Невеста в платье из дыма

Глава 1

По-польски надругавшись над расписанием, но с тем прусским упрямством, которое не сломить и Вельзевулу, тяжелая почтовая карета влекла нас к Бялле, что на самой границе Пруссии. Считая возницу - постильона Гердта - нас осталось шестеро. Инспектор в Йоханнесбурге вдруг решил, что брус моста слишком изношен, и двое сошли не дожидаясь окончания ремонта. В карете были я, со слугой Лукасом; напротив сидела соблазнительная бюргерша Эльвира; две мымры, которые охраняли её добродетель, как полковую кассу.

– Мейстер Балтус, —весело обратился ко мне Лукас — а ведь от нас сплошная польза Толстому Бездельнику.

– Опять именуешь государя недостойно? Оштрафуют - вычту из жалования.

Обычно я звал его «Лухс» - рысь. Этот «Рысь» проиграл мне в карты самого себя и превратился из гусара в мальчика для растирания красок и натурщика. Лухс и не ведал, что за позирование положено платить, а я третий год как-то забывал его просветить. Поджарое, мускулистое тело - мечта любого художника. Боеспособный гусар оказался вне в армии в результате головоломного сплетения обстоятельств и бюрократии.

Бюргерша, как ни старалась, не сдержала любопытства:

– Мейстер? По какой части, герр?

Я - пятое поколение художников де Гейн. Ещё в Голландии мы были известны точной передачей чувств. Лухс и проигрался мне в пух и прах потому, что слишком любил блеф, а физиономия картёжника для меня открытая книга.

–Художник, фрау, -я приподнял шляпу. - Мастер по чертям и аду. Могу расписать чулан для наказания Ваших деток - месяц спать не будут. Мечтаю однажды изобразить таких мерзких тварей, чтоб отвратить от греха младую деву.

-Несбыточная! - ухмыльнулся Лухс. – Но по тому, сколько нам приходится колесить, в чертях ему равных нет. Эх, такая жизнь по мне!

– Что «по мне»? Черти? -не поняла бюргерша.

Я снова вздохнул:

– Он везде найдёт подруг, чтобы сеять жизнь вокруг. А надолго мы не задерживаемся.

Мымры разъяренно зашипели. Сейчас начнётся...Лухс нанёс упреждающий удар:

– Разве Богу угодно, чтобы земля пустовала? Ради богоугодного дела готов растирать краски. Палаш кистей славней - бесспорно. Но я не гордый! - Лукас фон Кюссенбах подмигнул.

С одной стороны, королевству дико не хватало солдат и налогоплательщиков, с другой — незаконнорожденный ребёнок ставил крест на женщине. До 25 лет требовалось разрешение родителей на брак. Как это совмещалось в голове Фридриха Вильгельма? Также, как его розенкрейцерство с ужасом перед «французской смутой».

Компаньонка, красою сравнимая не столь с розами, сколь с розгами, вскипела:

– Получил удовольствие, и ускакал? А бедняжке расхлёбывай? Вешать вас таких!

– Если бы Господу это не было надобно, зачем даровать столько удовольствия? — невозмутимо ответил гусар. -В Пруссии ребёнок — это пушка, нацеленная на врага. Взгляни на эти пустоши, фрау! Если я не приложу усилий, катастрофа Кунерсдорфа повторится. Кто будет держать каре? Ваша непорочность?

– Эльвира, этот мерзавец хочет сделать тебя артиллеристкой! Дорогая, возьми на колени, от греха, - вторая компаньонка передала деревянный ящичек. – Вас бы в Пишские болота ссадить, со всем грузом! Там кроме грехов и быть-то нечему.

– Это мои ящики, фрау, —буркнул я. - И не слушайте вы его. Гусар под монастырь не подведёт. Так, рога лишь, ничего серьёзного... У него прозвище "рысь", но по женской части он мартовский кот...

– Я-то думаю, отчего заповедей не ведает. Правильно, кот грамоте не обучен...

– Не в том дело, кто я, а в том, что вы детей не любите!— возмутился Лукас.

– Вот именно, что люблю! -с жаром воскликнула сама Эльвира. - Тебе только ягодки рвать, да? А хоронил ли ты своего ребёнка? Знаешь ли страдания матери? Сделать легко, но сколько их выживет?

— Вы думаете, мадам, я не знаю цену утраты? — Лукас вдруг перестал улыбаться, и в его глазах блеснула сталь Кунерсдорфа. — Терять детей тяжело, да, но они — лишь обещание жизни, которое не сбылось. А вот терять друзей в каре — это смотреть, как за секунду исчезает целая вселенная. Ребенок — это надежда, а друг — твоя правая рука, которую отсекли на твоих глазах. Чтобы восполнить одну утрату, мне нужно всего полчаса и благосклонность фортуны, а чтобы восполнить другую — не хватит и века.

–Началось! - простонал я. -Почему любой прусский разговор ведёт на кладбище?

Громовой удар кулаком по крыше заставил всех вздрогнуть. Из облака пыли донесся бас Гердта:

– Молчать, во имя всех чертей и Обер-пост-директора! Герр офицер, а ну уберите от неё грабли, а то и правда высажу в топь. Здесь места такие, что даже волки молятся перед тем, как выть. Ясно?

Спокойствие было восстановлено. Но Лукас ведь долго не выдержит. Не прошло и пяти минут, как он опять начал: — Что в вашей прелестной коробочке, мадам? — Смерть твоя, паскудник, — отрезала одна из мымр.

Лукас приуныл. И вдруг рот его открылся в изумлении. — Что это? — он ткнул пальцем в окошко. — Эй! Постильон! Что там? — Сосны да песок, — буркнул Гердт. — Нет, там что-то есть! — Никого там нет и быть не может.

–Откуда тебе знать — так поздно ты здесь не ездил. Тормози!

Возница притормозил.

Даже моё стариковское зрение различало меж деревьев светлый столб дыма. Долетели звуки залихватской мелодии, которую выпиливал искушенный скрипач. Женский смех...

Остановились. Лукас вскочил, обнажая шпагу и распахнул дверь:

– Посмотрю. Всё одно опоздали. Вдруг воришки пируют? За одного пяток талеров дают, не меньше. — Ждать не буду! — гаркнул постильон.

Но Лукас уже растворился в сумерках. Кралась моя «Рысь» умела. Потянулись томительные минуты. Слуга не возвращался. — Мерзавец! — возница в сердцах сплюнул. К скрипке присоединилась флейта, взрывы смеха. Ни выстрелов, ни звона шпаг.

— Мейстер, или едем — или топайте за ним, — прохрипел Гердт.

Я отлепился от сиденья. Задница была мне благодарна, оставалось лишь вспомнить, как переставляют ноги. Постильон протянул дубину. Взяв её на плечо я поплелся на звуки.

Голоса стали различимы. Долетали и слова, и всё глумливые.

Лухс заметил меня первым. Приложил палец к губам, сглотнул. Он стоял, выглядывая из-за кривой сосны. Шпага обнажена, опущена к песку но странно подёргивается - как хвост кота в засаде.

Костёр был завален кучей листьев, что давало плотный, зеленовато-белый столб дыма. Я невольно отметил: они натащили немало ольхового подлеска. Ведь сосна им не подходила, она бы полыхнула, не дав этого густого дыма. Белого, как саван, или фата.

Какие там «воришки»! У костра сидели дамы, одетые по той самой парижской моде, что вызывала такие проклятия добропорядочного общества. А я-то полагал, вольностям французской Директории сюда вовек не добраться! Длинные, струящиеся одежды из такого тонкого муслина, что их можно было продеть через колечко, скрадывали разврат бёдер. Буйные шевелюры флейтиста, скрипача и других мужчин делали их лесными братьями. Кто знает — не прятались ли там рога?

Самым странным были гигантские аптекарские весы. Одна чашка склонялась до песка. Но что на ней лежало?

Ткань!

Чуть в стороне, за длинным низким столом с вином и колбасами, прям на песке, сидели мужчины, застегнутые на все пуговицы. В торце главенствовал совершенно лысый толстяк. Вместо парика он одел круг колбасы с воткнутыми в неё перепелиными окорочками. Бесстыдная пародия на корону!

Я же не мог отвести взгляда от дамы у костра, в пелерине и... башмачках. Не мог разглядеть, что на ней между ними. Или... Стоп! Это её платье на весах?!

-Ирэн!- начали скандировать люди. - Ирэн! Теперь Ирэн!

Поднялась одна дева, приблизилась к дыму, и отмахиваясь веером, вошла в столб. И она сняла платье, о Боже милосердный!! Белый дым обтекал её со всех сторон. Скомкала и швырнула одеяние подругам, которые торжественно возложили его на вторую чашу весов.

Но весы не шевельнулись. Одеяние «Ирэн» было легче чем то, которое лежало на другой чаше.

-Принцесса Раухкляйд! Принцесса Раухкляйд! - закричала вся компания.

Как это понимать - «принцесса, одетая в дым»? Я застонал - где мой альбом? Когда я ещё такое увижу? Я и не знал, что дьявол пользует не только серу, но и тончайший муслин...

Толкнули. Это была Эльвира со своим ящичком. Рядом оказались и компаньонки, и Гердт, который покинул свои бронированные сапоги, и стоял босиком, в кричаще оранжевом кафтане постильона. Его не могли не заметить, хотя и были заворожены грехом. Вероятно, один я не подпал по нечестивую маги сцены. От предков остались папки гравюр, и подобное напоминало мне «Свадьбу бобового короля» Манделя или «Разнузданные празднества» Ксавера.

Это что, свадьба колбасы с дымом? Сейчас Ирэн подадут на стол?

Обе мымры на глазах «размокли», приобретая гибкость членов. Лухс инвентаризировал верхний этаж ценностей Эльвиры, но как-то бессознательно. Она не отказывалась. Как вдруг рванулась к «принцессе». Преклонила перед ней колено и протянула дуэльный пистолет. Вот, что было в ящичке. В глазах бюргерши полыхал адский огонь.

-Ваше высочество, примите этот дар, и да покарает он наших врагов!

«Принцесса» вышла из дыма, взяла пистолет:

–Как вовремя! Вижу, вижу я бесстыдного чужеземца, коему хватило наглости явиться на мою свадьбу! - и с этими словами она направила оружие точно на меня.

Неужели я не переживу эту ночь? Врёшь, это не моя судьба!

– РАСПИСАНИЕ!! - заорал я, что было сил.

Гердт дёрнулся, придя в себя от самого священного прусского слова, хлестнул кнутом — прямо по белой коже «Принцессы». Та завизжала. Раздался грохот выстрела — но уже не прицельного. Всё смешалось.

В себя пришли лишь запрыгнув в карету. Гердт нахлестывал коней. Лухс озадаченно глядел на бутылки, которые успел цапнуть чисто инстинктивн. Ещё минуту назад на лицах были изумление, преклонение, смятение - но кто-то будто стёр все эмоции, как смахивают крошки со стола.

Показались редкие огоньки Бяллы. Гердт затрубил в свой рожок.

—Наконец-то, — сказала одна из мымр. — Ужасно скучная дорога