Ночь Ивана купалы

Пролог

Мы очень мало знаем о людях, населявших наши земли две тысячи лет назад. Можно сказать, что не знаем мы ничего. Есть множество информации о древнем Риме, Греции и других землях расположенных южнее европейской части России. А о том, как и чем жили люди, населявшие берег Чудского озера мы можем только догадываться. Первое упоминание древних славян в «Повести временных лет» датируется седьмым – восьмым веком от рождества Христова. А что было в пятом веке? А в четвертом? А еще раньше? Неизвестно. Эта история ни коим образом не претендует на истину в последней инстанции, вполне возможно, что все было совсем не так. А может быть, наоборот, все именно так и было. В общем, воспринимайте все ниже сказанное, как мою фантазию. Не обращайте внимания на возможные бытовые неточности, допущенные автором повествования. Считайте, что это просто сказка. Хотя, как известно, сказка ложь – да в ней намек.

Есть вещи ход которых неподвластен человеческому разуму. Их нельзя изменить, можно лишь принять как есть. А есть то, что изменить можно. Причем изменить так, что причины этих изменений не сохранятся в памяти поколений, а последствия вполне дойдут и до наших дней. Именно о таком случае мне и хочется вам рассказать.

Глава 1

А когда надоест,

Возвращайся назад.

Гулять по воде, гулять по воде,

Гулять по воде со мной…

(С) Наутилус Помпилиус.

Ночь незаметно, как это бывает в разноцвет[1] опустилась на лес. Вроде бы и не ночь вовсе, а вечер. Просто нет солнца, и чуть меньше света чем обычно. Чистое небо всё равно сохраняет лёгкий голубоватый оттенок, и звёзды ещё не видны. Будто бы и не темнеет вовсе. Темнеет, конечно, но так постепенно и незаметно, что глаз едва успевает заметить эти перемены. Луна выходит на небосклон, и густые кроны деревьев отбрасывают длинные, словно нарисованные углём, тени на землю. Но, не успеешь оглянуться, и снова светло. А ещё через час над рекой поднимется ярило[2] золотя вершины деревьев и заставляя росу светиться миллиардами маленьких радуг, и снова начнет ежедневный обход своих владений. Так было вчера, так будет и завтра. Вместе с ночью, на землю пришла и прохлада. Третьяк подбросил ещё поленьев в прогоревший костер, наблюдая, как огонь жадно облизнулся по сухим древесным волокнам. Столб искр поднялся вверх, исчезая где-то над головой, где ветви деревьев плотно сплелись, образуя зелёный купол. Впрочем, палки были не слишком сухими, поэтом вместе с искрами поднялся и густой дым, защипавший глаза. Ну и хорошо, подумал он. Весь дым комарам, ему не жалко. Река, нагревшись за день отдавала свое тепло белесым, густым туманом, стелющимся по воде невесомым саваном. Все звуки в этом тумане слышались более отчётливо, и как будто ближе находились те, кто их издавал. Каждый шорох. Каждый взмах крыльев, каждый вскрик ночной птицы, или зверя. Кто бы это не был. Лесные птицы или звери, а может духи леса, или сам Святобор. Раздался всплеск на реке, сильный, громкий. То ли сом поднялся с глубины глотнуть воздуха, и хлопнул по воде хвостом, неповоротливо разворачиваясь, то ли щука гоняет мальков, рассеивая веером их беззащитные стайки. А может и Вилы[3] балуют. Это река, всякое может быть. Хотя Андрей учил, что ни Святобора ни вил не существует, а под их личиной выходят к людям демоны из преисподней - слуги падшего ангела, сатаны. Андрей, безусловно, был очень мудрым учителем, знал много языков, мог спокойно говорить и с водью, и с ижорой и с древлянами, но все равно он пришлый. Откуда ему знать? Ведь это там, в его краях могли быть демоны, а здесь все иначе. Думать так было грешно. Неправильно было так думать, и Третьяк старался гнать от себя такие мысли, Андрей их не одобрил бы. Но они, упрямые, снова селились в голове. Не иначе как демоны их и насылали. Искушали его, проклятые. А может и не они? Может Бог его испытывал? Третьяк не знал. И спросить было не у кого. Не первый уж год ходил он по землям Русичей, и нёс им слово Божие. Коряво нёс. Впрочем, как умел. Семь лет минуло с той поры, как прошел по земле Ладожской да Чудской апостол Андрей, направляя стопы свои от Скифов к Варягам. Где он сейчас, и что с ним, Третьяк не знал. Жив ли? Или, уже ушел из этого мира земного в мир иной, к отцу нашему небесному? Про то тоже неведомо. Семь лет назад остановился в их городище странный путешественник, непохожий ни на одного из приходивших ранее. Откуда то знал он множество языков, причем мог свободно общаться даже на том, который слышал первый раз в жизни. Да так чисто, что никто и не распознал бы в нем пришлого. Это по говору, а вот речи его, напротив отличались от всего, что рекли приходившие ранее. Нет, случалось, заходили к ним и волхвы из далёких мест, и странники, говорившие чудно и непонятно. Мало знавшие местный язык, и общавшиеся чаще всего на пальцах, аки немые, за что и звали их немцами. Захаживали и говорливые, очень интересно рассказывающие о землях, лежащий далеко к югу от Чудского моря. Но это скорее были местные, которым довелось побывать в тех краях, и посчастливилось вернуться обратно. Жил у них в поселении, и старик Ратибор, проведший в рабстве несколько лет в далёком городе Риме, где, как говорил он, дома были построены не из теплого дерева, а напротив холодного камня. Много всяческих чудес и небылиц рассказывал Ратибор про свою жизнь в неволе. И про то как удалось бежать ему однажды, и про свой нелегкий путь домой, занявший без малого три года. И про то, что приключилось с ним, во время пути оного. И неизвестно было, что в его сказах правда, а что вымысел. Андрей же быша совсем другим. И речи тоже вёл другие. Странные речи. И оттого ещё более интересные. Говорил он о мире, что находится по ту сторону жизни. И о Боге, ждущем нас там, и любящем, как родной отец. Отец строгий, но справедливый. Не Святовик, не Триглав, не Ярило с Перуном.[4] Нет. Бог другой. Единый, и самый главный. Порой сложно было понять Андрея, но не потому, что плохо изъяснялся, а потому, что, то, о чем он говорил, не укладывалось в голове у Третьяка. По словам Андрея Бог был один, но его было трое. И сын Божий Иисус был Богом, и как-то так выходило, что сын его и был он сам. Вот этого Третьяк никак не мог уразуметь. Остальное напротив было более менее понятно. Бог любил чтобы люди выполняли его законы, запреты и заветы. И тех, кто выполняет, ждёт награда после смерти. А тех, кто не выполняет соответственно – наказание. А до этого времени Бог зриши[5] за ними сверху, все видит, и все знает. Короткая июньская ночь подошла к концу, рассвело так же незаметно, как и стемнело пару часов назад. Третьяк подкинул в костер ещё дров, встал потянувшись и взяв в руку прислоненную к дереву острогу начал спускаться к реке. Самое время рыбалить. Походка его стала лёгкой, пружинящей и неслышной. Нога ступала осторожно. Ни один сучок не треснет под пятой, ни один листик не зашуршит. Третьяк спустился к берегу и стал медленно двигаться вдоль кромки, внимательно всматриваясь в темную, движущуюся водную гладь. Рыбарь не торопится, хоть и знает, что смысл острожить рыбу есть только пока не взойдёт солнце. А дальше всё, ничего не увидишь. Плавны и выверены его движения. Шаг, пауза. Ещё шаг. И снова остановка. Внимательно всматривается он в темное зеркало воды. Потом снова делает осторожный шаг. Пройдя так несколько метров, он замирает, пару минут стоит абсолютно неподвижно, а потом очень медленно поднимает вверх руку, с деревянной острогой. Резко, практически без замаха, отправляет её вниз, в воду, целясь во что-то, увиденное им в воде. Острога ушла под берег, но ни в кого не попала. Третьяк вытащил её за привязанную к концу тонкую льняную бечеву, аккуратно смотал верёвку кольцами, и взяв свое орудие на изготовку, снова двинулся вдоль берега. Ещё один раз безрезультатно повторил он свой бросок, и только с третьей попытки ему повезло. Войдя в воду острога уткнулась в широкий рыбий бок, и прочно там застряла. Третьяк аккуратно, чтобы не слетела добыча, подтащил острогу за верёвку к берегу и уже не таясь, спустился в воду. Глубина у берега была чуть выше колена. Обратно он выбрался держа в руках леща весом не менее трёх гривен.[6] Обратно к кострищу пошел уже не крадучись, по пути проверил заряженные с вечера верши. К улову добавилось ещё с пяток средних плотвин. Славная ловитва! Будет чем позавтракать. Солнце ещё не взошло, и можно было продолжать рыбалить, но уже не было необходимости. Пищей насущной на день он себя обеспечил, а более и не требуется. Жарко. Рыбу долго не сохранишь. Да и пока идёт он вдоль реки, всегда сможет поймать себе ещё. А значит, не пропадет. К слову, Андрей рассказывал, что тоже с братом были они ловцами рыбы, пока не встретил их за этим занятием сын Божий, и не сделал ловцами человеков. Эта фраза тоже была непонятна Третьяку. В их землях бывали случаи, когда по реке поднимались лихие люди, чинили злое, ловили и уводили детей и женщин в полон. Тех, кто не успел укрыться в лесу. Мужчин брали мало. Редко какой муж давал себя увести живым, не забрав с собой пары тройки врагов. Но Андрей только усмехался в ответ, и говорил, что он имеет в виду совсем другое. Только вот как это было объяснить? Живёт скажем на горе кузнец Златояр, и пришли к нему сыновья охотника Белослава, заказать наконечники для стрел. И разговорились. А как то? А как это? А это зачем? А это куда? Интересно же. А потом один из них и говорит, не хочу быть более охотником. Хочу кузнечным делом заниматься. С одной стороны, вроде и благо, братьям своим помогать. Да не дело это, чтобы у Златояра в роду прибыло, а у Белослава убыло. Неправильно это, если жена кузнеца их не рожала и не растила, а как будто сразу они взрослые в роду появились. И ладно бы если бабы. Девок из рода в род как раз запросто отдавали. Да только тоже, больше молодых и незамужних. Вдова, например, уже вряд ли кому понадобится. Если она конечно не знатная травница. Но травницу, никто за здорово живешь и не отпустит. Это что касается прибытку в роде. А у охотника Белослава что получается? Было три сына, а стало два. И добро бы, если тот что мед любит задрал. Тут все понятно, Чернобог забрал. Но совсем другое, когда сам ушел. Но только получается, что кузнец Златояр как ловец здесь выступает. А Андрей получается, ловец тех человеков, что под Перуном да Велесом жили, а теперь истинного Бога узрели. Эх, корявые мысли у Третьяка, и язык хоть и без костей, а все одно корявый. То ли дело учитель. Он тоже все на примере историй объяснял. И так у него доходчиво все получалось, так понятно. Никогда Третьяк не сможет так же... Наверное, именно поэтому к нему давно уже не относились всерьез все, кто его знал. Считали блаженным. Больным на голову. Третьяк не обижался. Сам виноват. Объяснял бы доходчивей, и относились бы иначе. Но сейчас, когда его проповеди никто из тех, кто его знает, уже не слушал, он решил отойти подальше от своих мест и, как говорил Андрей, нести слово Божие, тем, кто с ним ещё не знаком. Люди должны знать. Знать всё. О своих лживых богах, Андрей называл их идолами, и о Боге едином и единственно истинном. О вечной жизни, и о том, как к ней прийти. Одна проблема, мало кто любит, когда начинают хаять твоего бога и заменять его другим, да ещё и на твоей земле. Могут и побить. Поэтому действовать надо мудрее. Хитрее надо, стало быть. Надо как-то говорить так, чтобы как будто они сами захотели, а не я их уговорил. Вот только как? Думая так, Третьяк сноровисто почистил пойманную рыбу, здесь же, прямо на берегу. Его руки, привычные к этой работе, знали каждый шаг: от аккуратного вспарывания брюшка до тщательного промывания рыбьих внутренностей в прохладной воде. Выпотрошил, промыл и поднялся наверх, к месту своей сегодняшней стоянки. Солнце, пробивавшееся сквозь утренний туман, уже обнимало лес своими добрыми лучами, грело спину. Дрова, что подбросил он в костер перед уходом уже почти прогорели, оставив после себя жаркие, красно оранжевые угли, светящие подобно диковинным драгоценным камням. Третьяк завернул рыбу в толстые, мясистые листы лопуха, и мастерски зарыл её в угли, стараясь расположить рыбу так, чтобы жар углей окружал её равномерно со всех сторон. Небольшую плотву положил целиком, а на боках леща сделал надрезы, чтобы мясо быстрее прогрелось и приготовилось. Запах запекающейся рыбы очень быстро заполнил окружающий его воздух соединяясь с пряным ароматом дымящегося костра. Тем временем, солнце, окончательно разогнав остатки тумана, огненным шаром поднялось над рекой, и мир словно преобразился. Тёплый утренний свет пронизывал лес, заставляя капли росы на листьях и паутине мерцать, как чудные самоцветы. Третьяк любил это время года. Может не так сильно, как зарев,[7] когда кроме рыбы вокруг полно другой пищи: ягод, грибов, яблок и прочего, но тоже сильно любил. Наверное, это было второе его любимое время года. В это время река щедро делилась своими дарами, и жизнь казалась чуть светлее и радостнее. Когда дни длинны, а ночи коротки, когда не надо кутать тело в теплые одеяния, а ходить можно и вовсе босиком. Когда еда и вода практически на каждом шагу. Рассказывали, что есть земли, где лето практически круглый год, и это было чудно. Там не нужно делать запасов на зиму, не нужно выделывать шкуры и шить из них одежду. Там можно спать под открытым небом и ходить босиком. Ох и лепо же там, наверное, ходить по земле и нести слово Божие! Наверное, там живут очень счастливые люди. Хотя... Если они счастливы, то значит слово это у них и так есть. Чувствуя, что мысли снова завязываются в кучу, Третьяк начал доставать из углей запёкшихся в листьях рыбин. Небольшие рыбки уже были готовы, а лещ пускай ещё полежит. Третьяк достал из углей тех рыбинок что были помельче и аккуратно развернул лопухи. Обжигая пальцы разломил рыбок, и с удовольствием тут же их съел. Впереди его ждала дорога, и переедать сейчас не следовало, а то будет тяжело идти. Но и съев эти три рыбинки Третьяк понял, что уже сыт. Вот и хорошо, леща можно будет забрать с собой, не надо будет думать о пище на день. Встал, сгреб остатки углей в кучку. Спустился к реке, зачерпнул берестяным ковшиком воды, поднялся к стоянке и залил угли. Хоть и не было поблизости ни сухостоя, ни прошлогодней травы, но делать так учил отец. Собрал свои нехитрые пожитки в заплечную торбу, проверил не забыл ли нож, главную свою ценность. Прочитал молитву, как учил его Андрей, и лёгким спорым шагом пошел дальше по тропинке, идущей вдоль реки. Стезя была хорошо натоптана. Видно было, что пользовались ей часто. То удаляясь от берега то приближаясь, шла она вдоль реки, порою ныряя в густые заросли ельника, а иногда выходя на открытые пространства. Не охотничья тропа, торговая. Местами встречались подруби веток, перекрывающих её, убранные чьей то заботливой рукой. Вот поваленное дерево, видно, что оттащено в сторону. Явно торговый путь, не охотничий. Охотник не стал бы расчищать себе дорогу, а просто перешагнул. Жилье должно быть недалеко. Да и не путешествует никто на большие расстояния пешком, если рядом река. Проще быстрее и легче на ладье. Нет ладьи? Сделай плот. Вон сколько дерева вокруг. А раз ходят пешком, значит путь не долгий. Сутки - двое максимум. Андрей спустился к ним в селение по реке, и сразу привлек к себе особое внимание. Одетый не как все, и речи говорил он не как все. Не купец, не воин, не ремесленник. Пожалуй, что волхв. Но волхв зело странный. Отказался от мясной снеди, а вот медом попотчивался с удовольствием. Рассказывал Андрей дивные вещи и чудные истории, и слушали их, до тех пор, пока было интересно, а как стало неинтересно, так бы и разошлись по своим делам. Но случилось нечто странное. Даже чудное. Выполз из болота гад и свернулся кольцом на солнце, прямо посреди деревни. Тихомир взял палку и хотел было убить ползучего, но гость остановил его. Встал, подошёл к змею и наклонившись взял его в руки. И тот не жалил его, и не сопротивлялся, а обвив руку смотрел в лицо человека. Андрей же, пойдя в сторону леса, что-то негромко говорил змею, и подойдя к кромке присел и опустил руку на землю. Гад сполз с руки, и скрылся в чащобе, а странный гость вернулся, и как ни в чем не бывало продолжил свой рассказ. Всем было интересно, почему не убил он аспида, и почему гадина его не ужалила. На что поведал он, что Бог, которому он служит, дал ему силу понимать язык людей, самых разных народов, а также зверей и птиц различных, а змеям запретил причинять ему и ещё нескольким таким же его братьям, числом чуть более пальцев двух рук, какой-либо вред. Это не было чем-то из ряда вон выходящим. Волхв живущий в двух переходах, на другом берегу реки тоже мог говорить с богами, а также с лесным зверьём и птицами. Правда, ему для этого нужно было самому притворяться зверем. Перед каждой охотой он надевал на себя бычью шкуру и совершал ритуальный танец, стоя на четвереньках, гортанно вскрикивая и подвывая. Так он упрашивал бога Велеса, даровать охотникам хорошую добычу. Тут же приносилась жертва. Чаще всего это было зерно, или птица - петух. Иногда это помогало. В тех же случаях, когда охотники возвращались с промысла ни с чем, то волхв говорил, что боги разгневались за какую-то людскую провинность, и нужно принести большую жертву, чтобы задобрить их. Тут Велес уже был не помощник, и Волхв обращался к грозному Перуну. И жертва нужна была серьёзнее. Хорошо, если косуля, или хотя бы коза. Бывали случаи, когда бог очень сильно гневался, и чтобы не умереть с голода, необходимо было задобрить его человеческой жертвой. Больные или немощные старики для этого не подходили. В таком случае хорошая жертва — это ребенок. Лучше конечно девочка. Третьяк не одобрял это, но понимал, что это суровая необходимость. Когда на кону вопрос выживания племени, что плохого в том, чтобы пожертвовав одним человеком, спасти весь род? К тому же, происходило это не так часто. Настоящий голод, такой, когда богам требовалась человеческая жертва на памяти Третьяка приходил всего дважды. Первый раз, когда он был ещё ребенком, было очень сухое лето. Боги прогневались и очень долго не давали дождей, а потом случилась гроза и лес вспыхнул. Дымом заволокло все вокруг на многие десятки километров, и весь зверь ушел, охотится стало не на кого. Андрей же, когда узнал об этом, очень сильно гневался. И на наших волхвов, и на наших богов. И не боялся он их ответного гнева, говоря, что его Бог защитит его и не даст в обиду. Жизнь, говорил он, дана нам Богом и только он может решить, когда её забирать, а никак не волхвы, какими бы благими не были из цели. Вообще много чудного говорил Андрей. Чего, например, не мог до конца понять Третьяк, так это то, почему нужно любить врагов. Он мог понять, как и почему любить близких. Людей своего рода. Но враг, он приходит ночью, жжет посевы, режет скот, убивает воинов. Как его любить? Нет, наверное, Андрей все же плохо знал языки, и поэтому случайно использовал противоположные по смыслу слова или как-то неправильно выражал свои мысли. Тропа, тем временем, ушла от реки и удалилась в глубь лесной чащи. Иногда её пересекали другие тропы, но Третьяк без труда определял в них звериные. Вот по этой вепрь водит на водопой свою семью, а здесь, судя по отпечаткам массивных копыт чаще ходят лоси. Солнце стояло в зените, и пора было остановится отдохнуть и перекусить. Точно так же, шли они с Андреем первый раз, только гораздо медленнее конечно. Андрей шел из земли скифов к сарматам, и путь его тогда пролегал как раз через земли, населенные родом Третьяка. Ему нужен был проводник, и так как первые два сына были заняты с отцом заготовкой рыбы на зиму, проводником племя решило отправить его, как наименее полезного. Каждый человек был на счету, и возможно в другой момент никого не отправили бы, но Андрей сильно помог роду, когда спас Златояру, дочку главы рода. После того, как жена и двое сыновей Велизара погибли при набеге лихих людей, спустившихся по реке, Златояра была единственной его отрадой, которую он любил более жизни самой. У девочки был сильный жар, как будто сам Чернобог жёг её изнутри. Врачевание зелейника не помогало, он поил девочку какими-то отварами, окуривал дымом своих волшебных трав, но той становилось только хуже. В день, когда в селение приплыл Андрей девочка уже третий день была в беспамятстве, и волхв Негослав, сказал, что Перун забирает её, и нет смысла более противится его желанию. Узнав об этом Андрей попросил разрешения посетить умирающую. Негослав был против, но Велизар так любил свою дочь, что был готов на все, и поэтому сам проводил Андрея в свою избу, несмотря на протест волхва зелейника. Андрей зашёл, встал на колени у ложа с девушкой, положил руку ей на лоб, и начал что-то бормотать на непонятном языке. Потом выгнал из избы всех, даже Велизара и остался там с девочкой один. Долго его не было, и никто не знал, что происходило внутри. В какой-то момент, волхв даже хотел вернуться в избу, но Велизар не позволил. Наконец чужеземец вышел на крыльцо и попросил напиться. Вид он имел измождённый. По лицу обильно струился пот, под глазами наливались темные круги.

- Девочка спит, -сказал он. - Она будет жить. Сейчас ей надо дать выспаться, а когда она проснется больше давать пить. Лучше всего сок давленых болотных ягод журавины[8], или малины. Будить ее не надо, - остановил он жестом Велизара, бросившегося к дверям избы. - Она должна будет проснуться сама. Пусть спит. Не беспокойся, отец. На все воля Божья, но теперь все будет хорошо. И девочка действительно пошла на поправку. На следующий день она проснулась и даже попросила есть. Ещё день спустя все сидели у родового костра, а Андрей рассказывал о далёкой стране из которой он родом, и о землях которые он уже посетил. Это было зело интересно, но всем хотелось узнать другое. - Как ты вылечил её, - спросили Андрея.

- Молитвой, - просто отвечал тот. - Но я тоже молился Велесу и Трибогу, - возразил зелейник Негослав, - почему же твои молитвы были услышаны, а мои нет? - Потому, - ответил тогда Андрей, что моя молитва направлена к истинному Богу, а твоя к демонам в обличии ложных идолов. Ох и не поздоровилось бы ему за эти слова в другой момент, но именно тогда на крыльцо вышла Златояра. Девушка остановилась на верхней ступеньке, взявшись рукой за перила крыльца. Измождённый взгляд, растрёпанные, спутанные волосы, но на щеках впервые за много дней заиграл лёгкий румянец. Она была ещё очень слаба, но на лице промелькнула улыбка. - Имеющий глаза, да увидит. - Сказал Андрей, указывая на девушку. - Как ты себя чувствуешь, дщерь моя? - Спросил Велизар. - Зачем ты встала? Тебе что-то принести? Я сейчас подойду. - Спасибо отец, лучше. Уже лучше. Кажется, я очень долго спала? Велизар сказал тогда, что если этот чужестранный Бог смог сделать то, что оказалось не под силу Перуну, то он готов признать его превосходство. Негослав правда пытался оспорить это, утверждая, что Перун просто недостаточно был задобрен, и можно было просто обойтись более крупной жертвой, а значит чужой Бог ничем не сильнее. - Уж не ты ли, червь, два дня назад говорил мне, что надежд нет, и тебе не под силу умолить богов о помощи? - Спросил его Велизар. - Ты не смог, а он - Вождь кивнул на странника - смог. Поэтому, пока он находится на наших землях, он под защитой моей десницы. Расскажи нам о своем Боге, о волхв, и скажи, чем я могу отплатить тебе за добро которое ты сотворил? - Никакой особой награды мне не надо, - отвечал Андрей. - я сделал лишь то, на что была воля Господа. Вот его и благодари, а не меня. А рассказать... Ну, что же..., Пожалуй, что и расскажу. Внемли Велизар.

И Андрей рассказал. Рассказал о том, как рыбачил со своим братом Симоном и как застал их за этим занятием сын Божий. Рассказал, как пошли они за ним, и как ходили по далёкой земле, внемля его учению, и ежедневно наблюдая чудеса, творимые им. Поведал он и о заповедях, которые следует соблюдать, чтобы обрести царство божие. И вот тут самое непонятно начиналось для Третьяка. Ведь выходило, по словам учителя, что мало было внешне соблюдать эти законы, необходимо ещё было и сердцем принимать их. Принимать как есть. Искренно и без сомнений. А как без сомнений? Тут в обычной то жизни во всем сомневаешься. Пойдет дождь али нет. Удачная выпадет тебе рыбалка, или опять, только штаны зря намочишь? Отдать долг кузнецу Златояру, или подождёт до следующего улова? Хотя, Златояру лучше, конечно, отдать. Не ровен час, откажет в следующий раз, не даст наконечники для стрел вперед, без платы. А где, спрашивается куны[9] взять? Вот и выходило, что и в земной жизни сомнения, а тут о небесной речь. А и как не сомневаться? Сложно это все, ой сложно.... Нет, некоторые вещи Третьяк понимал и принимал сразу, как свое. Не убий, не укради... Это все верно. Это правильно, это лепо. Почитай отца своего и мать свою, тоже хорошая заповедь, добрая. А вот с "не лги", уже выходило сложнее. Наловил ты скажем плотицы в реке, да не у себя наловил, а ниже по течению, где род Ратислава испокон веков рыбачит, так как их это земля. И что? Говорить где наловил? А как скажешь? Отберут. Или того хуже.

А и то верно. Легко говорить Андрею. Он был рядом с сыном Божьим. Он слышал его слова. Он получал всю информацию из первых уст. Он мог задать любой вопрос и получал на него ответ. А если ответ был слишком сложен для его понимания, то Учитель объяснял все притчами, простыми и понятными всем и каждому. А что делать ему? Ивану Третьяку? Где искать ответы на свои вопросы? А вопросы были.... И не один и не два.... Вот, например, опять же: ложь — это грех, говорил Иван своим слушателям. И что? Говорили они. Чудно ты рассуждаешь, сказитель. Говорили они. Вот смотри: говорили они. Вот пришли с реки лихие люди. Люди с юга. Зело много их и зело обряше и кроваво дела их. Как быть? Женщины с детьми спрятались в лощине, что в двух лугах пути от деревни, если идти вслед за ярилом, а мужчины остались сражаться. И был бой. И пали защитники. И пошли лихие вороги по следам ушедших, и догнали старика немощного, не в силах идти так же быстро с женщинами и детьми как все. Куда пошли они? Спрашивают люди лихие. И что? Что ответить старику? Правду? Сдать свой род, дабы не согрешить и не прогневать твоего Бога? Чудной ты Иван- Третьяк. Говорили они. И речи твои чудные. Ведь любому понятно, что покажет старец на тропу звериную, в другую сторону ведущую, и отправит он ворога прочь от рода, своего спасающегося в чаще лесной. И никакой не грех это, а вовсе даже и наоборот. Не знал, что отвечать на это Третьяк. Правда не знал. Потому и чувствовал себя непонятно. Вроде и несёт слово Божие. И проповедует как может. И крестит люд лесной водою и молитвой, а все как-то не так... Все как-то не правильно. Эх. Кабы был рядом Андрей, все бы разжевал, да в рот ему неразумному да косноязычному вложил. Но где он? Нет его. Да и жив ли? Бог весть... Может, сидит уже давно на облаке, да с Учителем своим Иисусом смотрит на его потуги неразумные да вздыхает разочарованно. А Третьяк, тем временем помыслил такую беду, что и сказать страшно. Ну как, нападут на его деревню лихие люди, и Велизар детишек с женщинами в лес уведет, от беды подальше, а они возьми, да и спроси Третьяка, куда мол ушли? Тоже правду говорить? Как скажешь? Вот, то-то и оно.

Но с другой стороны, и древлян Андрей понимает, хоть и немец, и с животными да птицами общий язык имеет, и вылечить может такое, на что и местные волхвы не способны. Да и какой он немец? Немцами звали тех иноземцев, кто языка их не знал, и оттого общался жестами, как немой, у которого язык отрезали. А Андрей на любом языке говорить мог. И не только с людьми. А позже вообще случай был чудный, когда Андрей убитого охотника оживил, но это много позже было, когда они с ним в город Пантикапей[10] пошли. Это когда Третьяк уже и крещение принял. Третьяк вынырнул из воспоминаний. Что-то насторожило его. Птицы. Сзади и по бокам тропы раздавался обычный для этого времени пересвист на все лады, а вот впереди... Впереди раздавался просто гвалт. Он сбавил ход и продолжил свое движение более осмотрительно. Лесные пичуги не обращают внимания на одинокого путника, так как не видят в нем какой-либо опасности, но ведут себя иначе, если опасность есть. Судя по стрекоту и птичьим крикам, впереди она была. Третьяк остановился, и достал нож. Он шел с подветренной стороны, поэтому тот, кто вызывал такое беспокойство вряд ли мог его учуять. Птичьи крики становились все ближе. Третьяк сошел с тропы, и притаился за густыми порослями ивняка не дыша и не шевелясь. Серая тень мелькнула в листьях. По человеческой тропе шла рысь. Крупная, матерая. Пару секунд всего была она в поле зрения путника, но Третьяк успел рассмотреть, как переваливаются упругие мышцы над лопатками хищника. Вообще, в это время года она вряд ли напала бы на взрослого человека, но неизвестно, как она повела бы себя, столкнись они на тропе нос к носу. Тем более, не исключено, что где-то рядом спрятаны у неё котята. Эх, жаль, что Третьяк не охотник. Рысь — это очень хорошая добыча. Из её шкуры мастер может сделать отличную теплую одежду на зиму. Третьяк подождал ещё какое-то время, а потом снова вышел на тропинку и продолжил свой путь. Примерно через час пути, он вышел на небольшую полянку со следами стоянки. Два поваленных дерева, кострище, навес от дождя, все указывало на то, что это место используется как место ночёвки, а значит до ближайшего жилья идти дольше, чем он рассчитывал. Приходилось решать, останавливаться или идти дальше. Для остановки на ночлег было ещё рано, плюс по близости не было реки, а Третьяк предпочитал ночевать рядом с водой. Река всегда напоит и накормит. Но, с другой стороны, если все останавливались здесь, значит на ближайшие несколько верст[11] это место, наиболее подходящее для стоянки. Третьяк решил остановиться и отдохнуть, в конце концов спешка ни к чему, и он тоже никуда не торопится. Подобные стоянки всегда располагались поблизости от источника воды. Эта тоже не была исключением. Буквально в двадцати саженях Третьяк обнаружил бьющий из земли ключ. Мелкие ветви кустарника, окружавшего его были заботливо срезаны, а на воткнутую в землю палку был надет берестяной ковш. Здесь можно было и напиться, и отдохнуть. Хорошее место. В сторону от родника уходил ручеек. Впоследствии он мог впадать в более крупный, или даже в какую-то реку, но не обязательно. Финалом его могло оказаться и топкое болото. Третьяк располагал пищей в виде запечённого утром на углях леща, поэтому проверять куда идёт ручей не стал. Напившись он вернулся к стоянке. Готовить ему было не надо, тепла сейчас тоже хватало, поэтому разводить костер он не стал. Доев остатки рыбы, нашел несколько небольших ёлочек, и наломав лапника, устроил себе уютную лежанку. Вчера он почти не спал, а значит сейчас есть очень хороший шанс наверстать упущенное, и с рассветом продолжить путь. На пустой желудок, но это не беда.

Улёгся удобнее, закутался с головой в льняную накидку и тут же мгновенно уснул. Снился ему удивительный город, построенный прямо на облаках. Добротные деревянные избы, со стенами, украшенными резьбой и замысловатыми орнаментами, не имели печей, поскольку в этом городе веяло вечным теплом, словно сам Ярило освещал его своими лучами. Тропинки от дома к дому были протоптаны прямо по облакам, похожим на пушистый снег, но удивительно твёрдым, и совсем не холодным. Жили в этом чудном городе все его умершие родственники и знакомые. Они выглядели спокойными и счастливыми, словно обрели здесь вечное умиротворение. Третьяк стоял в центре города, на большой площади у родового кострища, чьи языки пламени были яркими, но не жгли. Он удивлённо оглядывался вокруг, пытаясь осознать, где он оказался. Странности происходящего не вызывали в нём страха - скорее любопытство. Он увидел, как мимо проходил его родной дядька Любомир, задранный медведем четыре года назад. Третьяк сразу узнал его сильную фигуру и добрые глаза.

— Здоров будь, дядко. А что это за город? — Спросил он у родственника, подходя ближе.

- Что за город? - Переспросил тот и посмотрел на него как будто недоуменно. Любомир смотрел на него с лёгкой укоризной, как будто не понимал, что Третьяк делает здесь. Как это часто бывает во сне, он осознавал, что его дядька умер, но это не вызывало никакого удивления или страха.

— Этот город называется "Рай", — просто ответил Любомир, голос его был глубоким и спокойным. Но вдруг лицо его исказилось гневом. — Но что ты здесь делаешь? Ты быть здесь не достоин! Ты лгун и грешник! Уходи скорее… Пошёл вон! Вон! - Вдруг перешёл на крик Любомир, и замахал на него руками... Лицо его начало меняться, из умиротворенного и спокойного превращаясь в жуткий звериный оскал.

И все жители стали подходить к ним, и тоже начали кричать и прогонять его... Любомир перешёл на крик, его голос становился всё громче и громче, эхом разносясь по площади. Он замахал руками, пытаясь прогнать Третьяка. В этот момент лица всех других жителей города тоже начали меняться. На них появилась неприязнь и злость. Они подходили все ближе, тоже крича, выкрикивая оскорбления и угрозы. И кто-то уже схватил камень, и замахнулся, чтобы кинуть в Третьяка. А дальше, как это часто бывает во сне, Третьяк хотел убежать, но ноги не слушались его, они как будто приросли к земле. Вместо бега, у него получались лишь тяжёлые шаги, да и те давались ему с огромным трудом, как будто идешь под водой, и с привязанными к сапогам камнями.

[1] Разноцвет – месяц июнь в старославянском календаре

[2] Солнце

[3] Вилы — женские водные духи, сходные с русалками

[4] Святовик, Триглав, Ярило, Перун – Боги которым поклонялись древние славяне.

[5] Зриши - смотрит

[6]Гривна, старинная мера веса. Одна гривна равно примерно 409 грамм.

[7] Зарев - август

[8] Журавина – клюква. старославянский

[9]Куны - денежная единица в древней Руси.

[10]Пантикапей - сегодняшняя Керчь.

[11]Верста - древнерусская мера длины примерно равная 1065 метрам.

Глава 2

Третьяк проснулся. Сердце бешено колотилось, лоб покрывала испарина. Еще не рассвело, но тьмы уже не было. Хорошо же он поспал, часов восемь, не меньше. Тянуло прохладой и свежестью. Вездесущие комары почуяв теплое сонное тело поспешили пожелать ему доброго утра. Память о ночном сне постепенно таяла, развеиваясь как морок. Третьяк, потянулся, разминая затёкшие мышцы, встал, сходил к роднику, умылся студёной водой. Умывание взбодрило его, сон окончательно сошел. Желудок спросил, чем они будут сегодня завтракать, и Третьяк невесело пошутил, что видимо водой. Напился, собрал свои нехитрые вещи в заплечный мешок, не забыл прислоненную к дереву острогу - кормилицу, помолился, как учил его когда-то Андрей, и бодрым шагом продолжил свой путь. Местность постепенно менялась, она уже не была сырой и болотистой как вчера и позавчера, а все больше переходила в холмистую. Третьяк поднимался с холма на холм, и все дальше уходил на юг, от поселений, населенных жителями его рода. Чувство голода усиливалось, а каких-либо водоемов, где можно поохотится на рыбу пока не встречалось. Пару раз на его пути попадались мелкие ручейки, но это не в счёт. Хотя, если в ближайшие пару часов он не выйдет к реке, озеру или жилью, то придется пойти вниз по течению очередного ручейка, уйдя с тропинки, чтобы разжиться рыбой. А то, что разжиться получится, он не сомневался. Он мог поймать рыбу где угодно, когда угодно и, как угодно. Третьяк, был рыбарем от Бога. Казалось, что он знал о рыбе, больше чем она знает о себе сама. Дайте только ему речушку, более метра шириной, или другое место, где может обитать форель, хариус или линь. В общем ловцом рыбы он был хорошим, а вот ловцом человеков, не очень. Не получалось у него донести до людей мысли, которые вкладывал в него когда-то Андрей. Но с другой стороны, Андрей подтверждал свое слово делом, а Третьяк что мог сделать? Волхвом он не был. Воскрешать не мог. Даже призвать дождь, как волхвы, и то не умел. Кто ему поверит? А вот волхвам верили. Да и как не поверишь, если четыре года назад Негослав среди белого дня погасил солнце, и на какое-то время стало темно как ночью! Это, конечно, был мощный аргумент в пользу Перуна и его товарищей, и только Третьяк знал, что на самом деле, волхву помогли демоны, и в обмен на помощь, впоследствии они заберут себе его душу. Заберут и низвергнут в ад, где ужас как страшно. Там только тьма, и скрежет зубовный. И нет никакой возможности выбраться оттуда. Знать то, он знал, но кто ему поверит? Так говорил Андрей. И Андрей мог подкрепить свои речи делами, а Третьяк не может. Его удел ловить рыбу. Значит пока придется свернуть с тропы и начать поиски места, где она обитает. Делать этого, к счастью, не пришлось. Скоро Третьяк вышел на полянку, траву на которой явно косили. А если это покос, значит где-то рядом человеческое жилье. Никто не будет заготавливать сено далеко от дома. А если живут люди, значит будет и река, или озеро. Ведь никто же не будет селится далеко от воды. Нет, конечно бывали случаи, когда племена, страдающие от набегов лихих людей приходивших по большой воде, снимались с места постоянного обитания и уходили в глубь леса, но даже в этих случаях они старались остановится рядом с водой. С каким-то лесным озером, или небольшой речушкой, по которой не смогут пройти ладьи чужаков. Вода — это жизнь. Третьяк не ошибся, очень скоро он вышел к реке, через которую был перекинут добротный деревянный мост. Размер сосен, пущенных в ход, говорил том, что такое сооружение могли построить только большой, дружной командой, а значит, поселение впереди довольно крупное. Третьяк еще ускорил и до того бодрый шаг, и перешёл на другой берег. После моста дорога круто поворачивала влево и шла вдоль петлявшей реки, то приближаясь к самой воде, то удаляясь от неё. Через какое-то время из-за поворота послышался женский и детский смех и плеск воды. Дорога поднялась выше на пригорок, и перед Третьяком открылся вид на довольно большое поселение, раскинувшееся на холмах. А ближе, там, где дорога снова спускалась к самой воде, река делала резкий поворот, и пологий низкий берег выдавался вперёд острой песчаной косой. На косе несколькими белыми кучками лежала одежда, а в воде плескались, брызгались и громко смеялись несколько девушек. Они увидели Третьяка и одна из них вышла из воды, и пошла ему навстречу на ходу отжимая длинные густые волосы, скручивая их в тугой пучок. Одежды на ней не было. - Здравствуй странник, - с улыбкой сказала она, - кто ты? Ты не из наших. Лицо твое мне незнакомо. - Меня зовут Иван. - Ответил Третьяк. - Что это за селение? - Иван? - Переспросила она. - Странное имя. Чай не немец ли? По-нашему говоришь вроде до́бро. Я Лада. Лада из рода Святозара. Селение наше называют Великодоблицы, али не слышал про такое? - Ты бы прикрыла перси[1] бесстыдница. - Сказал Третьяк-Иван. - А что? Али не любы? Али не лепы? - Улыбнулась она, напротив выставляя вперёд свою крепкую налитую грудь, кровь с молоком.

- Лепы, лепы... Но видом своим вводишь ты меня в грех любострастный, и тем самым губишь меня. - Попытался объяснить Третьяк, как учил его когда-то Андрей.

- Ну прости, братец... То, что мне матушкой с батюшкой дадено, не отнять, а прятать зачем? Очами смотри, а лапать не смей. Братья́ руки отрубят. Так что за имя у тебя такое? Никогда такого не слышала. - Имя, которое дал мне при крещении Бог, которому я служу, и о котором несу всему встречному люду весть добрую. А родители нарекли Третьяком. - отвечал он, стараясь не смотреть на красивое тело селянки. - Третьяк... Третьяк знаю... Третий стало быть в семье...

- Пятый, поправил её Третьяк. Две сестры еще у меня есть.

- А я четвертая, - Улыбнулась Лада. - а первые трое все сыновья, потому и ладно что девка. Вот, стало быть, Ладой и нарекли. Странный у тебя Бог Иван-Третьяк, красотой наслаждаться не даёт, имя, данное родом забирает. Что в нем доброго? - А вот сегодня и расскажу. Где у вас можно народ собрать? - Так на площади, у рынка. Там все и собираемся, когда решить, что надо или ещё чего. Там и послушаю, что глаголати будешь. И не обманывайся Иван-Третьяк, знаю, что красивая, и перси мои тебе любы. Сама вижу. - Иди уже, бесстыдница, чай и я не отрок. - Ответил Третьяк, заливаясь густой краской, и пошел в сторону села, а Лада побежала по песку обратно к воде, где ждали её подружки. Ишь, видит она! А что он может поделать, если телу своему он не указчик. Легко на словах говорить, не возжелай, а тело вон, откликается… Не нравились Третьяку такие испытания. Ис-ку-ше-ние, повторил по слогам Третьяк слово, которое говорил Андрей. Вот, кстати, ещё один сложный для Третьяка момент в философии христианства. Не греши. Легко сказать, не греши, когда тебя не искушают. Куда как легче, не поддаться греху прелюбодеяния, в лесу у реки, когда ты идёшь один, и вокруг только птицы лесные да комары. А как быть, когда тебе навстречу выходит вот такая красавица, кровь с молоком, да ещё и стоит в чем мать родила и взгляд такой... С поволокой... И сразу кто-то ошую[2] начинает нашептывать непотребное. Легко сказать, вырви глаз свой если он искушает тебя. Да есть ли тот, кто вырвал? Много, много, о чем не успел расспросить Третьяк Андрея. На что-то времени не хватило, а какие-то вопросы позже появились, когда ушел Андрей далее на юг. А теперь уже не спросишь. Где он, тот Андрей? Жив ли? Размышляя так, Третьяк зашёл в селение Великодоблицы. Главная улица поднималась от реки вверх и уходила к зелени леса, её пересекали несколько других, помельче. Дома стояли в ряд, не были разбросаны как кому придется, не привычно. Землянок почти нет, в основном рубленные избы. Следов пожара нет, и видно, что обитает род здесь давно. Стало быть, тихое, спокойное место, тать в этих краях не озорует. Навстречу шли несколько мужчин, двое с заплечными мешками, один с блестящим, металлическим топором. Красивое железо, отметил, про себя Третьяк. Сам же, как учил его Андрей, остановился, поклонился им и сказал: - Мир вам добрые люди! Остановились и они. Переглянулись. - Благодарствую. И тебе мир, коли не шутишь. - Ответил один из них, явно постарше. Скорее всего отец двух сыновей, подумал Третьяк. - Скажите, где вашем селении я мог бы утолить голод? Кто мог бы меня накормить? - А кто ты таков будешь, чтобы кормить тебя, мил человек? - Спросил другой, но старший глянул неодобрительно, и ответил. - Видишь воон тот дом? Зайди туда, к Ярославе. Коли руки на месте, то и сыт будешь, и переночуешь. - Спаси Господи, - ответил Третьяк, как учил его когда-то Андрей, но увидев недоуменный взгляд троицы добавил привычное местному уху, - благодарю добрый человек. - Смотрю на тебя, и не пойму, ты кто такой будешь? На торговца вроде не похож... - Задумчиво проговорил тем временем старший. - Путник я, путешественник. Несу в этот мир добрую весть о свете и спасении. Старший усмехнулся, а один из младших посмотрел подозрительно. - Так, стало быть, ты волхв? - спросил третий, до этого молчавший мужчина. Выглядел он моложе всех, борода его ещё не столь густо закрывала лицо как у его спутников. Явно начала расти совсем недавно, но вот голос у него оказался неправдоподобно низким, басовитым, что совсем не вязалось с его юношеской фигурой. - Или сказитель скоморох? - добавил средний по возрасту. - И не волхв... И не скоморох... И не лекарь... Говорю же, вестник. Несу миру весть о спасении. - Юродивый... - Подвёл черту средний. - Ну, если останешься на ночь, то приходи вечор к родовому костру, послушаем твои сказы. И Третьяк не стал спорить. Юродивый так юродивый. Он уже привык, что к нему редко, когда относились всерьез. Серьезные речи подкрепляются делами, а он кроме своего костлявого языка особо ничего больше предложить не мог. - В общем, иди к Ярославе. Да не вздумай её чем обидеть или причинить какую напасть, тогда ты узнаешь какой я "добрый". - Подытожил их разговор старший. - Господь с тобою, конечно не обижу. - Заверил его Третьяк. - Со мною топор, и случись что, ты увидишь, что он надобен не только для рубки леса. Какие добрые и отзывчивые люди, подумал про себя Третьяк, вслух же, однако, говорить ничего не стал. Он пошел в указанном направлении, и скоро подошёл к небольшому рубленому домику, спрятавшемуся в тени раскидистых клёнов. Забора или какой-либо ограды не было, и он подошёл и постучал в дверь. - Мир вашему дому, хозяйка! - Крикнул он. - Есть кто дома? - Может и есть. - Раздался женский голос у него за спиной. Третьяк обернулся и увидел не старую ещё женщину. Сарафан в пол, весьма свободного кроя, но заметно, что под ним находится крепкое, не худенькое тело. Русые волосы спрятаны под платок. Открытый взгляд. Голубые глаза смотрят пронзительно, но добро, без настороженности. В уголках глаз только появляются первые морщинки. Она внимательно смотрела на него вытирая руки полотенцем. - Что хотел то? - Ярослава мне нужна. - ответил он. - Не знаете где она? - Так перед тобой стоит, - Усмехнулась хозяйка. - Али не понял ещё? - Лёгкая улыбка тронула её губы. - С чем пожаловал? Я вроде гостей не ждала, да и ты мне не знаком. - Я Иван, в роду зван Третьяком, путник. К тебе прислали меня трое мужчин, что встретились мне сейчас на пути, они сказали, что у тебя я могу выполнить какую ни будь работу, и разжиться за это едой. - Вот оно что. Гореслав, стало быть все обо мне заботится. - Усмехнулась она. - Ну пойдем, путник Иван-Третьяк. Разносолов не обещаю, но брюхо успокоишь. И не дожидаясь ответа она обошла его и открыв дверь прошла в избу. Третьяк прошел следом. Потолок был низким, и пришлось наклонится, чтобы не ударится головой. В маленьких темных сенях Третьяк повесил свою походную торбу, прислонил к стенке свою острогу, заменявшую в пути ему посох и прошел в такую же небольшую горенку. Земляные стоптанные полы, грубо сколоченный стол да лавки по бокам, палати на треть помещения, да печь без трубы, кое как обмазанная небеленой глиной, вот и все убранство дома гостеприимной хозяйки. Ярослава прошла к печи, и открыв заслонку взяла в руки прислоненный к стене тут же ухват. Ловко перехватив его посередине она пошарила им в печке и вытащила наружу глиняный котелок закрытый глиняной же крышкой. Поставила на стол, сняла крышку. По дому разошелся ароматный дух настоявшихся крапивных щей. Тут же на столе появились перья зелёного лука, хлеб и крынка кленового кваса. Хозяйка налила в деревянную тарелку добрую порцию щей, подвинула её в сторону гостя, и села напротив, подперев голову руками и глядя как он принялся за еду. Насытившись, Третьяк мысленно прочитал молитву, и сказал: - Благодарю хозяюшка за сытное угощение. Чем помочь тебе, чем подсобить, что сделать? Говори, не стесняйся, чем смогу, как говориться… - А чего мне стесняться? - Отвечала Ярослава. - Чай не девица на выданье... А работы полно. Крыша подтекает, прохудилась. Поправить сможешь? Воды в дом наносить надо, да дров наколоть. Гореслав с сыновьями, когда еще, три сушины мне из лесу приволок, да и на чурбаки распилил, храни его духи, а вот наколоть не сподобился. Снова в лес ушел. У меня и топор есть. Сил только нет. Те что поровнее я и сама поколола, а вот берёзину крученую никак не могу. Мужская сила тут потребна. А где её взять? Почитай двенадцатый годок, как помер мой суженый. Рано помер… Даже деток нажить с ним не успели мы. – Вздохнула хозяйка. - Сейчас посмотрим, - сказал Третьяк. - Встал из-за стола, снова прочитав молитву, как учил его Андрей, и вышел на улицу. Кровлю поправить - дело не хитрое. Сперва забрался под крышу, нашел места, где подтекало. Их оказалось три. По-хорошему, соломенная крыша уже требовала полной замены, материал от времени крошился, а кое где и вовсе превратился в труху. Спустился, подошёл к хозяйке. - Солома то есть, крышу латать? - Тю... Солома... - Протянула хозяйка. Ячмень в прошлый год не сажала... Тяжело мне... Немного совсем есть. Камыш есть, у реки. Али не умеешь, камышом то? Костра[3] ещё есть. - Можно и камышом, да лучше соломой. Дело не хитрое. Много и не надо. Покажи, сколько есть. А костру оставь для других целей, костру на крышу класть – распоследнее дело. На дворе лежало три снопа соломы. По виду, даже не прошлогодней, а двухлетней, если не больше. Что же, залатаем тем, что есть. - Всю крышу не исправлю, а течи залатаем. - Сказал Третьяк хозяйке, разбирая один из снопов. - Да всю то и не надо. На голову не течет и славно. - Ответила та. Ну, что же. Течи залатаем, дело, чай, не хитрое. Третьяк взял один из снопов под руку, ловко забрался на кровлю, и принялся вплетать пучки соломы в наиболее проблемные места, такие где рука уходила в пустоту сквозь пропревшее старое покрытие. Первый сноп закончился очень быстро, а он не прошел ещё и трети крыши. Стало понятно, что не все так просто, как кажется на первый взгляд. Следом за первым снопом в ход пошел второй, а за ним и третий. Не идеал, конечно, но какое-то время ещё послужит. - Ну вот, хозяйка, принимай работы. - Сказал он подходя к Ярославе и стряхивая с себя, покрывавшую его ровным слоем, соломенную труху. - Да что там принимать? Пусть дождь принимает. - Отвечала та. - Чай видела, что делал. Ты мне скажи, постоит ишшо крыша то? - Постоит, куда ж денется.

- Да что ты трясёшься, как гусь возле лужи, иди вон на реку да ополоснись. Баньку бы истопила, да нет у меня баньки, уж не обессудь. В речке моемся... - Да, банька это было бы неплохо. - Ответил Третьяк. И тут же, как нарочно, тело зачесалось, запросило берёзового веничка. Эх, как хорошо было бы сейчас прогреть косточки на полке, разогреть, уставшие после дороги, сна на земле и работы мышцы, но увы. Третьяк улыбнулся, вспомнив, как в первый раз пошел с ним в баню Андрей. И как с криком ужаса выбежал он из бани, когда Третьяк, ухая от удовольствия плеснул кипятка на горячие камни, взял в руки два замоченных заранее берёзовых веника, и принялся хлестать себя ими по груди, плечам и по спине. Так и не смог объяснить ему Третьяк в чем смысл и что это за удовольствие такое – баня. А сам Андрей почему-то так и не проникся. Баню признавал, мыться ходил, говорил о гигиене, но париться? Увольте. Всегда предпочитал выскользнуть в предбанник и подождать там, пока Третьяк не напарится так, что в глазах темнеет, а кровь начинала бухать в висках так, как будто ты пол часа убегал от косолапого и все это время он бежал сзади, на расстоянии чуть более вытянутой руки. И вот потом наступало самое классное. Выбежать на улицу и разбежавшись что есть сил, броситься в воду. Река, озеро, не важно. Лучше конечно река, проточная вода все же холоднее. А потом уже, сидя на завалинке у бани и жмурясь от удовольствия как кот, можно и кваску испить. Хорошо же? Но Андрей, увы, почему-то не проникся.

Вода смывала с себя пыль и пот, и частично снимала усталость. Время клонилось к закату и колку дров решено было оставить на завтра. Ведь совсем скоро Третьяку предстояло донести до жителей поселения благую весть.

[1]Перси - грудь, старославянский.

[2]Ошую - слева.

[3] Костра – одревесневшие части стебля льна, преимущественно в виде мелкой соломки, остающейся после трепания льна.

Глава 3

- Ну и о чем же ты хотел нам поведать, странник? - Спросили его вечером на всеобщей сходке, когда все жители собрались у родового костра. Пришли практически все, кто смог. Все же, гости были нечастым явлением в поселении, а тем паче, гости обещающие что-то рассказать. - Я принес вам благую весть. Весть о спасении. О спасении души. - Начал было говорить Третьяк, но договорить ему не дали. - Благие вести это очень хорошо, но разве нас надо спасать? Разве мы в опасности? Разве наши родовые духи не защищают нас? Или Перун с Велесом не на нашей стороне? Или к нашему селению приближаются лихие люди? Тогда почему же ты не сказал об этом сразу, когда пришел в селение? Говори, не молчи. Говори скорее. Пока мы не можем с тебя понять. - Нет, хвала Господу, лихие люди и враги земные вам сейчас не грозят. - Отвечал Третьяк. - По крайней мере, я об этом ничего не знаю. Я говорю о врагах невидимых. О врагах, губящих вашу бессмертную душу. О злейшем и главном враге всего рода человеческого сатане и его слугах демонах.

И Третьяк как сумел, пересказал им историю приходя в наш мир Иисуса Христа, слышанную им от Андрея, ходившего по земле с сыном Божиим и бывшего его, Третьяка учителем. Пересказал как помнил и как сам понимал. Что-то добавляя от себя, где-то приукрашивая, и упуская самый, наверное, главный аспект Евангелия. Распятие спасителя и гибель его за спасение всего рода человеческого. И не потому умолчал об этом Иван-Третьяк что сам не понимал, или был не согласен. Нет. Андрей объяснял, и Третьяк для себя вроде как понял, но вот объяснить другим, своими словами, пожалуй, что не сумел бы. А без объяснений не поймут люди, почему предал Иуда, почему толпа кричала распни его, распни, а самое главное: если Бог такой всемогущий, и сильнее Перуна, Велеса и всех остальных славянских богов вместе взятых, то почему не спас своего сына? Почему не защитил? Как объяснить? Третьяк не знал. Поэтому, в его истории, Иисус в один из дней сказал своим ученикам, что больше ему их учить нечему, и ему пора на небо, к своему отцу, а Андрея и его товарищей оставляет он своими наместниками здесь на земле, дабы нести свет истины и обращать всех без исключения в свою веру, чем Андрей, а теперь и Третьяк и занимался.

Когда он закончил свой рассказ, воцарилось молчание. Жители переваривали услышанное. Потом начались уточняющие вопросы, на которые он как мог отвечал. Вопросы — это хорошо. Третьяк уже знал, что если есть вопросы, значит его история не оставила людей равнодушными. А бывало и так, что вопросов не было, и слушатели говорили, спасибо мол тебе за рассказ, но пора и спать идти, завтра день тяжелый, да дел много. И расходились по домам. - Чуден твой рассказ Иван-Третьяк, - сказал наконец староста рода. - Ты не похож на Волхва, но допустим, что ты имеешь власть над духами, хоть в это и трудно поверить. И допустим, что все, что ты рассказал правда, тем более, что я уже слышал о том страннике который семь лет назад оживил погибшего охотника и являл другие чудеса. И что же нам нужно сделать, чтобы спастись? - Нужно креститься в Господа нашего Иисуса Христа, и соблюдать заповеди его, и тогда никакие демоны вам будут не страшны. - Креститься? Что это означает креститься? Вот здесь, у Ивана-Третьяка снова начинались сложности. Самого его окрестил Андрей, именующий себя апостолом Божиим. Произошло это в одну из теплых летний ночей где-то в начале страдника[1]. Именно тогда нарек он его новым, странным именем Иван, и многое говорил и объяснял тогда Андрей, но Третьяк понимал, что если начнет пересказывать именно, то что запомнил тогда, то вряд ли заинтересует селян. Потому, что так уже случалось в прошлом. Хитрее тут надо действовать... И мудрее... - Нужно трижды окунуться в воду, смыть с себя все плохое, отречься от зла, и принять добро. - Сказал Третьяк. - Сегодня как раз такой день, точнее ночь, когда лучше всего это сделать. - То есть, Иван-Третьяк, - недоверчиво переспросили его, - Нужно просто искупаться сегодня ночью в реке и всё? - Не все. Не так просто. Нужно ещё прочитать над каждым правильную молитву... Заклинание... - поправил он себя, снова заметив недоумение на лицах собравшихся. - А ещё нужно, очень нужно, жить по заповедям. Тем, о которых я говорил. - Помню, помню. - Ответил ему один из местных жителей, кажется это был Ярослав. - Ничего мудрено там нет. Не воруй, почитай родителей и так далее, так любой род живет, наука не сильно мудреная. Ну что, селяне? Спасемся? - И он задорно улыбнулся. - Давай Иван, веди нас к реке, купай как положено, да говори, что велено. Зла в этом я не вижу, а Перуна небось не прогневаем. И в тот же момент, стайка девушек скидывая на ходу одежду первыми побежали к реке наперегонки. Перекрикиваясь и хохоча, с разбегу залетали они в воду поднимая кучи брызг. Третьяк вздохнул и пошел к воде. Ничего, ничего... Думал он. Пусть сейчас так. Постепенно привыкнут, приучатся, придут к Богу. Надо просто немного подождать. Сейчас видимо ещё не время, ещё слишком рано. Шел шестьдесят седьмой год от Рождества Христова. Действительно было ещё слишком рано. Должна была пройти еще не одна сотня лет, прежде чем князь Владимир Красно Солнышко, "искупает" своих подданных ещё раз. И будет это уже чуть более осознанно. А сейчас пусть будет так. И Третьяк читал плохо запомненную, а потому больше придуманную молитву, накрывая голову каждого выходящего из воды, и нарекая их новыми именами. Кого Иваном, кого Марией, кого Андреем, кого Петром. Больше Христианских имён он не знал.

В воде вроде как было и тепло, однако на берегу ощущалась ночная прохлада. И вот кто-то инициативный решил не возвращаться к родовому костру, а развел небольшой костерок, чтобы было теплее обсыхать после купания, прямо здесь, на берегу, на песчаной косе. Идея всем понравилась. Тут же принесли еще дров, костер увеличивался, все выше вздымалось его пламя.

- И что теперь Иван? Ну искупал ты нас? А дальше то что?

-Да ничего – отвечал Третьяк. – Живите как прежде. Соблюдайте заповеди. Не грешите. Живите во Христе и радуйтесь спасению.

- Радоваться это мы можем. – отвечали ему. – Радоваться это мы завсегда пожалуйста.

А и правда, вокруг уже вовсю царило веселье. Девушки начали водить вокруг костра хоровод, и петь свои протяжные мелодичные песни. К ним стали присоединяться и парни, из тех что по моложе да без семей. И вот уже кто-то, разбежавшись да крикнув, по молодецки перепрыгнул через костер под свист и улюлюканье остальных. А за ним второй, третий, четвертый….

-А что, хорошая ночь выдалась братцы? – Спросил своих земляков Ярослав. – Предлагаю каждый год теперь праздновать ночь Ивана – Купалы!

И все вокруг снова засмеялись.

А Третьяк-Иван стоял, смотрел на них и думал, что слишком мало еще знает он сам, чтобы донести до них до всех истину. Вроде и дело благое делает, а на выходе баловство одно. Видимо рано еще.

И действительно, было еще рано. Должен был пройти еще не один век, когда на Руси сможет зародиться и окрепнуть Христианство. Сперва княгиня Ольга посеет первые семена, потом ее внук, князь Владимир обработает это русское поле. Но все это будет потом… Позже… А сейчас… А сейчас появилась ночь Ивана Купалы.

[1] Страдник – месяц июль