала Атоса; тем не менее она не шелохнулась».

Вот каким был Атос. Он решился бы её убить. Миледи знала Атоса, поэтому поняла, что он это сделает. Атос не был сентиментальным. Он мог легко убить Миледи второй раз. Дюма это подчёркивает.

«— Даю вам секунду на размышление, — продолжал он. По тому, как исказились черты его лица, миледи поняла, что сейчас раздастся выстрел. Она быстро поднесла руку к груди, вынула из-за корсажа бумагу и подала ее Атосу: — Берите и будьте прокляты! Атос взял бумагу, засунул пистолет за пояс, подошел к лампе, чтобы удостовериться, что это та самая бумага, развернул ее и прочитал: «То, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства. 5 августа 1628 года. Ришелье.» — А теперь… — сказал Атос, закутываясь в плащ и надевая шляпу, теперь, когда я вырвал у тебя зубы, ехидна, кусайся, если можешь! Он вышел из комнаты и даже не оглянулся». Что-то не понятно, почему вырвать у неё бумагу о прощении в глазах кардинала, на взгляд Атоса является чем-то столь важным, что он образно говорит, что «вырвал у неё зубы»? Он полагает, что без такой бумаги Миледи не сможет решиться убить д’Артаньяна? Почему? Он настолько наивен? Видимо – так!

А теперь прочитаем сцену казни Миледи.

«Д'Артаньян, думая, что у нее есть еще возможность бежать, и боясь, что она опять ускользнет от них, выхватил из-за пояса пистолет, но Атос поднял руку. — Положите оружие на место, д'Артаньян, — сказал он. — Эту женщину надлежит судить, а не убивать. Подожди еще немного и ты получишь удовлетворение… Войдите, господа».

Любопытно! Когда Атос обнаружил клеймо, но не знал за ней никаких грехов, никакой вины, он её попросту повесил! Когда же он знает не только о клейме, но ещё и о убийствах, совершённых и спровоцированных ей, он говорит, что её надо судить, а не убивать. Не убивать? А зачем тогда палач? И разве палач – судья? Почему он приглашает палача на процедуру суда? А сами они разве судьи? Крайне странно! И ещё более странно противопоставление двух действий – судить или убивать. Но ведь он собирался и судить, и убить! Кого он обманывает? И зачем?

«Д'Артаньян повиновался: у Атоса был торжественный голос и властный жест судьи, ниспосланного самим создателем. За д'Артаньяном вошли Портос, Арамис, лорд Винтер и человек в красном плаще».

Ах, вот оно, оказывается, в чём дело! У Атоса был торжественный голос и властный жест судьи! Вот что сделало его судьёй? Ну, тогда, конечно же, другое дело!

«— Что вам нужно? — вскричала миледи. — Нам нужна, — ответил Атос, — Шарлотта Баксон, которую звали сначала графиней де Ла Фер, а потом леди Винтер, баронессой Шеффилд. — Это я, это я! — пролепетала она вне себя от ужаса. — Чего вы от меня хотите? — Мы хотим судить вас за ваши преступления, — сказал Атос. — Вы вольны защищаться; оправдывайтесь, если можете… Господин д'Артаньян, вам первому обвинять. Д'Артаньян вышел вперед. — Перед богом и людьми, — начал он, — обвиняю эту женщину в том, что она отравила Констанцию Бонасье, скончавшуюся вчера вечером! Он обернулся к Портосу и Арамису. — Мы свидетельствуем это, — сказали вместе оба мушкетера. Д'Артаньян продолжал: — Перед богом и людьми обвиняю эту женщину в том, что она покушалась отравить меня самого, подмешав яд в вино, которое она прислала мне из Виллеруа с подложным письмом, желая уверить, что это вино — подарок моих друзей! Бог спас меня, но вместо меня умер другой человек, которого звали Бризмоном. — Мы свидетельствуем это, — сказали Портос и Арамис. — Перед богом и людьми обвиняю эту женщину в том, что она подстрекала меня убить графа де Варда, и, так как здесь нет никого, кто мог бы засвидетельствовать истинность этого обвинения, я сам ее свидетельствую! Я кончил».

Среди этих трёх обвинений лишь убийство Констанции – свершившееся преступление.

Два остальных – только неудачные намерения. Вспомним, что тех, кто покушался на убийство, но не исполнил его, наши мушкетёры прощали и отпускали с миром. Когда двое подосланных убийц выстрелили, но не попали, д’Артаньян притворился убитым, упал, не выпуская шпагу из рук, и захватил заговорщиков. Один из них бросился бежать в сторону врагов и был убит, другого д’Артаньян простил и отпустил за то, что тот сообщил ему, что у первого имеется важное письмо.

А последняя фраза звучит просто как фарс!

Это же курам на смех!

«так как здесь нет никого, кто мог бы засвидетельствовать истинность этого обвинения, я сам ее свидетельствую!»

А дальше? Ну разве не фарс? Атос, который до этого говорил, что ему плевать на убийство Бекингема, так как он - англичанин, теперь вдруг почему-то пригласил англичанина Винтера и даёт ему слово для того, чтобы обвинить Миледи в убийстве именно англичан! Что за чушь?!

«Барон вышел вперед. — Перед богом и людьми, — заговорил он, — обвиняю эту женщину в том, что по ее наущению убит герцог Бекингэм! — Герцог Бекингэм убит?! — в один голос воскликнули все присутствующие. — Да, — сказал барон, — убит! Получив ваше письмо, в котором вы меня предостерегали, я велел арестовать эту женщину и поручил стеречь ее одному верному и преданному мне человеку. Она совратила его, вложила ему в руку кинжал, подговорила его убить герцога, и, быть может, как раз в настоящую минуту Фельтон поплатился головой за преступление этой фурии… Судьи невольно содрогнулись при разоблачении этих еще неведомых им злодеяний».

Вспомним, что, во-первых, Атос знал, что Миледи поручено убить Бекингема, так как подслушал её разговор с кардиналом. Во-вторых, Атос сказал ей следующее:

«Убьете ли вы или поручите кому-нибудь убить герцога Бекингема — мне до этого нет дела: я его не знаю, и к тому же он англичанин».

В-третьих, Атос сам велел отвезти миледи в порт и посадить на корабль в Англию, чтобы она покинула Францию и исполнила приказ кардинала, лишь бы была подальше.

В-четвёртых, друзья направили королеве предупреждение об этом, но они должны были понимать, что это предупреждение может не сработать.

Так чему же они удивляются? Почему все они, включая Атоса, содрогнулись, узнав об этом преступлении? Ведь Атос сам сказал, что ему нет дело до Бекингема, тем более, что он – англичанин! Вероятно, он лишь изобразил негодование перед лицом другого англичанина, лорда Винтера? Похоже, что так!

Надо признать, что в военное время исполнение функций диверсанта, который организовал убийство военного руководителя армией врага, не является преступлением в лице данного государства, в чьих интересах было осуществлено преступление. Кроме того, следствия не было, они знают это лишь со слов лорда Винтера. В целом, подобное действие в глазах кардинала, то есть первого министра и при этом также и судьи было заслугой, а не преступлением. За эту заслугу миледи, как минимум, могла получить смягчение приговора за убийство Констанции, а два других дела – лишь неудавшиеся попытки убийства, это мало что значит.

Особенно – в сравнении с убийствами на множестве дуэлей, которые позволяли себе сами мушкетёры, несмотря на то, что дуэли были запрещены, и карались смертной казнью.

«— Это еще не все, — продолжал лорд Винтер. — Мой брат, который сделал вас своей наследницей, умер, прохворав всего три часа, от странной болезни, от которой по всему телу идут синеватые пятна. Сестра, от чего умер ваш муж? — Какой ужас! — вскричали Портос и Арамис».

Обратим внимание на то, что виновность миледи в смерти брата лорда Винтера лишь предполагается, без каких-либо доказательств и даже без каких-либо оснований для такого предположения. Нет не то чтобы косвенных улик, нет вообще ничего, кроме фантазии, внезапно пришедшей на ум лорду Винтеру! С точки зрения законного суда это обвинение ничтожно, не доказано, не обосновано.

«— Убийца Бекингэма, убийца Фельтона, убийца моего брата, я требую правосудия и объявляю, что если я не добьюсь его, то совершу его сам!»

Миледи не была убийцей Фельтона. Если Фельтон поддался её провокационным чарам, и он убил Бекингема, то самого Фельтона Миледи не убивала. Бекингема она собственноручно тоже не убивала. Будь Фельтон более стойкий сторонник Бекингема, ничего бы не произошло. Убийство брата лорда Винтера не доказано. Итак, это тройное обвинение не справедливо на две трети полностью, на одну треть несущественно на территории воюющей с Англией страной. Так что все обвинения лорда Винтера в совокупности – ничтожны в глазах французского суда.

«Миледи уронила голову на руки и силилась собраться с мыслями, путавшимися от смертельного страха».

Перечитайте, что сказал Атос в начале фарса, названного им судом. Он сказал, что Миледи будет дана возможность оправдываться. Дали они ей эту возможность? Ведь ранее он сказал: «Вы вольны защищаться; оправдывайтесь, если можете» Пришла пора повторить то же самое и предоставить ей слово!

«— Теперь моя очередь… — сказал Атос и задрожал, как дрожит лев при виде змеи, — моя очередь. Я женился на этой женщине, когда она была совсем юной девушкой, женился против воли всей моей семьи. Я дал ей богатство, дал ей свое имя, и однажды я обнаружил, что эта женщина заклеймена: она отмечена клеймом в виде лилии на левом плече. — О! — воскликнула миледи и встала. — Ручаюсь, что не найдется тот суд, который произнес надо мной этот гнусный приговор! Ручаюсь, что не найдется тот, кто его выполнил!»

Оставим в стороне вторую часть фразы, обратим внимание на первую её часть. Не найдётся суд, который произнёс этот приговор. Нам далее Дюма предъявил палача, который это выполнил. Но кто же произнёс приговор? Верно говорил Штирлиц: «Запоминается последняя фраза». Здесь к процессу подключается лильский палач, который вообще-то не был приглашён для процедуры суда, он должен был лишь явиться для того, если бы суд приговорил миледи к казни. А ведь до суда, если суд справедливый, никто не может знать, каков будет приговор, не так ли? Только неправедный суд заранее знает, что не примет в расчёт никаких оправданий подсудимого!

«— Замолчите! — произнес чей-то голос. — На это отвечу я! Человек в красном плаще вышел вперед. — Кто это, кто это? — вскричала миледи, задыхаясь от страха; волосы ее распустились и зашевелились над помертвевшим лицом, точно живые. Глаза всех обратились на этого человека: никто, кроме Атоса, не знал его. Да и сам Атос глядел на него с тем же изумлением, как и все остальные, недоумевая, каким образом этот человек мог оказаться причастным к ужасной драме, развязка которой совершалась в эту минуту».

Итак, палач получил возможность высказаться совершенно случайно! Ему не следовало высказываться, вообще-то!

«Медленным, торжественным шагом подойдя к миледи на такое расстояние, что его отделял от нее только стол, незнакомец снял с себя маску. Миледи некоторое время с возрастающим ужасом смотрела на бледное лицо, обрамленное черными волосами и бакенбардами и хранившее бесстрастное, ледяное спокойствие, потом вдруг вскочила и отпрянула к стене. — Нет-нет! — вырвалось у нее. — Нет! Это адское видение! Это не он!.. —Помогите! Помогите! — закричала она хриплым голосом и обернулась к стене, точно желая руками раздвинуть ее и укрыться в ней. — Да кто же вы? — воскликнули все свидетели этой сцены. — Спросите у этой женщины, — сказал человек в красном плаще. — Вы сами видите, она меня узнала. — Лилльский палач! Лилльский палач! — выкрикивала миледи, обезумев от страха и цепляясь руками за стену, чтобы не упасть. Все отступили, и человек в красном плаще остался один посреди комнаты. — О, пощадите, пощадите, простите меня! — кричала презренная женщина, упав на колени. Незнакомец подождал, пока водворилось молчание. — Я вам говорил, что она меня узнала! — сказал он. — Да, я палач города Лилля, и вот моя история».

Итак, сами того не подозревая, пятеро дворян включили в число обвинителей ещё и палача. Имели ли они на это право? И вот ещё главное – на обвинения, которые высказали они, не было предоставлено возможности ответить, оправдаться, хотя бы частично. Здесь Дюма описывает сильнейшее психологическое давление шестерых мужчин на беспомощную женщину. Послушаем же палача.

«Эта молодая женщина была когда-то столь же красивой молодой девушкой. Она была монахиней Тамплемарского монастыря бенедиктинок. Молодой священник, простосердечный и глубоко верующий, отправлял службы в церкви этого монастыря. Она задумала совратить его, и это ей удалось: она могла бы совратить святого. Принятые ими монашеские обеты были священны и нерушимы. Их связь не могла быть долговечной — рано или поздно она должна была погубить их.

Молодая монахиня уговорила своего любовника покинуть те края, но для того, чтобы уехать оттуда, чтобы скрыться вдвоем, перебраться в другую часть Франции, где они могли бы жить спокойно, ибо никто бы их там не знал, нужны были деньги, а ни у того, ни у другого их не было. Священник украл священные сосуды и продал их; но в ту минуту, когда любовники готовились вместе уехать, их задержали». Прервём эмоциональный рассказ палача и спросим его и читателей. Сказано ли здесь, что миледи была воровкой? Сказано ли здесь, что это она уговорила священника украсть священные сосуды и продать их? Если бы это было так, тогда, вероятно, палач так бы и сказал: «Она уговорила моего брата украсть священные сосуды» или даже «Она помогала ему украсть священные сосуды».

Ничего подобного он не сказал, хотя он её ненавидит настолько, что готов убить. Следовательно, он не имел оснований так говорить. Она виновна лишь в том, что стала любовницей священника. Такая же точно вина впоследствии лежала на герцогине де Шеврёз, которая решила соблазнить Атоса, полагая, что он – священник. Почему никто не казнил герцогиню де Шеврёз? Почему Атос не подумал в этот момент, что она, как оказалось, не воровка, а всего лишь любовница вора? Ведь есть же разница между тем, чтобы быть воровкой или тем, чтобы иметь связь с вором! Даже, между прочим, законы весьма многих стран освобождают жену от доноса на своего мужа, а церковные наставления прямо говорят: «Да убоится жена мужа своего». А сожительство – это по сути тот же брак. Если она полюбила и стала жить как с супругом, а её гражданский муж совершил воровство, чтобы обеспечить жизнь, разве она из-за этого становится преступницей?

Далее палач говорит, что их задержали, но он не добавил, что их ещё и бросили в тюрьму. Её за что?

«Неделю спустя она обольстила сына тюремщика и бежала. Священник был приговорен к десяти годам заключения в кандалах и к клейму. Я был палачом города Лилля, как подтверждает эта женщина. Моей обязанностью было заклеймить виновного, а виновный, господа, был мой брат!»

Что ж, она сбежала из тюрьмы, соблазнив сына тюремщика. Соблазнила – не факт, что действительно стала сожительствовать, может быть лишь пообещала. Так что её и в проституции нельзя обвинить, нет свидетельств, нет данных, нет доказательств.

«Тогда я поклялся, что эта женщина, которая его погубила, которая была больше чем его сообщницей, ибо она толкнула его на преступление, по меньшей мере разделит с ним наказание. Я догадывался, где она укрывается, выследил ее, застиг, связал и наложил такое же клеймо, какое я наложил на моего брата».

Иными словами, палач превысил свои полномочия. Он не имел право сам накладывать клеймо на человека без приговора суда. В этом случае преступником является палач, а миледи – жертва преступления. Именно так.

«На другой день после моего возвращения в Лилль брату моему тоже удалось бежать из тюрьмы. Меня обвинили в пособничестве и приговорили к тюремному заключению до тех пор, пока беглец не отдаст себя в руки властей. Бедный брат не знал об этом приговоре. Он опять сошелся с этой женщиной: они вместе бежали в Берри, и там ему удалось получить небольшой приход. Эта женщина выдавала себя за его сестру». Видимо, тюрьма не слишком хорошо охранялась, если и любовнику Миледи удалось бежать, да ещё и на другой день, то есть уже после одного случившегося побега власти тюрьмы не сделали выводов и не ужесточили надзор за заключёнными. Это говорит о том, что бежать из тюрьмы было не сложно. Стоит ли упрекать шестнадцатилетнюю девушку за то, что она не пожелала сидеть в тюрьме за преступление своего сожителя и сбежала при первой же возможности?

Вельможа, во владениях которого была расположена приходская церковь, увидел эту мнимую сестру и влюбился в нее, влюбился до такой степени, что предложил ей стать его женой. Тогда она бросила того, кого уже погубила, ради того, кого должна была погубить, и сделалась графиней де Ла Фер…»

Итак, Атос угадал, что священник, который выдавал себя за её брата, был её любовником.

«Тогда мой бедный брат, впав в безумное отчаяние и решив избавиться от жизни, которую эта женщина лишила и чести и счастья, вернулся в Лилль. Узнав о том, что я отбываю вместо него заключение, он добровольно явился в тюрьму и в тот же вечер повесился на дверце отдушины своей темницы».

Эта часть рассказа не должна шокировать Атоса. Это именно тот человек, который обвенчал Атоса и Миледи, и которого Атос сам хотел повесить, даже не разбираясь, виновен он, или нет. Атос выразил надежду, что его четвертуют. Но он повесился. Как-то странно, что этот самый священник, который был любовником Миледи, от отчаяния повесился, но именно он, если верить Атосу, обвенчал их. Вы можете в это поверить? Он был в отчаянии от этого брака, и он же сам этот брак и заключил? Очень странно! И теперь, как мы понимаем, обвенчал Атоса не священник, а беглый заключённый, вор. Этот брак следовало считать недействительным. Брак, заключённый человеком, не являющимся священником, не может быть действительным, даже если он был выполнен в церкви и по всем внешним правилам. Ведь тогда любой мог бы заключать брак! Такое разрешается лишь капитану на корабле и королю. Значит, брак миледи с братом лорда Винтера следует считать действительным.

«Впрочем, надо отдать справедливость: осудившие меня власти сдержали слово. Как только личность самоубийцы была установлена, мне возвратили свободу. Вот преступление, в котором я ее обвиняю, вот за что она заклеймена!»

Итак, эта пламенная речь добавила понимания, что, во-первых, Миледи поставили клеймо незаконно, во-вторых, она виновна лишь в том, что влюбилась в священника и согласилась с ним сбежать, не выдала его властям, когда он украл священные сосуды, и сбежала из тюрьмы, когда получила такую возможность, поскольку тюрьма охранялась слабо, и нашёлся сообщник, прельстившийся её красотой. Достаточно ли это для смертной казни?

Далее разыгрывается фарс. Миледи не предоставили возможность защищаться. Возможно, что она от ужаса не могла говорить, на это никто не обращал внимания. Следовало дать ей возможность успокоиться и постараться оправдаться. Кроме того, что она отравила Констанцию, остальные преступления не настолько тяжелые, чтобы рассматривать их этим незаконным судилищем. Они не тянут на смертную казнь.

Обвинение в смерти Констанции Миледи должен был бы предъявить её муж, господин Бонасье, и никто иной. Его следовало позвать на это судилище, его следовало бы спросить, какого наказания он требует, и смею предполагать, что господин Бонасье сказал бы, что требует передачи дела в суд, в законный государственный суд.

Далее Атос продолжает изображать из себя судью, но судью пристрастного, который не дал слова в защиту самой себе Миледи, и не спросил, имеются ли у неё свидетели, которые могли бы дать показания в её пользу. Все по очереди потребовали в качестве наказания смертной казни.

«Миледи испустила отчаянный вопль и на коленях проползла несколько шагов к своим судьям. Атос поднял руку. — Шарлотта Баксон, графиня де Ла Фер, леди Винтер, — произнес он, — ваши злодеяния переполнили меру терпения людей на земле и бога на небе. Если вы знаете какую-нибудь молитву, прочитайте ее, ибо вы осуждены и умрете. Услышав эти слова, не оставлявшие ей ни малейшей надежды, миледи поднялась, выпрямилась во весь рост и хотела что-то сказать, но силы изменили ей: она почувствовала, что властная, неумолимая рука схватила ее за волосы и повлекла так же бесповоротно, как рок влечет человека. Она даже не пыталась сопротивляться и вышла из домика».

Рука схватила за волосы! Неслыханно! По какому праву палачу позволили так издеваться над женщиной перед казнью?

Далее зачем-то Дюма изображает Гримо и Мушкетона жадными до денег и ненадёжными слугами.

«— Обещаю тысячу пистолей каждому из вас, если вы поможете мне бежать! Но если вы предадите меня в руки ваших господ, то знайте: у меня есть здесь поблизости мстители, которые заставят вас дорого заплатить за мою жизнь! Гримо колебался. Мушкетон дрожал всем телом. Атос, услыхавший голос миледи, быстро подошел; лорд Винтер последовал его примеру. — Уберите этих слуг, — предложил он. — Она что-то говорила им — на них уже нельзя полагаться. Атос подозвал Планше и Базена, и они сменили Гримо и Мушкетона».

Не странен ли этот эпизод? Именно Гримо и Мушкетон были самыми преданными слугами Атоса и Портоса. Базен, как вы помните, имел свои виды стать причетником и так далее, а Планше и вовсе покинул д’Артаньяна, и даже сражался на стороне фрондёров, то есть против союзников своего бывшего хозяина. Впрочем, он не поднимал руку непосредственно на него. Но всё же Мушкетон был настолько предан, что умер от горя, узнав о смерти Портоса, а Гримо вообще превратился в безмолвного слугу, годного на что угодно, и надежнейшего сверх всякой меры! А вот ещё поток взаимных оскорблений перед казнью. Миледи овладела собой для того, чтобы, наконец, говорить со своими будущими убийцами.

«— Вы трусы, вы жалкие убийцы! Вас собралось десять мужчин, чтобы убить одну женщину! Берегитесь! Если мне не придут на помощь, то за меня отомстят! — Вы не женщина, — холодно ответил Атос, — вы не человек — вы демон, вырвавшийся из ада, и мы заставим вас туда вернуться! — О добродетельные господа, — сказала миледи, — имейте в виду, что тот, кто тронет волосок на моей голове, в свою очередь будет убийцей! — Палач может убивать и не быть при этом убийцей, сударыня, — возразил человек в красном плаще, ударяя по своему широкому мечу. — Он последний судья, и только. Nachrichter, как говорят наши соседи — немцы».

Но ведь Миледи права. Пять дворян, четверо слуг и палач – десять человек собрались, чтобы убить одну женщину. Палач неправ. Он говорит, что палач может убивать и при этом не быть убийцей. Но палач имеет право убивать лишь по приговору суда. Законного суда не было. Следовательно, палач в данном случае – убийца, а остальные – его сообщники.

«— Но если я виновна, если я совершила преступления, в которых вы меня обвиняете, — рычала миледи, — то отведите меня в суд! Вы ведь не судьи, чтобы судить меня и выносить мне приговор! — Я предлагал вам Тайберн, — сказал лорд Винтер, — отчего же вы не захотели? — Потому что я не хочу умирать! — воскликнула миледи, пытаясь вырваться из рук палача. — Потому что я слишком молода, чтобы умереть! — Женщина, которую вы отравили в Бетюне, была еще моложе вас, сударыня, и, однако, она умерла, — сказал д'Артаньян. — Я поступлю в монастырь, я сделаюсь монахиней… — продолжала миледи. — Вы уже были в монастыре, — возразил палач, — и ушли оттуда, чтобы погубить моего брата».

Вам не кажется, что этот диалог – софистика, издевательство людей, осознающих свою силу, над женщиной, лишённой какой-либо защиты?

Она спрашивает, почему они не отдадут её в суд, Винтер отвечает, что у неё была такая возможность, но она отказалась. Так ведь Винтер предлагал ей, чтобы он отдал её в английский суд! А она – гражданка Франции! Она ведь говорит о нынешней ситуации, а не о прошлой, не правомочно сопоставлять прошлую ситуацию и на этой основе отказывать в правах в нынешней ситуации. Если бы Атос спросил: «Сударыня, хотите ли вы, чтобы мы передали вас уголовному суду Франции, или же вы предпочитаете отдать свою судьбу на наш суд?» и она ответила бы, что предпочитает их суд, тогда и только тогда можно было бы отвечать, что Миледи сама отказалась от законного суда. Да и в этом случае их судилище не стало бы законным, оно всё равно оставалось бы насилием, самосудом. Пропустим несколько строк.

«Д'Артаньян был моложе всех, и он не выдержал: — Я не могу видеть это ужасное зрелище! Я не могу допустить, чтобы эта женщина умерла таким образом! Миледи услышала его слова, и у нее блеснул луч надежды. — Д'Артаньян! д'Артаньян! — крикнула она. — Вспомни, что я любила тебя! Молодой человек встал и шагнул к ней. Но Атос выхватил шпагу и загородил ему дорогу. — Если вы сделаете еще один шаг, д'Артаньян, — сказал он, — мы скрестим шпаги! Д'Артаньян упал на колени и стал читать молитву. — Ну, палач, делай свое дело, — проговорил Атос. — Охотно, ваша милость, — сказал палач, — ибо я добрый католик и твердо убежден, что поступаю справедливо, исполняя мою обязанность по отношению к этой женщине».

Вот, оказывается, как! Добрый католик считает, что самосуд – это правильно! Что-то новенькое!

И вот ещё фарс:

«Атос подошел к миледи. — Я прощаю вам, — сказал он, — все зло, которое вы мне причинили. Я прощаю вам мою разбитую жизнь, прощаю вам мою утраченную честь, мою поруганную любовь и мою душу, навеки погубленную тем отчаянием, в которое вы меня повергли! Умрите с миром!»

Серьёзно? Утраченная честь? Видели ли вы, дорогие читатели, что на протяжении всех трёх книг трилогии Атос вёл себя как человек, который утратил свою честь? В чём конкретно он пострадал? Он её повесил! Не удалось – изловил и убил руками палача. Отрубил голову для верности. Чтобы уже никогда не воскресла. На этом все его проблемы с понятием «честь» завершены. Никакого морального ущерба в глазах других людей он не понёс. Он спокойно и гордо говорил с тремя Королями – Людовиком Тринадцатым, Людовиком Четырнадцатым и Карлом Первым, принимал от королей ордена и гордо их носил. Вообще он вёл себя довольно высокомерно, как человек, чья честь не подлежит никакому сомнению! И вот тут он говорит о какой-то гипотетически утраченной чести? Что за бред!

Дальше вы знаете. Все остальные дворяне тоже сказали, что прощают миледи, кроме палача. Палач не сказал, что её прощает. А ведь он-то был основным виновником всех её несчастий! Не заклеймил бы он её незаконно, она была бы графиней де Ла Фер, жила бы счастливо, надо думать!

Совершенно не понятно, почему Миледи не сказала: «Пощадите меня ради моего сына! У меня есть сын! Лорд Винтер, это ваш племянник!»

Вероятно, у неё не было сил?

Почему она не сказала, что она не убивала своего мужа? Ведь доказательств у лорда Винтера не было никаких! Даже если она действительно его отравила, доказать это нельзя, если она – исчадие ада, хитрая, лживая, порочная, она должна была бы попытаться это сделать.

Почему она не сказала, что действовала в Англии по поручению кардинала, и только на нём лежит ответственность за её действия, только он может судить её?

Почему она не сказала, что покушения на жизнь, в которых её обвиняет д’Артаньян, были проявлением мести слабой женщины, к которой он коварно проник, воспользовался ей обманным путём, и нет в мире такого мужчины, который после подобной подлости не вызвал бы в обманутой женщине справедливой ненависти, и нет такой женщины, которая не имела бы в этом случае права на месть?

Ну а в отношении Констанции ведь ещё следовало бы доказать, что она была отравлена именно ей. Следствия не было, экспертиза не проводилась. Может быть, она умерла от других причин? Атос понюхал стакан с вином? Ну и что? Мало ли?

Ерунда!

Она могла сказать, что хотела отравиться сама, но перепутала стакан в страхе. Или что Констанция сама схватила этот бокал, и она не успела её остановить. Смерть по неосторожности.

А почему Атос и его друзья не ответили ей: «Мы не передадим вас законному суду, потому что знаем, что за вас в этом случае вступятся силы, против которых мы бессильны. Законный суд в данном случае оправдает ваши преступления или отметёт их как недоказанные, тогда как мы совершенно точно знаем о вашей несомненной виновности!»

Это было бы во всяком случае хотя бы какое-то оправдание им. Оно не прозвучало, читатели его не получили, и Миледи его не услышала. Отсюда сцена с этим убийством выглядит очень странно, диссонансом. Весьма сомнительно в этом плане называть мушкетёров благородными, смелыми, справедливыми, сильными. Убийство Миледи – это их слабость. Права она – десять мужчин на одну женщину! Позор.

Итак, Атос страстно хотел убить Миледи, даже пригрозил д’Артаньяну, что скрестит с ним шпаги.

Причин для этой ненависти маловато!

А теперь роман «Двадцать лет спустя»

Арамис прицелился в Мордаунта. Гримо кричит «Стреляйте!».

«Атос схватил дуло карабина и не дал выстрелить».

Прошло немного времени, и Атос раскаялся.

«— Положительно, Арамис, — сказал Атос, — мне кажется, что я напрасно удержал вас».

После этого Мордаунт убивает лорда Винтера. Мордаунт хочет убить Атоса и Арамиса, пытается получить их в своё распоряжение. Атос понимает, для чего он это хочет. Они устраивают побег, чтобы спасти свои жизни. Мордаунт – смертельный враг Атоса. Во время казни Короля Карла у Атоса появляется ещё один враг, более значительный в его глазах. Это – человек, согласившийся стать палачом, чтобы казнить Короля. Атос несказанно рад, что д’Артаньян его выследил, и что этого человека можно будет убить. Когда он узнаёт, что этот человек и есть Мордаунт, он не отказывается от этой мысли. Всё логично.

Они пришли, чтобы убить Мордаунта, в этом нет сомнений. Они говорят, что будут драться с ним все четверо по очереди. Если не устоит первый, будет сражаться следующий, и так далее. У Мордаунта нет шансов победить четырёх опытных фехтовальщиков в одиночку последовательно. Ведь он устанет, он получит раны. Если Атос хотел бы разыграть благородство, он должен был бы сказать, что дуэль будет только с одним из них, и если Мордаунт победит, он волен мирно уйти! Но таких условий ему не предлагается. И вот Мордаунт говорит, что у него мало шансов убить всех четверых, и поэтому первым он выбирает Атоса. Но когда Мордаунт предлагает, чтобы первая дуэль состоялась именно с ним, с Атосом, Атос вдруг заявляет, что это невозможно!

Он отказывается от дуэли. Действительно, Мордаунт имеет все основания назвать его трусом. Ведь получается, что Атос – единственный, кто не будет драться, следовательно, не будет рисковать получить ранение, будет непричастен к смерти Мордаунта, но ведь он и не заступается за него, не отговаривает друзей. Он желает убить Мордаунта руками своих друзей, но не своими руками. Что в этом благородного? Если Атос подозревает, что Мордаунт может оказаться его сыном, тогда он должен был бы поговорить с ним, попытаться воздействовать на него.

А могут ли быть причины у Атоса для таких подозрений? Откуда? Ведь Мордаунт всюду называл себя племянником лорда Винтера. Следовательно, он родился в браке, а не до брака! Поэтому у Атоса не может быть причин считать Мордаунта своим сыном. Так почему тогда он себя так ведёт?

Ответ предельно прост. Не ищите логики в поступках Атоса. Он – предельно ИМПУЛЬСИВНЫЙ ЧЕЛОВЕК. Его действия подчас совершенно непонятны.

Это одна из причин, почему я взялся за перо и в своём фанфике пытаюсь реабилитировать Атоса, Арамиса и д'Артаньяна, хотя бы в собственных глазах.

Портос в реабилитации не нуждается.

А ещё сопоставьте сцену беззаконного суда мушкетёров над Миледи со сценой беззаконного суда английского трибунала над Королём Карлом Первым. Карл виновен в гибели десятков тысяч граждан, но оправдывается лишь тем, что данный суд незаконен и не имеет права судить его. Миледи виновна непосредственно только в смерти Констанции, все остальные обвинения касаются лишь её соучастия. Она виновна лишь косвенно в смерти двух англичан, подозревается в убийстве ещё одного англичанина, но это не доказано. Также из-за того, что она бросила беглого священника но предпочла знатного графа этот священник повесился. Это не преступление, но за это она была незаконно заклеймена.

Короля Карла судит трибунал, назначенный парламентом, около сотни человек. Карл виновен в смерти десятков тысяч граждан. Атос и его трое друзей пытаются спасти Карла от смерти. Миледи они сами судили за смерть Констанции и косвенную вину в смерти ещё одного - Бекингема. Фельтон был убит не по её вине, а за своё преступление, священник повесился сам, виновность её в смерти её второго мужа никак не доказана. Две смерти, из них лишь одно - убийство. Никем не избранные судьи, сами себя назначили, сами приговорили к такому же точно наказанию - отсечению головы! Два таких разных суда! Мы обязаны сочувствовать трибуналу, и обязаны пожалеть о Миледи. Но талант Дюма сделал с нами невозможное. Мы, читатели, сочувствуем неправедному суду мушкетёров и возмущены праведным судом трибунала над Королём Карлом.

Глава 21. Самая лучшая глава от Александра Дюма

Самая лучшая глава от Александра Дюма

На мой взгляд, одна из лучших глав, или даже, может быть, самая лучшая – это Глава XXIII. «Как д’Артаньян выполнил поручение короля» из романа «Виконт де Бражелон, или десять лет спустя»

Задолго до того, как появился жанр детектива и завоевал всеобщую любовь, Александр Дюма небольшой главой изображает нам капитана мушкетёров д’Артаньяна в виде будущего прообраза великого сыщика всех времён и народов Шерлока Холмса.

«В то время как король отдавал эти последние распоряжения, чтобы выяснить истину, д’Артаньян, не теряя ни секунды, побежал в конюшню, взял фонарь, сам оседлал лошадь и направился к месту, указанному его величеством. Согласно данному обещанию, он никого не видел и ни с кем не разговаривал и довел свою добросовестность до того, что обошелся без помощи слуг и конюхов.

Д’Артаньян был из числа людей, которые считают своей обязанностью в трудные минуты выказать все лучшие качества.

Пустив коня галопом, мушкетер через пять минут был в роще, привязал коня к первому попавшемуся дереву и пошел пешком на поляну. Он с полчаса тщательно осматривал ее с фонарем в руках, затем молча сел на лошадь и шагом вернулся в Фонтенбло, погруженный в размышления».

Именно так! Полчаса осмотра полянки при тусклом свете фонаря, ночью! Что можно обнаружить на месте событий? Учтите, что ещё и прошёл дождь. Конечно, автор очень сильно утрирует таланты своего героя, а также использует иные условности. Мы должны поверить, что трава сохранила все следы, что по дороге с тех пор никто не проехал, также надо отметить, что д’Артаньян, по-видимому, должен был ещё и тщательно изучить следы на дороге, и по этой дороге не должен был проехать никто ни до ни после того, как проехали участники дуэли! Полчаса на осмотр поляны явно недостаточно! Обратные следы лошадей должны были бы частично затоптать следы по дороге туда, и так далее.

Ну и ещё можно придраться ко многому, однако, давайте прочитаем тот момент, который описывает, как д’Артаньян докладывал Королю о результатах своих исследований.

«Король поднял голову и увидел д’Артаньяна.

— Ну что, сударь, узнали что-нибудь?

— Да, государь.

— Что же вы увидели?

— Приблизительно вот что, государь… — сказал д’Артаньян.

— Я просил у вас точных сведений.

— Я постараюсь быть как можно более точным. Погода благоприятствовала только что произведенному мною расследованию: сегодня вечером шел дождь, и дороги развезло…

— К делу, господин д’Артаньян!»

Этот диалог крупными мазками рисует характеры героев. Д’Артаньян использует слово «приблизительно» поскольку ведь метод изучения следов не может дать гарантии, но Король требует точности, и д’Артаньян не возражает, но и не обещает точности, а даёт обтекаемую формулировку – «постараюсь быть как можно более точным».

«— Государь, ваше величество сказали мне, что на поляне в роще Рошен лежит мертвая лошадь; поэтому я прежде всего стал изучать состояние дорог. Я говорю — дорог, потому что в центре поляны пересекаются четыре дороги. Свежие следы виднелись только на той, по которой я сам приехал. По ней шли две лошади бок о бок; восемь копыт явственно отпечатались на мягкой глине. Один из всадников торопился больше, чем другой. Следы одной лошади опережают следы другой на половину корпуса».

Нам кажется, Дюма здесь что-то напутал. «В центре поляны пересекаются четыре дороги». Это уже не поляна, а какой-то редкостный перекрёсток. По-видимому, всё же Дюма имел в виду, что пересекаются две дороги, или четыре дороги не пересекаются, а сходятся. То есть к центру поляны можно подъехать четырьмя различными дорогами. А если бы пересекались четыре дороги, то к центру поляны вели бы восемь различных путей.

Вот интересно, как можно установить, что следы одной лошади опережают следы другой? Но при этом они ехали бок о бок? И если одна лошадь опережает, то обязательно ли этот всадник торопился? Быть может, он просто показывал дорогу второму? Хотя, если они ехали бок о бок, то, мне кажется, они не торопились, ведь если бы они торопились, то ехали бы галопом или рысью. Вероятнее всего для того, чтобы не загнать коней, они чередовали бы галоп на открытом месте и рысь на более закрытых дорогах, но по дороге не удобно ехать бок о бок галопом или рысью. Если они ехали бок о бок, то я бы сказал, что они беседовали всё время, пока ехали, и при этом не очень спешили. Так едут друзья, но не враги. Едва ли так должны были ехать на дуэль!

«— Значит, вы уверены, что они приехали вдвоем? — спросил король.

— Да, государь. Лошади крупные, шли мерным шагом; они хорошо вымуштрованы, потому что, дойдя до перекрестка, повернули под совершенно правильным углом».

Не вполне понятно, что означает «повернули под совершенно правильным углом». Любой угол – правильный. И любой поворот коня – не под углом, а ко какой-то дуге. Может быть, дуга имела очень маленький радиус? Это можно обеспечить лишь в том случае, если конь поворачивается на месте. Едва ли всадник будет так совершать поворот при езде, если это – не цирковое представление. Если дорога поворачивает, то они должны были следовать повороту дороги. Но тогда тот, кто находится на внутренней стороне угла, проделывает меньшее расстояние, конь на внешней стороне должен описать дугу большего радиуса.

«— Дальше!

— Там всадники на минуту остановились, вероятно, для того, чтобы столковаться об условиях поединка. Один из всадников говорил, другой слушал и отвечал. Его лошадь рыла ногой землю; это доказывает, что он слушал очень внимательно, опустив поводья».

Мы верим автору. Может быть, напрасно? Почему если отпустил поводья, то обязательно именно слушал внимательно? Слушать и одновременно управлять конём – это не сложно. Если отпустить поводья, то большинство коней будут не рыть ногой землю, а опустят голову и будут стараться поесть траву на обочине дороги. Тем более – на лесной полянке! Она там такая вкусная! Кони предпочитают есть всегда, когда им дана такая возможность. Именно поэтому всадник не отпускает поводья, если не хочет, чтобы конь стал кормиться, а если отпускает поводья, то конь будет кормиться, и, вероятно, захочет сойти с места. Так что внимательно слушать означает не отъезжать далеко, следовательно, не отпускать поводья, а заставлять коня стоять на месте всё-таки.

«— Значит, был поединок?

— Без всякого сомнения.

— Продолжайте, вы тонкий наблюдатель.

— Один из всадников остался на месте — тот, кто слушал; другой переехал поляну и сперва повернулся лицом к своему противнику. Тогда оставшийся на месте пустил лошадь галопом и проскакал две трети поляны, думая, что он едет навстречу своему противнику. Но тот двинулся по краю площадки, окруженной лесом».

Обратите внимание, что д’Артаньян не сказал, что действия происходили ночью, в темноте. Почему же тогда всадники не видели друг друга? И разве можно назвать честным поединком стрельбу в полной темноте? К тому же, полная темнота – большая редкость. Иногда имеется свет от луны, или от звёзд. И это делает поединок ещё более бесчестным, ведь человек, находящийся посреди поляны, виден даже при свете звёзд, а человек, который замер на краю поляны, сливается с кустами!

В двадцатой главе, где дано описание самой дуэли, сказано о звёздном свете:

«Звездный свет, как говорит Корнель, сконцентрирован на этом месте; естественной границей служат деревья, окружающие площадку, точно стеной».

Итак, стартовые условия дуэли были бесчестными! Звёздный свет освещает центр поляны. Де Гиш начал движение с центра поляны, а де Вард – с края поляны, где было темно. Почему же де Гиш не понимал, что условия не равные? Он – на виду, он должен понимать, что его отлично видно, де Вард в тени деревьев, его не видно, но дуэль начинается? Странно!

Почему д’Артаньян называет такой поединок честным, совершенно не понятно!

«— Вам не известны имена, не правда ли?

— Совершенно неизвестны, государь. Но ехавший по опушке сидел на вороной лошади.

— Откуда вы узнали это?

— Несколько волос из ее хвоста остались на колючках кустарника, растущего по краю поляны».

Читатель может удивиться: «А что все лошади обязательно однотонные? Не может быть чёрного волоса у коней, чей окрас – пятнистый?» Тут у нас есть ответ. Как правило, для мушкетёров отбирались кони одного цвета, и, по-видимому, для знатных дворян тоже. Даже назывались они так: чёрные мушкетёры, серые мушкетёры – по цвету масти коней. Так что тут мы поздравляем Дюма, он прав.

«— Продолжайте.

— Другую лошадь мне нетрудно описать, потому что она лежит мертвая на поле битвы.

— Отчего же она погибла?

— От пули, которая пробила ей висок.

— Пистолетной или ружейной?

— Пистолетной, государь. И рана лошади выдала мне тактику того, кто ее убил. Он поехал вдоль опушки леса, чтобы зайти своему противнику во фланг. Я прошел по его следам, видным на траве.

— Следам вороной лошади?

— Да, государь.

— Продолжайте, господин д’Артаньян».

Мне как-то не кажется честной дуэль, где противник, воспользовавшись темнотой, старается покинуть то место, где, по мнению противника, он должен находиться, а вместо того, чтобы стоять лицом к лицу, заходит с фланга, то есть сбоку на противника.

«— Теперь, чтобы ваше величество могли ясно представить себе позицию противников, я покину стоявшего всадника и перейду к тому, который скакал галопом.

— Хорошо.

— Лошадь этого всадника была убита наповал.

— Как вы узнали это?

— Всадник не успел соскочить с седла и упал вместе с конем, и я видел след его ноги, которую он с трудом вытащил из-под лошади. Шпора, придавленная тяжестью корпуса, взбороздила землю».

Стоп, стоп, стоп! Галоп?!? На дуэли? В полной темноте?!? Да ладно!!! На галопе ведь невозможно прицелиться! Дюма пишет "Мягкий галоп". Иноходец? Вряд ли. В те времена на иноходцах могли ездить только Короли. Это были очень редкие кони. Чего же хотел граф де Гиш? Сделать из себя шумную мишень, по которой удобно стрелять в темноте? Как и куда можно мчаться ночью галопом? На полянке? Галопом он преодолел бы любую поляну в считанные секунды. Его противник не смог бы за это время скрытно проехать по краю поляны! Напомню, что прямая – это кратчайший путь! Давайте представим себе условно круглую поляну. Оба всадника доезжают до середины поляны. Затем один едет дальше до конца поляны и зачем-то разворачивается лицом к противнику, хотя ехать к нему навстречу не собирается. Затем он, по-видимому, должен крикнуть, что готов к дуэли, после этого он поворачивается вбок и тихонько шагом объезжает поляну по дуге, а всадник за это время галопом едет вперёд? И как может противник успеть проехать эту часть дуги шагом, если де Гиш едет по прямой линии галопом? Дюма сообщает, что де Гиш проехал две трети пути, следовательно, его противник проехал бы треть пути, если бы ехал прямо, но так как он ехал по дуге, огибая поляну, то он должен был проехать больший путь, то есть почти такой же, как и путь де Гиша! Но ехал при этом шагом! А де Гиш – галопом? Чудеса!

Далее. Представьте себе, что у вас на ногах сапоги со шпорами. Далее конь убит и падает, придавливая вашу ногу со шпорой к земле. Сколько времени понадобится вам, чтобы вытащить ногу со шпорой из-под коня? У вас нога в стремени, на пятке – острая шпора, вонзившаяся в землю, на ноге вашей лежит коняга весом в 600 – 700 килограммов! Ответ такой: вы самостоятельно не сможете высвободиться, скорее всего. Нога у вас будет сломана почти гарантировано. Но даже если не будет она сломана, вытащить ногу из-под коня, ногу со шпорой, будет очень непросто. А если и вытащите, не побежите, как это сделал де Гиш.

В одиночку если вы справитесь с этой задачей за полчаса-час, тогда вы очень сильный, мужественный и целеустремлённый человек. Вероятнее всего, вы вытащите ногу из сапога, это проще, чем вытащить ногу в сапоге со шпорой, застрявшую в стремени и придавленную трупом коня.

«— Хорошо. А что он стал делать, поднявшись на ноги?

— Пошел прямо на противника».

Не пошёл, побежал, так сказано в двадцатой главе. Следопыт д'Артаньян не смог по следам увидеть разницу? Пусть так.

Итак, пошёл. Прямо на противника. Куда – прямо? Туда, откуда прогремел выстрел? Но противник был на коне, он мог сменить своё положение, пока де Гиш вытаскивал ногу! Вытащил ногу и пошёл прямо на противника, а противник стоял и ждал, пока тот вытащит ногу? Ну если бы дело происходило днём, и если бы секунданты скомандовали: «Стойте и не двигайтесь!», и если бы он их послушался… Дело происходило в потёмках, де Вард оставался верхом на коне. Если де Гиш не видел, где находится всадник на коне, когда припустил галопом, как он полагал, навстречу противнику, а противник в это время находился сбоку, то как он потом выстрелил и сбил шляпу? Диву даюсь! Но когда читаешь эту главу впервые, восхищаешься прозорливости д’Артаньяна. Удивление приходит позднее, когда перечитываешь. Если перечитываешь! И если задумываешься. Важное дополнение!

«— Все еще находившегося на опушке леса?

— Да, государь. Потом, подойдя к нему ближе, он остановился, заняв удобную позицию, так как его каблуки отпечатались рядом, выстрелил и промахнулся.

— Откуда вы знаете, что он промахнулся?

— Я нашел пробитую пулей шляпу.

— А, улика! — воскликнул король.

— Недостаточная, государь, — холодно отвечал д’Артаньян, — шляпа без инициалов, без герба; на ней красное перо, как на всех шляпах; даже галуны самые обыкновенные».

Стоп! Почему красное перо – обычное, как на всех шляпах? Красное перо уже ограничивает круг владельцев шляпы. В те времена шляпы не покупали в магазинах, их делали на заказ, конечно же. Уж во всяком случае, шляпы знатных господ были у всех индивидуальные. По шляпе легко можно было бы опознать её владельца, я полагаю, если речь не шла о форменной шляпе мушкетёров. Но по перу можно было бы опознать, к какой именно роте принадлежит владелец шляпы.

Для сравнения прочитаем описание того, как въехал Людовик Четырнадцатый в Париж после своей свадьбы. «Первую бригаду из 76 человек отличали шляпы с пышными белыми перьями, — пишет Жан-Кристиан Птифис в книге «Истинный д’Артаньян». — На головах 72 человек второй бригады красовались шляпы с белыми, желтыми и чёрными перьями. У следующих 52 человек перья были белые, синие и чёрные, у последних 60 — белые и зелёные». Итак, шляпы были украшены перьями двух или трёх цветов, или одним, при условии, что это – белый. Возможно, белый был обязательным во время праздников. Белое перо было бы нежелательным для дуэлянта в сумерках. Противник де Гиша знал, что едет на дуэль в сумерках, поэтому выбрал шляпу, по-видимому, чёрную, с красным пером, красное в темноте также не столь заметно, как белое! Так что вовсе не самая обычная шляпа! Едва ли шляпа не была украшена пряжкой! Что это за шляпа такая – без пряжки? Послушайте, если знать на сбруе своих коней прикрепляла свои гербы, то носить «самую обыкновенную шляпу» было бы просто неприлично!

«— И человек с пробитой шляпой стрелял вторично?

— Он сделал уже два выстрела, государь.

— Как вы узнали это?

— Я нашел пистолетные пыжи.

— Что же сталось с другой пулей?

— Она сбила перо со шляпы всадника, в которого была направлена, и срезала березку на противоположной стороне поляны.

— В таком случае всадник на вороной лошади был обезоружен, тогда как у его противника остался еще заряд.

— Государь, пока упавший поднимался, его противник успел зарядить пистолет. Но он очень волновался, и рука его дрожала.

— Откуда вы это знаете?

— Половина заряда просыпалась на землю, и он уронил шомпол, не успев засунуть его на место.

— Вы сообщаете мне удивительные вещи, господин д’Артаньян.

— Достаточно немного наблюдательности, государь, и любой разведчик был бы способен доставить вам эти сведения».

Вот так. За полчаса в сумерках, оглядывая поляну, д’Артаньян даже нашёл берёзку, срезанную пулей! В темноте! Потрясающе!

«— Слушая вас, можно ясно представить себе всю картину.

— Я действительно мысленно восстановил ее, может быть, с самыми небольшими искажениями.

— Теперь вернемся к упавшему всаднику. Вы сказали, что он шел на своего противника в то время, как тот заряжал пистолет?

— Да, но в то мгновение, как он целился, его противник выстрелил.

— О! — перебил король — И выстрел?..

— Последствия его были ужасны, государь; спешившийся всадник упал ничком, сделав три неверных шага.

— Куда попала пуля?

— В два места: сначала в правую руку, затем в грудь».

Стоп! Как одна пуля могла попасть в два места? Сначала в правую руку, затем в грудь? Это с половинным запасом пороха? Рикошетом? Что за странный рикошет? Ведь пуля должна была, судя по описанию, отбив два пальца, удариться в рукоятку пистолета! Как же она дальше полетела в грудь? Ну ладно. Мы знаем, что граф де Гиш погиб во время сражений, а как он мог сражаться без двух пальцев правой руки?

И кстати, почему д’Артаньян решил, что был засыпан лишь половинный запас пороха? Рассыпал половину? Ну и что? Мог досыпать ещё! Правда дуэлянты договорились, что пороха у них будет лишь на три заряда, остальной порох они должны были рассыпать и лишние пули выбросить, но д'Артаньян об этом не мог знать. Где они это сделали? Д’Артаньян увидел рассыпанный порох? Об этом он ничего не говорит.

«— Как же вы могли догадаться об этом? — спросил восхищенный король.

— Очень просто: рукоятка пистолета была вся окровавлена, и на ней виднелся след пули и осколки разбитого кольца. По всей вероятности, раненый потерял два пальца: безымянный и мизинец».

Осколки разбитого кольца? Кольцо, вероятно, золотое. Оно может сплющиться, может отскочить, может быть и то и другое. Я бы скорей подумал, что на месте были найдены раздробленные пальцы де Гиша. Найти «осколки кольца» – ну это как-то с трудом верится.

«— Относительно руки я согласен; но рана в грудь?

— Государь, на расстоянии двух с половиной футов друг от друга там были две лужи крови. Около одной из этих луж трава была вырвана судорожно сжатой рукой, около другой — только примята тяжестью тела».

Как это объясняет характер раны? Он, кажется, рухнул без чувств, так описано это в двадцатой главе!

«— Бедный де Гиш! — воскликнул король.

— Так это был господин де Гиш? — спокойно сказал мушкетер. — У меня самого возникло такое предположение, но я не решался высказать его вашему величеству.

— Каким же образом оно возникло у вас?

— Я узнал герб Граммонов на сбруе убитой лошади».

Итак, сбрую лошади мы украшаем гербом, шляпа – самая обычная? Вероятно, д’Артаньян солгал, он опознал по шляпе хозяина, и, возможно, забрал шляпу. Что ж, это возможно. Король не догадался, что шляпы у всех разные? Невозможно! Сделал вид, что поверил в такую глупую версию? Сомнительно, но пусть будет так.

«— И вы считаете, что рана его тяжелая?

— Очень тяжелая, потому что он свалился сразу и долго лежал без движения; однако он имел силу уйти при поддержке двух друзей».

Да что они там – терминаторы что ли? Пуля в грудь, две лужи крови, но имел силы уйти при поддержке двух друзей. Они не понесли его, а просто дали опереться. Между прочим, если прочитать главу двадцатую, то вы должны согласиться, что прошло очень много времени, прежде чем друзья забрали де Гиша. С пробитой грудью, истекая кровью, он должен был умереть от потери крови. Ну ладно, грудь не пробита, а пуля лишь скользнула по рёбрам. Но потеря крови... Лежал он там явно больше часа.

«— Значит, вы встретили его, когда он возвращался?

— Нет, но я различил следы трех человек: человек, шедший справа, и человек, шедший слева, двигались свободно, легко, средний же тащился с трудом. К тому же на его следах кое-где видны пятна крови».

Любопытно, почему да Вард, который пришёл и помог увести де Гиша, не разыскал и не забрал свою шляпу? Ведь это серьёзная улика! И почему они не забрали пистолет? Тоже ведь улика!

Далее мы узнаём, что д'Артаньян знает имя противника де Гиша, но не согласился разгласить его Королю, считая, что поединок был честным. Честность этого поединка весьма сомнительна. То, что де Вард оставил раненного без помощи, делает его убийцей. Он мог бы хотя бы помочь ему остановить кровь. Он, правда, сообщил Маникану о том, что случилось, но не для спасения де Гиша, а для того, чтобы самому не быть обвинённым в убийстве. Далее ему пришлось сообщить, где его искать и даже вернуться за ним. Де Вард оставил поле сражения, спасая свою жизнь? Так говорит про него и д’Артаньян. Но спастись он мог лишь в том случае, если бы де Гиш умер, и никто никогда не узнал имени его противника. Это – честно? И, между прочим, он и думал, что убил его, но потом засомневался. Может быть, следует его чествовать за то, что не добил своего противника ещё одним выстрелом? У него не оставалось пороха для этого! Не затоптал конём? Ну тут спасибо коню, который не наступил на него, ведь сам-то де Вард направил коня прямо через тело де Гиша.

Чтобы разобраться, насколько точно д’Артаньян расследовал дело, прочитайте главу XX. «Поединок», там описана дуэль.

Мы узнаём, что поединок, действительно, был в полной в темноте, лишь при свете звёзд, и что де Вард сказал, что честные люди никогда не сражаются без секундантов, но де Гиш настоял на отсутствии секундантов, чтобы не бросать тень на принцессу. Вот какие условия предложил де Гиш:

«— Мы выберем удобную полянку, сойдем с лошадей, привяжем их к чему придется и встретимся без оружия. Потом каждый из нас отойдет на полтораста шагов и снова двинется навстречу другому».

Де Вард согласился с этими условиями. Гиш предлагает ещё уточнение:

«— На этот раз, напротив, мы, по вашему желанию, снова сядем на коней и сшибемся; кто захочет, тот и будет стрелять первым.

— Это самое лучшее, конечно. Но так как уже темно, то нужно ожидать больше промахов, чем днем.

— Может быть. Каждый имеет право выстрелить три раза; для первых двух выстрелов пистолеты заряжены, для третьего — придется снова зарядить».

Итак, полагалось сначала спешиться, встретиться без оружия, затем отойти и двигаться навстречу друг другу. Потом стрелять из двух пистолетов, потом перезарядить один из них в случае промаха и сделать третий выстрел. Что-то здесь Дюма напутал. Ведь в начале главы он сказал, что де Вард уже был ранен и не мог сесть на коня без посторонней помощи. Тут же они предполагали спешиться, то есть оставить коней, затем снова разойтись. Де Вард просто не мог бы быстро сесть на коня. И потом, конь должен ли был быть привязанным? Тогда он не сможет быстро двинуться. А если он не был привязанным, то как же они полагали найти своих коней в полной темноте?

В описании самой дуэли от Дюма кое-что не сходится с результатами расследования, доложенными д’Артаньяном. Он пишет, что де Гиш остался на месте, то есть на середине поляны, тогда как в двадцатой главе сказано, что перед началом дуэли оба противника оставались на противоположных концах поляны, то есть де Гиш начал её не с середины поляны, а с краю. Но ведь это очень важно! И ведь тут д’Артаньян судил по следам коней, тут-то он уж не должен был бы ошибиться!

«Де Гиш не двигался. На расстоянии ста шагов противники, скрытые густой тенью вязов и каштанов, были совершенно не видны друг другу».

Вот так! Оба оставались в тени вязов и каштанов! Это – высокие деревья с густой кроной!

Д’Артаньян утверждает, что пуля, сбившая перо де Гиша, была второй, в описании дуэли это была первая пуля. Второй выстрел прозвучал «почти тотчас же», но вопрос: стрелял ли де Вард левой рукой? Или первый выстрел он сделал левой рукой? Зачем? Вряд ли. Первый выстрел имел больше шансов на успех, следовательно, он был более прицельным. Он целился в голову? Почему? Всадник на коне, когда вы смотрите на него сбоку – такая огромная мишень! Попасть в голову маловероятно, попасть в коня или в тело всадника намного легче. Де Вард хитёр! Он должен был бы сначала стрелять в коня. Затем, когда де Гиш был бы лишён возможности быстро передвигаться и находился в центре поляны, освещённый звездами, представлял бы собой отличную мишень! Тогда следовало бы стрелять в голову или в грудь, так как де Вард имел целью именно убить де Гиша. Вместо этого он целит в голову де Гиша, понимая, что может промахнуться, поскольку де Гиш идёт якобы на галопе. Он промахивается по высоте! Странно. Он, кажется, очень неплохой стрелок должен быть! Он мог промахнуться, не вполне точно рассчитав скорость всадника, но стрелять выше головы? Бред! Если он промахнулся, то пуля должна была бы пролететь впереди или позади головы, но не выше её. Пока де Вард перекладывал пистолет в правую руку, де Гиш, получив информацию, откуда прогремел выстрел, за эти доли секунды должен был бы успеть сделать ответный выстрел, или, хотя бы частично развернуть коня. Он же ничего не успевает сделать! Странно! Пока де Вард взял другой пистолет и прицелился, конь должен был бы сделать не менее двух шагов, а то и все четыре.

«Эти два выстрела были неожиданностью для де Гиша, ибо они раздались со стороны, противоположной той, где он рассчитывал встретить де Варда; но так как он отличался большим самообладанием, то рассчитал свое падение, — впрочем, не вполне правильно, и его нога оказалась под лошадью».

Странно, что второй выстрел также стал для него неожиданностью, странно, что он «рассчитал падение», но при этом нога оказалась под лошадью. Это называется «Рассчитать падение»? Почему Дюма называет эту сторону «противоположной»?!? Это может быть слева или справа от де Гиша, а он ожидал де Варда спереди. Это – не противоположная сторона! По-видимому, де Вард двигался так, чтобы оказаться слева от де Гиша, так как стрелять налево не столь сподручно, как направо. Зачем-то де Гиш суёт пистолеты в кобуры, затем достаёт их снова. Но ведь одна кобура находится под конём, упавшем на бок! Ну да ладно. Далее мы читаем, что де Вард был уверен, что первая его пуля попала в цель, и удивился, что противник не упал, после этого выстрелил второй раз. Итак, прошло время, пока де Вард успел осознать, что он промахнулся, удивиться и выстрелить второй раз. Следовательно, выстрелы де Варда прогремели не сразу друг за другом, а с паузой, о которой мы говорим, что де Гиш должен был уже быть готовым ко второму выстрелу. Далее ещё странное описание.

«Де Вард увидел, что граф мчится как ураган. Пуля входила туго и не поддавалась давлению шомпола. Плохо зарядить — значило даром потерять последний выстрел. Зарядить хорошо — значило потерять время, или, вернее, потерять жизнь. Он пришпорил лошадь, и та поднялась на дыбы. Де Гиш повернулся, и в то мгновение, как лошадь опускалась, раздался выстрел, сбивший шляпу де Варда. Де Вард понял, что в его распоряжении несколько секунд; он воспользовался ими, чтобы зарядить пистолет».

Представьте себе. Раненный в грудь пеший мчится как ураган на конного всадника, в полной темноте, и всадник паникует. Вряд ли. Всадник заряжает пистолет. Пуля не проходит до конца. Он мог бы спокойно, шагом, отъехать вбок на пару шагов в темноте и продолжить своё дело. Вместо того, чтобы сделать всё спокойно и аккуратно, он поднимает коня на дыбы! Это же можно и весь порох рассыпать, и потерять не только шомпол, но и пистолет. После того, как конь, встаёт на дыбы, слышит выстрел, и возвращается на четыре копыта, он стоит настолько спокойно, что позволяет зарядить пистолет? Немыслимо! Да и поднять коня на дыбы – дело не мгновенное, рискованное. Это не автомат, не робот! На дыбы конь встаёт во время бега при определённых обстоятельствах. Что он дал шпоры и одновременно натянул повод? Конь мог отреагировать совершенно не так! Стоять спокойно после того, как встал на дыбы. Просто волшебный конь какой-то. Ну в общем, тут что-то странное, совсем странное.

«Де Гиш, видя, что его противник остался в седле, бросил первый пистолет, теперь уже ненужный, и двинулся к де Варду, подняв второй. Но не успел он сделать трех шагов, как де Вард прицелился в него и выстрелил. В ответ раздался гневный вопль; рука графа судорожно дернулась и повисла как плеть. Пистолет упал на землю».

Рука повисла как плеть, если пуля попала в плечо или в руку выше локтя. Пуля попала в пальцы. Бросил ненужный пистолет? Он мог левой рукой держать его у груди, прикрывая грудь. Это разрешается правилами дуэли.

«Де Вард увидел, как де Гиш наклонился, схватил пистолет левой рукой и сделал еще шаг вперед. Минута была роковая.

— Я погиб, — прошептал де Вард, — он только ранен.

Но в то мгновение, когда де Гиш прицеливался в де Варда, его голова, плечи и ноги вдруг ослабели. Он тяжело вздохнул и покатился к ногам лошади де Варда.

— Готово! — прошептал тот.

И, подобрав поводья, пришпорил лошадь, которая, перескочив через безжизненное тело, примчала де Варда в замок. Приехав туда, де Вард с четверть часа обдумывал положение. Он так торопливо покинул поле битвы, что даже не удостоверился, действительно ли де Гиш мертв».

Пуля попала в рукоятку. Она не выбила пистолет из рук де Гиша? Куда он наклонился, чтобы взять пистолет в левую руку? Раненный в грудь не хрипит, а сначала не понимает, что он ранен, а затем «тяжело вздохнул»? Мне бы казалось, что пистолет должен отлететь так, что в темноте его уже невозможно найти. И это объяснило бы, почему д’Артаньян с фонарём нашёл его. Кстати, он должен был бы найти два пистолета, ведь первый пистолет де Гиш отбросил после того, как сделал выстрел! Де Вард на коне перескочил через тело де Гиша. Д’Артаньян не заметил этого по следам?

Объяснение того, что де Гиш не погиб, даёт сам Дюма.

«Молодые люди хотели отнести графа, но тот заявил, что чувствует себя достаточно сильным и может идти сам. Пуля разбила ему безымянный палец и мизинец и скользнула по ребру, но не проникла в грудь. Таким образом, де Гиш потерял сознание скорее от боли, чем от раны».

Глава 22. Не самая логичная глава Александр Дюма

Не самая логичная глава Александр Дюма

В романе «Двадцать лет спустя» есть некоторые очень странные главы. Об одной совершенно фантастической главе, где наши герои, выпрыгнув в иллюминатор фелуки в ледяную февральскую воду, смогли взгромоздиться на шлюпку, привязанную к корме этой фелуке, мы уже рассказали. Вашему вниманию предлагается ещё один образчик странного поведения героев романа. Глава называется «XXXVII. Пикардийская дорога». Речь идёт о том, что Арамис и Атос уговорились встретиться в Париже с д’Артаньяном и Портосом. При этом они уговорились ехать разными дорогами, оставлять по пути какие-то знаки, чтобы можно было разыскать друг друга. Но Портос и д’Артаньян не прибыли в Париж к назначенному времени, поэтому Атос и Арамис вернулись в Булонь, чтобы проделать тот самый путь, который проделали д’Артаньян и Портос. Для начала. Почему они сговорились встретиться в Париже? Париж занят восставшими парижанами, туда не пускают сторонников Мазарини, каковыми являются д’Артаньян и Портос! Сами же д’Артаньян и Портос намеревались прибыть отнюдь не в Париж, а в Сен-Жермен, где находился тогда Мазарини! Предположим, что все четверо не знали ситуации во Франции. Предположим, что они не догадались расспросить сограждан в Булони о том, что происходит в стране. Но ведь когда Атос и Арамис прибыли в Париж, они увидели, что вход в столицу закрыт для сторонников Мазарини! Даже в ближайшее время после их прибытия – через день или два – произошло большое сражение между сторонниками Королевы и Мазарини и армией парижан! Как же могли предполагать Арамис и Атос, что их друзья прибудут в Париж? Один вариант развития событий таков. Д’Артаньян и Портос прибывают в Сен-Жермен, и д’Артаньян предстаёт перед Мазарини, сообщает ему какую-то легенду об их доблестных действиях в Англии, в полном соответствии с полученными ими распоряжениями Мазарини, и первый министр их принимает обратно в число своих преданных слуг, или, по крайней мере, прощает. Неужели в этом случае они могут рассчитывать получить отпуск от Мазарини и пропуск в Париж от его врагов одновременно? Как? Едва оправдавшись и получив прощение, они поедут в лагерь врагов, и не воевать против них, а с самыми мирными намерениями? Реально? Атос и Арамис ожидают их, кстати, там имеется путаница со сроками встречи, это я уже отмечал в другом месте. Но осознав, что ждать более нет никакого смысла, они направляются на поиски друзей. С этого и начинается указанная глава. Теперь начинается самое нелепое.

«Атос и Арамис, чувствуя себя в Париже в безопасности, не скрывали от себя того, что стоит им выйти из города, как они тотчас подвергнутся величайшим опасностям. Но что значит опасность для людей такого склада? … Они оставили Париж в самом жалком состоянии: раздираемый смутами, волнуемый всевозможными слухами, город был на грани истощения. Как парижане и фрондеры, они полагали, что в неприятельском стане царят те же нужда, страх и интриги между начальствующими лицами; поэтому велико было их удивление, когда, проезжая через Сен-Дени, они узнали, что в Сен-Жермене люди веселятся, смеются — словом, живут в свое удовольствие. Оба друга выбирали окольные пути из боязни попасться в руки мазаринистов, чьи отряды бродили по Иль-де-Франсу, а также для того, чтобы избежать фрондеров, которые захватили Нормандию и, без сомнения, отвели бы их к Лонгвилю, чтобы тот выяснил, друзья они или враги. Избегнув этих двух опасностей, они выехали на дорогу из Булони в Аббевиль и обследовали ее шаг за шагом».

Оставим неэтичность поведения в отношении парижан. Парижане и фрондёры покидают своих же коллег по фронде в самом плачевном состоянии, покидают тогда, когда им нужна помощь. Что за фрондёры такие странные, которые, видя, что у парижан недостаёт военных лидеров, и будучи сами опытными военными, покидают парижан и фрондёров? Ну это мы оставим в стороне! Обсудим то, как они организовали свои поиски. Они вернулись из Парижа в Булонь, чтобы полностью повторить путь д’Артаньяна и Портоса. Логично? Нет! Это было логично в первом романе, в «Трёх мушкетёрах», когда д’Артаньян, срочно прибывший в Париж для того, чтобы передать Королеве подвески, едва лишь освободился от этой миссии, поехал разыскивать своих друзей по той дороге и в том же направлении, как они ехали. Почему по той же дороге – ясно без слов, а почему в том же направлении – потому, что он был опять в начале дороги, и отправился в сторону её конца! Но ведь Атос и Арамис находились в конце этой дороги! И логично было бы направиться навстречу друзьям, вместо того, чтобы непонятно по каким причинам вернуться по другой дороге для того лишь, чтобы проделать её в том же самом направлении, в каком ехали их друзья. Чтобы вы осознали всю нелепость этого описания давайте разберём на аналогичных примерах. Предположим, вы – любящий супруг, который отпустил свою жену с её сестрой в театр на вечерний сеанс. Вы ожидаете их возвращения к определённому времени. Вы точно знаете, какой дорогой они пойдут домой пешком. Вы живёте в Хамовниках, вы отпустили супругу в Большой театр. Она сообщила вам, что домой пойдёт пешком следующим маршрутом: мимо Лубянки, мимо Китай-города, затем на набережную Москвы, вдоль набережной, затем мимо Храма Святителя Николая, по улице Льва Толстого, далее по Оболенскому переулку до пересечения с переулком Хользунова, где вы и живёте. Жены и её сестры долго нет, вы волнуетесь, и вы решаетесь, наконец, отправиться на их розыски. Как вы в этом случае пойдёте? Оказывается, что вам надлежит поступить следующим образом. Сначала вы дойдёте до Большого театра совсем другим путём! Вы пойдёте к Московскому педагогическому университету, оттуда по большой Пироговской улице, далее по улице Волхонке, далее по улице Моховой и прямёхонько к Большому театру. А после этого вы проделает тот путь, который должны были проделать ваша обожаемая супруга и её сестра? Верно? Нет! Не верно! Вы пойдёте по тому пути, по которому должна была бы пойти ваша супруга с её сестрой, навстречу им! И никак иначе! Но, дорогие друзья, Атос и Арамис избирают, как вы могли прочитать выше, именно ту тактику, которую все мы, разумные люди, сочтём удивительной, поразительной, нелогичной! Вместо того, чтобы двинуться на встречу и в этом случае уж точно не разминуться с ними, Арамис и Атос едут в Булонь! А путь-то не короткий! А если бы д’Артаньян и Портос просто задержались в пути? Тогда они за это время прибыли бы в Париж, уж не знаю, как бы им это удалось, а затем, следуя той же логике и не найдя Атоса и Арамиса, видимо, должны были бы вернуться в Булонь каким-то другим путём, а оттуда начать розыски друзей, следуя тем путём, которым Атос и Арамис добирались до Парижа? Но ведь бред! Дальше. Идя по следу, словно собаки за вонючим кабаном, они достигли до Рюэя. То есть фактически вернулись к Парижу! Надо же? Если бы они пошли в обратном направлении по этой дороге, они добрались бы до него очень быстро, ведь это рукой подать! На ладно. Прибыли они в гостиницу «Коронованный павлин».

«Навстречу им вышел хозяин гостиницы, лысый и пузатый, как китайский божок. Они спросили у него, не останавливались ли здесь двое дворян, за которыми гнались кавалеристы. Не говоря ни слова в ответ, хозяин гостиницы вошел в дом и достал из сундука половину лезвия сломанной рапиры. — Вам знакома эта вещь? — сказал он. Взглянув на лезвие, Атос воскликнул: — Это шпага д’Артаньяна! — Высокого или того, что пониже? — спросил хозяин гостиницы. — Того, что пониже, — ответил Атос. — Теперь я вижу, что вы друзья этих господ».

Обломок рапиры? Шпага д’Артаньяна?!? Да ладно!!! У него была шпага? Та самая, которую Атос великолепно знал и смог опознать по обломку клинка? Допускаю, что Атос узнал бы шпагу друга по рукояти, но по обломку клинка? Клинки ведь все одинаковы. Шпаги обнажаются лишь во время боя, и тогда уж не до того, чтобы их разглядывать и запоминать едва заметные отличия. Может быть Атос имел обыкновение точить другу шпагу? Атос узнал бы клинок своего товарища по тем неприметным царапинам, которые он оставлял по неосторожности, хотя и не следовало бы этого делать? Погодите-ка, господа! Какая ещё «шпага д’Артаньяна»? Припомните. Д’Артаньян сражался по жребию с Мордаунтом, этот хитрец скрылся в потайной двери, и тогда д’Артаньян сломал свою шпагу! После этого друзья погрузились на фелуку, а там они, спасаясь от взрыва, поскольку обнаружили, что фелука напичкана порохом, выпрыгнули в ледяную февральскую воду и поплыли в привязанную к фелуке шлюпку. Далее они перерезали канат, вероятно, кинжалом. И остались в открытом море. После этого их подобрал французский корабль, доставил за определённую плату до Булони, где друзья и расстались, пошли разными путями. Какая шпага? Откуда? Свою шпагу он сломал, если бы даже и не сломал, то ведь не со шпагой же он выпрыгнул в окно фелуки, доплыл до шлюпки! Господин Александр Дюма! Опомнитесь! Никакой шпаги д’Артаньяна у господина д’Артаньяна быть не могло! Он мог, конечно, купить во Франции шпагу для того, чтобы с ней совершить путешествие. Но это была бы самая обыкновенная шпага, которую он купил по дороге. После расставания с Атосом и Арамисом. И никак иначе. Что же это за такой таинственный обломок половина лезвия рапиры, в котором Атос признал шпагу д’Артаньяна? Так рапиры или шпаги, тысяча чертей?!?

Атос расспрашивает хозяина гостиницы и узнаёт удивительные вещи!

«— Что же случилось с ними? — Они въехали ко мне во двор на совершенно заморенных конях, и, прежде чем успели запереть ворота, вслед за ними въехало восемь всадников, которые их преследовали. — Восемь! — сказал Атос. — Меня удивляет, что такие храбрецы, как д’Артаньян и Портос, не могли справиться с восемью противниками. — Это правда, сударь, только эти восемь человек никогда не схватили бы их, если бы не призвали к себе на помощь два десятка солдат из королевского итальянского полка, стоявшего в городе гарнизоном; так что друзья ваши были буквально подавлены числом врагов. — Значит, они арестованы? — спросил Атос. — Вы не знаете за что? — Нет, сударь, их тотчас же увезли, и они ничего не успели сказать мне. Только когда они уже ушли, я, перетаскивая два трупа и пять или шесть человек раненых, нашел на месте битвы этот обломок шпаги». Хозяин гостиницы нашёл облоком рапиры и тут же догадался, что это – обломок шпаги того, что пониже. Гениально! А почему это не обломок рапиры одного из тех, кто их арестовывал? Если он следил за боем, тогда бы видел, как у того, что пониже, сломалась шпага. Но за сражением он не следил! Поразительно!

Д’Артаньян и Портос уложили двух человек и ранили пятерых или шестерых, оказав сопротивление при аресте. Если бы такое случилось, уже одно это было бы им смертным приговором. В этом случае д’Артаньян лишил бы себя шанса оправдаться перед Мазарини раз и навсегда, и никакое заступничество Атоса перед Королевой не могло бы облегчить участь наших друзей. В этом случае даже такой романтик, как наш граф де Ла Фер не осмелился бы идти к Королеве с просьбой об освобождении наших друзей. Мыслимо ли освобождать тех, кто убил двух и ранил пятерых гвардейцев при аресте? Даже если арест был совершён по ошибке! Сопротивление конвою, действующему по приказу Короля или первого министра, повлекшее гибель двух и ранение пятерых или шестерых верных солдат – преступление гораздо худшее, чем дуэль, а в те времена даже за дуэли казнили!

Очень, очень, очень странная глава.

Глава 23. Шестьдесят воинов от коадъютора для Арамиса

Шестьдесят воинов от коадъютора для Арамиса

В романе «Двадцать лет спустя» мы узнаём, что пока д’Артаньян, Атос и Портос убегали из плена в замке городка Рюэй, Арамис тоже не бездействовал.

Он взял шестьдесят человек у коадъютора для освобождения троих друзей.

Любопытно!

Коадъютор Парижский де Гонди, будущий кардинал де Рец, согласно этому же роману, сам и организовал Фронду. И эту Фронду надо было защищать! Дела там были плохи – не хватало продовольствия, Париж был осаждён! Впору было сдаваться! Мазарини говорит Королеве в это самое время, что скоро, очень скоро Париж падёт и сдастся своей Королеве.

И вот этот коадъютор вместо того, чтобы пытаться раздобыть продовольствие, направляет из осаждённого Парижа шестьдесят человек на помощь Арамису в то самое место, где полно войск кардинала Мазарини!

С чего бы?

Кстати, д’Артаньян и Портос захватили в плен Мазарини, поэтому они сообщают Арамису, что уже сами выбрались на свободу, и он может отпустить этих шестьдесят человек.

Арамис, который мечтал до этого захватить в плен Мазарини, и не подумал о такой возможности.

Можно возразить, что д’Артаньян обещал Мазарини, что если он выпустит их на свободу, то они не будут брать Мазарини в плен? Но ведь Арамис-то ничего Мазарини не обещал! Он с шестьюдесятью всадниками мог его захватить, он был его реальным врагом, но он почему-то этого не делает, и даже не обсуждает такую возможность!

Напомним, что эти два фрондёра – Атос и Арамис, вели себя в Париже весьма странно! Они посетили герцога Буйонского и герцога Бофора для того, чтобы предупредить их, что в Париж тайно проник Мазарини, но убедились, что он проник для тайных переговоров, и сделали вид, что ничего не знают. Это вполне понятно. Но они далее как-то очень странно участвовали в битве при Шарантоне, где, кстати, Фронда потерпела поражение.

Атос возглавлял большой отряд, не вынимая шпаги из ножен и пистолет из кобуры. Арамис разыскал Шатильона, застрелил его и покинул поле боя.

Поле боя во время сражения покидают только убитые, раненные и дезертиры. Арамис и Атос не могли этого не знать.

Человек, которого никто не назначал командиром, просто от того, что он поехал впереди, не вынимая и не применяя оружие, не сможет руководить конницей, и его очень быстро убьют те, против кого ведётся этот бой.

После того, как Атос и Арамис столь странно поучаствовали в делах Фронды, они попросту покинули Париж, чтобы разыскать своих друзей. Покинули город, нуждающийся в каждой шпаге, в каждом мушкете, в каждом опытном воине для руководства сражениями.

Напомню также, что перед отъездом в Англию Арамис собирался вызвать коадъютора на дуэль безо всякой причины, просто потому, что он его раздражает тем, что слишком похож на него самого. А когда они прибыли в Париж после поездки в Англию, коадъютор вдруг превратился в такого вельможу, к которому без доклада было невозможно попасть, и они к нему и не смогли попасть сходу, так что решили от этого визита отказаться. И вот этот самый коадъютор в этой самой ситуации даёт Арамису шестьдесят человек, чтобы освободить троих!

Забавно!

Если пленение Мазарини могло помочь Фронде договориться с Королевой, то почему фрондёры не пленили Мазарини?

Если пленение Мазарини д'Артаньяном и Портосом позволило им ставить условия Королеве то как к этому всему примазался Атос и умудрился получить Орден Святого Духа, который вообще ему совсем не по чину? И как мог Мазарини или как могла Королева выдать подобный орден? Он мог быть выдан только приказом Короля. За время правления Мазарини Орден Святого Духа был выдан только Людовику Четырнадцатому и его брату Филиппу Орлеанскому.

Глава 24. За что Портос барон а д'Артаньян капитан?

За что Портос барон а д'Артаньян капитан?

Мы привыкли верить Александру Дюма в том, что его герои – благородные мушкетёры, и что их награды вполне заслужены. Мало того, время от времени Дюма и его герои даже говорят о неблагодарности Королевы! В конце романа «Двадцать лет спустя» наконец-то четверо героев получают свои награды. Причём, самый скромный «благородный» Атос получает самую ценную награду, а самый «эгоистичный» Арамис вовсе не получает ничего для себя – только для сына герцогини де Лонгвиль! Дюма, конечно, намекает, что это – сын Арамиса, хотя исторически это не так, сын этот – Шарль Пари Логнвиль биологический сын Франсуа де Ларошфуко, принца Марсийака, которого всё-таки герцог де Лонгвиль юридически признал своим и узаконил. Видимо, герцогиня де Лонгвиль надавила на него, поскольку сам герцог де Лонгвиль в это время почти открыто сожительствовал с герцогиней де Шеврёз, кстати, другой исторически реальной дамой, которая в романе опять-таки выведена как любовница Арамиса. Итак, эгоистичный Арамис не потребовал ничего, кроме некоторых льгот для сына герцогини де Лонгвиль. Формально для себя – ничего. Скромный и благородный Атос поставил себя так, что получил Орден Святого Духа – единственный в ту пору Орден, который можно было назвать «Голубой лентой». Все кавалеры ордена Святого Духа (кроме духовных лиц) должны были быть кавалерами ордена Святого Михаила. Если же они таковыми не были ранее, то накануне принятия в орден Святого Духа они принимались в орден Святого Михаила. Таким образом они получали почётный титул «кавалеры королевских орденов». Французские короли стремились поддерживать авторитет ордена на высоком уровне и старались соблюдать уставы ордена в отношении численности кавалеров и требований к ним. Так, маршал Фабер, которого король Людовик XIV хотел посвятить в кавалеры ордена, не смог стать им, поскольку не являлся дворянином в трёх поколениях. Во время правления кардинала Мазарини (с 1643 до 1661) Орден Святого Духа получили только три человека. А именно – Король Людовик Тринадцатый по праву рождения, его брат Филипп Первый Орлеанский по праву рождения и кардинал Антонию Барберини. Никаких графов де Ла Фер. В год смерти кардинала Мазарини, правда, Орден Святого Духа получило довольно много дворян. Но ведь это только в декабре 1661 года, а Мазарини умер в Марте этого же года. Так что Мазарини не мог вручить графу де Ла Фер такой орден. В этот год этот орден получили восемь командоров и шестьдесят знатных персон, таких как Принце де Конде Луи Второй де Бурбон, Принц де Конде Анри-Жюль де Бурбон, Принц де Конти Арман де Бурбон, герцог де Вернёй Анри де Бурбон, герцог де Бофор Франсуа де Бурбон-Вандом. Все эти принцы в своё время противились правлению Мазарини, так что Мазарини не наградил их теми орденами, которые положены были им по праву происхождения от Короля Генриха Четвёртого! Очевидно, что лишь смерть Мазарини позволила Людовику Четырнадцатому наградить их. При Мазарини почти все они побывали в тюрьме. Также Орден Святого Духа получил сын герцогини де Шеврёз от первого брака Луи-Шарль д’Альбер герцог де Люин. Также мы находим в списке и других героев трилогии Дюма – фрондёров. Среди них Франсуа VI де Ларошфуко, Антуан III де Грамон (маршал, отец графа де Гиша, воздыхателя принцессы Генриетты и друга Рауля де Бражелона). Также среди них Пьер де Гонди герцог де Рец кардинал де Рец, первоначально коадъютор, каким мы видим его во время Фронды. Там же племянник Мазарини, Филипп-Жюльен Манчини герцог Неверский. Там же Франсуа де Комменж сеньор де Гито – мы его видим не только в книге, но и в фильме, этот герой весьма заметен в романе «Двадцать лет спустя». Там же его родственник Гийом де Першперу де Комменж, граф де Гито. Там же весьма заметный в трилогии Франсуа-Рене Креспен дю Бек маркиз де Вард, которого Дюма называет уничижительно графом де Вардом, тот самый, которого любила Миледи, под видом которого дАртаньян проник к Миледи и овладел ей, тот, который имел дуэль с графом де Гишем и отстрелил ему первой пулей мизинец и безымянный палец правой руки, а также рикошетом эта же пуля скользнула по рёбрам. За 72 года правления Людовика Четырнадцатого произведено 32 посвящения, а именно: 19 командоров и 168 рыцарей, из которых 3 командора и 55 рыцарей не успели получить орден. Это в среднем два-три ордена в год. Теперь, когда мы это знаем, с учётом, что за почти два десятка лет правления Мазарини только три человека удостоились этого Ордена, два из них – сам Король и его брат, то получается, что слова Атоса: «Самому мне для себя ничего не надо» надо трактовать так: «Мне нужно лишь, чтобы вы своим приказом, утверждённым Королевой, приравняли меня к Королю и к его брату Дофину, герцогу Орлеанскому и к одному из очень многих кардиналов». Не более того! Заметим, что сам Мазарини не имел Ордена Святого Духа, он мог только просить подписать указ у Короля. Заметим, что и Королева не имела такого ордена и она, соответственно, не могла присуждать такие ордена никому. Если бы она могла это делать, вероятно, первой кандидатурой был бы сам Мазарини. Попросить у Мазарини то, чего он не мог дать и чего не имел сам – это означает сказать: «Мне ничего не нужно»? Вспоминается фильм «Человек с бульвара Капуцинов», где мистер Фёст говорит, что ему ничего не надо за «изобретение», и тогда владелец таверны говорит: «А вы человек серьёзный! Говорите же вашу цену!» То есть он понимает, что сказать: «Мне ничего не нужно» - это то же самое, что сказать: «Мне нужно очень и очень многое, приготовьтесь к этому», Итак, с самоотверженностью «эгоиста» Арамиса мы ознакомились, с величайшими претензиями «благородного» Атоса, который называется ни много ни мало как «полубог», мы тоже разобрались. С Портосом всё ясно. Он получил титул барона за то, что его замок принял у себя Мазарини. Любопытно! В таком случае все замки, где побывал Мазарини, стали бы баронствами? Впрочем, Мазарини был там в качестве заложника, пленника. Это – особая заслуга Портоса? Ну-ну… А д’Артаньян получил чин капитана мушкетёров. За что, позвольте спросить? Ах, да! Он захватил Мазарини, а также выследил его и теперь знал его тайник с золотом! Ну что же, это – великая заслуга, за неё следует по достоинству вознаградить! Да, вот ещё что! Ведь Арамис дал Мазарини подписать договор с Фрондой и, как получается, прекратил саму Фронду, то есть завершил противостояние парижан законной власти Королевы и её первого министра? Так что ли? Вспомните хотя бы сам роман «Двадцать лет спустя». Мазарини сам отважно пробрался в Париж, где его могли бы опознать и растерзать. Сам провёл переговоры со всеми лидерами Фронды. С каждым персонально договорился о том, что они получат за то, чтобы сложить оружие и покориться Королеве и ему. И никто из благородных герцогов не помыслил захватить Мазарини и шантажировать его. Никто не стал ему угрожать. Никто не вытянул из него лучших условий ценой угрозы его жизни. Никто не направил депутацию к Королеве с требованием либо ратифицировать соглашение с Мазарини, либо смириться с тем, что она потеряет Мазарини. На это отважились только наши четыре благородных мушкетёра. И наш великолепный и благородный Атос не сказал друзьям: «Давайте отпустим Мазарини. Он – первый министр, он – наша законная власть, удерживая его силой, мы совершаем государственное преступление!» Они, эти четверо – террористы, захватившие главу государства. Но Дюма выставляет их героями, благородными людьми. Вот как оценивает их Королева после того, как методом шантажа с неё д’Артаньян вытребовал ратифицировать все обещания Мазарини:

«Я не понимала этих людей, — сказала про себя Анна Австрийская, провожая взором д’Артаньяна, — а теперь уже слишком поздно воспользоваться их услугами: через год король будет совершеннолетний».

Фактически она не понимала, что рядом с ней террористы, пираты, корсары. Сначала д’Артаньян и Портос отправляются в Англию на деньги Мазарини и делают там всё в точности противоположное тому, что им было поручено. Затем они естественно за своё непослушание попадают в тюрьму. Далее Атос является к Королеве, при том, что он – участник заговора по освобождению герцога де Бофора и участник мятежной Фронды. Он нагло ведёт себя с Королевой, дважды намекает ей на то, как верно ей служили двадцать лет тому назад они, а их услуга состояла в том, что один лишь д’Артаньян побывал в Англии и привёз оттуда дюжину бриллиантовых подвесок, выданных ему герцогом Бекингемом по письму Королевы. По-видимому, по мнению Атоса, такой героический подвиг делает Королеву вечной должницей перед ними четверыми, а д’Артаньяну по этой причине разрешено полное непослушание, в том числе непослушание первого министра, к которому он устроился на службу совершенно добровольно и далеко не бесплатно! И по этой причине ему простителен побег, захват заложника, обман в переговорах об условиях освобождения, шантаж Королевы, непомерные требования! Об обмане об условиях можете прочитать в соответствующей главе. Сначала он говорит, что кардиналу следует всего лишь отпустить их, далее от требует, чтобы кардинал проводил их до ограды, затем он говорит Портосу, чтобы тот перетащил кардинала через ограду, затем они похищают кардинала и увозят в поместье Портоса. Условия освобождения кардинала постоянно изменяются в пользу похитителей. И кардинал терпеливо соглашается на эти непомерные требования террористов, захватчиков, пиратов со шпагами! Спрашивается: по какой причине впоследствии Королева и Мазарини не лишили Портоса баронского звания, а д’Артаньяна – звания капитана? Ответ на один из вопросов находим. Мазарини лишил д’Артаньяна звания капитана, поскольку в романе «Виконт де Бражелон» он снова лейтенант. Вот диалог Короля с ним в романе «Виконт де Бражелон».

«– Вас сделали капитаном? – переспросил король. – Вы, верно, ошиблись? Вы хотите сказать – лейтенантом? – Нет, ваше величество, я никогда не ошибаюсь. Ваше величество может поверить: кардинал Мазарини дал мне патент. – И что же? – Но Мазарини – ваше величество знает это гораздо лучше всякого другого – дает не часто, а иногда отнимает то, что уже дал. Он отнял у меня патент после заключения мира, когда я стал ему не нужен. Разумеется, я не считал себя достойным преемником знаменитого господина де Тревиля, однако мне обещали это место, дали патент, и этим должно было все закончиться».

Д’Артаньян считает несправедливым, что его вновь сделали лейтенантом. А может быть, следовало считать несправедливым то, что его ещё хотя бы лейтенантом оставили в мушкетёрах? Этому шантажисту надлежало быть в Бастилии. Навсегда. По счастью, не таков был исторический д’Артаньян. Преступлений, которые ему приписывает Дюма, он не совершал! Он был намного лучше, чем гасконец, описанный в трилогии Дюма. Поэтому я взялся за перо. Поэтому я написал свои фанфики.

Глава 25. Не судите мушкетёров судом современности!

Не судите мушкетёров судом современности!

Ну вот доболтались! Написали, что герои трилогии Александра Дюма про мушкетёров – просто негодяи и всё прочее! Почитайте тут

https: // vfokuse.mail.ru /article /

ЦИТАТА:

«Юнгвальд-Хилькевич вспоминал, что когда начал перечитывать роман при написании сценария, то понял, что пропустил в детстве: «Я был просто сражен тем, что мои любимые герои мушкетеры все как один — подонки, самые настоящие подонки, люди без совести совершенно!».

Портоса он назвал «натуральным альфонсом», Атос оказался «беспросветным алкашом» и «циничным детоубийцей» — ведь он пытался повесить будущую Миледи, когда той было всего 16 лет, а Арамис превратился в «пьянь и ханжу». «Кумир миллионов д’Артаньян — отпетый негодяй и беспринципный карьерист, которому все равно, кому служить, за кого убивать», — сокрушался режиссер».

КОНЕЦ ЦИТАТЫ

Ну, послушайте, законы в обществе были совсем другими. С позиции современности в средние века вообще не было порядочных людей. А уж в античные времена!.. Платон призывал смертную казнь применять ко всем атеистам без исключения. Ну, тогда надо было бы казнить всех жителей СССР, а также большинство жителей многих социалистических стран. Мы ведь это категорически отвергаем, я надеюсь?

Портос – альфонс? Да, он пользовался деньгами любовницы, как и Арамис, кстати! В те времена такое было нормой. И сам Король Генрих Четвёртый одалживался у любовниц, да и второй его брак был исключительно по расчёту. Мария Медичи принесла ему много денег. Первый его брак, кстати, тоже был по расчёту, Маргарита Валуа принесла ему корону Франции. Хотя и не сразу. А также этот брак спас его от расправы во время Варфоломеевой ночи.

Атос – детоубийца? Он казнил ребёнка? Ну, дама, которая уже имела клеймо как преступница, едва ли может считаться ребёнком. Хотя в поведении Атоса много странного и преступного с позиции современности. Он даже не спросил свою жену, откуда у неё это клеймо. Видимо, счёл, что вопросы излишни, а оправдания в любом случае будут лживыми. Но, между прочим, в конце романа «Три мушкетёра» Атос узнал, что клеймо поставил ей брат бывшего любовника Миледи, который повесился. Брат его был палачом, он собственноручно заклеймил её безо всякого суда. То есть клеймо было поставлено ей незаконно! Оправдать Миледи вполне можно. Её против воли отдали в монастырь. Там она тяготилась своей долей, в неё влюбился этот самый брат, они совместно решили бежать их монастыря, а чтобы было на что жить, он украл какие-то ценности монастыря, святые дары, чтобы их продать. Что ж, в романе Дюма нигде не сказано, что именно Миледи подговорила его к этому воровству. А повесился любовник от раскаяния. Так что она в этом не виновна. Выходит, что клеймо на неё поставлено было незаконно, и за вину, которую можно оспорить. Единственное, в чём она виновата, это то, что ей не хотелось жить в монастыре, куда её отдали насильно! Так ли она плоха была в ту пору, когда её клеймили? Даму, которая поступила гораздо хуже, Белинский назвал «Луч света в тёмном царстве»! Катерина из драмы Александра Островского «Гроза» изменила мужу. Это не то же самое, что сожительствовать с монахом-расстригой, не состоя в браке ни с кем.

Вот ещё что

ЦИТАТА

«Кстати, деление на «мушкетеров короля» и «гвардейцев кардинала» — это выдумка Дюма, которой он, наверное, очень гордился. На самом деле мушкетерами были и те, и эти, поскольку имели на вооружении мушкеты, а служили они в гвардейских ротах — то есть были охраной французского монарха и его первого министра. Правда, охрана эта была тогда ещё и источником кадров для различных высоких постов — так, настоящий (а не книжный) д’Артаньян дослужился до звания маршала Франции, был командиром двух рот мушкетеров гвардии и губернатором завоеванного города Лилля. Но у Дюма мушкетеры выглядят совсем не привлекательно. «Это страшные люди! Им ничего не стоило убить любого, что они и доказали, приговорив женщину. Наняли палача и без суда и следствия отрубили Миледи башку», — отмечает Юнгвальд-Хилькевич».

КОНЕЦ ЦИТАТЫ

Не совсем правильно, точнее, совсем не правильно. Правда лишь в том, что и те, и другие назывались мушкетёрами. Но деление на мушкетёров Короля и мушкетёров Кардинала Александр Дюма вовсе не выдумал, таковое было! И они, действительно, конкурировали между собой. Разумеется, не было столь частых стычек и дуэлей, как описано в романе, и за участие в дуэли, действительно, казнили, но, действительно, не всегда. А очень редко. Хотя это шокировало всех! И действовало отрезвляюще! И инициатором этого закона был епископ Люсонский, Арман Ришельё, который не добился этого, пока не стал кардиналом, известным нам Кардиналом Ришельё. Его настойчивость в принятии этого закона усилилась после того, как его старший брат погиб на дуэли. Кстати, отличали стычки и дуэли. Дуэль происходила в назначенном месте в назначенное время, с участием с обеих сторон секундантов, которые тоже сражались и тоже погибали. В такой дуэли равного количества против равных достаточно было убить или тяжело ранить одного дуэлянта, и у его противников возникал численный перевес. Тот, кто уложил своего соперника, присоединялся к товарищам, что уже почти обязательно обеспечивало победу. Забирали не только шпагу побеждённого, но и кошелёк и иные трофеи, так что судите сами, насколько трудно было бороться с дуэлями! Стычкой называли сражение, возникшее случайно, и осуществлённое на месте ссоры. За стычки судили менее строго, более снисходительно. Нападение со спины без предупреждения, о чём рассказывают в начале романа Арамис и Портос, когда несколько товарищей были сразу убиты, это, конечно, было очень подлым действием, так что мушкетёры были в своём праве защищаться и убить противников. Попробуйте судить такое поведение с позиции современных законов! Получится, что все они не просто негодяи, но даже преступники и рецидивисты! На каждом висит по несколько убийств, даже если непредумышленных. Или примените к ним ещё «превышение необходимой обороны»!

Послушайте, если судить мушкетёров современным судом, зачем они вообще ездили за подвесками? Почему не воспользовались скоростной почтой? Или вообще через интернет заказали бы «точно такие же подвески», да ещё получили бы скидку и кэшбек! О чём вы говорите, господа? Кстати, Шарль де Батс де Кастельмор д’Артаньян до маршала Франции отнюдь не дослужился. До ступени, которая формально приравнивается к полевому маршалу – да. Это формально как наш генерал-майор. Но Маршалом Франции был его племянник, Пьер де Монтескью, который в эту должность вступил под именно этим именем, хотя он также был дАртаньян, но он отказался от этого имени при вступлении в звание Маршала Франции. Если спросите, чем отличается полевой маршал от Маршала Франции, я посоветую спросить у знающих людей, чем отличается генерал-майор от генерала армии. У первого одна звезда на погонах, у второго – четыре, или одна, но ну-очень большая. А в отношении того, что он был губернатором города Лиль – да был, недолго и маршальская должность здесь не при чём. И отказался он от губернаторства, поскольку был очень вспыльчив (хотя и по делу) и вокруг него скопилось слишком много недовольных. С лошадьми и с товарищами по оружию наш д’Артаньян ладил лучше, чем с гражданской властью города Лиль. Самое ценное, что было в мушкетёрах – самоотверженная дружба, лишённая корысти. Это и в наше время ценится, поскольку встречается не так уж часто!

Глава 26. Пояснения Александра Дюма

Пояснения Александра Дюма

Интересная ситуация! Александр Дюма писал в своём произведении «Девки, лоретки и куртизанки» о том, как сутенёры выясняют, кто из них будет верховодить.

Эти схватки в виде драки ногами в сапогах он детально описывает.

Сначала французы дрались только ногами, а англичане – руками (кулачные бои, бокс).

Но появился учитель, который, в совершенстве владей борьбой ногами, отправился в Англию и изучил ещё и бои руками. В итоге он смог одолевать не только борца, сильнее себя, но и эффективно сражаться в одиночку против четверых.

Разумеется, он набрал учеников и стал их обучать за деньги приёмам своей борьбы. В итоге «боевые искусства» стали распространяться. И их стали применять сутенёры для выяснения своего места в иерархии.

Итак, к чему это?

А вот интересное наблюдение!

Противники начинают дубасить друг друга ногами, норовя попасть по кости или суставу, чтобы противник упал на пол.

Далее тот, кто остался на ногах, может избивать упавшего, пока тот не крикнет «Хватит!».

И вот тут психологический оборот!

Дюма отмечает, что если в дуэлях между дворянами с оружием побеждённому следовало признать себя именно побеждённым (так!), то победитель после этого прекращал сражение, как и побеждённый прекращал сопротивление. Так же если победитель выбивал из рук противника оружие, дуэль, как правило, прекращалась, поскольку у безоружного не было шансов на продолжение сражения, оставалось только сдаться.

И тут тонкое психологическое отличие: если дворяне находили в себе силы признать поражение словами «сдаюсь» или «вы победили», или что-то в этом смысле, то у сутенёров такое признание казалось позорным. Однако, слово «Хватит!» означало то же самое. Слово не означало признание поражения, но его произнесение означало именно это, и ничто иное.

Улавливаете?

Проигрываешь – говори: «Достаточно!»

Проиграл – проси мира.

Мира просит проигравший.

Он не говорит: «Сдаюсь», не признаёт: «Вы победили», он просто говорит: «Достаточно, помиримся уже!»

Только вот надо помнить, что тот, кто просит мира, в этот самый момент должен перестать не только защищаться, но и нападать.

Проигравший прекращает нападать и просит, чтобы на него также не нападали. Победитель соглашается.

Важное наблюдение, которое ещё раз повторю: проигравший складывает оружие, если он им пользовался, если драка была без оружия, он просит о прекращении битвы и опускает руки, не дерётся ногами, не кусается, не плюётся, не говорит гадости в адрес победителя, не хамит, не кидается фекалиями, материальными или словесными, как это делают примитивные приматы и комики.

Сдаёшься? Прекрати борьбу и не верещи.

Таковы правила.

Если победитель продолжает избивать побеждённого, это будет для него позор.

Но если побеждённый не говорит: «Признаю своё поражение», и не говорит: «Хватит, довольно!», тогда битва продолжается.

И ещё – если побеждённый говорит: «Хватит!» но при этом продолжает наносить удары, он ведёт себя недостойно. Следовательно, он призывает окончить бой, но сам его не заканчивает.

В этом случае бой и не заканчивается. И пусть в этом случае побеждённый пеняет сам на себя.

Так нам объяснил Александр Дюма в книге «Девки, лоретки и куртизанки»

Ну если нынешние сутенёры менее благородны, чем сутенёры времён Александра Дюма, что же тут поделать? Надо делать выводы.

Глава 27. Д'Артаньян капитан мелких охотничьих собачек?!

Д'Артаньян капитан мелких охотничьих собачек?!

Первая шпага Франции всех времён и народов, легендарный Шарль д’Артаньян долгое время был лейтенантом королевских мушкетёров, и ему был обещан чин капитана. Но первый капитанский чин, который был ему пожалован – это капитан королевских мелких охотничьих собачек. Да, господа, это было! И это не было актом оскорбления со стороны Людовика XIV! Напротив, Король очень любил д’Артаньяна, был весьма к нему расположен, и подобная должность в целом была весьма привлекательной! Она не требовала отказа от других должностей, и она не требовала никаких особых дел, доставляла дополнительные привилегии и деньги. Всякий другой обрадовался бы такому назначению, ведь оно давало дополнительные возможности чаще бывать вместе с Королём, беседовать с ним, доставлять ему удовольствие во время охоты! Напомним, что шевалье де Люинь поначалу был королевским конюхом, затем стал камер-юнкером. Да, это та самая должность, которую наш царь пожаловал Александру Сергеевичу Пушкину, и про которою всем нам в школе говорили, что она – чистое оскорбление для уже немолодого поэта. Это та самая должность, о которой мечтал епископ Люсонский, Арман Ришельё, будущий Великий кардинал! Камер-юнкер, как и королевский конюх – это шаг к положению «Лучший друг Короля»! Да, господа! Именно так. Начав с пажа, камер-юнкера, или королевского конюха, придворные добирались до должностей коннетабля, что является высшей военной должностью, выше даже, чем маршал Франции, и чем генералиссимус. Герцог де Шеврёз получил должность главного сокольничего и был весьма счастлив этим. Капитаном охотничьих собачек быть намного почётней, чем постельничим. А ведь придворные стремились получать должности, согласно которым им доверялось стелить Королю постель, или подавать ему еду, либо выносить его ночной горшок. А уж охотиться вместе с ним - это было счастье, предел мечтаний многих и многих! От главного сокольничего до коннетабля было ближе, чем от лейтенанта до капитана! Сен-Мар, главный конюший, величался просто "Господин Главный" и это имело такой смысл, что он во Франции - главный после Короля! Именно так! Вернёмся к должности капитана мелких королевских охотничьих собачек. Эти собачки использовались для охоты на оленей, благородных оленей. Для благородной королевской охоты! Кое-кто завидовал д’Артаньяну. Но нашлись и те, кто усмотрели в этом комический поворот. Действительно, сарказм и ирония судьбы состояли в том, что д’Артаньяну длительно обещали первую освободившуюся должность капитана мушкетёров! Мушкетёров, а не собачек! Нашлись два придворных поэта-шута, которые написали дрянные стишки, мы не будем их приводить. Смог ли принять д’Артаньян эту должность? Разумеется, нет. Он отказался. И хотя по всем тогдашним канонам эта дополнительная должность, эта по сути синекура не была оскорблением, тем более – из рук Короля, но наш мушкетёр был настолько оскорблён, что подал в отставку. К этому времени он имел две лейтенантские должности, каждая из них давала ему неплохой доход, но он отказался от обеих. Эти две его должности заняли два разных человека. Одну из них получил маркиз де Раре, другую купил господин де Сент-Круа. Отставку Король принял, но эта отставка была недолгой. Вскоре освободилась должность капитана-лейтенанта мушкетёров и губернатора Ла Рошели. Эту должность весьма сильно хотел приобрести для своего брата всемогущий Кольбер. Но Король решительно ему отказал, хотя Кольбер имел весьма весомые заслуги и пользовался заслуженным уважением и поддержкой Короля во всех других вопросах. Но не в этом. Шарль д’Артаньян стал, наконец, капитан-лейтенантом королевских мушкетёров, или лейтенант-аншефом. К этому времени у него уже был опыт выполнения обязанностей полковника, под его началом было до трёхсот мушкетёров, но это было раньше, в бытность лейтенантом. Теперь же он стал капитаном. Это был 1667 год. Давайте вернёмся к должности капитана королевских собачек. Было ли это предложение оскорбление перед возвышением? Или просто оскорблением? Ничуть! Эту должность ранее занимал Шарль Жирар, господин дю Тилле, президент Счётной Палаты. Весьма значительная личность! Но он был штатский. Для штатского должность капитана собачек была именно синекурой. Но лейтенант настоящих солдат не мог себе позволить принять должность капитана собачек. Даже если бы Король предложил назвать эту должность маршальской, даже если бы она звучала «Коннетабль всех собак Франции», это всё равно не удовлетворило бы нашего гасконца. Не всякая выгодная должность годилась для него, не всякие лёгкие деньги ему нравились, и он не стремился быть подле Короля любой ценой. Он был офицером, и только в этом качестве был согласен служить Королю и Франции. Источник сведений: книга Ж.-К. Птифиса «Подлинный д’Артаньян». Этот текст не является цитатой или простым пересказом, данный текст содержит авторскую оценку и авторское суждение.

Глава 28. Скучнейшая книга про д'Артаньяна

Скучнейшая книга про д'Артаньяна

В связи с тем, что я работают над книгой «Мемуары Арамиса», встретил я новинку, на которую не мог не обратить внимания. Книга в двух томах. Аннонсирован также и третий том, который не опубликован. Французский автор, современный, книга про д'Артаньяна, да ещё и про Дон Жуана заодно!

Секреты д’Артаньяна. Кн.1: Дон Жуан из Толедо, мушкетер короля 12+ Абте Бенуа Это первая книга, ссылка тут

chitai-gorod.ru / product / sekrety-dartanyana- kn-1-don-zhuan-iz-toledo-mushketer-korolya-2666241? productShelf=&shelfIndex=0&productIndex=0

Чтобы ссылка работала уберите пробелы.

Есть и вторая книга.

Секреты д’Артаньяна. Кн.II: Дон Жуан из Толедо, мушкетер короля (окончание), Железные маски 12+ Абте Бенуа chitai-gorod.ru / product / sekrety-dartanyana- productShelf&shelfIndex=0&productIndex=3

Что я могу сказать?

Что я вижу, так это, к сожалению, слабое владение историческим материалом. И также к большому сожалению, я вижу, слабую психологическую достоверность. Объясню на примере.

Про исторический контекст.

Господин капитан д'Артаньян (он ещё не был капитаном, но почему-то так называется) уже с первых страниц выглядит чуть ли не самым важным дворянином во Франции, после Мазарини и королевской семьи.

Ну что вы! И при этом, заметьте, его всё время называют «Шевалье д’Артаньян».

Итак, наш шевалье непонятно с какой стати удостаивается высшего доверия – читать сказки на ночь молодому Королю Людовику XIV. Шевалье! При Короле! Человек, владеющий шпагой вдруг превращён в няньку! Первая книга полностью построена на том, что рассказывает д’Артаньян юному Королю. Такой подход не даёт в данном случае никакого выигрыша, поскольку рассказ от первого лица не становится от этого достоверней. Напротив, ему начинаешь не верить, ведь очень возможно, что рассказчик просто решает развлечь мальчика забавной сказкой! Или просто прихвастнуть? И к тому же там такие подробности, которые мальчику и скучны, и не понятны, и не нужны вовсе. Так что описываемый время от времени восторг слушателя и требование продолжить рассказ – это не более, чем незаслуженная похвала автора самому себе. У меня этот рассказ, к моему величайшему сожалению, не вызвал не то чтобы восторга, но даже и интереса. Я читал в надежде, что вот-вот начнётся что-то интересное, занимательное, или хотя бы поучительное. Но нет. Читаешь и отмечаешь – маловероятно! Поведение героев очень часто немотивированное, какое-то балаганно-кукольное. И всё это лучше всего характеризуется двумя словами: «Скучное чтиво».

Тут же описывается уже положение Мазарини как всевластного первого министра, но при этом, как выясняется, господин коадъютор Пьер де Гонди уже замышляет даже и не просто свергнуть Мазарини, но попросту убить его в ближайшие пятнадцать дней! И при этом кое-где говорится о том, что Король Людовик XIII ещё жив, и только лишь вот-вот умрёт. Во всяком случае имеются отсылки к этому времени. И якобы Мазарини был в такой высокой степени восприемником кардинала Ришельё, что стал влиятельным ещё при жизни Людовика XIII.

Уж это перебор!

Ну что вы, дорогой мой автор! Вы так смешали время, и так как-то уж сильно ушли от хотя бы малейшей реалистичности исторического полотна!

Далее.

Убить Мазарини на самом-то деле замышлял герцог де Бофор, за что и попал в Венсенский замок. Но, разумеется, уже после смерти Людовика Тринадцатого. До его смерти Мазарини ровным счётом не имел власти, и по этой причине никого не раздражал.

А у вас этим занимается Поль же Гонди! Да с чего бы?

У вас в книге в числе противников Мазарини называется герцог де Меркер, который как раз был за Мазарини. На самом-то деле против него был Цезарь Вандом. Не следует путать их. Я понимаю, что внебрачных детей и внуков у Генриха Четвёртого было много, и все они были Бурбоны, ну или почти все, но, такие-то вещи не надо путать, тем более французу!

Я не говорю про ухающих филинов (с чего бы им ухать в темноте в лесу? они беззвучно охотятся!), про «непонятный шум», который оказался шумом приближающихся карет - с чего бы д'Артаньяну шум приближающихся карет показался незнакомым?

Это мелочи. Мне не понравилось, как д'Артаньян беседует с юным Королём. Так разговаривают в 21 веке или в 20 веке люди равные по положению, ну или почти равные.

Но не может такими словами разговаривать всего лишь капитан мушкетёров (которым он тогда ещё не был) с Королём Франции?!?

Ну вот вам образчик разговора д'Артаньяна с Королём. С КО-РО-ЛЁМ!

«Научитесь разбираться, кто вам враг, а кто друг. Не слушайте сплетен и откройте глаза».

Что реально можно такое говорить Королю в семнадцатом веке? Что за менторский тон?

Никто не может так разговаривать с Королём, кроме его отца, Короля, пока тот - всего лишь дофин.

Вспомним, как Генрих Четвёртый наказывал Людовика (будущего Людовика Тринадцатого), и в ответ на упрёки Королевы отвечал: «Это для его же блага, поскольку его никто кроме меня уже никогда не сможет наказывать, а я когда-нибудь я умру, и уже никто не посмеет ему возражать».

Таких примеров много.

В книге я многого не нашёл, что ожидал. И нашёл многое, чего никак не ожидал. Хотя, конечно, каждый имеет право на собственные любимые ошибки.

Чем больше читаю эту книгу, тем меньше она мне нравится.

Вот пример того, как д'Артаньян обращается к правящей Королеве Франции Анне Австрийской:

«При всём моём уважении смею заметить, что легкомысленные действия и поступки в данном случае недопустимы. Мы должны сбить их с толку...»

«Действия и поступки»?!?

«При всём моём уважении»?!?

«Мы должны»?!?

Послушайте, ну это как-то сильно «зашквар»!

Вспоминается Леонид Броневой из фильма «Семнадцать мгновений весны». Один Леонид (Броневой) поучает другого Леонида (Куравлёва) совершенно идеально с точки зрения литературы!

Когда Айсман (Леонид Куравлёв) говорит: «... чтобы с этим согласовать наши дальнейшие действия и поступки», Мюллер (Леонид Броневой) отвечает: «Действия и поступки – одно и то же».

Гениально! Ведь действительно так! Зачем синонимы произносить последовательно с союзом «и»?

Мне, как человеку, которому часто приходится выслушивать доклады студентов, аспирантов, докторантов, кандидатов и докторов наук, иногда приходится удивляться, как плохо большинство из нас (нас, а не них!) пользуется русским языком.

Зачем говорят «наиболее оптимально», когда следует сказать «оптимально»? Ведь «оптимально» уже само по себе означает то, что в наибольшей степени соответствует требованиям!

Зачем говорят «Было получено», «было сделано», когда достаточно сказать «получено», «сделано»?

Зачем говорить «финансовая выгода», «патриот своего отечества», и в том числе «действия и поступки», «ясно и понятно», «обоснованно правильно» и так далее?

Вспоминается журнал «Научная наука». Да-да, есть такой журнал, англоязычный, в его названии присутствует «Научная наука», и это - не ошибка перевода, там в оригинале «Scientific Science» стоит. А один рецензент как-то написал: «Точность не имеет никакого отношения к точности, поскольку это совсем разные понятия». В оригинале в обоих случаях было использовано слово: «Accuracy». Это было лирическое отступление, погнали дальше.

Ну ладно, пусть д'Артаньян косноязычен. Допустим.

Но как он посмел говорить Королеве «при всём уважении»? Ведь это очень грубо! Так говорят перед тем, как начать явно противоречить.

Типа «Я вас, конечно, уважаю, но...» и далее что-то такое, что говорит о собеседнике, что его действия в данном случае не заслуживают уважения.

Например, «При всём уважении в данном случае вы несправедливы».

Какие могут быть «Но» при разговоре с правящей Королевой? Да хоть бы и не с правящей? Но в данном случае – именно с правящей!

Следовательно, какое может быть «при всём уважении»? Грубость такая, которая не была бы прощена ему?

Как мог бы д'Артаньян говорить: «Мы должны»? Королеве? Словно бы приказывать? Бред.

А почему Королева называет его «шевалье»? Как только он получил патент лейтенанта, его следует называть «лейтенант д'Артаньян», а не «шевалье», поскольку «шевалье» - это ну самый низкий уровень дворянства. Означает «Рыцарь», точнее даже «конник», поскольку «шваль» - это конь, а шевалье - тот, кто сидит верхом на этой швали. Безземельный дворянин. Ну ведь он за двадцать лет службы добился чего-то большего, чем шевалье? В картах «шваль» - это самые мелкие карты. Всё идёт оттуда, от шваль, от шевалье.

Хорошо, я согласен, Дюма тоже накосячил. Портос не мог быть бароном, если не имел вассалов, то есть подчинённых ему дворян. И он не мог даже помышлять стать «герцогом и пэром», минуя звания хотя бы маркиза и графа. Ну ладно.

Но у Александра Дюма мы не находим такого разительного противоречия, поскольку вопрос о том, почему шевалье д’Артаньян, который знался с графом де Ла Фер, имеет ответ: граф подвизался в мушкетёры инкогнито. Поскольку говорится, что он был знатен как Дондоло и Монморанси, так ему следовало бы быть, как минимум, генералом, а то и маршалом, либо коннетаблем, но для этого следовало бы быть полководцем. Однако, должности, во всяком случае, до полковника включительно, покупались. Так что если бы Атос желал, он был бы полковником, как минимум, а послужив хотя бы чуток, был бы уже и генералом.

Но в рассматриваемой книге Атоса просто нет. Хотя отсылка к тому, что в молодости д’Артаньян оказал услугу Королеве Анне Австрийской тем, что вместе с друзьями доставил ей подвески из Англии, имеется. Так что это всё-таки не исторический д’Артаньян, а литературный, книжный, заимствованный у Дюма. Во всяком случае, по задумке автора, которая провалилась с треском.

Герои Дюма хотя бы вели себя как дворяне 17 века, а не как современные актёры Голливуда, знающие о Франции 17 века только то, что там были какие-то Людовики и какой-то кардинал.

Далее д'Артаньян говорит глупость: «Чтобы превратить незваного гостя в друга, достаточно всего лишь двух слов. Слов, которые ценятся на вес золота: накорми меня». Чушь! И обратите внимание - речь идёт о госте! То есть к вам в дом пришёл человек, гость, а вы говорите ему: «Накорми меня» и он становится вашим другом? Большего бреда я надеялся не прочитать в этой книге, хотя, как выяснилось, надеялся напрасно.

В одном месте Ришельё называется преемником Мазарини, хотя всё было наоборот.

В других местах и того шибче.

У Мазарини оказывается незаконная дочь, а убивать его прибыла его бывшая любовница и мать этой самой незаконной дочери.

Пошло-поехало!

Все они какие-то наивные куклы, все действуют по какой-то нелогичной схеме, как-то всё неестественно, и очень многословно. По этой причине невыразимо скучно.

Достоинством книги является то, что главы разделены на маленькие разделы со своими названиями, так что можно прочитать полторы-две страницы и прекратить чтение.

Вот, пожалуй, единственное достоинство этой книги.

К сожалению, я купил сразу два тома, в надежде, что книга мне понравится. Действительно, купить оба тома было сложно, они не продавались в одном магазине. Мне пришлось заказать один том в Новосибирске, а другой – попросить сына выкупить в Москве. Потому что иметь один том из двухтомной книги как-то обидно.

Но мне трудно назвать книгу за всю мою жизнь, которая вызвала бы у меня большее разочарование, чем этот двухтомник!

Читая первый том, я уговаривал себя, что второй том, во всяком случае, искупит мои «мучения». Ведь середина второго тома – это новые приключения д’Артаньяна, которые озаглавлены «Железные Маски»!

Для меня, который уже два года пишет серию книг «Д’Артаньян и Железная Маска» и «Мемуары Арамиса», это было находкой!

Нет, я не собирался заимствовать напрямую что-либо из этой книги, но черпать вдохновение – это, как минимум! Какие-то подробности жизни Франции семнадцатого века дополнительно получить от писателя-француза, на это я имел полное право! Но увы, увы, увы!

И ещё что меня страшно раздражало. Это слово «Сей». Все они говорят это словечко. Тут, вероятно, претензии к переводчику. Дело в том, что слово «сей», как синоним слову «этот», вполне уместно, например, в литературе 19 века российских авторов. Оно не раздражало бы и в том случае, если бы вся речь героя соответствовала этому стилю.

Например: «Взгляните на это дитя! Сей далеко уже не младенец всё же не настолько повзрослел, чтобы не заслуживать вашего снисхождения!»

Эта высокопарная фраза вполне оправдывает слово «сей».

Как, например, «сей добрейший священник», «сей конь», «сей постоялый двор» - всё время «сей», «сей», «сей», при том, что в остальном мы видим не просто современную речь, а зачастую речь, «обогащённую» современным сленгом! Это уже просто раздражает такого не в меру придирчивого читателя, как ваш покорный слуга.

Да, вот ещё что! Отец Жозеф, оказывается, страстно мечтал стать кардиналом и даже Папой Римским, но Мазарини нанял отравителя, и стал кардиналом сам. Ничего себе! Вообще-то Отец Жозеф ввёл Ришельё в те круги, которые позволили ему приблизиться к Королеве-Матери Марии Медичи. И Ришельё не раз предлагал ему своё содействие в том, чтобы сделать его кардиналом, от чего Отец Жозеф категорически отказался, поскольку считал, что ему это не надо, не подходит просто для него такая должность. Если бы только пожелал – стал бы. И, кстати, всё-таки, кардинальский сан Отец Жозеф получил, но только в 1638 году, незадолго до своей смерти. А умер он всего-то лишь через пару месяцев после рождения Дофина – Людовика, будущего Людовика Четырнадцатого. Историю знать надо чуть лучше, если пишешь такие книги, дорогой автор!

Выкидыш у Королевы был не один, первый случился по вене Марии де Люинь (будущей Марии де Шеврёз, в девичестве де Роган) в 1621 году, их было несколько, а Людовик родился в 1638 году, так что говорить о том, что выкидыш случился «несколько лет назад» - слишком уж приуменьшено. С тех пор прошло семнадцать лет, это не «несколько лет», это «почти два десятка» лет.

Мой вердикт: «Книга скучна» И хватит о ней.

Мой вердикт: «Книга скучна»

Глава 29. Четвертушка скучнейшей книги Абте приятно удивила

Четвертушка скучнейшей книги приятно удивила

Что ж, вторая часть второй книги про д’Артаньяна от автора Бенуа Абте заслуживает дополнительного комментария.

Для начала. Книга неожиданно перестала быть скучной. Но поток глупостей не иссяк.

Мы находим д’Артаньяна другом одного из гвардейцев кардинала. Таким верным и близким другом, что он за его спасение от ареста готов отдать своего новорождённого сына.

Ну чему тут удивляться? Д’Артаньян живёт в отдельном доме, пусть даже и съёмном! В ведь эти события якобы происходят во время правления Ришельё, конкретно в 1638 году, в год рождения Дофина, наследника трона Франции, будущего Людовика Четырнадцатого. И тут д’Артаньян – уже знатная фигура! Странно, что ведь в других частях книги мы встречали его во времена намного более поздние, во времена юности этого же Людовика Четырнадцатого, а он был всего лишь «шевалье». Что же он совершает свою карьеру вниз? Вроде бы это не про него! Ну ладно!

Из трилогии Дюма автор заимствовал слугу Планше, но удалил Атоса, Портоса и Арамиса. Что ж… Один несёт с морского побережья жемчуг и янтарь, другой – протухших крабов и раскисшие медузы. Дело вкуса. Планше – не самый скучный герой трилогии Дюма, но и не самый интересный.

На 331 странице находим рассуждение Ришельё о женщинах в споре с Отцом Жозефом. Ришельё говорит: «Вы заблуждаетесь, моя радость в глазах света останется невидимой, а для меня станет убежищем, отдохновением от вечной охоты, моим Версалем».

Вот так. В 1638 году Ришельё говорит о Версале, как о месте отдохновения. Ничего, что Версальский дворец был построен по приказу уже взрослого Людовика Четырнадцатого, который в момент произнесения этой фразы только лишь народился? Его сооружение началось в 1661 году. Ладно, напомню, что раньше, ещё в 1621 году там был скромный охотничий замок размерами 24 метра на 6 метров. Правда, Людовик Тринадцатый распорядился расширить и несколько перестроить Версальский замок, он превратился в резиденцию, но весьма скромную. Что ж, пусть так. Формально Версаль существовал, принадлежал Королю, но был он не местом роскошного отдыха, а местом уединения.

Я готов проглотить это, такое смещение во времени не столь явно.

А вот прочитав чуть дальше мы узнаём, о боже, что подлинный Людовик Четырнадцатый, оказывается умер! Вот так! Вместо него один из агентов кардинала Ришельё решил похитить новорожденного ребёнка, сына д’Артаньяна, поскольку совершенно случайно узнал о его рождении. Мать ребёнка умерла. Агент пришёл, чтобы убить д’Артаньяна. Но убить его не удалось, тогда он попытался решить дело миром. С удивлением он узнал, что ребёнок не один, а целых два – близнецы. Так что он предложил д’Артаньяну уступить своего родного сына в обмен на свободу его друга гвардейца кардинала Ришельё. Ну дела! ДАртаньян, как вы понимаете, согласился!

Дальнейшие развития сюжета весьма предсказуемы. С одной стороны, автор следует намеченной Александром Дюма идее о том, что у Короля Людовика Четырнадцатого был брат-близнец. С другой стороны, он решил завернуть сюжет так, что, оказывается, оба «царственные принцы», Людовик Четырнадцатый и его брат-близнец – сыновья д’Артаньяна! Лихо!

Кстати, автор же – наш современник. И он не может не знать, что была осуществлена генетическая экспертиза останков Людовика Четырнадцатого. Достоверно установлено, что он является внуком Генриха Четвёртого.

Даже Александр Дюма не оспаривал этого факта, хотя они яростно оспаривал факт, что Людовик Четырнадцатый является сыном Людовика Тринадцатого.

Дюма, вообще говоря, намекал и на то, что, собственно, сам Людовик Тринадцатый отнюдь не был сыном Генриха Четвёртого!

У Генриха Четвёртого было множество детей, в том числе и сыновей. Старший из них – Цезарь Вандом (Бурбон). Итак, если предположить, что Анна Австрийская родила Людовика Четырнадцатого от кого-то из детей Генриха Четвёртого, тогда вопрос о том, является ли Людовик Тринадцатый сыном Генриха четвёртого, или не является, теряет своё значение, поскольку генетической экспертизы в отношении этого Короля не делалось. Если быть твёрдо убеждённым, что Людовик Четырнадцатый – сын Людовика Тринадцатого, тогда это автоматически доказывает и то, что сам Людовик Тринадцатый – сын Генриха Четвёртого. К сожалению, поведения супруги Генриха Четвёртого, Марии Медичи, в том числе даже и до брака, позволяют весьма легко предполагать, что Генрих Четвёртый не имеет отношения к рождению Людовика Тринадцатого. В этом случае обвинение в книгах Александра Дюма, выдвигаемое против Марии Медичи, что она знала о покушении на супруга, и даже чуть ли не была одной из организаторов этого убийства, и, разумеется, не предупредила супруга – всё это замыкается в весьма доказательную цепь поступков. Кстати, предположение, что она была предупреждена, но не предупредила Генриха Четвёртого, в значительной мере подтверждается многими свидетельствами, и всё же это не факт.

Однако фактом остаётся, что Людовик Четырнадцатый – внук Генриха Четвёртого. И уж никак он не сын д’Артаньяна!

Да и невозможно было бы подменить ребёнка. Рождался наследник короны при большом скоплении свидетелей. Далее ребёнка забирала кормилица. С него не спускали глаз. Ребёнка видели слишком многие. Подменить можно было только положив точно такого же ребёнка по очень многим приметам. Едва ли можно было найти настолько похожего ребёнка, чтобы никто из нянек и других придворных, которым вменено было в обязанности заботиться о ребёнке, не заметил бы подмены.

Ну, мы знаем, что идея о том, что у Людовика Четырнадцатого был брат-близнец, не выдерживает критики. Историки смеются над ней. Поэтому мы помним, что читаем не историческое исследование, а приключенческий роман, в котором автор волен фантазировать сколько угодно. Лишь бы было нескучно.

Итак, подтверждаю: во всяком случае, первые главы романа «Железные маски» не так скучны, как первые три части (то есть полторы книги, предшествующие этой книге по размещению в двухтомнике, но по хронологии эти полторы книги описывают события более поздние).

На этом основании я корректирую ранее высказанное мнение о том, что книга Абте – самая скучная из когда-либо встречающихся мне. Это мнение распространяется только на первые полторы части. А с последней половинкой мы ещё разберёмся. Чуть позже. Ждите продолжения, если моё мнение вам интересно.

Глава 30. Недолго длилось удивленье

Недолго длилось удивленье

Я тут критиковал двухтомник Бенуа Абте «Секреты д’Артаньяна». Два тома, третий ещё не опубликован. Критика в главе 28. Потом я, прочтя начало последней четверти этого двухтомника сгоряча похвалил эту часть за то, что она, во всяком случае, не скучная в сравнении с предыдущими тремя четвертями. Эта моя сентенцияв главе 29.

Ну и хотя я похвалил эту четвертушку, я уже пожалел об этом.

Ибо так сильно не знать или намеренно игнорировать историю собственной страны, фактический материал того, о чём взялся писать, это уже слишком.

И, между прочим, снова стало скучно.

Сюжет в сравнении с первыми тремя четвертями отступил на полтора десятка лет назад от того, что было ранее. И какой-то хаос, сюжетные линии не обоснованы, теряются или возникают ниоткуда, а главное – снова скучно. Вот ничего не могу поделать: скучно.

Не говоря о повторении уже названных ошибок, эти «действия и поступки», «чувства и чаяния» и подобные повторы двух синонимов через «и», это я уже отмечал, как и чрезмерное злоупотребление словом «сей», хотя последний промах я, как уже говорил, согласен отнести на счёт переводчика. Ну, ерундистика о том, что вместо дофина Людовика, якобы умершего сразу после родов, был подменен один из двух братьев-близнецов, прижитых д’Артаньяном от своей любовницы, которая умерла родами, это я уже тоже отмечал. Кардинал Ришельё, этот великий (что ни говорите!) политический деятель и преобразователь, укрепивший государств, согласно представлениям Абте тем лишь и занимался, что творил бесчинства, и любимые его приближённые были негодяи, творящие жуткие преступления. В этой части книги появляется барон Лобардемон, исполнитель всяческих гнуснейших поручений кардинала Ришельё. Интересно, что этот самый Лобардемон, который расследовал дело о нарушении целибата священником Урбаном Грандье, оказывается, по версии Абте, сам имел грехи в области сожительства «по согласию» вне брака, а именно: у него была и законная супруга с детьми, и любовница, родившая ему сына. Ну, проверять не буду этот исторический факт или выдумку. Я вот над чем посмеялся (и погрустил). Этот самый Лобардемон якобы фактически и существовал-то за счёт вознаграждений, получаемых им от Ришельё. И при этом почему-то ничего не скопил! Хотя с другой стороны у него был замок, где жила семья, а также некий неплохой дом, где жила любовница. Это не называется «Ничего». Ну да ладно. Итак, этот Лобардемон полностью зависимый от Ришельё почему-то говорит следующее: «Кардинал умер. Это хорошая новость, причём для всех. … Я наконец-то смогу взять расчёт и пустить в ход свои сбережения». Тут сразу куча вопросов. Если ты работал на своего господина, и если там в тексте многократно встречается, что Ришельё щедро оплачивал услуги, тогда почему для тебя смерть источника денег и покровителя – хорошая новость? Он тебя силой удерживал при себе? Ну, во всяком случае, прозвучало, что есть накопления. Далее происходит разговор Лобардемон с королём Людовиком Тринадцатым. При этом Лобардемон не просит ни денег, ни отставки, ни продолжения работы на службе у Короля или у преемника Ришельё. И, естественно, Король не отказывает ему, так как просьба не была произнесена – никакая. Разговор состоит из трёх фраз. Я приведу все три полностью, чтобы читатели могли понять моё недоумение.

Король: «А, Лобардемон, вы уже вернулись из Гиени, которая по вашей милости сразу же забыла, что такое бунт. Мне рассказывали о ваших подвигах»

Лобардемон: «Мятеж подавлен, Ваше Величество. Народ заплатил подать, которую вам задолжал».

Король: «Увы, но золото, хранящееся в нашей казне, всё ещё запятнано человеческой кровью. Я буду молиться, чтобы этого больше не повторилось. И вам, Лобардемон, советую делать то же самое».

Где тут просьба, где тут отказ? Напротив, Король довольно милостиво пообщался. Кстати, во все времена сборщики налогов прежде всего оставляли себе плату за свой труд, и лишь остатки сдавали в казну. Так что если Лобардемон занимался вытряхиванием долгов с должников, то он не остался в накладе. Плюс ещё и накопления на службе Ришельё!

Но почему-то на основании этих трёх фраз Лобардемон, вернувшись к любовнице, говорит вот что: «Меня оставили в дураках! Чёрт бы их побрал, всех этих святош с коронами на голове! Что прежнего, что нынешнего! Один – предатель, другой – просто плут!»

Между прочим, в этой фразе содержится явное ругательство в адрес нынешнего Короля. Такое наказывается мучительной смертной казнью. О каком втором короле речь? Не понятно! Или же он Ришельё называет святошей с короной на голове? Какая корона у кардинала? Чушь какая-то! И куда делись накопления?

Может быть, читатели предположат, что он негодует лишь в отношении последнего платежа, но всё же накопления у него есть? Чтобы исключить такую мысль приведу его следующее высказывание: «Ничего! У меня нет ровным счётом ничего… Кроме населённой дикарями земли в Новой Франции! Бумажное герцогство! В этой пьесе мне отвели роль идиота!»

Думаю, сказано достаточно, чтобы понять, почему я не рекомендую читать эту книгу автора Абте, хотя поначалу мне показалось, что последняя четверть книги всё же не такая скучная… Показалось!

Глава 31. Итоговое мнение о книгах Бенуа Абте

Итоговое мнение о книгах Бенуа Абте

Я тут критиковал двухтомник Бенуа Абте «Секреты д’Артаньяна». Два тома, третий ещё не опубликован.

Что ж, я дочитал эту книгу, и очень сожалею о потерянном времени. Из человеколюбия не советую никому читать эту книгу. У меня сложилось впечатление, что автор психологически незрелый, что ему вообще не следует заниматься литературной деятельностью. Ему кажется, что он живо описывает сражения, схватки, в которых гибнут люди. Ему это только кажется, поверьте. Это – схемы, если их экранизировать, приложив изрядную изобретательность и творчество, то, возможно, получатся сцены сражения в духе современного направления «экшн», где один человек со шпагой в руке побеждает тринадцать бретёров, вооружённых также шпагами и пистолетами. Меня подобные описания не увлекают и не интересуют от слова «совсем», то есть вообще никак. В книгах Абте нет ни описания характеров героев, ни раскрытия этих характеров. Они действуют порой крайне нелогично, но в любом случае они – схемы, а не люди, которые совершают загадочные поступки, отслеживать которые, полагаю, интересно только самому автору этой скукоты. Это же надо так надругаться над жанром «авантюрного романа», да ещё с использованием героев – д’Артаньяна, Ришельё и Дон Жуана! И с какой стати эти три героя встречаются? Даже у Дюма, который соединил д’Артаньяна с Ришелье, они встречаются лишь несколько раз! Для всесильного кардинала молодой мушкетёр – никто! Или почти никто! Вообще говоря, сильно удивительно, что в книге Абте наш герой д'Артаньян вроде бы очень и очень значительная персона, и даже вроде бы с огромным жизненным опытом, но в четвёртой части книги действия возвращаются назад по сравнению с первыми тремя частями (в каждом томе по две книги, итого четыре части). Если начало всей дилогии происходит во времена юности Короля Людовика Четырнадцатого, то начало этой четвёртой части – в момент болезни кардинала Ришельё, то есть ещё до его смерти и до смерти Людовика Тринадцатого. То есть тогда, когда реальный д’Артаньян ещё даже не прибыл ко двору Короля Франции, а литературный д’Артаньян, согласно версии Дюма, только-только прибыл, ему ещё и двадцати лет не было. И почему его по-прежнему называют «шевалье»? При этом он на равных общается с ближайшим помощником и якобы исполнителем всяких тайных дел герцогом де Лабордемоном! Шевалье с герцогом? На равных??? Реально? Что ж, этот шевалье ещё и удивил тем, что у него нет друзей среди мушкетёров – НИ ОДНОГО! Но зато у него есть друзья среди гвардейцев кардинала! Ну а сюжет – полная каша, я бы просто применил слова, каковые пристойно применять только Ноздрёву, но более адекватных слов не нахожу я для этой книги. Короче. Была некая тайная красавица. Настолько красавица, что всякий, кто на неё посмотрит, моментально влюбляется. И поэтому в неё влюбился Ришельё (делать ему больше нечего было!) и поэтому она замужем за гвардейцем Ришельё, и поэтому Ришельё велит убить этого гвардейца, а красавицу нарядить в железную маску и отвезти польскому королю Сигизмунду вместе с кучей золота за то, чтобы он её содержал у себя, причём содержал достойно, но ни в коем случае не выпускал, и даже не заводил с ней разговоров, дескать, она очень опасна! Мужа дамы убили, но дама оказалась беременной, поэтому король Сигизмунд, который даже не полюбопытствовал взглянуть на даму, истинно ли она прекрасна, поручил её своему помощнику, дабы тот, шантажируя её родившимся у неё ребёнком, заставлял её выполнять функции соблазнительницы-киллера. Разумеется, для этого она снимала маску и выпускалась на свободу под надзором этого деятеля. Глупость ведь! Взять деньги у главы другого государства за роль тюремщика и использовать заключённую совсем не так, как того требовал договор! Ну что это? Ну, по мнению автора, дама на удивление оказалась ловкой в этой деятельности, поэтому её шантажировали всё больше и больше. Так прошло три года. Ришельё умер, но перед смертью по уговору племянница госпожи Камбале решил всё-таки эту даму освободить. Он пишет приказ об освобождении и умирает. Госпожа Камбале в маске вызывает д'Артаньяна и приказывает ему поехать и освободить эту даму. По какой причине д'Артаньян слушается эту даму? Ведь даже если бы она представилась ему госпожой Камбале, она ему не начальница! А слушаться неизвестную даму – это вообще странновато. Ну ладно, вы мне скажите, по какой причине приказ уже ныне покойного первого министра Франции имеет какую-то силу в Польше? Ну и дальше всё хуже и скучнее. Вплоть до того, что д'Артаньян стреляет в голову поверженного врага, лежащего на земле, даже не зная, в кого именно из двух сражавшихся друг с другом людей он стреляет! Очень достойно! Ну а наш Дон Жуан один убивает шпагой тринадцать напавших на него одновременно солдат. Все они были вооружены, разумеется, и не только шпагами, но и пистолетами, которых в те временя ещё не было. Ну как-то так. Много там глупостей. А главное – ну не интересно! Скучно, занудно. Я просто не мог пропустить книгу про д'Артаньяна без внимания, поскольку над этой темой сами, как видите, работаю. Но признаюсь честно, первые три части из четырёх меня так выбесили, что я читал их поверхностно, скорочтением, вижу, что дрянь и листаю дальше. Но последняя-то часть была ещё вдобавок и про тайну Железной Маски! Не мог же я не поинтересоваться! Поинтересовался! Жаль времени. Всем удач! Кроме Абте. Ему одно могу порекомендовать – прекратить писать книги. А нашим переводчикам – прекратить переводить его на русский язык. Этой книгой наша литературная сокровищница не украсится.

Глава 32. Шевалье де Сент-Имент

Шевалье де Сент-Имент

Пародия

- Дорогая Элеонора…- прошептал Этьен. – Вы божественны! Вы – ангел! Обладать вами – есть ли в этом мире большее счастье!? - О, Этьен! – воскликнула Элеонора, с трудом удерживаясь от обморока. – Вы мне льстите! Я – недостойна вашей любви. Вы – рыцарь, герой, овеянный славой, молодой, красивый, богатый, а я всего лишь сирота с какими-то жалкими пятьюдесятью миллионами франков приданного, полученного от бог ведает какого дальнего родственника в Америке. - Деньги для меня не имеют никакого значения, Элеонора! Пятьдесят миллионов, или даже всего лишь сорок девять – какая разница? Моих скромных восьмидесяти девяти миллионов шестисот тридцати пяти тысяч в недвижимости плюс двенадцать с четвертью миллионов годовой ренты вполне хватило бы на безбедную жизнь, если бы детей у нас было не слишком много. Но дело не в этом! Я не имею права любить вас, не имею права связывать вас каким-либо обещанием, ибо я, увы, не принадлежу себе. - Здесь кроется какая-то тайна? – с ужасом спросила Элеонора, ощущая, как кровь отхлынула от ее сердца. - Да. Семейное дело, – горестно ответил Этьен. – Я обещал погибнуть в бою. - Кому? – удивленно спросила Элеонора. - Самому себе, – кротко ответил Этьен. – Дело в том, что все мои родственники погибли в бою. Я им всем унаследовал. Но не хотелось бы выглядеть в собственных глазах таким эгоистом. Желательно унаследовать не только их богатство, но и судьбу. Поэтому я и дал себе обещание умереть в бою, когда мне было едва лишь двенадцать лет. - И вы уже семь лет пытаетесь погибнуть в бою? – с удивлением воскликнула Элеонора. - Если быть точным, то семь лет, пять месяцев и четырнадцать дней. Впрочем, сегодняшний день можно не считать, ибо сегодня я еще не предпринял никаких шагов, приближающих меня к геройской смерти. - Но как вам это удавалось? – изумилась Элеонора. – Ведь Франция в настоящее время не ведет никакой войны! - Война всегда где-то и кем-то ведется. Пограничные конфликты, дуэли, стычки, нападение пиратов, в конце концов. На худой конец сгодится и обычная драка, лишь бы стороны были вооружены хотя бы палками. - Но зачем? Отчего? Ведь вы были молоды и неразумны. Не проще ли отказаться от этого странного обета? – не унималась Элеонора. - Разумеется, проще, - отвечал Этьен. – Но подумайте, что будет с Францией, со свободой и с человечеством вообще, если дворяне начнут отказываться от собственных намерений, от клятв, данных самим себе, пусть даже и без свидетелей и в незрелом возрасте? - Да, вы, разумеется, правы, - ответила Элеонора, опустив глаза. – Но в таком случае и я даю себе клятву не любить никого, кроме вас, Этьен, и не выходить замуж ни за кого кроме тебя, любимый мой суженный! - Ах, Элеонора, вы приносите себя в жертву столь недостойному кавалеру! И за что? Всего лишь за мое ничтожное наследство? Подумайте, нужно ли вам это супружество, которое может сделать вас вдовой в любую минуту? - Ни слова больше, мой дорогой Этьен! – возразила Элеонора, закрывая род Этьену своими нежными пальчиками. – Я не требую от тебя невозможного. Я не прошу тебя жить ради нашей любви, но я могу заставить себя овдоветь ради тебя! - О, милая Элеонора! – с благоговением произнес Этьен, прижимаясь губами к пальчикам своей возлюбленной. – Этот миг я не забуду никогда! С этой минуты я, и все то, что останется от меня после рокового сражения, равно как и все мои доходы от недвижимого имущества… - И годовая рента… - добавила Элеонора. - И годовая рента тоже, разумеется – все это теперь твое! - Так поспешим же к алтарю! – Прошептала Элеонора и закрепила победу шаловливого Эрота нежным братским поцелуем в щеку. - Не должен ли я сначала умереть в бою, а лишь затем жениться на тебе? – неуверенно спросил Этьен. - Умереть в бою ты еще успеешь, дорогой, – ответила Элеонора. – Но подумай, милый, кто же ответит священнику «Да» в момент венчания? Боюсь, что простого кивка головы, который мы могли бы устроить и с трупом, будет недостаточно. - Ты как всегда права, моя дорогая Элеонора! – воскликну Этьен, возвращая ей жаркий поцелуй.

* * *

- Как трогательно! – воскликнул Автор. – Пожалуй, я не стану убивать Этьена. Мои дорогие читатели так полюбили его, что не будет большого греха, если он, получивший две сотни ран, лишившись руки, ноги и одного глаза, все же останется жив и порадуется своему безмятежному счастью! Автор достал из широкого кармана большой мятый платок, смахнул слезинку из уголка левого глаза и вновь взял в руки перо.

* * * - Извозчик! – воскликнул Этьен, ибо мои читатели уже узнали по этому окрику, что это был никто иной, как герой нашего романа, Этьен де Сент-Имент. – Извозчик! Вези меня немедленно на набережную Орфевр. - Полтора франка – пробурчал извозчик, - а лучше бы три, потому что обратно мне наверняка придется ехать порожняком. - Триста тысяч франков, если поедем сей же час, и без единого слова с твоей стороны, и еще столько же после того, как ты туда меня домчишь, - воскликнул Этьен. - Что ж, это можно, - пробурчал извозчик. – И чего это вас туда потянуло в такую рань? Чего вам там, барин делать? - Ах, не знаю, - ответил Этьен скорее собственным думам, чем словам извозчика, - просто название красивое. «Набережная Орфефр»! Меня всегда завораживает французский язык. Вези меня туда, мой возничий, а там посмотрим, зачем мне это надо. Мой девиз – всегда вверяться судьбе и не думать. - Неплохой девиз, когда капиталец позволяет вам не думать о том, чем питаться и что одеть, – согласился извозчик. – А нам, работникам кнута и хомута, думать приходится постоянно. Но, поехали, чего стала, старая! - крикнул он, уже обращаясь к своей сивой кобылке, и беззлобно стеганул её каким-то жалким подобием кнута – не то ремнем, не то недоуздком. Лошадь недовольно фыркнула и лениво побрела, таща за собой повозку с извозчиком и ранним утренним пассажиром.

* * *

На набережной было в этот час довольно пусто. Этьен подошел к какому-то нищему, который спал в коробке из-под рыбы, прикрывшись старыми газетами. - Послушайте, милейший, не знаете ли вы, как записаться в пираты? - А пошел ты к ихней мамаше! – кратко ответил постоялец рыбной коробки. - Вы меня не поняли, сударь! – воскликнул Этьен. – Информация о пиратах мне нужна не из праздного любопытства, а для важных целей. И я, как всякий благородный человек, готов эту информацию щедро оплатить. - Сколько? – пробурчал нищий уже более благожелательным тоном. - Пиратов? Как можно больше! – ответил Этьен. - Нет, сколько можешь заплатить? – обиделся нищий. - За каждого пирата сто франков достаточно будет? – Спросил Этьен. - Вполне, – ответил нищий уже совершено деловым тоном. - Ну, так тогда я плачу по четыреста франков за каждого пирата сейчас и по четыреста потом. И надеюсь, что их будет не менее сотни. - По рукам! – ответил нищий. – Первый пират, считай – я, так что восемьсот франков ты мне уже должен, приятель. - Вот тебе тысяча и веди скорей остальных, - ответил Этьен. – Вот как дела делаются, когда умеешь разговаривать с людьми! – радостно воскликнул он. – Как я благодарен отцу, который нанимал мне столь разных учителей. Ведь я запросто смог бы объясниться с этим пиратом на любом европейском языке, а также на большинстве языков восточного побережья Евразии. Вот только надо бы бенгальский немного улучшить, боюсь, не все глаголы я правильно спрягаю. И все же всю мою жизнь, пока я жил во Франции, я пользовался только французским языком, и никогда об этом не пожалел! Вот что значит – правильное образование! – с этими словами Этьен постелил на набережную тончайший батистовый платок ценой в три луидора за пару, и стал поджидать пиратов…

* * * На этом роман «Шевалье де Сен-Имент» неожиданно обрывается, ибо его автор, великий романист А. де Рема (A. de Remas) перешел в мир иной.

К счастью, нам известна сюжетная канва романа. Для читателей, интересующихся творчеством великого де Рьма, сообщим, что Шевалье де Сен-Имент тщетно раздавал свои капиталы направо и налево – от этого они не только не оскудели, но и разрастались как снежный ком. Тщетно он кидался на рапиры и мортиры, шампуры и топоры, шпаги, сабли, пушки и булавы врага, тщетно охотился с голыми руками на крокодилов и аллигаторов, удавов и питонов, бегемотов и гиппопотамов, пантер и леопардов, обрывал голыми руками хоботы слонам и шеи жирафам. Его не брали ни пули, ни штыки, ни зубы ни когти. Пушечные ядра словно заговоренные облетали его стороной. Всему виной была, разумеется, отчаянная храбрость нашего героя. В ходе военных действий Шевалье де Сент-Имент лично обвел вокруг пальца кардинала Ришелье, похитил кардинала Мазарини, поменял местами Людовика Четырнадцатого и его мифического брата Филиппа Железную Маску, а затем столь же незаметно поменял их обратно, отнял у Кромвеля его любимый ножичек для разрезания бумаги, взял в плен генерала Монка, почти спас Карла Первого от казни и привел Карла Второго к власти, похитил Людовика Шестнадцатого и Марию-Антуанетту с семьей прямо из-под носа у директории (правда, случай не дал этому подвигу иметь далеких последствий), застрелил адмирала Нельсона, помог Бонапарту не утонуть в Березине и совершил еще немало славных подвигов. Но смерть не брала нашего героя. В конце концов он просто вынужден был жениться на Элеоноре, наплодить детей и внуков, которым и поведал эту историю, брызгая зловонной слюной (ибо зубы тогда лечить не умели).

Читатель! Содрогнись подвигам предка и преклони колена над его могилой, положи туда веточку засохшего амариллиса и ступай себе прочь.

Забыл сказать... После смерти великого де Рема нашёлся человек, который дописал роман "Шевалье де Сент-Имент". Но, разумеется, никто не стал читать ни начало этого романа, ни концовки, поэтому никто не заметил, что они написаны разными авторами. Чего и вам желаю!

Глава 33. Д’Артаньян, читающий мысли

Д’Артаньян, читающий мысли

Все мы читали, наверное, книгу «Три мушкетёра» Александра Дюма.

Помните, что говорит д’Артаньян в отношении той самой Миледи?

ЦИТАТА

- Кто она? - спросил трактирщик.

- Миледи, - прошептал д'Артаньян и вторично лишился чувств.

КОНЕЦ ЦИТАТЫ

Таким образом, д’Артаньян, придя в сознание, сказал трактирщику, что дама, которую незнакомец из Менга называл «Миледи», очень красива.

Далее в разговоре с де Тревилем д’Артаньян также точно в ответ на вопрос: «Эта женщина была англичанка?» отвечает: «Он называл её миледи».

Таким вот образом нам кажется, что, действительно, Рошфор называл её «Миледи» и д’Артаньян это слышал.

Но обратимся к роману. Самая первая приведённая цитата – это третий раз, когда в романе встречается слово «Миледи».

А первые два раза были такие.

Сначала Рошфор думает о ней. Это звучит так.

ЦИТАТА

«Только бы этот проходимец не увидел миледи, - думал незнакомец. - Она скоро должна проехать… Немного запаздывает. Лучше всего, пожалуй, верхом выехать ей навстречу… Если б только я мог узнать, что написано в этом письме, адресованном де Тревилю!..»

И незнакомец, продолжая шептать что-то про себя, направился в кухню.

КОНЕЦ ЦИТАТЫ

То есть Рошфор только лишь мысленно называл её «Миледи».

Второй раз мы находим это слово в следующем контексте.

ЦИТАТА

- Вспомните… - вскрикнула миледи, видя, что незнакомец хватается за эфес своей шпаги, - вспомните, что малейшее промедление может всё погубить!

КОНЕЦ ЦИТАТЫ

Здесь слово «Миледи» применяется как авторская ремарка. То есть в прямой речи слова «Миледи» не было ни разу, первый раз – мысли Рошфора, второй раз – ремарка автора романа, а на третий раз уже сам д’Артаньян называет её «Миледи», а впоследствии говорит, что её так называл незнакомец, каковым был Рошфор.

Не иначе, как д’Артаньян умел читать мысли!

Глава 34. Ещё об ошибках Александра Дюма-отца

Ещё об ошибках Александра Дюма-отца

Ещё одна ошибка Дюма состоит в том, что он в книге «Двадцать лет спустя» сообщает о д’Артаньяне следующее: «Атос заражал его своим гордым достоинством, Портос — пылкостью, Арамис — изяществом. Если бы д’Артаньян продолжал жить с этими тремя людьми, он сделался бы выдающимся человеком».

И литературный, и исторический д’Артаньян был целостной личностью.

Но это мелочи в сравнении с полным несоответствием того, что он сам же и писал.

Далее Дюма сообщает:

ЦИТАТА

«Но Атос первый его покинул, удалившись в свое маленькое поместье близ Блуа, доставшееся ему в наследство; вторым ушел Портос, женившийся на своей прокурорше; последним ушел Арамис, чтобы принять рукоположение и сделаться аббатом».

КОНЕЦ ЦИТАТЫ

Память подвела Дюма., когда он писал эти строки.

Вот что писал он сам в последней главе «Трёх мушкетёров»:

ЦИТАТА

«Д'Артаньян принял пожалованный ему чин лейтенанта. Портос оставил службу и женился в следующем году на г-же Кокнар: в вожделенном сундуке оказалось восемьсот тысяч ливров».

КОНЕЦ ЦИТАТЫ

В этом же году, то есть в 1628 году. Далее:

ЦИТАТА:

«Арамис, совершив поездку в Лотарингию, внезапно исчез и перестал писать своим друзьям. Атос служил мушкетером под начальством д'Артаньяна до 1631 года, когда, после поездки в Турень, он тоже оставил службу под тем предлогом, что получил небольшое наследство в Русильоне. Гримо последовал за Атосом».

КОНЕЦ ЦИТАТЫ

Итак, Атос ещё три с лишним года оставался вместе с д’Артаньяном. С какой же стати Дюма пишет, что Атос первым его покинул? Неужели же память отказала ему настолько сильно, что он позабыл о целых трёх годах, которые Атос по его же собственным словам провёл в мушкетёрах, служа под началом д’Артаньяна?

Если Атос служил вместе с ним ещё более трёх лет, тогда как Арамис и Портос удалились по своим делам и новым местам проживания, то зачем же писать, что он покинул д’Артаньяна одним из первых.

Таких мест у Дюма много.

Конечно, самым главным «ляпом» является два его других утверждения про Атоса. Что он был самым благородным из всех и что он преклонялся перед властью Короля. Самый «благородный» Атос без суда повесил свою жену, даже не разобравшись в причинах клейма я неё на плече, а затем, когда сама судьба её спасла, казнил её с помощью палача опять-таки без суда. Это, разумеется, выявляет благородство его души. Что касается преклонения перед монархом как высшим дворянином, то, разумеется, одно его дерзкое выступление перед Королевой и Мазарини и два дерзких выступления перед Королём Людовиком XIV, а также участие во Фронде показывают его истинное отношение к монархам и монархии – полное презрение и мнение о том, что он может монархов поучать на основе своего довольно извращённого представления о том, что позволено монарху, а что ему не позволено.

К этому примыкает описание д’Артаньяна, который был настолько привержен дружбе, что помог невесте дочери своего друга стать любовницей Короля (подсказал Королю где её найти, когда она от него убежала, и не только в этот раз помог ей в этом деле), и это событие, по словам Дюма, привело к гибели сначала сына Атоса Рауля, а затем как следствиеи к гибели самого Рауля. Что касается Арамиса, то он втянул Портоса в такую авантюру, в результате которой тот попросту погиб. Тут уж действительно оправдан девиз «Один за всех и все за одного», только в том понимании, что один отдувается за всех, а все отдуваются за одного.

В пору ещё припомнить, что после возвращения из Англии дАртаньян и не помышлял о своих друзьях и не собирался наводить справки и тем более помогать им. Он озаботился их розыском только потому, что пропала его возлюбленная Констанция, и, решив, что одному ему не по силам её спасти, вспомнил наконец-то о своих друзьях.

Хороши также и слуги мушкетёров! Когда хозяева пошли на бастион Сен-Жерве (какового нет в Ла-Рошели и в помине), слуги попросту струсили с ними идти, пришлось их припугнуть. Правда, в самом бастионе четверо дворян только завтракали и беседовали, тогда как бедолага Гримо обслуживал их и попутно выставлял тела убитых ларошельцев так, чтобы их можно было принять за настоящих воинов, перезаряжал ружья и стрелял из них, а когда Гримо уже не смог сдерживать натиск, все дворяне и Гримо быстренько свалили из этого редута. Надо ли говорить, что слава за этот подвиг досталась вовсе не Гримо, а четврём дворянам? И в чём был подвиг?

А когда Мушкетон и Гримо вели Миледи на казнь, она шепотом предложила им подкуп, чтобы они её отпустили, и оба проявили колебания, вследствие чего героям романа пришлось заменить этих слуг на других. Но при этом именно Гримо и Мушкетон описаны в романе «Десять лет спустя» как самые верные слуги. Гримо не раз рисковал жизнью за хозяина и за его сына, а Мушкетон так и вовсе как только узнал о гибели Портоса, тут же и сам умер.

Что сказать? Все авантюрные романы грешат непоследовательностью. Романы Александра Дюма ещё лучшие из этих.

А вот если вы почитаете, например, мемуары Казановы, то вы точно поймёте, что это никакие не мемуары, а самое настоящее вранью человека, который не только не был участником описываемых им событий, но и, вероятнее всего, не бывал в тех местах, о которых он писал. Во всяком случае самая знаменитая часть его описаний - побег их тюрьмы Пьомби - такова, что если бы он просто написал «Из этой тюрьмы я сбежал с помощью инопланетян, которые спустились за мной на летающей тарелке только для того, чтобы выпустить меня на свободу», то это было бы намного правдоподобнее, чем всё то, что он описал в своих якобы Мемуарах.

Всем удач!