Григорий Кроних

Неуловимые Мстители: первый бой

Глава 1

Опаленное языками огня небо из голубого стало серым, низким, тяжелым. В станице Збруевке горели хаты и тополя, сараи и коровники. Но последние уже пустые – казачки из сотни Сидора Лютого сгоняли на окраину станицы коров и быков, тащили за ноги трепыхающихся квохш и осипших вдруг петухов.

– Шибче, хлопцы, шибче! – подбодрил товарищей один из грабителей, терзая подвернувшуюся балалайку.

Мычание скотины и веселая пьяная балалайка в руках казачка лишь на время заглушали гул и треск пожара. Горело так, словно здесь теперь пролегала линия боя. Четверо подростков, прятавшиеся среди пожарища и уцелевших еще деревьев, отдали бы все на свете, чтобы так оно и было. Чтобы оставался еще шанс разорвать оборону врага, лихим наскоком пробить брешь в конном строю бандитской сотни, уйти в степь...

Сегодняшним утром, ранним и безоблачным, вернулась из станицы в отряд красная разведка. Верный человек передал, что в полдень Лютый с полусотней своих людей отправится в станицу Липатовскую по приказу атамана Бурнаша. Нужен, вроде, атаману его помощничек Сидор для секретно-важного задания. О том задании сказано в бумаге, с которой прискакал к Лютому посыльный.

Удобный случай поквитаться с Лютым сам шел в руки, и командир красных партизан раздумывал недолго, по его приказу Яшка–цыган протрубил сбор. Первыми рядом с трубачом оказались его друзья: Данька, Ксанка и Валерка.

– Дозвольте обратиться, товарищ красвоенмор? – по-военному спросил Данька от имени всей своей команды.

– Дозволяю, – крутя ус и невольно любуясь друзьями, сказал командир, одетый в тельняшку и черный бушлат.

– Хотим участвовать в бою с бандой Лютого! Пусть нам Микола винтовки даст.

– Отставить винтовки, – прозвучал вдруг приказ, – и марш в обоз.

– Но...

– Вы мне, хлопцы, живые еще нужны, рано вам под шальные пули лезть, – тихо сказал командир и потрепал Даньку по всклокоченной макушке. И тут же отдал приказ:

– Отряд! На конь!

Взметнулись бойцы в высокие седла, проверили: легко ли из ножен идут сабли, заряжены ли винтовки. И помчался отряд навстречу врагу.

– Неужели мы тут, в лесу, весь бой сидеть будем?! – воскликнул Валерка.

– Сделал? – коротко спросил Данька у Яшки.

– Кони готовы, – с белозубой, по-цыгански хитрой улыбкой, ответил тот.

– Поедем сзади, чтоб не приметили, – распорядился Даниил,

– а, как бой завяжется, вступим. Тогда нас некогда журить будет.

– Точно, – согласился Валерка, – отличный план!

Так и получилось, что четверо всадников оказались далеко позади своего отряда. Двигались они осторожно, потому что знали остроту глаза бывалого моряка. Марсовые за двадцать миль, говорят, землю примечают.

Командир рассчитал все так, чтобы захватить Лютого в стороне от станицы. Ведь коли оставшаяся часть сотни поспеет к месту схватки, то силы противников выровняются. А у Сидора еще две тачанки имеются, с ними и карабином не поспоришь. Место выбрали удобное: балка меж двух холмов, поросших кустарником. Командир отряда сам из Збруевки, так что округу всю как свою ладонь знал, – и карты не надо. Дозорные, скакавшие впереди, доложили, что банда Лютого уже вступила в балку со своей стороны, закупорив узкое пространство как пробка бутылочное горло. Самое время вышибить бандитов, вышибить с кровью, красной, как вино, навсегда ссадить с седел.

– Шашки наголо! В атаку марш!

Поначалу все шло правильно. Бандиты испугались, первые ряды их стали в панике разворачивать коней для бегства, давя вторых и третьих, еще не разглядевших бурный поток красной конницы. Беспорядочная стрельба затрещала редкой дробью и почти умолкла, противники яростно рубились шашками. И когда весь отряд партизан оказался в балке, неожиданно заговорили скрытые пулеметы. С обоих склонов, в упор, кинжальным огнем поливали они красных. Первым был выкошен арьергард отряда, так что павшие бойцы и кони стали препятствием для отступления основной силы. Поняв это, командир приказал: "Вперед!". Но враги ощетинились винтовками да саблями и стояли, зная, что с каждой минутой будет слабнуть напор красных. Лишь малая кучка бойцов во главе с командиром, сжимавшим в одной руке маузер, а другой размахивавшим шашкой, прорубилась из балки. Но тут и пропали: окружили их казаки Лютого и кого застрелили, кого в плен взяли. А самого командира ударом приклада ссадили с коня...

Заслышав стрельбу, четверка ребят пришпорила коней, самым быстрым аллюром понеслась к месту боя, но не успела. Отряд был уничтожен в хорошо организованной засаде, командир схвачен. Им не оставалось ничего, кроме как снова красться сзади

– теперь уже за победителями.

Друзья видели, как загораются хаты крестьян, подозреваемых в связях с партизанами, как вешают их на площади вместе с пленными красными бойцами. А командира привязали к комлю опаленного близким пожаром кривого клена. Бушлат с него сорвали, окровавленная тельняшка свисала лохмотьями с широких плеч. Мускулы рук вздувались буграми, но веревки крепки – не разорвать. Взгляд исподлобья суров и спокоен.

Натешившийся вволю казнями, подошел к нему довольный Сидор Лютый. На правом запястье его висела нагайка, на боку – кобура маузера, с этими игрушками он не расставался никогда.

– Ты, может, сказать чего хочешь? Или попросить о чем-нибудь? – спросил Сидор.

Связанный командир плюнул в лицо сотника и гордо отвернулся.

– Собака красная! – Лютый утерся тыльной стороной ладони, достал маузер и трижды выстрелил.

– Батя! – больше не сдерживаясь, закричала Ксанка, на ее щеках, перемазанных копотью, слезы оставили светлые дорожки. За ревом окружающего пожара и треском обваливающихся балок ее возглас не слышен.

Стоящий рядом Данька прижал к своему плечу вздрагивающую плачем голову сестры. На глазах хлопца сверкали злые слезы. В развалинах соседнего догорающего дома скрывались чумазые Валерка и Яшка.

Большое тело старого матроса дернулось последней судорогой, гордая голова свисает ниц.

Лютый, сел в седло и неспешно поехал по горящей деревне, разглядывая повешенных, словно хотел убедиться, что все враги мертвы. За ним двигался отряд с понуро висящим от безветрия черным знаменем. А вообще-то теперь время вольное, любой атаман выбирает колер на свой вкус. А казачкам все равно, лишь бы лихой был, вот как Сидор. Красных разбил и потери не велики, да еще знатную поживу достал. Атаман Бурнаш не велел за просто так обирать станичников, но против того, чтоб у красных прихвостней добро взять, он и слова поперек не скажет. Командир-то партизанский из Збруевки был, со всеми, поди, знаком.

– Семка! – кликнул Лютый молодого паренька. – Геть к атаману, передай пакет. Пусть Гнат Бурнаш знает, как Сидор воевать умеет! Да много не привирай, знаю я тебя.

Ближние казаки дружно засмеялись.

А у деревенской церкви стоял священник с растрепанными волосами и бородой, с ужасом глядел на расправу. Когда всадники проехали мимо – перекрестился, отгоняя беса от храма. Ему вторили одетые в черное, как монашки, старухи. Свят, свят, свят...

Ноги сами вынесли ребят за околицу станицы, где были оставлены лошади. Их никто не видел: ни крестьяне, с ужасом глядящие на казнь, ни бурнаши, ее учиняющие. Миновав деревенское кладбище, по крутому откосу хлопцы спустились к берегу озера и пустили коней в галоп по кромке воды. Скачку направлял Данька. Словно забыв, где располагался раньше партизанский отряд, он следовал изгибу берега до тех пор, пока не достиг ивовой рощи, растущей на противоположной от станицы стороне. Здесь он спешился и присел на поваленный ствол. Друзья последовали его примеру. Ксанка сползла с седла и упала на землю, заросшую сочной осокой. Кони тут же принялись щипать траву.

Красный командир Иван Ларионов действительно был отцом Ксанки и Даньки. Держал он их строго, не отличая от Валерки и Яшки, не так давно попавшего к нему в отряд. Не время баловать, считал он, и дети были с ним в этом согласны. Расходились в другом: Данька с сестрой считали, что вполне могут нести службу наравне с остальными бойцами, а отец остужал их воинственный пыл и держал "в обозе". "Завтра война не кончается, – говорил он, – еще навоюетесь по самый клотик."

Что за клотик – хлопцы не знали, а Иван не отвечал, только крутил ус.

– Вот выбьем всю гадину за Черное море, тогда и устрою вам эхскурсию на корабль – все узнаете.

Сам Ларионов-старший успел повоевать и про клотик знал не из "эхскурсии". Почти десять лет отслужил он на черноморском линкоре "Быстрый" матросом первой статьи. С немцем дрался так ловко и смело, что награжден был крестом и чуть было не получил боцманскую дудку, но случилась тут революция. И раз стоял Иван за большевиков, пришлось ему с линкора тикать, верх там взяли офицеры. Отправился Ларионов в родную станицу, чтобы жизнь новую начать, а тут атаманы разные завелись. Стали они села грабить, да мобилизацию насильно проводить. Понял матрос, что путь к новой жизни еще далекий и взялся свой красный партизанский отряд собирать. Данька с Ксанкой с ним были, мать их умерла, еще когда отец на флоте служил.

Воевать детей красный командир старался не пускать, а вот тренировки в стрельбе, французской борьбе и верховой езде поощрял. Ксанка наравне с мальчишками изучала все приемы и вполне справлялась, чем отец и брат гордились – ей бы не девкой, а хлопцем родиться надо...

Не долго сидел Данька на поваленном дереве, от отца он взял манеру быстро принимать решения.

– Ждите, – приказал он остальным, вскочил в седло и скрылся за деревьями.

Черные глаза цыганенка с жалостью смотрели на худенькую спину девчонки, замершей в немом горе. Но Яшка не знал слов, которыми бы можно было ее утешить. Валерка старательно глядел в сторону. Утешенье тут простое, думал он, командир погиб в неравном бою, но непобежденным. Почти, как итальянский революционер Овод, который командовал собственным расстрелом.

– Тактику бы нам изучить да стратегию.

– Чего? – переспросил Яшка.

– Книжку бы нам про военную тактику прочитать.

– Зачем нам тактика?

– Чтоб все военные хитрости знать, – пояснил Валерка.

– Это как в твоей французской борьбе?

– Вроде того, эмпирический опыт поколений.

Яшка выпучил глаза и даже забыл про Ксанку.

– Вот как в книжке про французскую борьбу сложен опыт тысяч борцов, так же можно суммировать военный опыт и выработать приемы для сражений с врагом.

– Думаешь, Валерка, есть такие книжки?

– Наверное есть. Уж у Буденного точно есть. Иначе как бы он так ловко сражался?

– Чепуха, – отразил Яшка аргумент. – Просто он настоящий герой.

– А если такой книжки нет, то я сам ее когда-нибудь напишу. Чтоб угнетенные классы всех стран знали, какими приемами бороться с контрреволюцией.

– Может нам и вправду к Буденному податься?

Вопрос Яшки повис в воздухе. Друзья услышали топот копыт и взялись за револьверы. Но тревога была ложной, это вернулся Данька. Он сбросил на землю два мешка и зацепил лошадиный повод за ветку дерева.

– Это все, что осталось от лагеря, – сказал Даниил. – То ли бурнаши похозяйничали, то ли окрестные мужички.

Он развязал один мешок и достал оттуда топоры, лопату, веревки и еще кое-какой инструмент. Выбрал из стоящих рядом деревьев молодое с ровным стволом и принялся с яростью его рубить. Яшка и Валерка стали помогать командиру без лишних расспросов. Они наготовили толстых жердей, потом из больших стволов сделали четыре столба. Вкопали в землю столбы, обшили жердями с боков и сверху, так что получился сарай. Яшка привез с поля соломы, и ею покрыли крышу.

Пока уставшие хлопцы купались в озере, Ксанка поднялась с земли, оттерла слезы, развела костер и достала из второго мешка нехитрую еду: хлеб, шмат сала, лук, картошку. Разделила все на ровные порции, а картофелины закатила в угли костра.

– Слышите? – спросил Яшка, выходя из воды.

Парни дружно обернулись в сторону станицы. Хаты отсюда были не видны, но клубы дыма все поднимались в небо, слышны далекие крики, стрельба и рев скотины.

– Все грабят, – сжимая кулаки, сказал Валерка, – а красные отряды еще так далеко!

Данька кивнул и прислушался еще внимательнее.

– Так всю станицу изведут, – заметила Ксанка.

– Это мы еще посмотрим, – сказал Данька.

Ребята молча поели. Яшка снял с лошадей уздечки и седла и стреножил их, чтоб паслись рядом.

– Решаю так, – сказал, наконец, командир маленького отряда свой приказ, – к Буденному пробиваться долго, а враг – он здесь, рядом. И отомстить мы ему, в память о бате, должны обязательно. И станицу родную сделаем красной. Чтоб никакой бурнашевской нечисти.

– Точно, – сказал Яшка.

– Правильно! – воскликнул Валерка. – Были мы Красные Дьяволята, а теперь будем Красные Мстители!

А Ксанка первый раз слабо улыбнулась. Вспомнила, что стали они Красными Дьяволятами, когда познакомились с Валеркой.

В голодном 19-м родители из Питера отправили Валерку на прокорм к бабушке, на "сытую" Украину. Мать, на свою карточку служащей-машинистки из госучреждения, прокормить двух человек не могла, а отец мотался где-то в прифронтовой полосе инженером, восстанавливал для Красной Армии разрушенные мосты и дома, на Васильевском, появлялся раз в полгода.

Вот Валера и жил в небольшом украинском городке с бабушкой. Не жил, а прозябал. Сначала бабушка определила его в четвертый класс местной гимназии, но учеба его не продлилась долго. Питерский гимназист успевал хорошо, но больше науки интересовали его другие вещи. Привез он с собой революционные брошюры и стал агитировать за советскую власть, тут из гимназии его и выгнали. С одним только Петькой Головко, сыном служащего железной дороги, сохранил Валерка дружбу. Но революция Петьку не интересовала, он больше просил рассказать о том, как строят в столице мосты. Мечтал Петька стать инженером. А скоро и сама гимназия закрылась: некому стало учить, не хватало дров на отопление.

Когда Валерка перечитал все книги вокруг (а это дело шло у него быстро), стало ему совсем скучно. Каждый день бродил он по известным наизусть улочкам города, ловил слухи о том, что происходит на фронтах. И услышал вдруг таинственное слово "бурнаши". Не мог бывший гимназист оставить без внимания, что бурнаши-мураши завелись в его городке. Валерка побежал на центральную улицу и увидел, как отряд пестро одетых, но хорошо вооруженных людей, въезжает за ограду гимназии. Во главе войска ехала странная повозка: пара вороных лошадей была впряжена в открытый автомобиль-ландо. Валерка невольно усмехнулся этому сочетанию средств передвижения, а еще больше позабавил его гордый и самодовольный вид единственного пассажира невиданного экипажа. Но городские мальчишки с восхищением глядели на лакированные бока машины и ее хозяина, как они уже знали – самого атамана Гната Бурнаша. Валерку трудно было поразить медными сверкающими деталями и громко звучащим клаксоном. Он внимательно пересчитал войско атамана, осмотрел небольшой обоз и запомнил в каких местах вокруг гимназии были поставлены казачьи караулы. Жаль только, что удачно проведенная разведка никому не могла пригодиться.

Зеваки уже разбрелись обсуждать, что за власть нынче прибыла в город, отправился восвояси и Валерка. И вдруг он увидел по-деревенски одетую девочку с корзинкой в руках. Поправляя на голове платок, она быстро оглянулась, достала из корзинки бумагу и прилепила ее на углу гимназической ограды. Затем она завернула за угол и скрылась. Валерка сунул руки в карманы и, насвистывая, подошел к листовке. "Товарищи! Красная Армия приближается не по дням, а по часам! Скоро Украина станет Советской! Партизаны." Надо же – не по дням, а по часам, – как в сказке. И что это за "Партизаны"?

Валерка быстро завернул за угол и увидел, что девчонка клеит очередную листовку как раз напротив казачьего караула. Она еще не видела бурнашей, но они ее не проморгали.

– Стой! Стой, бисова душа!

Девочка заметалась, не зная откуда звучит команда и куда бежать.

– Стой, стрелять буду!

– Беги! – завопил Валерка и бросился на помощь.

Девчонка наконец побежала вперед вдоль все той же ограды. Юбка ей мешала и Валерка быстро догнал беглянку. Схватил за руку и дернул вбок как раз в тот момент, когда выстрелил караульный. Пуля пролетела мимо. Валерка перетащил девчонку на противоположную сторону улицы, к караульному присоединились другие казаки, выстрелы зазвучали гуще. Беглецы нырнули в подворотню, пересекли двор. По улице бежать было опасно, Валерка тут же свернул в узкий переулок, потом в следующий. Погоня чуть отстала, но в ней участвовало все больше бурнашей. Надо было где-то скрыться и переждать. Валерка привалился к забору и старался отдышаться. Удивительно, но девочка дышала ровно, словно совсем не устала. Она с тревогой смотрела назад, ожидая появления бандитов.

– Бежим, – сказал Валерка и снова взял ее маленькую горячую ладонь в свою.

Они двинулись вперед. Валерка сделал еще несколько резких поворотов, чтобы наверное сбить преследователей со следа. Таким образом они вновь оказались недалеко от гимназии, но уже с другой стороны. Тут Валерка помог девчонке перелезть через забор и они оказались в густо заросшем саду. Пока парень восстанавливал дыхание, девчонка нашла в заборе щель и старалась увидеть, что происходит на улице.

– Тут не найдут, – сказал Валера.

Снаружи все было тихо. Беглянка повернулась к своему нечаянному спасителю.

– Если что, здесь под яблоней у хозяина вырыт погреб, мы с Петькой как-то разведали. Спрячемся.

– А ты смелый хлопец, – улыбнулась девочка. – Тебя как зовут?

– Валера. А тебя?

– Ксанка.

За забором послышались торопливые шаги. Ксанка сунула руку в корзинку и достала (Валерка едва верил своим глазам) настоящий револьвер. Боевая девчонка! Он приложил палец к губам.

– Не извольте беспокоиться, господин атаман! Обязательно найдем злоумышленников, – пискляво говорил испуганный голос, в котором Валерка едва узнал густой баритон директора гимназии.

– Он был в гимназической фуражке. Вашей! – гневно говорил другой, наверное, сам Бурнаш.

Ксанка припала к щели на заборе.

– Обязательно отыщем, – торопливо заверял директор, – не так много у нас подростков, сочувствующих красным.

– Попробуйте не найти! – пригрозил атаман. – Я тебя самого сочувствующим сделаю...

Голоса удалились, Ксанка положила револьвер назад. Теперь можно было передохнуть...

После того, как бурнаши потеряли след, было решено прочесать всю округу, но казачки, поначалу с энтузиазмом бросившиеся в погоню за детьми, скоро заскучали.

– А черт с имя, бисовы дыти, – все чаще повторяли бандиты, заглядывая во дворы и прикладами отбиваясь от хозяйских собак. Затем сыщики искурили по длиннющей козьей ножке из забористой махорки и доложили атаману, что беглецы провалились сквозь землю. Так что Валерке и Ксанке этого как раз делать и не пришлось: погреб в качестве убежища им не пригодился. Но и показаться запросто на улице они не рискнули. Потому у них было время познакомиться получше. Валерка рассказал о своей жизни в Питере и революции, не уточняя, впрочем, что о последней он больше знает из газет. Да Ксанке это было и не важно, она слушала, открыв рот. Ее собственный скупой рассказ о станице Збруевке, отце-моряке и брате казался скучным. Но единственный слушатель так не считал. Иметь отца красвоенмора (так в Питере называли революционно настроенных матросов) гораздо интереснее, чем инженера, думал Валерка, а брат гораздо лучше старой бабушки.

– Что же ты теперь будешь делать? – спросила Ксанка.

– Не знаю, – честно сказал Валерка, – но в дом возвращаться нельзя, сцапают. – Может быть, попробую пробраться через линию фронта в Питер. А там вступлю в Красную Армию.

– Не возьмут, ты же еще маленький.

– Ничего не маленький, – сердитым жестом Валерка поправил очки в тонкой металлической оправе. – Бурнашей вокруг пальца обвел, а они вон какие здоровые.

– Ладно, за помощь – спасибо, – улыбнулась девчонка. И неожиданно для себя добавила, – а пойдем к нам в партизанский отряд!

– Отряд?

– Конечно. А ты думаешь, мы с Данькой вдвоем воюем?

– Значит большой у вас отряд?

– Военная тайна. Если пойдешь – сам увидишь.

Валерка думал не долго.

– Идем. Только сначала наведаемся в одно место.

Поскольку уже наступали сумерки, ребята решились выйти из своего убежища. Избегая открытого пространства, Валера провел девочку к дому своего друга Петьки.

– Подожди здесь, – на всякий случай он оставил Ксанку под большой грушей, а сам тихонько постучался в окно.

– Кто там?

– Открой, Петька, это я.

Рама распахнулась.

– Валерка! Я уже и не думал тебя увидеть, – от переизбытка чувств друг замахал руками. – Бурнаши приходили, спрашивали где я был, обыск делали. Всех гимназистов обходили. Тебя искали. Это ведь ты устроил..? Что там было?

– Мне из города бежать надо, – сказал Валерка, не отвечая прямо на вопрос Петьки. – Передай через день-два бабушке, что со мной все в порядке, я ушел воевать в красный партизанский отряд.

– Ух ты! – воскликнул приятель, – здорово!

– Тише, Петька. Лучше хлеба кусок дай, я с утра не ел.

– Щас, – Петька метнулся вглубь комнаты и вернулся с хлебом. – А вот тебе от меня подарок, пригодится, – сказал верный товарищ и подал Валерке какую-то книгу.

– Спасибо, Петька, не поминай лихом.

– Смотри, Валерка, бурнаши на дорогах посты установили, огородами иди.

Книгу Валерка положил в карман, а хлеб разделил на две части и тут же под грушей в петькином саду они с Ксанкой его съели. Зеленые груши только собирались зреть, пришлось обойтись без десерта. Благополучно обойдя бурнашевские посты стороной, Валерка вывел свою спутницу из города.

– Теперь куда? – спросил он.

– Данька меня на опушке ждет, – сказала Ксанка, – где лесная дорога поворачивает. Найдешь?

– При любом освещении, – заверил ее Валерка.

Подростки прошагали изрядно и уже снова почувствовали голод. Начался лес.

– Ну и где же твой брат?

– Ку-ку! – отозвался лес.

– Данька, свои!

– Кого это ты притащила? – от ствола отделилась фигура.

– Он меня от бурнашей спас, – сказала Ксанка.

– В городе бурнаши? Сколько?

– Я...

– Ладно, потом, – хлопец шагнул вперед. – Данька.

– Валерка, – пожал руку нового товарища бывший гимназист.

– Айда в отряд, а то отец нам и так пропишет! – поторопил Даниил. – Кто поверит, что мы дотемна грибы искали?

Спустя полчаса ребята миновали партизанский караул и попали в лагерь отряда, разбитый в самой чаще леса. Здесь горели костры и пахло кашей.

– Товарищ командир, нашлись ребята.

– Вижу, – навстречу троице вышел из шалаша человек в тельняшке и черной морской форме. – Ну, где вас опять носило?

– По лесу гуляли, – Данька показал отцу корзинку с ранними сморчками.

– А у тебя, дочка, ягодка припасена? – отец ловко запустил руку в ее корзину и достал револьвер. Окружающие засмеялись.

– Разведку без спросу делали?

– Да нет, мы просто...

– Молчи, Данька, не зли. Если твоя сестра штаны на юбку с платком променяла, то это для других маскировка, а для меня знак, что в город шлялась, так?

– Так, – кивнула Ксанка.

– За незаконную разведку вы, конечно, свои наряды вне очереди получите, а теперь, хлопцы, говорите, что знаете, нам о противнике сведения позарез нужны.

– Ксанка ходила, я на опушке ховался, – признался Даниил.

– В городе бурнаши, – сказала девчонка.

– Сколько, где расположены? Какое оружие?

– Не знаю, – повесила голову Ксанка. – Не успела я...

– Весь день прошлялась и не успела, – передразнил сестру Данька, – эх ты, кулебяка!

– Я все про бурнашей знаю, – вперед на свет костра вышел Валера.

– А это что за фрукт? Тоже в лесу нашли? – командир внимательно посмотрел на паренька. – Кто такой?

– Он меня от бурнашей спас, – встряла Ксанка.

– Валерий Мещеряков, бывший гимназист четвертого класса, – доложил Валерка.

– Отчего же бывший? Успевал плохо?

– За агитацию выгнали, товарищ командир.

– Ну, добре, Валерий Мещеряков. Рассказывай за бурнашей.

– Пришли утром. Конный отряд, двести пятьдесят пять сабель, вооружены винтовками и револьверами, у многих есть бомбы. Есть шесть бричек, на заднем сидении у каждой два казака и по пулемету системы "Максим", накрытом мешковиной.

– Ого! Откуда знаешь?

– Подглядел, как они один пулемет с брички снимали. Бурнаши в здании гимназии расположились, а этот пулемет в чердаке в окне постановили. Вокруг гимназии и на выездах из города расставлены посты.

– Можешь показать где?

– Если есть бумага, я и карту нарисую.

– Идем в шалаш.

Сведения, доставленные Валерой, оказались полными и достаточными, чтобы можно было разработать план.

– Вот это разведка! – похвалил командир, – Видно, что не грибы собирал!

– Молодец, Валерка, – ничуть не обидевшись на отцовские "грибы", сказал Данька и пожал руку.

– Отдыхайте, хлопцы, а мы тут еще покумекаем, – распорядился Ларионов. – А тебя только утром домой доставить сможем.

– Разрешите остаться в отряде, товарищ командир, – попросил Валерка, – мне назад ходу нету.

– Возьми его, батя, в партизаны, – попросила Ксанка, – он пригодится, хоть бы с нами листовки делать.

– Подумаем.

– Только насчет листовок, – сказал Валерка, – я бы предложил по-другому писать. Партизаны, они в 1812 году были, а, значит, за царя воевали. Лучше листовки подписывать по-боевому. Красные Дьяволы, например.

Командир усмехнулся.

– Ну, до дьяволов вам, пожалуй, еще дорасти надо, а пока вы так, – дьяволята.

Весь партизанский военсовет рассмеялся.

Новые друзья улеглись у костра, кто на седло, кто на свернутую попону. Валерка хотел было порасспросить Даньку об отряде, но, единственное, что успел – это достать из кармана впившуюся в бок книгу. При слабом свете костра он разглядел название: "Французская борьба, а также приемы самообороны". Валерка подумал, что при его новом занятии такая книга пригодится, и мысленно поблагодарил Петьку еще раз. Но открыть ее не смог: только голова коснулась импровизированной подушки, он уснул, даже не почувствовав, как заботливая Ксанкина рука укрыла его полой шинели.

* * *

Отряд поднялся по команде на рассвете, когда все кажется еще серым и один только жаворонок расцвечивает своей песней утро. Бойцы сели на коней и осторожно двинулись вперед.

– Для вас у меня одно задание, – сказал ребятам командир,

– держаться в середине отряда и не отставать. А ты, Данька, сделаешь вот что...

Валерка не расслышал, что сказал отец сыну. Даниил кивнул и гордо посмотрел на друзей.

Сам Иван Ларионов ускакал в голову колонны, туда, где тихонько тарахтела бричка, перегруженная кучей тяжелых мешков.

Впереди всех крался авангард из самых ловких бойцов. Используя карту, нарисованную Валеркой, они смогли вплотную подобраться к посту бурнаший и обезвредить его без выстрелов. Затем они дали условный знак отряду и сами вскочили в седла.

– Вперед! – скомандовал красный военмор Ларионов, и партизаны потоком понеслись по главной улице сонного городка, на которой располагалась занятая бандитами гимназия.

Из рассказа Валеры выходило, что обходных дорог нет и без сражения миновать город невозможно. Но и принимать бой, когда у противника шесть пулеметов и втрое людей, Ларионов не мог. Вот тогда и пришлось привлечь солдатскую смекалку.

Несмотря на усилия двух крепких лошадей, повозка с мешками все больше отставала от головы отряда. Когда первые бойцы поравнялись со зданием гимназии, за ограду и в окна полетели бомбы. Разбуженные взрывами, бурнаши не знали куда бежать. Осколки металла и стекла свистели в воздухе, грохот оглушал и сеял панику. Бросив по бомбе, партизаны продолжали скачку по главной улице. Когда бандиты наконец сообразили в чем дело и выбежали на улицу – в нижнем белье, но с винтовками, – было уже поздно. Они дали залп вдогонку и закричали от радости, увидев, как лошади оторвались от груженой повозки, оставив последнюю в качестве трофея.

– На коней! Догнать! – командовал полуголый Гнат Бурнаш, одной рукой застегивая рубаху, и другой потрясая маузером.

И только когда бандиты бросились в погоню, они поняли, что за трофей достался им от красных. Тяжеленная повозка, наполненная мешками с землей, перегораживала единственный проход в ограде гимназии. Пока бурнаши перелезли через ограду, сдвинули, раскачав, повозку, отправляться в погоню было уже поздно. Осталось подсчитать потери.

В пылу скачки, среди стрельбы и взрывов, Валерка следил только за тем, чтобы не вылететь из седла, он же не родился казаком или цыганом! Ксанка и Яшка скакали рядом, а Данька на время отстал и появился снова уже на другом конце города.

– Что ты делал? – не сдержавшись, спросил Валерка.

– Так, обрезал пару веревок, – небрежно ответил хлопец и озорно подмигнул.

Донесение Сидора Лютого подоспело как раз, чтобы поправить дурное настроение атамана. Бурнаш, сбросив пиджак и развязав шнурок галстука, пил самогон, добытый в результате неудачного визита в Солоухинский монастырь, расположенный неподалеку от его штаба в станице Липатовской.

Монахи долго не отпирали ворота, так что самые горячие помощнички предлагали атаману их запалить и взять приступом. Гнат перекрестился и, оглядывая небольшой отряд, громко сказал, что негоже казакам воевать в святом месте со святыми людьми. А про себя добавил: да еще с тридцатью саблями и без тачанки. Так, чего доброго, и оскоромиться не долго. И пойдет гулять слава, что Бурнаш с монахами справиться не может. Позор на всю Украину! Кто тогда встанет под его черные знамена, кто денег даст? Ворота монахи все же отперли, но встретили незваных гостей не слишком приветливо.

Давая свое благословение, отец-настоятель произнес:

– Да поможет тебе Бог в сию годину суровую, не щадящую ни военный лагерь, ни обитель мирную.

– Аминь, – сказал Бурнаш. – Но, отче, сдается мне, что монахи твои поупитанее моих казачков будут?

– То благоволение Господне, а не чревоугодие мирское, – ответил настоятель. – Сами бедствуем, господин атаман.

– Верю, – тут же сказал Гнат Бурнаш, – но хлопцы мои, батюшка, что твой Фома-неверующий, все своими руками проверять любят. Но и грех сердиться на них. Были мы в одном храме бедном и убогом, по словам тамошнего пастыря, а спустились в кладовые – ломятся от зерна да сала. Так что, сам, отче, клети отопрешь, или ломать придется?

Отец-настоятель косо глянул из-под кустистых бровей.

– Не навлекай, сын мой, на себя гнев Божий...

– Эй, расстрига! – позвал атаман, не сводя со священника глаз.

Бывший монах, примкнувший теперь к отряду бурнашей, спешился и подошел, гремя саблей, ударяющейся по огромному кресту, висящему на шее. Борода и шевелюра его были не стрижены со времен послушничества. Настоятель презрительно отвернулся.

– Знакомы тебе здешние подвалы?

– А как же, – сказал расстрига.

– Так что, отче? – снова спросил Бурнаш.

– Красные в прошлом году все подчистили, теперь вы доскребать будете, – молвил поп, но связку ключей все же протянул.

Дело кончилось миром, да пожива оказалась невелика. Нашли хлопцы десяток мешков овса, пять – пшеницы, да три четверти самогона. Пока ехали обратно в станицу Липатовскую, казачки две четверти успели выкушать. А третью атаман забрал себе.

Тут-то и примчался Семка с донесением.

Бурнаш его пьяно расцеловал и налил стакан. Потом накинул пиджак, повязал галстук и в экипаже, полученном соединением машины и пары лошадей, отправился в Збруевку. Сопровождали атамана те же тридцать недогулявших хлопцев. В станице они получили полную возможность исправить настроение. Затихший было грабеж возобновился с приездом атамана с утроенной силой. Грабили без особого разбора и, чем зажиточнее выглядел двор, тем сильнее казалось, что тут живут пособники красных партизан. Но бедными дворами парни не брезговали, тащили все, что плохо лежит. Особенно старались не пропускать коров и бычков.

Громогласные похвалы атамана Лютый принял спокойно, чуть заметная ухмылка победителя кривила его губы. Бурнаш решил показать, кто тут главный и потребовал организовать на деревенской площади митинг. Станичников собрали немного, митинг вышел жидким.

– Пан атаман! Защити! Коровка... коровка, – к автомобилю Бурнаша, с которого он выступал, подбежала немолодая крестьянка и упала на колени. – Атаман, последнюю коровку угнали! И что я делать, горемычная буду...

– А ты что думала?! Дурья твоя башка! – громким голосом, чтоб все слышали, перебил ее Бурнаш. – Задаром твоя свобода, завоевывается?.. Рожала детей, – показал он на женщину, – мучилась, а теперь новый мир рожает! И хочет без мук? – атаман сошел с подножки автомобиля, и сказал тоном ниже, как ровне.

– А ты что, хочешь без мук что ль?

– Так ведь детишки... Последняя коровка... последняя!

– Последняя, последняя, – передразнил атаман. – А знаешь ли ты, глупая женщина! Что сегодня у тебя одну корову взяли, а завтра, завтра десять вернут! – Бурнаш говорит громко, снова обращаясь к публике. Правильную политику атамана нужно разъяснить всем. Не себе же в карман он эту скотину реквизирует.

– Как десять? – удивилась крестьянка.

– А вот так! Так!.. Чьи были коровы? Чьи?.. Помещечьи, кулацкие! А теперь твои будут! – Бурнаш ткнул пальцем в окружающих его станичников. – Все: быки! Коровы! Куры! Свиньи! Все будут твои.

– Верни мне мою кормилицу! – снова заголосила баба.

– Ну-у.., – атаман развел руки в бессилии перед сложившейся ситуацией. – Потерпи, сестра! Воротим, все воротим! – не забывая о публике Гнат сделал общий успокаивающий жест... – Свободная женщина! – Бурнаш подошел к крестьянке, все стоящей на коленях, обнял и поцеловал в лоб. – Гражданка!

Удовлетворенный произведенным эффектом, атаман вернулся в автомобиль и нажал на клаксон. Возница взмахнул вожжами и экипаж тронулся в путь. Им затемно нужно вернуться в Липатовскую. За машиной ехали знаменосец и небольшой отряд, чуть поодаль гарцевал Лютый. На собранных для митинга крестьян Сидор смотрел презрительно. Чего Бурнаш распинается перед ними? В руках атамана сила, власть, значит и врать про десять возвращенных коров не обязательно. Приказать что надо – все сделают! А гавкнет кто – к стенке.

* * *

– ...Но бурнашей слишком много, к тому же скоро ночь! – сказал Валерка.

– Вот именно, – подтвердил оба факта Данька.

– Ты что-то придумал?

– Яшка, ты сможешь сделать аркан? – спросил командир.

– Конечно, я же цыган, – отозвался тот. – Чем мы, по-твоему, коней ловим?

– Вот и займись. А ты, Валерка, в станицу пойдешь. Кто у нас там окраине живет?

– Тетка Дарья, – сказала Ксанка. – Можно я с Валеркой пойду?

– Не стоит, – отказал Даниил. – Спросишь у тетки Дарьи простыни, там, белые тряпки. Скажешь: завтра вернем.

Валерка кивнул, сунул за пояс револьвер и растворился в наступающей тьме. Яшка присел поближе к костру и начал распутывать веревку.

– А я? – спросила Ксанка.

– Отдыхай пока, еще дела будут.

Грабеж станицы остановили только сумерки. Пожарища угасли, бандиты устали. А собранную скотину еще предстояло доставить в Липатовкую, где находилось основное войско атамана Бурнаша. Лютый распорядился отправить стадо сразу, у него, дескать нет лишних хлопцев чтобы навоз возить, да коров караулить. Вот и выпало Савелию ехать со скотиной – эскортом. Главным был поставлен его старший товарищ Пасюк. Установили они для обороны на телеге пулемет, постелили сена и тронулись в путь. Телега катилась впереди, а сзади стадо подгоняли двое конных казаков. Их кони самостоятельно держались дороги, а бурнаши, следуя привычке, дремали, покачиваясь в седлах.

Станицу путешественники покинули уже в темноте. Ночь казалась кромешной, луна то и дело скрывается в тучах. Пыльная дорожная колея едва выделялась на более темном фоне придорожной травы. Телега, скрипя, катилась вперед, коровы изредка мычали, не понимая куда их гонят в ночь. Савелий, честно говоря, тоже не понимал, почему нельзя было дождаться утра. Скотина – не красная кавалерия, никуда не ускачет. А ехать, между тем, приходится через кладбище.

Пасюк улегся поудобнее на сено и, как на грех, завел свои обычные байки.

– Жил-был в станице косой кузнец. Не раненый, а от рождения увечный. А кто косой рыжий или сухорукий – обязательно ведьмак и к бабке ходить не надо...

– А хороший нынче урожай будет, а, Пасюк? – самым непринужденным тоном спросил Савелий.

– И задумал тот косой кузнец жениться. Посватался к одной девке. Отец ее по имени Трофим сначала против был, а как услышал, что кузнец без приданного невесту возьмет, да еще приплатит, – обрадовался и отдал дочь с дорогой душой. Стали молодые жить, да только каждый вечер из кузни звук идет, словно плачет кто. Трофим о том узнал, и решил туда наведаться. Жалко ему, вишь, дочку стало.

– Дождей нынче мало было, должно все погорит, а, дядько?

– Как услыхал сам Трофим плач – весь холодный сделался. Вернулся домой, лег на сундук с богатством и помирать стал. На другую ночь уж и не хотел, а ноги сами его к проклятой кузне пошли. Так и повелось с той поры: днем на сундуке, а ночью у кузни торчит. Многие Трофима там видали. А дочь его, жена кузнеца, с лица тоже спала и стала словно чахоточная. Один кузнец, как жеребец, – веселый да здоровый.

Тут Савелий только душераздирающе вздохнул.

– Умерли Трофим с дочерью в один день. А Косой опять жениться задумал, неймется ему. Свататься начал. Ему один казак отказал – тут же глаза лишился – ячменем глаз заплыл. Видят, станичники дело плохо: или без глазу останешься, иль без жизни. А у многих девки на выданье были. Собрались они, погутарили, да подняли косого кузнеца на вилы. Долго кузнец не помирал, корчился, что гадюка, но все–таки издох...

– Не пужал бы ты меня, батя, – попросил напарник, – и без того по кладбищу едем.

– За разговором и дорога короче, – ухмыльнулся старший товарищ. – Значит, одумались потом казачки, отслужили панихиду да тут его и схоронили подле жены, все как положено по христианскому обряду. А на утро пришли, видят: могилка разрыта и гроб пустой. И с той поры кто не пройдет мимо этого проклятого кладбища – беда.

– Но люди-то ездят? – возразил Савелий.

– Так то днем. Другое дело.

– А как Петро ночью ездил?

– Ку-ку!

– Слыхал?

– Ку-ку!

– Слыхал?!

– Ага.

Жуткий скрип разнеся чуть не на все кладбище. Казаки оборотились на звук. На высоком могильном холме стоял гроб, крышка его со скрипом открылась, а внутри свеча горит!

Тут Данька выпустил веревку и крышка грохнулась на место.

– Батя! – заорал Савелий, – батя, глянь–ка!

Снова птицей прокуковала, спрятавшаяся среди могил, Ксанка. Яшка с усилием потянул за деревянное основание, и на глазах бурнашей крест у дороги распался на три.

– Свят, свят, – перекрестился Пасюк, выпучив глаза. Савелий посмотрел на дорогу вперед и с диким криком спрятал голову в сено. По обеим сторонам дороги стояли чучела в белых балахонах и с косами. Последнее чучело чуть покачивалось, Валерка еще не установил его как следует. В головах чучел горели свечки, казалось, что сверкают глаза. Пасюк, мнивший до сих пор себя не пугливым, повторил маневр младшего приятеля и тоже зарылся в сено.

Петухом закричал Данька. Цыганенок, услышав сигнал, выскочил на дорогу и, захлестнув арканом голову сонного охранника, сдернул его с лошади. Данька и Ксанка бесшумно свалили на землю второго. Точно по плану тут же подъехал Валерка, ведя в поводу остальных лошадей. Подростки вскочили в седла и развернули мычащее стадо в сторону станицы. В родное село коровы зашагали бодрее.

Пасюк отважно приподнял голову, и оглянулся.

– А-а-а! – с криком отчаянной храбрости он хлестнул лошадей, телега быстро покатила прочь от кладбища.

* * *

Утро только забрезжило, но в хате уже было светло. Тетка Дарья спала на широкой кровати вместе с двумя детьми. Со двора вдруг донеслось коровье мычание. Тетка Дарья подскочила, не понимая, кончился сон или еще нет, и выбежала наружу.

И когда увидела за дверью свою корову, быстро трижды положила крест. Подошла к буренке и сняла с рога бумажку. На ней крупно написано: "Мстители". А на лавке у стены лежала стопка простыней, перемазанных деревянной трухой и воском.

* * *

Когда Савелий и его напарник осмелились поднять головы, страшное кладбище осталось далеко позади. Озираясь, Пасюк сел на телеге и попытался свернуть трясущимися пальцами козью ножку.

– Что делать-то будем? – спросил младший.

– Вертаться надо, – ответил Пасюк, просыпая махорку на землю.

– Назад?! – с тихим ужасом переспросил Савелий. – Может, до Липатовской дотянем?

– Без коров? Атаман тебе ужо пропишет горячих.

Страх перед Бурнашом возобладал. Савелий развернул телегу и стал искать объездную дорогу. Через кладбище он теперь ни ногой. Пасюк старался по сторонам не пялится, мало ли там чего может оказаться!

Кружной путь привел их к цели уже утром. И несмотря на то, что солнце начало припекать, Савелий все кутался в шинельку. У него зуб на зуб не попадал. Проезжая мимо бани он не выдержал, бросил вожжи Пасюку, а сам нырнул в предбанник.

– Дайте погреться, братцы! – попросился он в мыльне и тут же вылил на себя шайку кипятка. Стало легче.

– Да ты что, хлопец? В подполе на спор сидел?

– На что спорил-то?

Через десять минут дрожь прошла и Савелий начал свой рассказ. Голые слушатели сгрудились вокруг.

– Господи, да не уж-то правда? – спросил намыленный с головы до ног казак.

– Правда!

– Да брешет Савелий, – сказал лежащий на скамье хлопец, которому мыли спину.

– Я ему сам поначалу не поверил, – Савелий судорожно сжал мочалку, вспоминая ночное приключение. – А глянул в стороны: и-и-и, гроб с покойничком летает над крестами, а вдоль дороги мертвые с косами стоят и – тишина! – Савелий развел руками от невозможности это объяснить, а, тем более, пережить.

Мстители проспали все утро и почти весь день. Первым из компании проснулся Яшка и развел костер. Перекусив, подростки занялись привычным делом: Данька стал метать в дерево нож, а Ксанка и Яшка приняли борцовскую стойку. Валерка стоял за пределом песчаного круга и внимательно следил за схваткой. В руке он держал изрядно потрепанную книжку. С петькиным подарком он не расставался, всюду таскал с собой. Поскольку он раньше уже был знаком с французской борьбой, то приемы у него получались лучше. Цыган присоединился к мстителям последним, ему приходилось труднее всех. Для пары Яшка – Ксанка Валерка выступал в роли тренера. Наравне с ним боролся только Данька, который недостатки техники восполнял превосходством в силе и хитрыми финтами.

Противники присматривались к друг другу, ходили по кругу. Ксанка одета по-мальчишески – в штаны и рубаху, ее движения плавны и уверены. Девчонка улыбалась, даже откровенно смеялась, словно борьба с Яшкой ее забавляет, а цыган старался быть сосредоточенным. Наконец Яшка не выдержал и кинулся вперед. Ксанка сделала полшага в сторону, поймала противника в захват и бросили через плечо. Цыганенок подскочил с песка и, широко размахиваясь, нанес удар правой. Ксанка перехватила руку и сделала "мельницу". Яшка завелся, он снова атаковал, девчонка вроде поддалась, упала на спину, но, уперевшись согнутыми ногами, перебросила соперника через себя.

Тут Яшка заметил нож, словно специально оставленный Данькой у края песчаного круга. Цыган схватил его и попытался ударить Ксанку сверху. Она поставила блок и закрутила кисть противника, нож вырывался из пальцев и отлетел в сторону. Яшка отчаянно пнул ногой, девчонка поймала удар и рывком опрокинула цыгана на песок.

– Стоп, стоп, стоп! – остановил Валера схватку. – А у тебя сегодня лучше получается, – сказал он Ксанке. – Только, – тренер ведет пальцем по книжке, – при броске мельницей приседай ниже, чтобы не держать соперника на плечах. И используй его энергию, для броска. Понятно?

– Ага, – улыбаясь, кивнула Ксанка.

– Ну, давайте еще раз. – Валерка отошел за круг. – Только теперь нападает Ксанка.

– Ладно.

Яшка поднялся, борцы встали в стойку и начали опять кружить по песку.

– А я в станицу съезжу, – сказал вдруг Данька, и стал ловить стреноженного коня, пасущегося вокруг лагеря.

– Командир, может я с тобой? – спросил Яшка.

– Тренируйтесь, – Даниил оседлал коня и галопом пустил в сторону деревни.

* * *

Заполдень рядом с деревенским рынком остановилась невиданная телега. Верх был затянут холстом, как у цыганской кибитки, а на нем нарисована подмигивающая рожица франта в канотье с зонтиком в руках, роза и дамский веер. Шустрый человечек в манишке выволок из повозки здоровенную холстину и мгновенно натянул ее меж двух столбов, торчащих над небольшим помостом. С него любили выступать разные агитаторы (из тех, кто не имел автомобиля-лондо). Занавес, перегородивший импровизированную эстраду, разукрасила рука того же художника. Рожицы, веера и цветы придавали серому холсту праздничный вид. А шустрый человечек нырнул обратно в повозку и через минуту сошел с нее гордым франтом в светло-коричневой шляпе-канотье, таком же пиджачке, с пышным бантом на шее. В петличке – розетка из белой бумажной гвоздики. Видно он сам и послужил моделью художника.

Узкие брючки в мелкую полоску придавали ему комичный вид, но это ничуть не смущало франта. Он вышел на середину рынка и провозгласил:

– Последняя гастроль артиста! Солиста императорского театра драмы, ха-ха-ха, и комедии! – И ринулся навстречу публике, разводя в приветствии ручки. – Да-а, уж то-то шумели базары в этих щедрых краях, а теперь...

Артист обошел редких торговок, на пустых прилавках перед которыми лежали жалкие кучки овощей, семечек и неизвестно откуда взявшаяся медная змея бас-геликона. К франту со всех сторон стали сбегаться деревенские мальчишки.

– А что теперь? – спросила тетка, продававшая бульбу.

– Свобода. Прибавьте нас. Шевелись, народ, подтяни живот. Приказано торговать и веселиться. То-то никому не спится! – Человечек закрутится ужом, его обступила ребятня и зеваки. – А я вам так скажу, родненькие вы мои: вываливай все из амбара, а то ведь возьмут даром. Бабуся, спешите видеть! – артист поманил пальцем старуху. – Я ведь тут проездом. Сегодня, вечерней лошадью, я уезжаю в свой любимый город Одессу. Город каштанов и куплетистов.

Зрителей собралось достаточно и тут же из-за занавеса раздалась граммофонная музыка, бравурная и веселая, под стать франтоватому персонажу.

Скорым шагом артист подошел к помосту и взлетел наверх. С ним и деревенская эстрада казалась настоящей. Человечек бодро запел:

– Я – Буба Касторский – одесский оригинальный куплетист. Пою себе куплеты я, кажется, – ничего. Пою себе налево, пою себе направо...

Пространство внизу быстро заполнилось народом, но опоздавшие все еще сбегались. При виде комичной чечетки Бубы просто нельзя удержаться от смеха. Он выделывал ногами кренделя, подпрыгивал и вертелся волчком.

– И так как я пою – уже никто не может петь! А почему? Да потому что я – Буба Касторский, оригинальный куплетист!

Толпа у эстрады развеселилась вовсю. Смех слышен до окраины села.

Привлеченный шумом, Данька прервал разведку и пробрался между людей поближе к месту действия. Щурясь на солнце, он с улыбкой глядел на артиста. Касторский плюхнулся на край эстрады, ловко уронил канотье и тут же напялил снова.

– Давно уж ходят слухи,

Слыхал я от старухи,

Что рано по утру

То там, то тут – ку-ку!

Ку-ку! Ку-ку, ку-ку,

Ку-ка-ре-ку! – артист подскочил, словно внутри у него сработала заводная пружина. – А я – Буба Касторский, оригинальный куплетист! Пою себе куплеты...

Диниил отошел от эстрады, и вдруг услышал рассказ одной станичницы:

– Смотрю, стоит моя Нюрка, а на рогу у ей бумага, а в бумаге написано: "Воротаем тебе, тетка Марфа, коровку, бандитов не бойся, а сунутся, одно будет – смерть."

– Знак у них такой, – таинственно говорила товаркам другая крестьянка, – кукушка кукует, а петух отзывается. – Она обернулась и сообщила оказавшемуся рядом Даньке: – говорят, сам Буденный знак этот придумал, истинный Бог! – перекрестилась она.

Буба закончил эксцентричный танец. Под комической, как у клоуна в цирке, маской, спрятался виртуозный танцор. Он раскланялся и вдруг замер. Публика невольно посмотрела туда же, что и он. На дальнем конце улицы показалась группа всадников.

– Едут! – крикнул кто-то, и веселые лица станичников мгновенно вытянулись. Они узнали возвращающегося с отрядом Лютого...

Глава 2

Сидор с утра бросился в погоню за "мстителями", угнавшими стадо, но ни их, ни коров найти не смог. Таинственным образом коровьи следы обрывались на кладбище, и сколько ни кружили по окрестным дорогам казачки, толку не было, пришлось вернуться ни с чем.

– Выступает белокурая Жазиль! – объявил Касторский и уже взял в руки скрипку, а через плечо у него наготове висит гитара. Буба заиграл романс, и из-за занавеса появилась певица

– крашенная блондинка с мушкой на длинном лошадином лице, в черном испанском платье с приколотым красным цветком, с ее плеч спадает черная же ажурная шаль.

Неумолимо приближался стук копыт, всадники направили коней к толпе на площади. Станичники тут же стали потихоньку расходиться. Данька, задержался, чтобы пересчитать казачков и разглядеть, кто чем вооружен.

– Эта ночь будет жить в нашей памяти вечно,

Эта ночь покоренных певучих сердец, – затянула дива романс.

Лютый подъехал к самой эстраде, остановился прямо напротив певицы. Он и одет как для театра: в белую рубаху и черкеску с серебряными газырями. В возбуждении Сидор покручивает пышный ус. На руке его как обычно висит плетка, а через плечо – кобура маузера.

– ...До утра ты шептал мне так страстно и нежно,

Что со мною пойдешь под венец.

Ночь прошла, ночь прошла, снова хмурое утро.

Снова дождь, снова дождь, непогода, туман.

Ночь прошла, ночь прошла, и поверить мне трудно:

Так закончен последний романс...

Пела Жазиль с придыханиями, старательно подражая чьим-то чужим интонациям. Бурнаши с детским восторгом обрадовались артистке, а Лютый вообще – смотрел гоголем. Да и дама, в тон романсу, томно глядела на атамана. Буба со скрипки перешел на гитару, и ритм музыки сменился на испано-танцевальный. Жазиль бросила Сидору шаль, тот ловко поймал ее на рукоять плетки. Певица танцевала, дробно стуча кастаньетами и размахивая во всю ширь богатым подолом черного кружевного платья. Казачки смеялись и если бы не проклятая трезвость – сами пустились бы в пляс.

Даньке пора бы уже уйти от греха подальше, но он все медлил, с ненавистью следя за главным бандитом. Лютый, несмотря на увлечение певичкой, почувствовал взгляд хлопца и оглянулся. Их глаза встретились и Данька, наконец, стряхнул оцепенение. Он нырнул под шею лошади, стоящей за ним, проскользнул между парой следующих, и Сидор потерял его из виду. Но краткого мгновения хватило, чтобы Лютый узнал паренька. Он мгновенно забыл о Жазели и спустился на землю.

Данька быстрым шагом пересек одну улицу, потом следующую и только тут оглянулся. Погони не было. Успокоившись, он повернул за угол дома и наткнулся на Лютого. Тот стоял у плетня и, не приближаясь, исподлобья глядел на подростка. От неожиданности Данька замер. Потом развернулся и бросился бежать.

Какой-то бандит поставил ему подножку и Данька шлепнулся в пыль. Это вызвало общий хохот.

– Ну, что ржете, жеребцы! Сбили мальца и довольны? – неожиданно вступился Лютый и, помахивая нагайкой подошел к Даньке. – А отец-то твой вроде половчее был, а? Не ушибся?

Данька встал. Лютый покровительственно взял паренька за шею.

– Ладно, ладно. Пошли, щусенок, кваску попьем, – Сидор подвел хлопца к стоящей неподалеку бочке, где бурнаши утоляли жажду. У импровизированного прилавка Лютый обнял Даньку за плечи и почти ласково сказал:

– Неужто ты думаешь, щусенок, что у Сидора Лютого душа не болит за каждого сироту-сиротинушку?.. Болит, – кивнул он сам себе. – Только время нынче такое, не обойтись нам без сирот.

Данька оглянулся вокруг. Бежать некуда, со всех сторон бурнаши, попался глупо... Он коротко посмотрел на Сидора, но так, что Лютый убрал руку с его плеча.

– Ну а ты знаешь, скольких моих дружков отец твой порубал? Не знаешь? То я знаю! – бандит ударил себя в грудь где сердце. – Я бы его и мертвого в петлю сунул. Ух и гад же был твой отец, щусенок!.. – Лютый взял чарку с квасом и протянул хлопцу. – На, пей!

Светлые Данькины глаза сделались черными, и презрительным, как пощечина, ударом он выплеснул квас в лицо Сидору. Бурнаши кругом замерли. Лютый, обтекая квасом, налился бешенством. Вытер усы рукой с плетью на запястье и выдумал казнь...

* * *

Никто из очевидцев не мог счесть ударов, которые сыпались на спину подростка. Усердно работая плеткой, Лютый сам взмок и выглядел так, словно его облили квасом с ног до головы. Сидор уже сбросил черкеску, расстегнул ворот шелковой рубахи, а все не мог добиться от хлопца мольбы о пощаде. Данька лежал на скамье, сжав зубы, не позволяя себе даже стона. Только худое тело со связанными над головой руками вздрагивает в такт ударам. Когда он терял сознание, стоящий рядом бурнаш плескал на него колодезной холодной водой.

Бандиты на экзекуцию глядели равнодушно, как на привычное дело, не важно, что это мальчишка. Бабы охали и отворачивали лица детей, многие разбежались по хатам и с опаской выглядывали из окон. С болью и сочувствием наблюдали за избиением со своей кибитки Касторский и Жазиль. Буба был бы рад вмешаться, но знал, что Даниилу это не поможет. Лютый и есть – лютый, бродячие артисты о нем наслышаны даже больше, чем о Бурнаше.

У Сидора нервно задергался ус, он бросил плетку.

– Ой ты, бедный хлопчик, – первой к Даньке подошла тетка Дарья и накрыла исполосованную спину своим платком.

Лютый зло поглядел на нее, молча развернулся и ушел к себе в штаб.

* * *

С наступлением сумерок тренировка прекратилась. Только Валерка все еще бросал в дерево нож. На прибрежном пне сидел Яшка и, отдыхая, тренькал на гитаре.

– Долго что-то Данька не едет, – заметил Валерка.

– Ты за него не беспокойся, – сказал цыган.

Услышав призывное ржание, Яшка отложил гитару и подошел к своей лошади. Снял с ветки уздечку и в поводу повел лошадь к воде. Берег блестит закатным серебром, вода рябит, камыши шумят... Идиллическая картинка, как сказал бы Валерка, если бы не был так занят метанием ножа. Лошадь пила, пофыркивая от удовольствия, Яшка тоже набрал воду в горсть.

Вдруг со стороны станицы послышались далекие выстрелы. Яшка достал из-за пояса револьвер и выбежал на берег.

– Валерка!

Нож просвистел и глубоко вонзился в древесину. Валера спокойно подошел и выдернул лезвие из ствола.

– Постой, Валерка! – подбежал цыган. – Ты слышишь? Стреляют в хуторе.

– Ну и что?

– Я думаю, может, с Данькой что случилось, а?

– Я думаю, психолог ты неважный, Яшка.

– Чего?

– Стрельба-то беспорядочная – на всякий случай, – Валерка прицелился и снова бросил нож. – Так сказать, для самоуспокоения. Понимаешь, чудак?..

Утром и Валерка стал нервничать: не может просто так Данька пропадать в станице полсуток. Валерка мысленно уже просчитал все варианты развития событий, но, зная импульсивность Яшки, держал рассуждения при себе. Цыган, отгоняя нехорошие предчувствия, больше занимался лошадьми – чистил, расчесывал гривы. Ксанка еще спала и ребята, по молчаливому согласию, не стали ее будить, хотя уже вполне можно было начать обычную тренировку.

Наконец послышался неторопливый перестук копыт, из-за деревьев показалась лошадь с седоком на спине. Данька ехал шагом, согнувшись, словно сильно устал. У сарая он аккуратно сполз с коня.

– Почему так долго, Дань?

Данька молча подвел лошадь к дереву, зацепил уздечку за ветку.

– Что с тобой?

– Спину ушиб. Бурнаши все еще в Збруевке, – ответил парень, глядя в сторону. – Уходили да вернулись.

– Много их?

– Вроде много.

– Надолго пожаловали? – продолжал расспросы Валерка.

– Не знаю, – ответил Данька через плечо и сунул руки в карманы штанов.

– Что ж ты вернулся? Разузнал бы.

– Нельзя мне было оставаться. Лютый меня признал.

– Что же теперь делать? – Яшка подошел к Даньке. Командир осторожно присел на корточки не касаясь стены сарая.

– Разведку.

– Так я и схожу? – предложил Яшка. – Разведаю.

– Куда сходишь? В Збруевке на сотню дворов ни одного парня. Одни у Буденного, другие у Бурнаша. Появись кто из нас – сразу приметят.

Валерка поправил очки и решился сказать:

– Ксанке идти надо.

Хлопцы переглянулись. Выбора у них нет. Данька с усилием встал и заглянул в сарай.

– Ксанка... Ксанка! – сестра приподняла голову. – Переоденься, в Збруевку пойдешь.

Стоять было тяжело, и Данька обхватил одной рукой лошадинную шею, а другой стал гладить теплую мягкую шкуру.

– Может не пускать ее одну, а, Данька? – спросил цыганенок.

Друзья опять переглянулись. Эх, самим бы пойти... Из сарая появилась девушка в платке, женской рубашке и юбке. В таком наряде Валерка впервые ее и увидел, когда Ксанка расклеивала листовки в его городке. Вроде недавно это было, а представить себе жизнь без нее и Даньки с Яшкой он уже просто не мог.

– Разузнай, сколько их, – приказал Данька. – И надолго ли останутся? Яшка, перевезешь на тот берег и – назад, понял?

Ксанка и цыган кивнули и молча направились к берегу.

– К тетке Дарье зайдешь, – вдогон уже сказал Данька.

– Удачи тебе, Жанна д'Арк, – пожелал Валерка, глядя вслед девушке.

Разведчики взяли чуть влево – туда, где прибрежные ивы и камыши превратились в настоящий бурелом. Тропинка, ведущая в заросли, для двоих узка и Яшка пошел сзади. В камышах у кромки воды надежно укрыта маленькая лодка-плоскодонка. Ее нашел у берега цыган, когда водил лошадей на водопой. Ксанка села на нос лодки.

– А чего это он тебя Жанной Даркой обзывает? – спросил вдруг Яшка, беря весло и отталкиваясь от берега. – Что это за слово?

– Он вроде как психолог, он разные буржуйские слова знает, – ответила Ксанка.

– Не, – Яшка вытолкал лодку на чистую воду и начал грести.

– Валерка говорил – ее на костре сожгли.

– Он соврет – не дорого возьмет.

– Ксанка!

– Чего?

– А тебе в платке лучше.

– Скажешь, тоже, – девчонка смутилась.

– Точно, – цыганенок посмотрел на нее в упор.

Короткое путешествие закончилось у противоположного берега. Яшка спрыгнул в воду и стал вытягивать лодку на берег.

– Ты чего?

– Я тебя одну не пущу, на пару пойдем!

– Да ты что! Провалить разведку хочешь?

– Ксанка?

– Тут и спору нет, ступай! – девушка выпрыгнула из лодки и решительно побрела к берегу.

– Ксанка, Ксанка! Постой, Ксанка! – Яшка бросился вдогонку. – Ну погоди же, ну!

Она обернулась и строго сказала:

– Ты слыхал, что Данька велел?

– Да я не то, – Яшка подошел вплотную и снял с шеи маленький крестик.

– Зачем?

– Дедов крест, беду стороной обводит, – пояснил цыган, отворачиваясь.

– Пойду я, – Ксанке стало как-то тоже неловко.

– Ступай.

* * *

Благодаря бурнашам (чтоб им пусто было) хлопот по хозяйству у тетки Дарьи стало меньше. Десяток кур и кабанчик попали в их ненасытных глотках, и ни один не поперхнулся, хоть и поминала она их недобрым словом по сто раз на дню. Только коровку ей мстители возвратили, дети без молока не остались. И на том спасибо и низкий поклон.

Утешая себя этими нехитрыми мыслями, тетка Дарья окучивала на огороде бульбу.

– Ку-ку, ку-ку, – раздалось вдруг ниоткуда. Баба бросила работу и стала, озираясь. Потом оставила инструмент и ушла с огорода...

– Слыхал? – обратился Семка к бывшему уряднику, а ныне вольному казаку Тимофею.

Тимофей в засаде был поставлен Лютым за главного.

– Тихо, а то получишь трошки на орехи, – пригрозил он.

Если только удерут "мстители" – не сносить Тимофею головы. Сидор не посмотрит, что он из урядников, ему на всех начхать. Даже к самому батьке Бурнашу относится Лютый с усмешкой. А вот за свой приказ нарушенный – не помилует. Тимофей четко уяснил: сидеть тихо, если кто в гости посторонний заявиться – хватать немедля, а если кукушка с петухом просигналят, то тут уж втрое внимательнее надо быть. И куда баба побегла? Со своего места – бурьяна за огородом – Тимофей тетку Дарью больше не видел. Зато ее должны видеть еще трое казаков, что сидят позади ограды. Бывший урядник тихонько достал маузер и взвел боек. Кто знает, сколько в красной банде человек?

Ксанка смело вошла в ограду, затворила за собой калитку и привычным по-мальчишески широким шагом направилась к хате.

– Хватай! – скомандовал Тимофей и высунулся из бурьяна.

Ксанка по привычке схватилась за карман, где обычно носила револьвер, да только нет на юбке карманов.

Бурнаши смело двинулись к девчонке, но путь им преградил, ощерив клыки, хозяйский пес. Тимофей в него выстрелил. Его помощники пальнули еще несколько раз – уже для острастки. Ксанка побежала к калитке, распахнула и тут же перед ней вырос, как из-под земли, здоровый амбал. Кулаки – как гири! Она, не долго думая, (пригодилась тренировка) пнула врага в голень. Бурнаш согнулся, тогда Ксанка сделала подсечку и, свалив казака, открыла путь к свободе. Семка, как самый шустрый, первым догнал разведчицу и, не желая сталкиваться с ней лицом к лицу, ударил девчонку прикладом. Словно споткнувшись, Ксанка покатилась в дорожную пыль.

– Пымал гадюку! – гордо доложил Семка запыхавшемуся Тимофею.

– Да ты вин ее прибил, дурачина! – урядник представил гнев Лютого и задрожал.

– Ничего, красные – они живучие, – спокойно сказал казачок и принялся вязать своей добыче руки.

Словно в подтверждение этих слов, Ксанка тихонько застонала.

– Лови бабу, – приказал Тимофей.

Тетку Дарью бурнаши отыскали в хате, оторвали от детей, которых она в испуге обняла, и за волосы выволокли на улицу. Бесчувственную Ксанку бросили через седло и повезли на расправу к сотнику Лютому.

10.

Яшка уже был на своем берегу, когда забрехала собака. И тут же раздался выстрел, за ним еще несколько. Цыган на секунду замер, развернулся и бросился напрямик через камыши, не разбирая тропинки.

Только бы он ошибся, твердил про себя Яшка. Только бы это пьяные бурнаши устроили салют в небо или померещилась им с похмелья красная конница... Но про себя знал, что непоправимое случилось.

Цыганенок прыгнул с берега и короткими саженками отчаянно резал воду. Быстрее любой лодки доплыл он до противоположной стороны, бегом поднялся по косогору и ворвался в калитку знакомой ограды. Его бы не остановил сейчас и целый эскадрон. Но на пути никого не было.

Только среди пустого двора лежала мертвая собака тетки Дарьи. Как гончая по следу, обежал Яшка вокруг хаты, заглянул на огород. Хозяйка и ее ранняя гостья пропали. Но, уже уходя, у калитки цыган заметил подаренный им крест с оборванным шнурком. И душа его также оборвалась. Яшка подобрал крестик и сжал в кулаке, до боли.

* * *

– Вот бисова семейка! – воскликнул Лютый, когда к нему доставили юную разведчицу. – Может и тебе, девка, треба для уму горячих всыпать?

– Чегой-то вы, дядя Сидор, гутарите?

– Не понимаешь?

– Нет, дядя Сидор, – Ксанка пошире распахнула простодушные глаза.

– Ну-ну... покажи, как ты кукуешь, – Лютый, приглядываясь, кругом обошел девчонку.

– Да я ж не умею, – глупо хихикнула девочка.

– А петухом?

– И петухом не можу. Хотите, спляшу?

– Я вижу, как ты плясать умеешь, – атаман кивнул на охромевшего амбала, который с ненавистью смотрел в спину Ксанке.

Она оглянулась.

– Да это с перепугу вышло. Как увидела я его рожу перед собой, подумала – бандит.

Лютый рассмеялся.

– Значит и "красных мстителей" не знаешь, среди которых брат твой затесался?

– Не знаю, дядечка Сидор, я к тетке Дарье зашла кусок хлеба попросить, а тут... – Ксанка смотрела на него так спокойно, что Лютый ей даже на минуту поверил.

– Жалко мне тебя, сиротку, – сказал атаман. – Чем по чужим людям мыкаться – определю я тебе место, чтоб тепло было да сытно. С батькой твоим мы, может, и враги были, а с дитя – какой спрос... – Насупившись, Лютый оглядел притихших от такого оборота дела бурнашей. – Это для всех приказ! Кто сироту обидит – шкурой своей поплатится, поняли?

* * *

...Валерка схватил цыгана за грудки и припечатал к дереву. Яшка, не сопротивляясь, безучастно глядел в сторону.

– Ты же бросил ее! Бросил! Слышишь? Ты струсил! – Валерка оттолкнул Яшку и подскочил к Даньке. – А ты что молчишь? Ну скажи, что он струсил. Скажи!

– Не шуми.

– Выходит, спасайся кто может, так, что ли?! – Валерку от негодования трясло.

– Яшка б не помог, – внешне спокойно ответил Даниил.

– А ты бы бросил?

– А толку?! И Ксанку б не спас, и сам бы сгорел.

– Напрасно ты его защищаешь, – с тихой ненавистью произнес Валерка.

– Яшке я приказал вернуться, – сказал командир. – Кто ж знал, что там засада будет?

– Неужели тетка Дарья предала? – словно обессилив, Валерка опустился на землю. – Не может быть...

– Ждите меня тут, – принял решение Данька, – если к вечеру не вернусь, пойдешь ты, Валерка.

Яшка с тоской поглядел на командира. Тот подошел ближе, чтобы снять с ветки свой ремень. Подпоясываясь, Данька искоса посмотрел на цыганенка. У Яшки на глазах выступили слезы: смесь горя и несправедливой обиды. Совсем как в тот раз, когда они познакомились...

11.

После длинного дневного перехода Ларионов решил, что отряд заночует в степи. Место выбрали у двух холмов так, чтобы издали незаметен был свет костров. Уставших лошадей стреножили и в последние минуты вечерних сумерек они занялись поиском скудных пучков ковыля. Казаки развели костры, из фляги налили в котел воды и поставили на огонь кашу. Отряды Бурнаша были по их расчетам далеко, но командир все равно распорядился выставить охрану. Двое караульных расположились на вершинах холмов, а остальные бойцы, уставшие от перехода, прилегли на землю в ожидании ужина.

– Припасы кончаются, батя, – доложила Ксанка командиру. – Сегодня еще хватит сала кашу заправить, а завтра – уже нет.

– А на пустой желудок даже красные военные моряки воевать опасаются! – усмехнулся Иван и потрепал дочку по голове. – Я это обстоятельство, Ксанка, сильно учитываю. Завтра мы доскачем до станицы Всеславской, там и подхарчимся.

– Вот це добре, – заметил старый казак Панас, слышавший разговор, – нам бы еще каким кабанчиком разжиться и совсем бы другая тогда война пошла!

– Можно и без мяса воевать, – заявил Валерка.

– Это как? – спросил Иван Ларионов и подмигнул Ксанке. – Откуда така информация?

– Я читал, что когда испанские рыцари воевали с сарацинами за освобождение Испании, осадили они в Кастилье крепость Рокафриду. И тогда доблестный рыцарь дон Родриго де Альда вместе со своей дружиной дал обет не есть ничего кроме молока пока не падет крепость. Осада продолжалась целый год и рыцари не разу не нарушили данное обещание.

– Это нам что ж, цельное стадо коров с собой в поводу водить? – спросил Панас. – А как быть, если конным строем в атаку пойти придется? Коровы с нами атаковать будут или тыл прикрывать останутся?!

Последние слова почти поглотил взрыв хохота.

– А я не прочь, – сказал, отсмеявшись, молодой казак по имени Егор, – если только удастся к коровам доярок приставить!

Бойцы от смеха покатились по земле.

– Так и я не против, кабы коровы самогон давали, – заметил ко всеобщему удовольствию Панас.

– Ну и взяли рыцари ту Рокаприду? – спросил Ларионов.

– Кажется, нет, – покраснев от смущения, пробормотал Валерка. Хорошо, что стало почти темно. И дернул его черт вспомнить об этих испанцах!

– Каша готова! – позвала Ксанка, избавляя, наконец, Валеру от насмешливой компании.

– Да ты не журись, хлопчик, – шепнул парнишке командир. – Право слово, веселый разговор – он иногда заместо окорока идет. Смотри, как казачки ожили.

Но Валерка все-равно обиделся и пошел на пост, чтобы сменить караульного. Слабая заря еще играла где-то на горизонте, а вокруг стало уже почти темно. В животе у Валерки урчало от пустоты, он сорвал травинку и сунул в зубы.

– На, поешь, – на пост взобралась Ксанка и протянула хлопцу тарелку с кашей.

– Спасибо, Оксана, – поблагодарил постовой и вдохновенно заработал ложкой. Ксанка сидела рядом и смотрела на бывшего гимназиста. Валерка все еще носил форменную фуражку, но без кокарды.

– Ты сама-то ела?

– Успею, – отмахнулась девочка. – Слушай, а они буржуи были?

– Кто?

– Рыцари твои.

– Вроде того.

– А сарацины?

– В общем, тоже.

– Так чего же они воевали?

– Наш царь недавно тоже с австро-венгерским императором схватился. За территорию воюют, за землю.

– Неправильно, это мы – за землю! – поправила Ксанка.

– Мы воюем за землю для крестьян, а цари – для себя, – разъяснил Валерка. – ...Слышишь?

– Что? – девчонка так задумалась над причинами войн, что ничего не замечала.

– Лошади... Кто-то лошадей уводит! Стой! Стрелять буду! – Валерка передернул затвор винтовки, но мелькнувшую на спине одной из кобыл фигуру уже не было видно.

– Ты чего, Валерка? – спросил Панас.

– Кто-то с конями балует! Вон он!

Валерка пальнул в воздух, боясь попасть в лошадь.

Вор уже в открытую гнал растреноженного коня и еще трех вел в поводу. Несмотря на усталость, бойцы мгновенно собрались в погоню. Но, чтобы распутать лошадей, требовалось время. Как и вор, казачки вскочили верхом без седел и поскакали за ним. Между тем маленький табун быстро удалялся.

Валерка остался на посту, и Ксанка вместе с ним стала следить с вершины за погоней. Они видели, что Данька от бойцов отстал, он искал не какую-нибудь, а свою лошадь. К счастью, ее вор не увел. Парень вскочил на спину своего Ворона и помчался вдогонку. Для любимого хозяина вороной старался изо всех сил и очень быстро стал приближаться к погоне.

Вор отчаянно хлестал прутом взмокшие бока, но в темноте он допустил ошибку – выбрал далеко не лучшую лошадь. Она и без того выбивалась из сил, а еще приходилось тянуть за собой трех коней. Если бы вор бросил повод, то освободившись от лишней обузы, лошадь, может, и спасла бы его от преследования, и темнота бы его укрыла, но он не отпускал коней. То ли не замечал приближающейся погони, то ли от большой жадности готов был рискнуть головой.

Данька видел, как казаки настигли вора, и Егор столкнул его с лошадиной спины под копыта преследователей. Одни из них стали ловить спасенных коней, а другие бросились на преступника.

– Ах, ты, гаденыш!

– От нас не уйдешь!

Бойцы так дружно бутузили вора ногами, словно мяли в бочке квашеную капусту. Данька подлетел к казакам, спрыгнул с коня и растолкал особо активных экзекуторов.

– Стоп, хлопцы, мы его судить будем! – закричал Данька, – разойдись!

– Да был бы подходящий сук – мы бы его уже посудили б!

– Точно! Чтоб неповадно было.

– Нет, – сказал Данька, – может, человек с голодухи отчаялся?

– С голодухи таких шустрых нема, – Егор попытался еще ударить лежащее тело.

Данька его оттолкнул и встал перед вором. Скорее воришкой,

– по размеру он был в пол Егора. Даниил поднял его и, не обращая внимания на недовольство казаков, перекинул через круп своего коня. Ворон шагом вернулся к лагерю позади остальных. Егор уже успел нажаловаться командиру и с усмешкой ждал, как батя научит сына по-казачьи обходиться с конокрадами. Здесь же уже оказались Ксанка и Валерка. Данька сгрузил свою ношу к костру. В его слабом свете удалось, наконец, разглядеть воришку.

Это был цыганенок: смуглый, кудрявый с кольцом в ухе. Тело покрывали окровавленные лохмотья, а на разбитом лице сверкали злые глаза.

– Иш, как зыркает! Щас укусит!

– Связать бы надо щенка.

– А лучше в костер сунуть!

Ксанка подошла ближе и присела рядом с воришкой. Цыганенок отпрянул насколько позволяло узкое пространство, со всех сторон ограниченное врагами.

– Как тебя зовут? Ты один был?

Женский голос на секунду вызвал удивление, но потом в глаза вернулась прежняя злость.

– Я ваших коней все равно уведу! – вымолвил цыган и сплюнул кровь.

– Вот звереныш!

– А чем наши кони лучше других? – спросил Данька.

Цыганенок отвернулся.

– Говори, не бойся, – приказал Ларионов.

– А я не боюсь! Я вас ненавижу!

– За что? – поразилась Ксанка.

– А то не знаете. Вы всю мою семью убили!

– Вот те раз, – присвистнул Валерка.

– С чего ты взял? – спросил Данька.

– Я по вашему следу весь день шел.

– Что-то ты путаешь, хлопчик, – сказал Иван Ларионов. – Ну-ка расскажи все по порядку.

Цыган внимательно оглядел обращенные к нему лица: уже не злые, как в тот момент, когда его только схватили, а внимательные и даже сочувствующие.

– Неужели я ошибся?.. – цыганенок повесил голову и чуть хриплым голос начал рассказ:

– Меня зовут Яшка. Моя семья: дедушка, родители, я и младшие брат с сестрой кочевали с табором на юге от этого места. У нас была своя кибитку и пара коней. Прошлой ночью табор остановился в степи на ночлег. Кибитки поставили в круг, а в центре развели большой костер. Ночью холодно, особенно если нечего есть. Но, может, это меня и спасло. Голод мешал мне спать, и я видел как в полночь на табор напали казаки. С гиканьем и свистом бросились они на табор, словно мы не цыгане, а солдаты. Взрослых мужчин было немного, да и те в основном спали. А женщины дети и старики сопротивляться не могли. Казаки порубили всех, кто там был, коней увели, а кибитки разграбили и сожгли. Семья вся погибла, а меня спасло то, что удар сабли пришелся по голове плашмя, я просто потерял сознание. Когда все загорелось, я очнулся и сумел отползти в сторону. Потом я поймал брошенную бандитами хромую лошадь и на ней погнался за врагами. Я поклялся, что умру, а всех коней у них уведу. Хромая лошадь пала днем и дальше мне пришлось идти по следу пешком. Потом увидел ваш лагерь...

– Плохой из тебя следопыт, Яшка, – заключил печальную историю командир, – если ты красных партизан от бурнашей отличить не можешь.

– Вы же с казаками враги? – спросил Яшка.

– Да ты что? – возмутился Егор, – мы и есть настоящие природные казаки!

– Мы всем бандитам враги, – объяснил Данька, – и стоим за честных казаков.

– А таких не бывает! – живо сказал Яшка.

– А честные цыгане бывают? – спросил Валерка.

Бойцы рассмеялись, а Яшка сверкнул глазами в сторону хлопца.

– Бывают, – проворчал он.

– И казаки тоже разные бывают, – сказал Ларионов. – Ладно, оставайся пока до утра, там поглядим.

Партизаны стали укладываться спать, а Валерка вернулся на самовольно оставленный пост.

– Давай, я тебе раны перевяжу, – предложила Ксанка.

– Девчонка, что ли? – спросил цыганенок.

– А что, не понятно? – усмехнулась Ксанка. – Ну, покажь твои царапины – промоем...

Яшка перечить не стал и выдержал все процедуры, даже зеленку. Хоть на нем и так все зарастало, как на собаке. В отряде Ксанка заведовала аптечкой. После перевязки девушка подала цыгану миску каши.

Выскребав дно, Яшка нашел среди спящих партизан Даньку и пристроился рядом.

– Ты чего?

– Я тебя не брошу, – сказал цыганенок, – Яшка добро помнит, если бы не ты, казаки бы меня забили.

– Да я и сам, вроде, как казак, – зевая, произнес Данька.

– Ты – хороший. Правильно тот, в очках, сказал: разные, видно, казаки бывают. А цыгане – они хорошие, – голос Яшки погрустнел.

– Спи, утром с твоими обидчиками разбираться будем...

12.

Не разобрались они тогда с обидчиками Яшки. Утром разведка вернулась назад по следу отряда и недалеко от лагеря нашла пересечение двух дорожек лошадиных копыт. В ближайшем хуторе разведчики узнали, что проезжал отряд бурнашей с табуном в два десятка лошадей. Гнаться за ними было поздно, да и у красных партизан была другая цель. Поэтому командир повел отряд прежним маршрутом. А за погибших родственников Яшки он поклялся отомстить. Сам цыганенок естественно влился в их дружную кампанию. Правда Валерка ужасался его дремучести, но Данька нового бойца в обиду не давал. А любой спор старался перевести на лошадей или сбрую – тут Яшке не было равных. Он своими знаниями и былого казака мог в тупик поставить. Где уж на этом поле тягаться с ним городскому гимназисту.

Данька усмехнулся и прибавил шаг.

Зато Яшка оказался смелым и преданным товарищем. Пусть грамоты он не знал, зато природная смекалка у цыгана была развита отлично. Умел Яшка и к врагу подкрасться незаметно, и повеселить бойцов хорошей песней. Егор, который так усердно ловил "вора" после в нем души не чаял.

– Как чертов сын заворачивает славно! – восхищался он, когда цыганенок брал в руки гитару, и сам пускался в пляс.

Погиб Егор вместе с батей и другими казачками в том последнем страшном бою. Чем больше Даниил об этом думал, тем больше убеждался, что не случайно все это произошло. Не стал бы Лютый просто так делить свою банду на две части, когда знал, что партизанский отряд Ларионова может наскочить в любую минуту. Не так Сидор глуп. А, значит, хитрым маневром заманивал он отца в ловушку. О том и пулеметы, спрятанные в кустах, говорят.

Чтобы захватить красных врасплох, нужно было, чтобы верный человек сообщил им информацию о противнике. Иначе без дополнительной разведки командир не бросился бы наперерез отряду Лютого. От кого же передали казаки, посланные в станицу, отцу весточку? Эх, спросить бы тогда...

Данька дошел до кладбища, расположенного за околицей, и присел на кочку. Слишком еще рано, опасно идти в станицу засветло. Отдающая при каждом движении резкой болью спина призывала к двойной осторожности. Тем более, что он сам не решил еще по какому адресу податься.

Вот с этого момента и начинается чистое гадание. Надежных людей, на слово которых мог безоглядно положиться батя, Данька знал трех: тетку Дарью, дядьку Корнея и деревенского священника отца Миколу.

Тетку Дарью бурнаши схватили вместе с Ксанкой, значит она не предавала ни сестру, ни отца. Данька вспомнил ее доброе жалостливое лицо, склоненное над ним после порки. Она обмыла и смазала его израненную спину, она делилась и ними последним хлебом и скудной одежонкой...

Парень сжал зубы и помотал головой, отгоняя слезы. Не время сейчас. Нужно сражаться с врагами, отомстить за батю и освободить тетку Дарью с Ксанкой.

Отец Микола... Данька знал его с детства, а батюшка не только его с сестрой, но и отца Ивана Ларионова крестил когда-то в деревенской купели. И хоть, вернувшись с флота, батя называл себя атеистом-безбожником, но к священнику относился уважительно. Многих станичников поддерживал в военные годы отец Микола и добрым словом, и церковным зерном. И их семье помогал, пока не вернулся Ларионов-старший.

Валерка, правда, называл попов пособниками буржуев и капиталистов, но это он в книжке вычитал. А Данька предпочитал доверять мнению бати и собственному опыту. Что может знать автор самой умной книжки об отце Миколе? Ровным счетом ничего.

Третьим доверенным человеком был друг отца по Черноморскому флоту Корней Чеботарев. Познакомились они на линкоре "Быстрый", оказались земляками (родная станица Корнея была всего-то верст за сто от Збруевки) и подружились. "Вдвоем-то легче нести службу", – говорил всегда Ларионов-старший. В самом начале гражданской дом дядьки Корнея по какой-то причине сгорел, и матрос к пепелищу не вернулся, а осел в Збруевке. Батя помог ему обустроиться. Дядька Корней оказался оборотистым человеком: завел трактир, гнал самогон и жил – не тужил. За эту его мелкобуржуазную склонность очень ругал отец:

– Где твоя красвоенморовская сознательность? Что ты живешь, как тина?

– Я, Иван, досыта навоевался, теперь пожить спокойно хочу,

– отвечал Чеботарев.

– Не завоевали мы пока спокойного времени, – отвечал Ларионов, – на печи валяться – значит контрреволюцию делать! Вспомни Севастополь! Ты побольше моего на митингах-то выступал.

– Было и прошло, я свое отдал – контузию имею и ранение. На коне с больной головой скакать трудно, – объяснял Корней свою инертность. – А тебе, Иван, завсегда помогу, чем смогу. Морская дружба – она самая крепкая.

– Эх ты, – махал рукой красный моряк и спор затихал до следующего подходящего момента.

– Ничего, авось одумается матрос, – повторял все батя, но дядька Корней бросать свой трактир никак не хотел. Даже когда станицу заняла банда Лютого, он остался на месте. Зато красный отряд заимел ценного помощника, ведь в трактире под пьяную руку бурнаши выбалтывали много ценного. При оказии Чеботарев слал другу-моряку весточку, но обстоятельства складывались так, что случалось это все реже.

Кто ж из них предатель? С досады Данька швырнул землей в кладбищенского воробья. Сидя на могильном кресте, тот взлохматил перья на тщедушном тельце и казался приличной мишенью. Но эта видимость не помогла хлопцу попасть в цель и воробей-обманщик улетел. А в человеке Даньке никак нельзя ошибиться. Тогда не только он, но и остальные Мстители могут погибнуть.

Темнота опустилась на станицу, и Даниил решительно поднялся с земли. Избегая улиц, огородами пробрался он к деревенской церкви. Вдоль стены проскользнул до боковой двери и, нащупав за поясом револьвер, толкнул створку. Внутри храма царил полумрак, мягкий свет свечей и лампад позволял отчетливо видеть только алтарь и небольшое пространство вокруг. Данька осторожно пошел вперед. Вдруг открылась противоположная дверь и подросток спрятался, прильнув к внутренней перегородке, ограждающей алтарь. Человек вошел и, уловив движение, спросил:

– Кто тут?

– Это я, отец Микола, – отозвался хлопец на знакомый голос.

– Данька? Слава тебе, Господи. А я уж думал, что тебя заодно с отцом...

– Живой я, – Даниил вышел из предела на свет.

– Озлобились, озлобились все, – сказал священник. – Звоноря по злобе с колокольни сбросили, чей колокол с самого Рождества молчит. – Батюшка перекрестился. Потом взял свечку, зажег и поставил на помин. – А ты зачем пришел?

– Сестренку ищу.

– Что ее искать, в трактире она.

– Где?! – удивился Данька.

– В прислугах. Лютый там со своими на постое.

– В трактире, говоришь? Спасибо, – Данька направился к двери.

Священник повернулся к алтарю и стал креститься.

Вот был бы он хорош, если бы сейчас явился в трактир! И сестру бы встретил и Лютого. Что атаман там на постое – ясно, бурнаши любят ближе к самогону держаться, но вот что Ксанку он там поместил... Выходит, что Лютый Корнею очень доверяет. С чего бы это? А засада у тетки Дарьи? Чеботарев вполне мог знать, что она красным помогает.

Много вопросов у Даньки накопилось, и придется дядьке Корнею на все до последнего ответить. И чтоб без запинки – как у Валерки на экзамене было.

13.

Удача сопутствовала в последнее время бурнашам. Им удалось заманить в засаду и уничтожить отряд красных партизан, после чего во всей округе никто уже не смел им сопротивляться. Гнат Бурнаш почувствовал себя хозяином, стал еще важнее и только насмешливые глаза Лютого сбивали с него спесь. Поймав такой взгляд, задумывался атаман: уж не собирается ли друг Сидор захватить его место? Больно много силы набрал командир первой сотни. Вот и на постое стоит отдельно – в Збруевке. Правда, приказы выполняет и во всех делах атамана поддерживает. Вот и нынче вместе побывали они в соседней станице.

Пока на площади, под черным знаменем анархии, Гнат Бурнаш разъяснял деревенским зевакам почему необходима экспроприация, а его казачки в это время обходили зажиточные дома и "делились" с хозяевами их добром. Люди Сидора от прочих не отставали и вернулись к себе с добычей.

Бурно и весело отмечали бурнаши удачный грабеж соседнего села. Самогон в трактире лился рекой, Корней едва успевал выставлять на столы четверти с белесым первачом. Закуска стояла в общих глиняных мисках, подсвечниками служили перевернутые крынки. Над всем этим чуть покачиваясь, висела люстра-колесо по ободу уставленная оплывшими свечками.

Вдруг, откуда не возьмись, перед казачьими очами появился цыганенок: в красной атласной косоворотке, жилетке, сапогах с блестящими голенищами и серьгой в ухе. Да еще с гитарой! То есть самый натуральный цыган. Кому-то это даже показалось само собой разумеющимся – самогон есть, должны и песни быть!

Цыганенок тронул струны и запел чистым голосом:

– Спрячь за решетку ты вольную волю,

Выкраду вместе с решеткой.

Выглянул месяц и снова

Спрятался за облаками.

На пять замков запирай вороного,

Выкраду вместе с замками.

Бурнаши даже галдеть стали меньше, заслушавшись лихой песней. Она, им казалось, похожа на их бурную кочевую жизнь.

– Знал я и бога, и черта,

Был я и чертом, и богом.

Спрячь за высоким забором девчонку, –

Выкраду вместе с забором!

Забористая песня. Довольные бурнаши с удовольствием отхлебнули из глиняных кружек.

– Пляши, пляши, цыган!

Яшка отдал гитару, скинул жилетку. Казак заиграл "цыганочку", Яшка пустился в пляс, да с притопами, да с чечеткой. Бурнаши тут же стали подбадривать его криками и свистом.

– Молодец, черноголовый!

– Жги! Жги!

Выдав последнее коленце, цыган накинул жилетку и присел на свободную скамью рядом с попом-расстригой. Тем самым, что сопровождал Бурнаша в монастырь. После, в Збруевке, ему так понравилось гулять, что он остался при сотне Лютого. Расстрига ловко совмещает характерные черты и бандита, и попа. На нем надеты и гимнастерка, и ряса, он лохмат и усат, на толстом пузе висит крест, а на могучем плече – кобура с маузером.

– Все мы немощны, ибо человецы суть, – грозя Яшке пальцем, произнес расстрига. Заглянул в кружку – а она опять, оказывается, пуста.

– Горилки! – закричал бывший поп в сторону стойки. Улыбаясь удачному своему выступлению, Яшка тоже оглянулся

и вздрогнул. У стойки зиял распахнутый люк и из подпола вылезает Ксанка с пузатой бутылью горилки. Она заперла люк железным прутом, повернулась и только тут заметила цыганенка. Но виду не показала. Поднесла бутыль к столу и отошла, унося пустую посуду. Дядька Корней настрого наказал не оставлять, а то казаки мигом побьют, некуда потом самогон разливать будет. Яшка проводил девчонку неотрывным взглядом. Это заметил и полупьяный расстрига.

– А ты, поскребыш, плут, м-м-м?

– Кобылка хоть и необъезжанная, а, видать, чистых кровей,

– грубой шуткой Яшка постарался замаскировать смущение.

– Откуда ты, брат, угадал?

– А по зубам.

Ответ расстригу развеселил и он потрепал Яшку за чуб. Цыган вновь чуть оглянулся и заметил краем глаза знакомую

физиономию. У стойки устроился Савелий в папахе и с винтовкой на плече. Корней, в тельняшке по морской привычке, подал новому посетителю кружку с первачом. Яшка был уверен, что ни при каких обстоятельствах Савелий его не признает. Хоть и встречались они однажды. По доносящимся от стойки репликам понятно, что и Савелий ту встречу с мстителями не забыл.

– Глянул в стороны: гроб с покойничком летает над крестами... А вдоль дороги мертвые с косами стоят и... тишина! – казак улыбнулся до ушей от счастья, что та страшная минута прошла и уже никогда не вернется.

Тем временем расстрига, привстав, перекрестил десяток кружек и не забыл взять свою. Кружки дружно разобрали и осталась всего одна. Яшка на нее и не смотрит.

– Ну, пей, грешник, – сказал расстрига, – привыкай к трапезе нашей.

Цыганенок встал, потянулся и неловким движением опрокинул последнюю кружку на стол. Бывший поп от возмущения даже свою отставил.

– Эй, поскребыш, окромя гитары у тебя и в руках-то ничего не держится! – он так хлопнул Яшку ладонью по лбу, что тот шлепнулся обратно на скамейку.

Окружающие бурнаши заржали.

– Как же ты в бой ходить будешь? – поинтересовался один.

– А заместо его кобыла шашкой рубать будет! – сказал другой.

От дружного хохота на люстре колыхнулись свечи. Тут Яшка не выдержал и с куражом потребовал у Ксанки:

– Горилки мне! В крынке! – а сам подмигнул обращенным к девчонке глазом.

Ксанка взяла крынку, наклонилась и черпнула из бадьи воду. Вытерла насухо и поднесла цыгану. Тот сидел, насупившись, показно переживая обиду, а издевательский смех все не стихал. Яшка поставил крынку прямо перед собой.

– А ну, братва, держи мне руки!

Цыган убрал руки за спину, и один бурнаш намертво в них вцепился. Бандиты перестали смеяться, весь трактир смотрел теперь на Яшку. Он наклонился, взял крынку зубами и, постепенно откидываясь назад, выпил содержимое. Потом резким движением перебросил крынку через голову. Она разбилась под восторженный рев. К Яшке подскочил кабатчик.

– Ты что же, гаденыш, посуду ломаешь! – Корней схватил цагана за шиворот.

Расстрига сгреб бывшего морячка за грудки.

– Мешаешь отдыхать, христопродавец.

Корней, заглянув в злые пьяные глаза, с перепугу стал гладит голову цыганенка. Расстрига отшвырнул Корнея к стойке.

– Горилки!

– Горилки! Горилки! – подхватили два три десятка глоток.

Молодецкая затея цыгана понравилась, бурнаши дружно протянули руки с кружками. Те, что оказались в задних рядах, влезли на столы, чтобы дотянуться до источника. Ксанка оказалась в центре большого круга, из огромной бутыли она щедро разливала самогон. Потом метнулась за новой порцией. Бурнаши стали пить по Яшкиному методу, закинув руки за спину, вцепившись в посуду зубами. Кто успевал выпить всю порцию, кто половину, а некоторые сразу валились лицом в стол. Самогон, не помещаясь в желудках, тек по вислым усам, попадал за шиворот, заливал грудь...

14.

Дверь отворилась и в трактир вошел Сидор Лютый. Он с удивлением посмотрел на то, как пьют его казачки, но промолчал. Что так, что сяк – все равно через час упьются до невменяемости. Не страшно, главное – чтобы караульные не спали. Да и красных в округе больше нет. Лютый подошел к стойке и привалился на нее локтем, глядя в зал. Пустые крынки и кружки одна за другой летели на пол.

Корней подал атаману стопку самогона и принялся старательно тереть поднос.

– А, Ксюша! – увидел Лютый девочку, – поди сюда, дочка.

– Здрасьте, дядя Сидор, – подошла та, потупив глаза.

– Не забижают?

– Нет, что вы.

– Сиротка, – обратился к кабатчику атаман. Корней жалостливо кивнул.

– А я тебе гостинчик привез, – Лютый достал из кармана бусы, – Нравится?

– Очень!

– Ну, носи на здоровье, – Сидор надел на тонкую шею подарок, прихваченный утром из соседней станицы.

– Спасибочки за гостинец, – разулыбалась Ксанка.

– Ну, ступай, ступай.

Лютый через плечо заговорил с Корнеем, кабатчик услужливо склонился к атаманову уху.

– Никто не наведывался?

– Ни души. – Корней ловил каждое слово.

– Сама никуда не отлучалась?

– Ни-ни.

– Чего случиться – шкуру с тебя спущу. – Сидор отхлебнул из стопки. – Дурочкой прикидывается! Верно чую, связана она с ними, не сегодня-завтра прокукарекают. Чего заметишь – шепни.

Лютый допил самогон, швырнул стопку через плечо и направился наверх, в свою комнату.

Бурнаши упорно пили из крынок, уже и сами не помня – почему кружки-то им стали плохи? Очередной казак со связанными за спиной руками упал на стол. Его приподнял товарищ, но тот ничего уже не соображает.

Яшка подождал, пока Лютый не поднялся к себе, потом напомнил пьяному уже расстриге:

– Это я окромя гитары ничего в руках держать не умею? Я штоль?!

Цыган схватил со стола наган и выстрелил в крынку, которая разлетается прямо в зубах бурнаша. Обалдевшее лицо бандита показалось всем забавным.

Расстрига, встал, сметая со стола посуду. Его качало, но он достал-таки маузер, прицелился нетвердой рукой и поразил неосмотрительно оставленную на стойке бутыль. Его товарищи не привыкли отставать в молодецких забавах. Они начали палить по стойке из всех видов стрелкового оружия. Корней успел нырнуть вниз и отползти. Выглядывая из-за стойки, он ревел:

– Братцы! Заступнички! Не губите! Не губите.

Но стрельба не прекращалась ни на минуту, пока не закончился боезапас. Бурнаши защелкали пустыми затворами винтовок.

– Дай патроны, Дай патроны!

– Нет патронов!

Уставший расстрига бросил на пол пустой обрез. Яшка услужливо протянул ему наган, но тот оттолкнул надоевшую игрушку.

– Отец-философ, последний патрон.

– Не лезь.

Но цыган настойчиво вложил в руку пьяного пистолет, обхватил ее своими ладонями.

– Сейчас попадем.

Яшка прицелился и выстрелил за экспопа. Граммофонная ручка крутнулась, игла упала на бешено крутящуюся пластинку. Зазвучала бравурная музыка.

– Вот как стрелять надо! – обрадовался расстрига. – Спесфисски, спесфисски... Так мы всех красных мстителей перестреляем!..

Яшка снова подмигнул Ксанке. Девчонка кивнула в ответ и принесла к столу полный поднос уцелевших кружек. Расстрига, вспомнив первую специальность, перекрестил посуду с самогоном и взял самую полную. Казаки разобрали кружки и дружно поднесли к губам. И вдруг бывший поп с ужасом заметил, что к каждому дну приклеена бумажка: "Мстители".

Яшка, увидев его выпученные глаза, вскочил на стол, выхватил из-за пояса револьверы и закричал петухом.

– Кукареку!

В двери ворвался Валерка, а с противоположной стороны трактира Данька разбил окно и оказался на балконе. Друзья также вооружены. Корней – единственный, кто не напился, – понял, что случилось. Он отступил за стойку и достал из–за нее припрятанный револьвер. Но Ксанка ни на минуту не выпускала из поля зрения хитрого кабатчика. Она тоже уже раздобыла пистолет. Ткнув им Корнея под ребра, девчонка отобрала оружие.

– Ксюшенька, дочка, – поднял руки Чеботарев, – ты что, убить меня хочешь?

Ксанка ударила рукояткой пистолета, и с криком Корней перевалился через стойку.

Данька прыгнул с балкона на люстру-колесо, и, качнувшись, опустился на стол в середине зала. Столешница поднялась дыбом и шлепнулась с пушечным звуком обратно. Спавший до сих пор в обнимку с оплетенной бутылью бурнаш проснулся, опустился на четвереньки и укрылся за бочкой. Он достаточно протрезвел, чтобы прицелится.

– Яшк! – отчаянно кричит Ксанка.

Бандит выстрелил, цыган схватился за раненое плечо. Валерка мгновенно метнул нож, лезвие впилось в руку, и бурнаш выронил наган. Другого бандита, едва успевшего высунуть руку с револьвером из-за угла, Валерка бросил через спину.

После выстрела Данька выглянул за дверь и метнулся обратно.

– Бурнаши! – командир увидел притаившегося под стойкой Корнея и указал ему револьвером. – А ну, живо за стойку!

Мстители спрятались: Данька с Ксанкой под стойкой, а Валерка и раненый цыган за столами по углам помещения.

Двое вошедших бандитов обозрели трактир.

– Все пьют и пьют, а мы в карауле стоять должны? – с обидой сказали они и прислонили свои винтовки к стойке. Было заметно, что они не первый раз за вечер наведываются с поста.

– Привет, Корней.

– Здорово, а ну-ка налей нам еще чарочку.

Один из бурнашей удобно встал на люк, из которого Ксанка доставала выпивку. Данька это заметил и дернул железный прут –засов люка. Казак исчез, как в преисподней. Ксанка вытянула веревку, привязанную к крышке, и вернула люк на место. Второй бандит ничего не заметил, принимая у Корнея кружки.

– Если тебе, Микола, дать еще одну, то ты... – бурнаш поворотился в поисках приятеля. – Микола! – сделав полшага, он точнехонько занял позицию пропавшего товарища, и через секунду на полу остались только расплескавшиеся кружки.

– А-а-а!

Валерка подобрался к двери и встал с занесенной рукояткой пистолета. Створка отворилась и...

– Не бей его, это артист! – вовремя предупредил Данька. Буба Касторский сразу узнал Даньку и, расчехлив принесенную гитару, стал на место Валерки. Услышав шаги, он начал играть и петь.

– Очи черные, очи жгучие, очи страстные и прекрасные! – Вошел бурнаш, Буба оглушил его и продолжил, как ни в чем не бывало, романс.

– Как люблю я ва-ас! – на секунду артист прервал аккомпанемент чтобы отставляет винтовку казака к стене.

Бандиты тянутся в трактир друг за другом, и Буба уже устал петь. Он просто сидел у дверей, а когда входил очередной бандит, он забирает у него винтовку и со словами – "Добрый вечер!" бьет ничего не понимающего бурнаша. Вдоль стены постепенно выстраивается целый арсенал. Мстители тем временем успокаивают очнувшихся раньше времени бандитов.

Один из таких подснежников ногой осторожно придвигает к себе пистолет бесчувственного товарища. Решив, что пора, он резко схватил оружие с пола и навел на Даньку. Хлопец заметил движение и, опережая пулю, нырнул вниз. За его спиной раздался крик, и Корней упал с залитым кровью лицом.

Данька выстрелил в ответ, и раненый бандит согнулся пополам.

– Лютый где? – спросил, вскочив на ноги, Данька.

Ксанка кивком указала наверх.

15.

Лютый спал по-походному – одетый, и проснулся от какого-то тревожного чувства. То ли от того, что смолкла стрельба, под которую он заснул? Или что привиделось? Или протрезвел окончательно, что не так часто в походной жизни случалось? Сидор протянул руку и взял с тумбочки шкалик. Ни капли. Атаман бросил бесполезную посудину, сел на койке и натянул сапоги. В трактире действительно стихло, только, кажется, давешний артист поет романс. А где же белокурая Жазиль? Только Лютый собрался с ней познакомиться поближе – щусенок этот, Данька, помешал, а потом певичку как корова языком слизала. Схватил как-то Сидор за шиворот Касторского, но он такую чепуху стал говорить, что его даже бить не хотелось, только бы прогнать поскорее взашей. Неужели Жазиль эта полагает, что от Сидора Лютого можно спрятаться? Да стоит ему скомандовать – ее из-под земли казачки отроют.

– Корней!

Не слышит кабатчик. Лютый встал с кровати и, приоткрыв дверь, хотел снова кликнуть. Но внизу раздался выстрел, и атаман увидел, как обливаясь кровью, свалился под стойку Корней. Какой дурак кабатчика убил? Вдруг в поле зрения появился чертов щусенок с револьвером и выпалил в кого-то.

Тут Лютый действительно отрезвел. Он прикрыл дверь, достал маузер, отшвырнул кобуру и взвел боек. Врешь, его так просто, как пьяных олухов, не возьмешь!

* * *

Данька бегом рванул наверх. Распахнул ногой дверь. В комнате оказалось пусто. Неужели ушел? Хлопец прислушался. Под чьим-то тяжелым шагом затрещала черепица. Данька, не раздумывая, шагнул в распахнутое окно и увидел, как на крыше пристройки мелькнула вниз белая шелковая рубаха сотника. Парень добежал до этого места, когда Лютый уже пришпоривал коня.

Данька заметил, что внизу стоит еще одна взнузданная лошадь. Он прыгнул прямо в седло и тоже ударил пятками в лошадиные бока. Началась бешенная погоня. Сидор спасал свою жизнь, а Данька больше жизни хотел отомстить за смерть бати и гибель всего их отряда.

Лютый направил коня известной дорогой – в сторону станицы Липатовской. Туда никакие Мстители не сунутся, там Бурнаш. Всадники вылетели на околицу села, по косогору Сидор спустился к берегу и этим чуть срезал путь. Затем скачка продолжалась через кладбище, перестук копыт сливался в одну дробь. В темноте сотник должно быть сел не того коня, – Данькина кобыла постепенно сокращала дистанцию. Сидор хлестал коня неимоверно, но это не помогло. Тогда он повернулся и стал палить из маузера, надеясь, что мальчишка отстанет.

Сжав зубы Данька продолжал скачку, готовый мчатся так хоть до самого штаба Бурнаша. Все ему нипочем, поклялся про себя хлопец, лишь бы настичь Лютого. Данька достал из-за пазухи револьвер и выстрелил в сотника. В ту же секунду Сидор взмахнул руками и опрокинулся на спину, повиснув на стременах. По инерции его конь все мчался вперед, уже не понукаемый всадником.

Даниил поглядел на уносящееся неподвижное тело, натянул повод и повернул назад...

В трактире Ксанка перевязывала раненого в руку Яшку.

– Больно?

– Хорошо, – невпопад ответил цыган, глядя черными лучистыми глазами.

– Да ну тебя.

– А чего? Я, правда, всю жизнь ходил бы раненый.

Яшка заметил, как один из очнувшихся бурнашей подполз к винтовке. Цыган взял здоровой рукой револьвер и разнес крынку над головой бандита. Тот от испуга свалился замертво.

Ксанка проследила куда он стрелял.

– Сиди, не шевелись, – спокойно сказала она и продолжила перевязку.

– Люблю я ва-ас! – все тянул под гитару Буба Касторский на своем посту у дверей. Вдоль стены стояли уже семь винтовок. Один из их бывших хозяев приподнялся. "Ку-ку", сказал ему Буба, и успокоил ударом кулака. – Боюсь я ва-а-с!

В дверях, наконец, появился Данька. Артист накрыл струны ладонью. Командир Мстителей прошел на середину трактира, Буба двинулся за ним.

– Ну? – не выдержал Валерка.

– Убил гада.

– Товарищ Даниил, а что с этими будем делать? – спросил Буба Касторский, обводя рукой помещение.

– Дуй на колокольню, – приказал Валерке командир, – поднимай хутор. Народ судить будет.

Валерка кинулся выполнять.

– Корней жив? – спросил Данька.

Ксанка указала за стойку.

– Я его первым перевязала, но тут фельдшер нужен.

Данька зашел за стойку и увидел Чеботарева, лежащего на рогоже, с забинтованной головой.

– Эй, дядька Корней!

Раненый не отвечал. Хлопец похлопал его по плечу – никакой реакции.

– Надо его обязательно вылечить, – сказал Даниил, – мне его кое о чем шибко расспросить надо... Ты как?

– Нормально, – ответил цыган.

– Тогда найди подводу и отправь Корнея в больницу. Еще если тяжелораненые есть – прихвати. Может, и сам там подлечишься?

– Никак нет, – помотал головой Яшка и выжидательно посмотрел на Ксанку.

– Сдюжит, – подтвердила девчонка, – пуля в кость не попала.

Цыган ей благодарно улыбнулся, – не хотелось ему вовсе расставаться с друзьями и оправляться в больницу.

Глухим звоном донесся до них звук набата, – Валерка раскачал самый большой колокол на деревенской колокольне. Обычно он казался тревожным, но сейчас был торжественным и печальным, потому что бывший гимназист не мог в одиночку бить быстрее. Медленные удары плыли над станицей, возвещая о наступлении нового времени...

Услышав знакомый колокол, отец Микола опустился на колени перед алтарем и начал творить молитву. Слава Богу, кончилась власть сотника Сидора Лютого.

16.

...После трех дней боев гармонист Коля взял, наконец, в руки инструмент и растянул меха. Другие красноармейцы тут же собрались и тихонечко, чтобы не помешать, сели в кружок.

Гармонь украшает бивуачную жизнь домашней мирной нотой. Слышишь ее только в часы отдыха, когда нет рядом врага, который – вдруг вздумает атаковать? А разведка не всегда точно может доложить боевую обстановку. Как раз сейчас командарм ждал вестового с уточненными оперативными данными эскадрона разведки. Тогда можно будет разработать план и двигаться вперед. А пока – отдыхай, ребята...

– Слей.

Командарм наклонил голову, и ординарец щедро полил из котелка.

– Уф-ф, – отфыркиваясь разогнулся Буденный и взял полотенце. Тщательнее всего он вытер пышные усы. Что за командарм выйдет, коли у него по усам ручьи текут? Буденный подмигнул ординарцу, хотел что-то сказать, но услышал гармонь и двинулся на звук. Ординарец пошел сзади, неся гимнастерку и шашку начальника.

Командарм нашел компанию гармониста и остановился невдалеке, заслушавшись.

– Товарищ командарм, – позвал ординарец.

Вдоль бронепоезда, стоящего под парами, скакал всадник в бурке.

Буденный отдал полотенце ординарцу и пошел навстречу вестовому. Тот спешился за пять шагов и подбежал с докладом.

– Срочное донесение, товарищ командарм, – отдал честь вестовой.

Буденный взял бумагу и жестом пригласил гонца в штабной вагон. Там уже ждал их начальник штаба.

Надев гимнастерку и нацепив шашку, командарм подошел к висящей на стене карте.

– Все партизанские отряды, расположенные в этом районе, насколько я знаю, разбиты атаманом Бурнашом, – сказал Семен Михайлович.

– Так точно.

– А здесь что написано?

– Станица Збруевка освобождена отрядом каких-то мстителей,

– доложил вестовой.

– Каких-то? А каких? – спросил командарм.

– Простите, неизвестно в точности.

– Вы связь-то с ними пытались наладить?

– Это невозможно, товарищ командарм.

– Почему?

– Их нет.

– Кого?

– Мстителей.

– А Збруевка? – показал Буденный на карту.

– Збруевка есть.

Командарм подкрутил пышные усы.

– Хм, ничего не понимаю. А ты?

Начальник штаба пожал плечами.

* * *

И в тот же час, недалеко от той самой Збруевки, по пыльной малорусской дороге катила черная рессорная кибитка, запряженная четверкой добрых коней. Неторопливой рысцой бежали кони, возница на козлах то ли дремал, то ли думу думал. И долго бы еще продолжалось путешествие, если бы сзади, на высоком откосе, не показалась четверка всадников. С минуту они наблюдали за кибиткой, величиной меньше спичечного коробка.

Яшкина лошадь поднялась на дыбы и заржала.

– Ку-ка-ре-ку!

Возница мгновенно ожил и хлестнул лоснящиеся спины коней.

– Ку-ка-ре-ку!

Яшка усмирил лошадь и послал ее верхом – по косогору, параллельным курсом. Остальные трое всадников дали шпоры и погнались по следам черной кибитки.

– Мстители! Красные мстители! – истошно завопил возница и уже ни на секунду опускал кнута. Бесконечные, жалящие, как сто слепней, удары заставили коней нестись во весь опор.

Из окошка кибитки высунулся парень в темной папахе и белой черкеске с глазырями. С тревогой он оглянулся назад: всадники неумолимо сокращали расстояние между ними. Парень достал маузер и стал стрелять по погоне, над его ухом в поддержку бабахнул обрез возницы.

Мстители не остались в долгу и тоже открыли стрельбу по кибитке. Занятый пальбой и кнутом, возница не заметил, как один всадник, скакавший по косогору, приблизился к кибитке прыгнул прямо с лошади и, зацепившись, влез на крышу. Казак как раз перезаряжал карабин и, когда попытался навести оружие, Яшка пинком выбил его в дорожную пыль. Следующий удар отправил на землю самого возницу. Стрельба прекратилась. Цыган спустился на козлы, но добраться до вожжей не смог, казак их уронил. Яшка прицелился и лихим прыжком оседлал одну из лошадей, натянул поводья, и разгоряченная гонкой четверка остановилась.

Сзади подъехали остальные красные Мстители. Данька спешился и, держа наготове револьвер, распахнул дверцу кибитки. В проем свесилось мертвое тело в белой черкеске.

– Пацан! – удивилась Ксанка.

Командир убрал пистолет и осмотрел одежду убитого. Во внутреннем кармане у сердца нашлось письмо. "Гнату Бурнашу, самолично."

– Ну-ка, Валерка, глянь.

Валерка взял конверт и достал бумагу.

– "Здорово кум Гнат. Посылаю к тебе сына своего Григория. Чую, будет он добрым казаком, не посмотри, что он молод. Будет рубать красных бандитов не хуже меня. Знал бы ты, как самому в другой раз хочется сесть на коня, но сила уже в руках не та, да и ноги не слушаются. Ну, прощай, друг батька, твой старый казак Семен Кондыба."

– А Григорий-то ростом с меня.

– О чем ты? – спросил Валерка.

– Да думаю: не пора ли к самому батьке Бурнашу в гости пожаловать?

– Это очень рискованно, Данька.

– С таким письмом ни черта не страшно.

– А если признают? – спросил Яшка.

– Кто? Лютого нет в живых, а больше меня никто не знает.

– Подумать надо, – сказал все-таки Валерка.

– Подумаем, – пообещал командир. – Надо место под лагерь рядом с Липатовской отыскать и о связи условиться.

17.

– Да все вы, барчуки, так гутарите, – усмехнулась Настя. – Только веры вам нет.

– Но какой же я барчук?

– А кто? – спросила девушка и Данька прикусил язык, чтобы не сболтнуть лишнего.

– И подарки мне ваши не нужны, – сказала Настя, – знаю – как заготовлены.

– Не знаешь, Настя, не знаешь, – вспыхнул румянцем Данька, но не скажет же он ей, что не бандит, и людей по хуторам не грабил. – Вот, глянь, какие руки.

Хлопец показал свои ладони, твердые как дерево от постоянных упражнений.

– Та твой батька мог бы еще батрака нанять и сынка работой не мучить! – продолжала издеваться девушка. – Жадоба давит?

Данька промолчал, не зная, что ответить. Видя, что парень совсем смутился, Настя упорхнула:

– У меня дел полно, пойду.

Данька взял палочку и стал со злостью кромсать ее ножом. Что за черт с ним случился? Видели бы его Мстители – обсмеяли б похуже Насти. Вместо того, чтоб дело делать, он за какой-то девчонкой чипляется. И чем она ему нравится? И не нравится вовсе: нас курносый, весь в веснушках, а характер, как у змеи. Так и жалит. То барчуком обзовет, то хохочет, как он самовар атаману раздувает. Морока с ней одна. Угораздило же Бурнаша встать на постой в хате, где хозяйской дочкой оказалась такая заноза. Между прочим, сама она не бедняцкого рода, Данькина родная хата в половину этой будет.

В первые дни, когда явился Данька под видом Григория Кандыбы к атаману Бурнашу, Настька сама с вопросами лезла. Даньке не до девчонки, нужно было и самому атаману понравиться, и с казачками дружбу свести. Постепенно Данька освоился, вник в дела Бурнаша. Тот его, как сына старого товарища по сражениям, взял к себе в штаб казачком. Он и ординарец тебе, и писарь. Хорошая должность, теперь Данька про всех все знал и даже расспросами подозрения не вызывал. Может, это через казачка сам атаман интересуется! А Гнат его любил, секретов не таил, работой не перегружал, от себя не отсылал. Так что даже записки для Ксанки в условленном месте оставлять было не просто. В любой момент атаман Бурнаш мог хватиться дорогого "Гриню", которому гады красные всю спину нагайкой исполосовали!

Вот тут и приметил Данька курносую веселую девчонку. С казаками ему из себя фигуру представлять надо было, а с Настей можно поболтать по-свойски. Только теперь она все больше насмехаться стала, с чего это? И чем больше Данька ломал голову, тем больше хотелось поговорить с ней, чтоб разобраться...

Данька сам не заметил, как достругал палочку до самых пальцев. Бросил огрызок и про себя решил так, что негоже красному мстителю раскисать квашней из-за какой-то девчонки, тем более, когда он находится в тылу врага на разведке.

Размышления Даньки прервало появление на улице десятка пустых тарахтящих телег и полусотни бывшего хорунжего Славкина. Сам он ехал впереди на чалом жеребце и неловко держал кое-как перевязанную правую руку. Его люди едва тащились, свесив головы, чуяли, должно быть, что сейчас будет.

Из дома выскочил Бурнаш в расстегнутой рубахе и с бешено горящими глазами.

– Что? Опять?.. Молчать! Сопляк ты! – атаман ткнул пальцем в Славкина. – Где хлеб? Вошь, а не казак! Почему не выполнил приказ? Сейчас каждого второго – к станке! – Бурнаш схватился за бок, где должен висеть маузер, но оружия при себе не оказалось. – Гринька – маузер!

Данька бодро забежал в сени и остановился прислушиваясь.

– Я тебя спрашиваю!

– Не виноваты, мы, батька, – пробормотал Славкин. – Как есть – не виноваты. Нету в той Медянке хлеба.

– А разведка что, врет?

– Разведка не врет, атаман, но только когда мы приехали, амбары пустыми стояли.

– Как же вы ехали, что они хлеб у вас перед носом спрятали? В трактире усы мочили, бисово отродье?

– Никак нет, затемно выехали, – вскинул голову Славкин, – вот те крест, атаман! На зорьке уже к околице подъехали, а хлеба уже нема.

– Да то обратно красные Мстители предупредили, – встрял в разговор Пасюк. – А нас глянь, батька, вилами встречают! – казак указал на раненого хорунжего.

– Мстители? Опять Мстители! – Бурнаш забегал перед строем казаков, снова вскипая яростью. – Видели их? Воевали? Они вас вилами испужали?

– Да то баба сумасшедша была, – усмехнулся Пасюк, – бешенной собакой кусанная!

– Баба!? Сами, как бабы стали! Гриня – маузер!

Данька, решив, что дальше тянуть не стоит, принес оружие.

– Только вы, батька-атаман, не стреляйте казаков, – попросил хлопец, подавая маузер.

– Все жалеешь, Гриня? Пороть их надо, да рук не хватает, – сказал Бурнаш, чуть успокоившись. – Запрягай экипаж! Вторая сотня – на конь! Ты, Григорий, со мной поедешь.

– Господин атаман, кони пали, – сказал хорунжий. – Я потому полусотню и взял, что...

– Проклятье! Почему не доложили?

– Думали – оклемаются...

– Дурак ты, хорунжий, – в сердцах сказал Бурнаш, – ровно в салочки играешь.

– Вот, на конюшне нашли, – Пасюк подал атаману бумагу.

"Мстители", – прочитал Гнат и побагровел.

– Собрать здоровых коней! Вторая сотня – на конь! А ты, хорунжий лечись, с тебя спрос впереди будет.

Данька принес атаману пиджак, они сели в поданный экипаж: автомобиль-лондо, запряженный четверкой цугом. Металлические части авто и сбруи сверкали на солнце, а сидения были укрыты дорогим турецким ковром.

– Вперед! – скомандовал Бурнаш, одновременно давя на автомобильный клаксон.

Всадники, чьи ряды пополнились новыми товарищами, быстро двинулись в обратный путь. С одной стороны их ободрило присутствие самого атамана, с другой – они старались скрыть перед ним страх, внушаемый таинственными мстителями. Последнее время бурнаши постоянно натыкаются на ловушки и неприятности, приготовленные этими неуловимыми врагами. Не исключено, что в станице их ждет новый сюрприз, и от этого делается как-то зябко даже под палящим солнцем.

Всю дорогу Бурнаш проповедовал что-то об идейном анархизме, а Данька мучительно размышлял: догадались ли ребята, что бандиты могут вернуться в станицу? До сих пор повторных налетов атаман не устраивал, но, видно, его терпение лопнуло. Теперь он не оставит без внимания ни малейшей вылазки Мстителей. Значит, следует быть еще осторожней.

Сотня настороженно вступила в притихшее село. Даже ребятишек не было видно на улицах. Бурнаши озирались, опасаясь засады. Данька старался разглядеть хоть кого-то из друзей, но тщетно. Атаман сигналом клаксона остановил свое войско на деревенской площади.

– Слушай мою команду: всю станицу согнать сюда! Тех, кто вилами махал, особливо ту бабу – взять под арест и приволочь на площадь. Пускай другие знают, как не слухать батьку Бурнаша. Все амбары спалить, а помощничкам "мстителей" всяких – и хаты заодно. Кто драться будет – стреляй не глядя, я так велю! Ясно?

Бандиты рассыпались по станице собирать народ. Загорелись амбары, заголосили бабы...

Данька прошелся вокруг площади, но никакого знака Мстителей не услышал, никто не прокукарекал. Значит, ушли друзья в лес на базу.

Вокруг машины собралась порядочная толпа селян: старики, бабы, да ребятишки. Цепь казаков огораживала их – чтоб не разбежались. Отдельно, при карауле, стояли шесть человек арестованных – уже в кровоподтеках и царапинах, видимых сквозь разорванную одежду.

– Братья станичники! – громко сказал Бурнаш, встав в автомобиле. – Да, – братья! Потому что верю вам и прощаю все! Не могли вы, станичники, сами додуматься батьке Бурнашу мешать в справедливом бою с красными собаками! То злые люди подбили вас на нехорошее дело! Правильно?.. – толпа промолчала. – Вот стоят шестеро – они тоже братья мои и сестры. Только еще сильнее обманутые красными "мстителями". Этого я простить не могу... Если каждая баба на казаков с вилами бросаться станет

– куда это годится?

– Ничего, мужья наши вернутся – они вам не вилами пригрозят! – крикнула одна из арестованных женщин.

– Тебя как зовут? – спросил атаман.

– Анисья.

– Вот, Анисья, грозишь ты мне, вилами из-за угла, коварно, хорунжего моего ранила – а я на тебя не обижаюсь. Мне жаль тебя – такая ты обманутая! Что тебе красные дали? Ничего! А я тебе, хоть ты и преступница, жизнь дарю! И другим таким же врагам батьки Бурнаша – тоже. Но не запросто так. Слышите, станичники?! Если к завтрашнему полдню доставите мне в Липатовскую двадцать подвод с пшеницей – отпущу я их на все четыре стороны. А нет – не обессудьте! – атаман развел руками.

Бурнаш сел и клаксоном дал сигнал к отправлению.

– Будь ты проклят, ирод! – крикнула Анисья.

Пораженная толпа станичников молчала. Арестованных связали, посадили на две телеги и повезли в Липатовскую. Впереди колонны, как обычно, двигался экипаж атамана, довольные бурнаши ехали следом. Ух, и голова у батьки, вот голова! И простил всех, и так дело повернул, что сами крестьяне ему пшеницу к штабу доставят. Голова!

Спасибо за чтение

Вернуться к книге