Обидеть художника

Архип Куинджи. Выкуси, Айвазовский!

Архип Куинджи произошел в 1841 году от бедного греческого сапожника, который жил в нужде и рано умер тоже в нужде вместе с женой, завещав нужду всем своим детям. Но Архип взял и нарушил отцовский завет, а может, просто пошёл в дедушку. Дедушку мы не знаем, но фамилия Куинджи означала «золотых дел мастер», так что у него дела предположительно были получше, чем у отца.

Правда, в дедушку Куинджи пошел не сразу. Сначала он вел себя вполне достойно отца — жил в бедности, пас гусей, работал счетоводом и слугой хлеботорговца. Один был изъян — мальчик страшно любил рисовать. Работы ему доставалось много, потому что вокруг все знали — как только закончится работа, он тут же примется рисовать на всём, что под руку попадёт. Маленький Куинджи уже изрисовал углём все доступные стены и заборы, а любой клочок чистой бумаги просто воспринимал как личный вызов.

Однажды Куинджи работал подмастерьем на строительстве церкви и жил в кухне нанимателя. Ну и изрисовал там всю кухню так, что хозяин даже позвал соседей посмотреть. Всем очень понравилось. Особенно портрет церковного старосты всем понравился. Ну, кроме самого церковного старосты, конечно, который в сердцах воскликнул: «Д...ты...ал!».

Потом оказалось, что воскликнул он «Девятый вал!», таким образом дав понять, что Куинджи следует поехать в Крым к Айвазовскому и попроситься тому в ученики.

Куинджи немедленно покинул здание и дошел пешком в Феодосию к Айвазовского, потому что рисовать прямо вот очень хотелось. Но Айвазовский как раз был в отъезде и чтобы как-то занять руки до его возвращения, Куинджи устроился в его имение на подсобные работы, растирал краски и красил заборы. Потом Айвазовский вернулся, посмотрел на Куинджи, посмотрел на заборы и сказал, что с забором получается отлично, а вот в ученики он его не возьмет. «Либо забор, либо Одесса» — отрезал Айвазовский.

Хотя спустя годы Куинджи всё равно причислили к «ученикам школы профессора Айвазовского», но насколько к этому лично причастен знаменитый маринист, неизвестно. Может, просто сильно повлиял издалека. Но вообще какая ирония — сначала ты говоришь молодому выскочке, что ему достойно только красить заборы, а потом он висит рядом с тобой в Третьяковской галерее.

В общем, Куинджи мыслил выше заборов и человеческой пакости и поэтому выбрал Одессу, чтобы продолжать там рисовать на чем ни попадя. А ради денег работал фотошопером в местных фотомастерских. Через девять лет Куинджи решил, что хватит с него Одессы, и Таганрога тоже хватит, и уехал в Петербург. Проделал, так сказать, путь из греков в варяги.

В Петербурге Куинджи первым делом пошел в Академию Художеств, но там его художества не оценили ни с первой, ни со второй попытки. Зато он много с кем познакомился — видимо, из-за того, что людей в Петербурге тогда было чисто количественно меньше, чаще встречались выдающиеся личности — что ни Крамской, то Васнецов и Репин.

И они, конечно, так здорово повлияли на его светотень и изощрённый колорит, что Куинджи написал «Татарскую саклю в Крыму» и с третьей попытки стал вольнослушателем в Академии Художеств. Но что там за сакля была — мы не знаем, картина не сохранилась. У Куинджи вообще много чего не сохранилось — картины хорошо продавались и уходили вдаль, а мемуаров он не писал. Предпочитал, что называется, голосовые сообщения, а записывать их тогда было некому.

В 1860-х годах, ещё до переезда в Петербург, Куинджи познакомился с женой. Он просто спросил девушку, какая у неё фамилия, а она ответила: «Кетчерджи». «О, а у меня Куинджи! — обрадовался Куинджи. — Если поменяете на мою — никто и не заметит!». Так и порешили. Впрочем, вслед за сменой фамилии никто потом много лет не замечал и саму Веру Леонтьевну — Куинджи везде ходил один, а про неё никто не мог достоверно сказать: сама она выбрала пребывать в тени мужа или была стационарно приколочена к кухне и рабочему столу.

Насчет фамилии художник вообще-то тоже был прав и всем действительно было всё равно. Разные люди в разных источниках и документах называли его то Куинджи, то Куюмджи, а ещё Еменджи и даже Алтунджи. И почтальон сойдет с ума, разыскивая нас. Хотя раз деньги по адресу приходили исправно, то и насчет написания беспокоиться лишний раз не стоит.

Тем временем сам Куинджи продолжает пейзажировать, растит навык, известность, а главное, цену работ.

Однажды Куинджи написал картину «Ладожское озеро» с торчащими из под прозрачной воды камушками, и она всем так понравилась, и даже самому Куинджи, что он её повыставлял-повыставлял, потом продал, а потом выкупил и повесил у себя в мастерской. Прям не мог насмотреться, как ловко у него получились эти камушки. «Очень я молодец, конечно», — думал Куинджи.

А через десять лет его бывший сосед по комнате, Руфин Судковский, взял и тоже написал такие камушки на картине «Мёртвый штиль». Куинджи взъярился и немедленно обвинил Судковского в плагиате из-за камушков. Он ходил и всем говорил, что Судковский гнида подколодная и камушки у него ворованные. И Репина с Крамским подговорил гнобить Судковского. В общем, все наехали на бедного Руфина и отказали ему в праве на прозрачные камушки, а с Куинджи они рассорились на веки вечные.

Куинджи вообще, хоть и слыл человеком добросердечным, не прочь был поконфликтовать. В 1875 году он вступил в Товарищество Передвижников, а потом стал среди них бесстыдно выделяться и на каждой следующей выставке публика говорила, что передвижники, конечно, молодцы... но вот Куинджи! Куинджи да-а-а! В общем, он немного бесил передвижников, а в конце 1879 года кто-то из них написал анонимную статью, где обвинил Куинджи в однообразии. Мол, надоел своими гениальными штуками со светом, чёртов люминист, мог бы и другое что-нибудь написать, а то всё украинская ночь, украинская ночь...

Анонимную статью написал Михаил Клодт. Уж кто бы говорил вообще — сам писал сплошных коров на деревенском фоне. А может, Клодт просто завидовал, потому что он свои картины продавать не умел, а Куинджи умел и ещё как.

Увидев статью и узнав, кто её анонимный автор, Куинджи сначала потребовал исключить Клодта из передвижников, но потом сам ушел. Но Клодта всё равно выперли за тяжелый характер и нытьё.

Куинджи ушел бы и без Клодта, потому что ему тоже надоели передвижники и денег у него было столько, что он сам какое хочешь общество мог организовать. А с Клодтом просто так удачно вышло, что помимо ухода получился ещё и перформанс. А перформанс, как известно, продаёт.

Продавать Куинджи умел, он вообще изобрел прогревы аудитории и прочий маркетинг пораньше остальных. Давал таргетированную рекламу в газеты, пилил виральный контент и мастерски нагонял лиды. От этого посещаемость выставок у него была бешеная, в разы больше, чем у тех же Судковского и даже, ха-ха, Айвазовского. По количеству посетителей тягаться с ним мог раз что Верещагин, но у того на картинах война, а это кликбейт, он всегда привлекает толпы.

Однажды в мастерскую к Куинджи зашел какой-то заморыш в офицерском, и спросил, сколько стоит картина, а Куинджи брякнул: «Пять тыщ», — просто чтобы не затягивать разговор. За пять тысяц рублей тогда можно было купить, как бы поточнее сказать... что угодно. Заморыш обернулся великим князем Константином Константиновичем, молвил: «Ну, пять так пять», — и заплатил.

«Картина, за которую великий князь Константин Константинович заплатил пять тысяч рублей, спешите видеть!» — кричало на следующий день с каждого столба. Всем лид-магнитам лид-магнит. Это была «Лунная ночь на Днепре» и Куинджи срочно организовал выставку вообще только одной этой картины. Обустроил тёмное помещение, точечную подсветку с помощью новомодных ламп, нагнал саспенсу и всё — публика аж теряла сознание от чувств и натурально выла на нарисованную луну.

Насчет новомодных ламп Куинджи тоже разбирался. Говорили, что для подсветки картин он использовал передовые лампы Яблочкова, но нет, эти лампы были бледно-синего оттенка, а ещё шумели горящими угольными стержнями, разрушая атмосферу. Поэтому Куинджи, скорее всего, использовал еще более передовой вариант — лампы-«солнце» Клерка и Бюро, которые по свету больше напоминали солнечный, не искажали цвет красок, не утомляли глаз и вели себя тихо.

Куинджи вообще за наукой старался следить. Но вместо каких-то там научных журналов он просто завел себе друзей: химика Менделеева, физика Петрушевского и астронома Морозова. Поэтому, например, звезды на картине «Украинская ночь» были натыканы не просто так, а в сугубо нужных местах. А в пигментах красок и микроскопах в мастерской наверняка не обошлось без Менделеева.

С Менделеевым ещё как-то раз интересно вышло, когда химик по просьбе Куинджи принёс на лекцию в Академии Художеств прибор для определения чувствительности глаза к цветовым оттенкам. Тут-то и выяснилось, что Куинджи просто физиологически различает сильно больше остальных. Человек Икс.

К слову, с Академией Художеств Куинджи тоже успел поцапаться. После передвижников Куинджи сначала стал там профессором пейзажном мастерской, а через три года его выперли. Да потому что когда студенты бастуют, надо поддерживать не студентов, а руководство! Но Куинджи всегда, впрочем, был на стороне молодых художников, и не жалел на них ни внимания, ни заработанных денег.

Что касается заработка, некоторое время Куинджи буквально испытывал на денежную прочность известного Третьякова — он ломил ему цены на каждую следующую картину так, что знаменитый галерист изумлённо крякал, но продолжал покупать. Как следует поправив финансовое положение картинами, Куинджи пошел в недвижимость и стал покупать дома и земли. Прикупил себе немного Крыма, приличный кусок Петербурга и сдавал их в аренду. А на заработанные деньги коварно финансировал художественные проекты, поддерживал молодых художников и кормил голубей.

Голубей Куинджи любил вообще безумною любовью. Вот пригласят его на какой-нибудь светский раут, а он фыркает, бурчит: «Не, я к голубям», — и идёт на крышу. Стоит там весь в помёте, счастливы-ый, курлы-курлы, крошит птицам заработанный с аренды недвижимости батон французской булки. Или наловит испорченных галок — и ремонтирует их, сшивает там с воробьями и всякое такое.

А в конце лета спускается с крыши в комнаты, а там у него бабочки порхают в немыслимых количествах и он с ними тоже курлы-курлы и тоже булку предлагает, только уже размоченную в сладкой воде. Бабочки такое страсть как уважают.

После того, как Куинджи предложил передвижникам передвигаться дальше без него, а потом выставил и продал князю картину «Лунная ночь на Днепре», он резко решил, что надо немного отдохнуть от публичной художественной деятельности. Ну и отдохнул двадцать лет. Перестал выставляться и показывать какие-либо свои работы.

«Пф-ф!» — разочарованно говорили все вокруг и думали, что Куинджи всё, изрисовался. Но у него всё было нормально, он просто начал писать в стол и написал в стол примерно триста графических работ и пятьсот эскизов и полноценных картин. Так что это был чертовски большой стол.

А через двадцать лет Куинджи отдохнул и организовал персональную выставку — видимо, какой бы большой стол ни был, а все-таки есть предел. После чего опять никому ничего не показывал еще десять лет, пока не умер.

Видимо, трезво рассудив, что за гробом деньги ему не пригодятся, да и любимым голубям картины ни к чему, Куинджи за несколько месяцев до смерти организовал Общество имени себя для помощи талантливым художникам, которые испытывали финансовые трудности. Оно было очень кстати, потому что это, в целом, единственное возможное состояние молодых талантливых художников.

Куинджи пожертвовал свежесозданному обществу очень много денег и кусок Крыма, а еще завещал все свои картины и деньги. А там и до Союза художников было уже недалеко.

Густав Климт. Что делать с голыми женщинами

Женщин Климт очень любил. И золото. Женщины Климта тоже любили, хотя он совершенно отказывался на них жениться. А политики и духовенство Климта не любили. Потому что среди его нарисованных женщин почти все были голыми. А потом Климт умер и сейчас его любят вообще все. Это ли не счастье для художника!

Климт так хотел поработать с золотом, что даже родился сразу в семье ювелира. Они жили в Вене и в бедности, хоть отец и ювелир. Работы было мало, а тут еще все сыновья пошли в художники. Вылитые отец!

Зато когда все молодые художники взбунтовались против академических устоев, потому что так всегда делают молодые художники, Климт не взбунтовался. Он сказал, что ему нравится и так.

Поэтому в восемнадцать лет умный мальчик уже расписывал интерьеры театра, а в двадцать шесть получал «Золотой крест» за заслуги в искусстве. А вы бунтуйте, не отвлекайтесь.

Потом у Климта умер отец и он понял, что придётся стать знаменитым художником с мировым именем.

Перед тем, как начать рисовать обнажёнными нагих голых женщин, Климт рисовал пейзажи. Но женщины пришли и победили в Климте пейзажи.

Все говорят, что у Климта эротический подтекст. Как определить: если женщина на картине голая — подтекст эротический. Если нет — тоже. Всё просто.

Когда Климту доверили украсить потолок Венского университета, он тут же нарисовал на нём невероятного размера трёх голых женщин. Потому что настоящий художник не изменяет себе. Вообще, это были аллегорические философия, медицина и юриспруденция, но профессора почему-то сказали, что это не аллегория, а порнография. Не поняли задумки, а еще профессора, называется!

Климт разозлился и нарисовал очередную женщину и назвал её «Голая правда». Она была совсем рыжая везде, что на картине очень, очень хорошо видно. Это называется «вызов общественности».

Еще Климт основал объединение художников и стал его президентом. Они проводили выставки, издавали журнал, а через восемь лет художники его раскритиковали и выгнали из президентов. А еще братья-живописцы, называется!

Климт даже засомневался в своём таланте. Он написал письмо, чего обычно не делал, а в нём сказал: «Или я стал слишком старым или слишком нервным или слишком глупым, но что-то явно идет не так».

После чего у него случился Золотой период, он нарисовал картину «Поцелуй», получил огромную популярность и как-то всё наладилось.

Потому что даже когда ты сомневаешься в себе, нужно просто продолжать рисовать. Если вы понимаете, о чём я.

Гоген. Я только одну картину и всё!

Что делает с некоторыми погоня за мечтой и дурные знакомства — сложно себе даже вообразить. Взять хотя бы Гогена.

Папа Гогена Кловис был либеральным журналистом, а судьба у них в целом одна на всех, поэтому через год после рождения Гогена им всей семьёй пришлось из Парижа бежать в Казахстан. То есть в Перу.

Но им повезло, потому что мама Алина Мария (это одна мама, а не две) была девушкой знатной и в Перу у её родителей всё было хорошо насчет поместья и серебряных ложечек. Поэтому папа Кловис, загружаясь на корабль, не особенно расстраивался. А даже подумал, что так оно, наверное, и к лучшему — заживём в Перу, открою собственное издательство, эх!.. После чего он упал и немедленно умер от сердечного приступа прямо на палубе.

Следующие семь лет у Гогена всё было хорошо — он сладко ел, вкусно спал и наслаждался экзотическими видами. Прям привык, понимаете, к тропическому раю на всю жизнь — это ещё аукнется потом нескольким доверчивым таитянским женщинам.

А через семь лет в Перу начались гражданские беспорядки и Алина Мария с Гогеном вынуждены были бежать в Казахстан. Ну, в смысле, обратно во Францию.

Алина Мария устроилась в швейную мастерскую в Париже, а Гоген устроился у дедушки в Орлеане. Он принялся учиться изо всех сил, меняя школы и делая успехи в учёбе. Сам себя он считал гением и так в общем про себя и говорил. Остальные говорили про него, что он агрессивный высокомерный засранец, ну или как там по-французски будет «токсичный».

Внутри Гогена с самого мелкого возраста билась жажда путешествий. Путешествовать в девятнадцатом веке лучше всего по морю, поэтому Гоген собрался в мореходное училище. И провалил там вступительные — видимо, от большой гениальности. Тогда Гоген плюнул на училище, а пошёл и тупо завербовался матросом в торговый флот. И его взяли, потому что адмиралов пруд пруди, а работать вечно некому.

Ещё семь лет Гоген проплавал по миру, пробороздил океан, а потом вернулся читать завещание матери. Матерь неплохо знала Гогена, поэтому написала в завещании, чтобы сына делал карьеру, а то характер у него всегда был такое говно, что никто из родственников и друзей близко к нему не подойдет.

И если с характером она была права, то с поддержкой промахнулась — Гоген вернулся в Париж и там друг семьи, дядюшка Гюстав Ароза, устроил парня в биржевые брокеры.

Хваткий юноша Гоген почуял запах денег. На запах денег слетелась и Мэтт-Софи Гад, первая жена, которая принялась рожать Гогену пятерых детей. У Гогена всё неумолимо росло — состояние, площадь квартир, уважение в обществе, количество детей и, собственно, сами дети. Казалось, беспокоиться не о чем.

Но дядя Гюстав при всех своих плюсах обладал роковой привязанностью — он коллекционировал живопись. Сам он не писал, только коллекционировал, ведь настоящий дилер собственный товар не пробует.

И вот тут Гоген сорвался. Возможно, этот самый дядюшка Ароза его и подговорил. Сценарий-то печально известен: «Да нарисуй, попробуй, чисто из любопытства, с одной картины не подсаживаются».

Одна картина, другая... Гоген стремительно покатился по наклонной — рисовал всё больше и больше, начались скандалы с женой. При этом, конечно, он говорил всем, что не художник, а просто иногда пишет и может бросить в любой момент.

— Да ты посмотри, у тебя же опять руки в краске! — кричала жена. — Какой ты всё-таки гад! — Вообще-то это ты Гад, Софи! — парировал Гоген и, хохоча, убегал в комнаты.

Однажды жена застала его с обнаженной служанкой. «Ах!» — стыдливо прикрылась служанка. «Эй! — стыдливо прикрыл собой холст Гоген, — не смотри, не дорисовано!» — Да лучше б ты мне изменял... — обреченно бросила жена. — Хоть бы о детях подумал. «О, а это идея!» — подумал о детях Гоген и нарисовал несколько портретов, особенно любимого старшенького Эмиля.

Конечно, где живопись, там и плохая компания. Сначала Гоген познакомился с Камилем Писарро, который прилюдно, не стесняясь, называл себя импрессионистом. Тот, в свою очередь, познакомил его с Эдгаром Дега, а там уже и до дружбы с Ван Гогом было недалеко. Коготок увяз — всей птичке пропасть, Гоген начал выставляться.

Когда Гоген выставил первые свои картины, никто не спешил говорить, что он гениален. Видимо, хотели подогреть дарование. Поэтому говорили наоборот, что его картинами можно разве что развлекать детей. Страдание, говорил Гоген, обостряет талант.

Брокерская карьера летела под откос. Запах денег постепенно покидал жилплощадь, сменяясь тяжелым зловонием масляных красок. Платить по счетам стало более нечем. Пришлось всей фамилии переехать к тещё в Копенгаген, но рисующий зять — горе в семье, поэтому долго терпеть его не стали. Мэтт-Софи выдала Гогену одного сына из четырех и хлопнула перед его носом дверью.

Тут Гоген вообще уверился, что станет великим художником. Как у него это только получалось.

Он бросился обратно в Париж, рисовать по несколько раз в день, зависать там с дружками и говорить всем: «Да, я художник, и что?». После чего униженно предлагал купить у него несколько картин, ну парочку, ну хотя бы одну, пожалуйста.

Дурная привычка окончательно превратилась в порочную страсть, Гоген с натурального легкого импрессионизма перешел на синтетизм — сам намешал. Затем вместе с такими же, как он, опустившимися организовал Понт-Авентскую школу живописи и мы не будем сейчас говорить о том, что там творилось. Одно слово, клуазонизм.

Он нашел себе в друзья Ван Гога, который тоже был тот ещё неадекват. Они дружили так сильно, что Ван Гог отрезал себе ухо, а Гоген уехал на Таити. Потому что ещё Пушкин говорил: быть можно мерзким человеком, но думать о красе Таитей.

На Таити Гоген хотел слиться с природой. Но когда приехал, оказалось, что там вообще-то уже 150 лет как цивилизация, города и вот это всё. Но Гоген нашёл укромный уголок и слился с природой там. Точнее, слился он с четырьмя таитянками, которым было по 13-14 лет.

А потом он, уже окончательно подсев на тяжёлый постимпрессионизм, решил, что теперь он совсем гений, и вернулся во Францию с триумфом. Франция засмеялась и затолкала ему его триумф обратно. Таитянок в Париже не было, поэтому пришлось довольствоваться четырнадцатилетней Анной.

Пример Гогена однозначно показывает, почему нельзя заводить романы с четырнадцатилетними девочками: Анна затопила его квартиру, погубив все хранившиеся в ней работы.

От расстройства он вернулся на Таити и слился там еще с одной несовершеннолетней таитянкой, которая родила ему ещё более несовершеннолетнего сына. А потом они втроем уехали на остров Хива-Ова. Втроем — это в смысле Гоген, его алкоголизм и сифилис. Таитянка осталась на Таити.

На Хиве-Ове гений Гогена (гогений?) раскрылся уже в полную силу. Он писал картины, писал рассказы, писал газетные статьи, писал жалобы в администрацию, борясь за права туземцев. Но по триста миллионов долларов за штуку потом продавались только картины — это так, на заметку пишущим.

Кроме гения у Гогена в полную силу раскрылись ещё болезнь сердца, экзема, депрессия, бедность и последствия отравления мышьяком. Мышьяком он сам себя пытался отравить за пару лет до этого, но гения не хватило, только заблевал всё вокруг и заработал побочки.

В конце биографий Гогена обычно пишут, что умер он «внезапно», хотя учитывая список выше, тут больше подходят фразы типа «понятное дело» или «неожиданно долго протянул».

Так что Гоген неожиданно долго протянул почти до 55 лет, когда его нашли в хижине с остановившимся сердцем и ампулой из под морфия рядом.

И вот тогда к нему пришла слава.

Карл Брюллов и не слишком-то пухлые итальянки

Однажды в совершенно недостроенный тогда ещё Петербург приехал скульптор Георг Брюлло и принялся плодить здесь художников.

И если Георг породил только одного художника Иоганна, а Иоганн породил только одного художника Пауля, то Пауль уже породил художников Фёдора, Павла, Александра, Ивана и почему-то Карла. Может быть, он сразу разглядел, что Карл получился лучше всех.

Ещё Пауль породил Юлию, которая сама не рисовала, но замуж вышла за художника — так тоже можно было оправдать доверие семьи. И породил было Марию, но та начала писать стихи. Что ж, как говорится, в семье не без поэта.

Говорить о внуках Пауля мы даже не будем, потому что всех художников там банально сложно сосчитать. Как в их семье так получалось, неизвестно. Возможно, все родители обычно запрещают детям рисовать на стенах, а Брюлло, наоборот, заставляли.

Когда Карл был маленький, он болел золотухой и почти не вставал с постели, но потом отец так ударил его по башке, что Карл навсегда оглох на одно ухо и сразу поступил в Академию художеств.

Излеченный отцом от хандры и золотухи, Карл учился лучше всех, легко справлялся со всеми задания и этим снискал, как пишут, «всеобщую любовь». Ну то есть неприязнь к маленькому выскочке испытывали решительно все, особенно когда он написал картину «Гений искусства», её признали образцом и остальные были вынуждены с неё срисовывать. Какая уж тут любовь.

В качестве выпускной работы из Академии ему дали задание написать картину «Явление Аврааму трёх ангелов у дуба Мамврийского». — А? — переспросил Карл. — Трёх ангелов Аврааму! — повторил академсовет немного громче, — у дуба Мамврийского, Карл!

Услышав раздраженные нотки, Карл сразу почему-то вспомнил отца, бросился работать, переделал картину восемь раз и написал такого Авраама и таких ангелов, что ему сразу дали большую золотую медаль.

Вместе с медалью Карлу полагалась пенсионерская поездка в Италию. Пенсионерская не в смысле очень терпеливого гида и более частых остановок на пописать, а просто государство берет на себя все расходы, чтобы художник съездил и повысил себе мастерство.

Но президент Академии художеств Оленин немного притормозил Карла и сказал, что неплохо бы ещё года три посовершенствовать мастерство здесь. «А совершенствовать тебя будет... будет... — тут Оленин упёрся взглядом в проходящего мимо по коридору преподавателя Ермолаева — ...Ермолаев! Да, вы! Подойдите сюда, будете совершенствовать Брюлло».

«Это ещё кто кого...» — с досадой процедил Карл ненавистному всем воспитанникам академии Ермолаеву, и попросил заменить наставника. А когда ему отказали, ответил, что они могут взять его пенсион и засунуть себе в ректорат.

И ушёл из Академии, потому что хорошему художнику всегда есть, чем себя занять, а даже если и нет — семья поможет.

Тем более, что за пару лет до окончания его учебы, в 1818 году, в Петербурге начали строить Исаакиевский собор. Творческое семейство Карла восприняло столь монументальное строительство как личный вызов: семья Брюлло облепила собор и начала писать в него живопись, точить скульптуры и применять свои таланты монументалистов. Брат Карла Александр вообще работал помощником Монферрана, лично подкатывал ему колонны и подносил портики.

Но без Италии Карл не остался, потому что ему предложили вступить в Общество Поощрения Художников и он вступил. Да, не в масонскую ложу, как папа, но тоже не кисло.

Общество Поощрения Карла сказало, что оплатит ему поездку в Италию для совершенствования мастерства, ты только пиши, Карл, и регулярно присылай нам готовые работы. Карл согласился и даже выполнил тестовое задание: написал «Эдипа и Антигону» и «Раскаяние Полиника».

Но перед поездкой было ещё одно важное предприятие по превращению Карла в великого русского живописца.

Российская Империя была державой такой строгой, что даже буквы здесь раздавал лично император. И только тем, кто сильно заслужил. Карл заслужил, высочайшим указом ему вручили букву «в» и разрешили поделиться с родственникам. Так семья Брюлло превратилась в Брюлловых. Даже отец, Пауль Иоганныч, на радостях стал Павлом Иванычем — заграбастал себе сразу две лишние буквы сверх фамилии.

Теперь всё было готово. Карл собрал вещи и брата Александра и спросил его: «Ну что, прямо в Рим, никуда не сворачивая?!».

Александр согласно кивнул и они поехали прямо в Рим, по пути заехав в Ригу, Кёнигсберг, Берлин, Дрезден, Мюнхен, Венецию, Падую, Верону, Мантую и Болонью. И буквально через девять месяцев, в мае 1823, прибыли в Рим.

Сразу же по прибытии Карл получил шифровку из Центра, то есть, простите, письмо от Общества Поощрения с заданием украсть Колизей, то есть, простите еще раз, скопировать фреску Рафаэля «Афинская школа».

Карл закатил глаза, как святой Себастьян, и скопировал. Да, фреска пять на восемь метров, но договор есть договор, да и получилось местами даже лучше, чем у Рафаэля.

И Карл исправно выполнял договор по отправке картин до 1829 года, пока Общество Поощрения и лично император не сказали ему, что картина «Итальянский полдень» как-то не очень. — В смысле? — не понял Карл. — Где там историзм, где религиозные сюжеты? И эта итальянка, слушай, она какая-то слишком, ну... — Что? — Ну... — Общество Поощрения многозначительно расширило глаза. — Ну?! — ...ну пухлая она! Пух-ла-я!

Карл тут же разорвал отношения с Обществом Больше Не Поощрения Художника, потому что да кто они такие вообще, чтобы критиковать. И решил, что уж как-нибудь протянет и без них.

Думать так ему совсем немножечко помогал заказ от Анатолия Демидова на «Последний день Помпеи».

Тема с Помпеями трендовая — в то время раскопки Помпеев и Геркуланума были мейнстримом, художники ломились туда на эскизы, а когда в 1828 году Везувий решил слегка поизвергаться, там вообще все склоны были в живописцах с этюдниками.

Карл тоже поехал, но ровно на те четыре дня, пока он был в Помпеях, Везувий терпел и не извергался, как назло. Мол, сам придумывай, Карл, ты ж художник.

Когда Карл придумал и дописал картину, все натурально взвыли, так всё получилось необычно и свежо. А то, что вместо половины жительниц города нарисована карлова муза Юлия Самойлова, поначалу никто даже и не заметил.

Довольный успешным меценатством Демидов возил картину по выставкам, а в 1834 привез с Парижского салона в Петербург и преподнёс Николаю I. Как вам картина, император, не слишком ли гибнущие жители города... мнэм... пухлые?

Николай I сказал, что вообще не пухлые, идеальные, картину выставили в Эрмитаже, а Брюллова вызвали в Петербург, чтобы чествовать и награждать профессорством Академии художеств.

И Брюллов немедленно отправился прямо с Петербург. Через Малую Азию, Константинополь, Одессу и Москву. И буквально через два года уже был в Питере.

По пути, в Москве, на торжественном вечере в честь его самого Карл даже познакомился с Пушкиным. Они тогда ужасно напились и, качаясь, хлопали друг друга по спине: — Пишешь? — Пишу... — Пишешь?! — Пишу! — Пиши-и-и! — И ты пиши, главное, пиши!

А потом случился Петербург. Человека, даже в сумрачной промозглой Италии страдающего нервным перенапряжением, депрессиями и лихорадкой, веселый тёплый Петербург принял радушно! И организовал ему тяжелые простуды, больное сердце, ревматизм и старый добрый Исаакиевский собор.

К 1843 году, когда с начала строительства собора прошло всего-то двадцать пять лет, Карлу предложили расписать его изнутри. Стылая сырость! Строительная пыль! Идеально для творчества и здоровья. К 1849 году Карл прохрипел, что он, кажется, больше не может, и редкие неритмичные удары сердца отдают ему в ревматизм.

И по настоянию врачей отправился лечиться прямиком на Мадейру. Прямиком «по-брюлловски» — через Польшу, Пруссию, Бельгию, Англию и Португалию.

Впрочем, на Мадейре он надолго не задержался.

Карл вернулся в Италию, чтобы в 1852 году умереть там в маленьком домике под Римом — прославленным, разочарованным и страшно недовольным собой.