Не по уставу

Пролог. Эшелон

Вологда, железнодорожный вокзал 8 октября 1941 года. Толпа молодых людей и девушек в военной форме, провожающие матери, которые не могут сдержать слез, улыбки, разговоры, объятия, поцелуи. Только что обученные новобранцы отправлялись на Ленинградский фронт. Девчонки с огромными винтовками, неловко ходящие в сапогах, но каким энтузиазмом и задором горели их глаза. Парни, не желающие ударить в грязь лицом перед ними. Все грузились в общие вагоны с простыми деревянными скамейками, да полками для вещей.

Саша зашла одной из первых. Очень не хотела видеть слез матери, которая пыталась отговорить дочь от войны всеми правдами и неправдами. Прошла вперед, а полвагона уже занято солдатами. Видать, до того еще сели. Ярославль, а может, еще откуда-то дальше. Смотрят, кто серьезно, кто с усмешкой. Еще бы: Саша росточком-то метр с кепкой, тощая, большеглазая, дай Бог пятнадцать на вид, даром, что в мае восемнадцать отметила.

- А что, теперь и детей берут? – поинтересовался рослый вихрастый парень с треугольничками сержанта в петлицах, да сам и расхохотался собственной шутке, глядя на угрюмую девчонку, - давай помогу тебе, Воробушек, - закинул ее рюкзак на полку, нашел место.

- Я вам не Воробушек , а Голубева Александра Яковлевна, рядовой 73 зенитно-артиллерийского полка ленинградского корпуса противовоздушной обороны. И мне восемнадцать с половиной.

- Ишь ты, - усмехнулся смазливый боец с тоненькими щегольскими усиками, - не воробушек, а целая голубка. А Пашка то наш с ходу себе кралю завел, ишь шустрый, что твой елец, - солдаты дружно засмеялись.

- Не обижайтесь, товарищ Голубева, я вот – Ельцов Павел Петрович, сержант из артиллерии. А это - указал он на смазливого, - Федька Гусев. Почти коллеги, стало быть, - заговорил было внезапный помощник, но видя ее угрюмое лицо, возвратился к своим. Как и его товарищи помогал расположиться другим девушкам, да так, что вскоре в вагоне стало совсем тесно.

- Зато с девчатами то веселее ехать, - озорно улыбнулся веселый чернявый Вася Рыбин, доставая гармонь. - А коли веселья хотите, так играйте, петь будем, - не осталась в долгу Зинка Матросова, красивая, статная, когда-то самая модная девица в их швейном училище.

- Отчего же? Можно и спеть, - лихо заиграл веселый мотивчик гармонист.

***

Младший лейтенант кавалерии Еремей Лютый доехал до вокзала с Гречиным, служившем при госпитале инвалидом. Всю дорогу он шутил, и рассказывал свежие анекдоты. Лютый не считал себя хорошим знатоком чужих душ, но ему было известно, что семья Гречина оказалась перед войной на Полтавщине, что сам он с большим удовольствием уехал бы на фронт, но куда годится боец без кисти, с жутковатой клешнёй вместо левой руки?

Поэтому за шутками рябого бойца Лютый чуял глубокую и неизбывную боль души. Тепло простившись, сунул на прощание пачку «Казбека»- всё, чем мог отблагодарить за быструю и лёгкую дорогу. Всяко, на машине лучше, чай, не свои ноги топтать.

На вокзале как обычно - не было где упасть яблоку. Тем не менее, благодаря врождённой ловкости, быстро удалось разузнать, который поезд отбывает под Волхов. Дольше пришлось побегать за начальником поезда. Немолодой белорус с ввалившимися от постоянного недосыпа глазами, внимательно изучив приписное и командирскую книжку, тут же отправил прибывшего в седьмой вагон, снабдив бойцом для сопровождения. Возле самого вагона, отрекомендовал проверяющим документы бойцам, и вскоре младший лейтенант вступил в полумрак вагона. На мгновение, повинуясь какому-то странному чувству, достал из кармана зеркальце, с которым не расставался, и глянул на себя.

Тёмные волосы с пробором, аккуратные усы, прямой нос. Лихой да боевитый командир, даром, что росту небольшого. И шашка на месте, и кобура с длиннющим трофейным "Люгером".

На самом деле, он был из тех командиров, что стремятся выглядеть опрятным всегда, но сейчас на мгновение вспомнил, что это зеркальце не раз и не два выручило его в бою, позволяясь оглядеться на поле боя, и оценить ситуацию.

Спрятав зеркальце, отправился искать подходящее место, и почти сразу же его отыскал – спасибо заливающейся гармошке. Лютый был уже опытным военным, и знал, что с музыкой ехать веселее. Сидящие на месте бойцы, завидев командира, тут же вскочили, даже гармонист. Лютый ответил на приветствие, отрекомендовавшись:

- Здравия желаю, товарищи артиллеристы. Командир взвода управления батареи 109-го кавалерийского полка 27 дивизии младший лейтенант Лютый. Место найдётся?

Место нашлось, но не совсем там, где он думал. Бойкая девчонка-красноармеец, задорно улыбнувшись, отодвинулась к окошку:

- А и садитесь, товарищ младший лейтенант, - весело произнесла она, - в темноте да не в обиде. Рядовой 73 зенитно-артиллерийского полка Матросова Зинаида!

Её соседка напротив: худенькая и с серьёзным лицом, смотрела в окно, о чём-то задумавшись. Казалось, она и вовсе ничего не замечала. Зато остальные девушки оживились при виде молодого командира. Подшучивали, шептались. А поезд тем временем тронулся.

- А коли к девчатам не хотите, так я готов поменяться с вами, товарищ лейтенант, - подмигнул и улыбнулся гармонист, рядовой Рыбин, продолжая наигрывать знакомый мотив.

- Вольно, бойцы. Хорошая шутка, красноармеец! - улыбнулся Лютый, ловко сняв перевязь с шашкой, и занимая место рядом с Матросовой, глянул на гармониста:

- Играйте, играйте, чего остановились? С музыкой и прекрасными девушками и дорога веселее.Красноармеец подмигнул, расправив плечи:

- В честь новоприбывшей красной кавалерии, что сыграть, товарищ младший лейтенант?

На мгновение, сердце Лютого сжалось, поскольку он снова вспомнил о той, от кого его уносит поезд, но тут же взял себя в руки. "Командир не должен выказывать печали, и всегда быть бодрым" - всплыли в памяти слова деда.

- А сыграйте "Вам возвращая ваш портрет". Знаете?

- Сейчас, попробую, - взял пару аккордов, начал:

- Вдыхая розы аромат, тенистый вспоминаю сад...

Песня была Александре незнакома, но она невольно заслушалась. Золотая медалистка музыкальной школы, она прекрасно играла на гитаре и пианино, а ещё часто солировала в хоре, имея звонкий певческий голос. Музыку она любила, но не терпела фальши. А тут и гармонист играл хорошо и пели неплохо. Хотя, под ситуацию бы больше подошло что-то бодрое, боевое, как ей казалось. А вот Танечка Чижова аж заплакала. Она всегда была сентиментальная, стихи любила. Зинка прямо жалась к новому лейтенанту. Ну да, эта своего не упустит. Порой Саше хотелось быть такой же яркой и красивой, чтобы столько же поклонников. Она вздохнула. Нет, если уж честно, то никто ей кроме Ванечки не нужен. И где он там теперь? Давно уже на фронте. И не встретятся ведь. Она в другую сторону едет.

А неугомонный Ельцов, тряхнув чубом, запел сильным звучным голосом:

"Дан приказ: ему - на запад, Ей - в другую сторону... Уходили комсомольцы На гражданскую войну."

Ему подпевали. Знакомая всем песня. Комсомольская. Саша и сама не заметила, как внезапно громко пропела ответ девушки:

"Я желаю всей душой, — Если смерти, то - мгновенной, Если раны - небольшой.

А всего сильней желаю Я тебе, товарищ мой, Чтоб со скорою победой Возвратился ты домой".

И так громко и звонко у неё получилось, что уже все на неё смотрели. Ох. Лишнего внимания она не хотела.

- Сашка то наша в хоре солистка, хоть и тихоня, а музыкальная школа с отличием. Интеллигенция, одно слово, - шепнула лейтенанту Зинаида.

Подпевал и сам младший лейтенант, поскольку знал, что песня здорово объединяет людей, помогает в самых тяжёлых обстоятельствах. Вспомнил ночные переходы из окружения, и привалы, где еле слышно, вполголоса, люди пели, и это помогало сознавать, что ты - не беглец из разбитой части, а всё ещё боец Красной Армии.

Когда Саша допела, Лютый не удержался, и зааплодировал:

- Браво! Красноармеец, да у Вас талант!

- Да что вы, товарищ лейтенант, меня просто хорошо учили, - скромно ответила Саша. Но от неё уже не отстали, просили спеть ещё что-то, а там уж и до танго дошли:

"Расстаемся, я не стану злиться, Виноваты в этом ты и я... "

- Ой, девочки, как плясать то хочется, - проговорила пухленькая и подвижная Верочка Сорокина. Их главный массовик-затейник. Александра допела танго, чётко, безупречно, как её учили, вот только наверное, без того огонька, что присущ более взрослым и зрелым людям или тем, кто уже испытал настоящую любовь. А в вагоне замолчали. Бойцы думали о тех, кого оставляют ждать. Тот же Пашка Ельцов вспоминал свою Глашеньку, невесту. Как вернулся с финской войны, так и пошёл мастером на завод у себя в Ярославле. Станки налаживал, потому как образование имел, да и руки золотые. А Глаша в бухгалтерии работала. Сочная, с пышными формами, с косой толщиной в руку. Эх... Жениться бы, детей растить, а тут немец полез. Да кто, кроме них? Выходит, что и некому.

- Товарищ лейтенант, не угостите девушку сигареткой? - прервала тишину Матросова.

- Угощайтесь, - кивнул Лютый, достав портсигар, раскрыв, продемонстрировал аккуратный ряд самокруток, и женскую фотографию. Танго снова вызвало воспоминания, обострив чувство расставания. Лютый снова огляделся на мальчишек и девчонок в гимнастёрках, и сердце сжалось так, что ему осталось лишь обругать себя. Он уже бывалый, битый командир, а те, кого война оторвала от семей, от родных, не были солдатами. Хлеборобы, сменившие плуг на винтовку, трактористы, кому придётся идти в бой вместо разбитой гордости РККА, вместо кадровых танковых частей, девочки, которым бы гулять под луной, любить и мечтать...

Нельзя раскисать. Он - командир, он уже бил врага. Он знал его в лицо, и сделает всё, чтобы те, чьи судьбы окажутся в его руках, вернулись домой с победой.

Зина взяла сигарету и вышла в тамбур. Компанию ей внезапно составил гармонист. Весёлый, кудрявый, черноволосый с красивыми тёмными глазами. Никто бы не сказал, что рядовой Рыбин несколько месяцев назад выгнал из дома гулящую жену, пытавшуюся с его же братом, пока сам он работал в колхозе на посевной. Двое мальчишек у него осталось, жили с его матерью. А ту, беспутную, велел и близко не пускать. А уж как её любил когда-то. Эх Маша, Маша...

Шутил, смеялся, заигрывал с девчатами. И Зина смеялась в ответ. Она рано узнала что такое жизнь: детдомовка, родителей не помнила, зато рано поняла, что красива, а красивых любят. Вот и наряжалась, крутила хвостом перед парнями, надеясь на богатого жениха. Хлебнула в уже горя, красивой жизни хотелось.А в вагоне уже и не молчали б:

- А что там на войне? - спросила внезапно Вера. И все девчонки прислушались, всем хотелось знать. Даже певунья Саша, теперь сидевшая рядом с лейтенантом, смотрела на него с интересом, а не как обычно отвернувшись к окну.

Лютый ответил не сразу, стараясь подобрать слова. Глядя в чистые глаза молодых ребят чуть младше его самого, он был старше их всех на две войны, и не имел права солгать.

- Скажу так, товарищи ребята, - выдохнул он, - Враг нам достался сильный и свирепый. Враг, уже поставивший на колени всю Европу. Но и этого врага можно бить, - Лютый сжал левой ладонью рукоять шашки, так что костяшки побелели, - Враг, которого нам необходимо убить. Готовы слушать?

Все слушали, даже Ельцов, который и сам повоевал в финскую. Да что ему - работяге с завода, пусть и мастеру наладчику, знать об этом новом враге? Все же уверены, что победим скоро.

- Первое, что любит наш с нами враг - послать пикировщики. Товарищи-зенитчицы, вам это будет полезно. Резко снижаясь, эти самолёты точно наводятся, и сбрасывают бомбы. А чтобы было пострашнее, на самолёты ставят специальные сирены, которые жутко воют при этом. Второе, что любит немец - забрасывать снарядами. Основной калибр - стопять миллиметров. Лупит так, что земля трясётся. А уж потом, когда впереди всё перемешано, пускают вперёд танки и пехоту. И вот до этого момента необходимо дожить, потому что тогда станет ясно, что врага тоже можно убить, и у него тоже кровь течёт. Рассказать, как для меня началась эта война?

- Расскажите, товарищ лейтенант, - ответила Вера за всех.

- Для меня всё началось всё под Могилёвом. Мы двигались по шоссе, когда на нас налетели пикировщики. Мы попытались уйти из-под бомб, но...

Лютый вздохнул, и сняв фуражку, продолжил:

- Близким разрывом меня выбросило из седла. Очнулся, слышу - немцы рядом. Глядь украдкой, как в тумане - ходят, обшаривают мёртвых, добивают раненых. Оглушённых в плен уводят. Лежу я, и чувствую - чем-то завалило. И вонь мерзкая. Снова зырк - вижу, весь в требухе от Сивки своей. А заодно понимаю, что немцев немного на зачистке. Слышу шаги, снова закрыл глаза. Ну думаю, помирать так с музыкой. Сам прихожу в себя, вижу - шашка моя в стороне лежит, чую, на неё немец позарился. А надо сказать, что я когда на довольствие вставал, получил "драгунку", со штыком на ножнах. Нашарил я штык, почуял как немец за шашкой моей полез, да прыгнул на него как рысь. Пырнул я его, вижу - другие спохватились, я не будь дурак - за винтовку, стрельнул в одного, но не попал, зато те красноармейцы, кого они уже в плен определили, очнулись, бросились на фашистов. Вскинулся на меня автоматчик, а на спине у него уже татарин какой-то сидит, душит врага. Стрельнул я другой раз, в подбежавшего - попал, и тут карабин заело. Так что шашками, штыками, да камнями порешили мы ту немчуру, по-быстрому собрали трофеи, да в лес драпанули. А там я ребят из нашей батареи встретил, да не просто голыми, а с двумя пушками. Уже сила, думаем - выходить надо к своим, да по пути гостинцев незваным гостям насыпать. И вот именно тогда мы первый раз немца и побили. Шли лесом, выбрались к дороге - и что-то так место понравилось... Ложбинка, речка, мостик. Тут я и предложил: а давайте-ка попробуем засаду устроить, может замогилим кого, всё нашим полегче будет. Сказать, что у нас вышло?

- Рассказывайте, рассказывайте, товарищ командир, видите, слушают вас, - это вернувшаяся Зина, которая села с другой стороны от лейтенанта, поближе к гармонисту Василию, чуть сдвинув Лютого и прижав его к Саше. Та тут же отодвинулась и вжалась в стену. Скромная. Теперь молодой командир и вовсе сидел среди девчонок зенитчиц, как в малиннике, мог бы пошутить Рыбин, но он внезапно был серьёзен и задумчив. И только Федя Гусев заметил, что Зинаида и Василий украдкой перемигиваются. Заметил, да усмехнулся в усы.

Младшему лейтенанту пришлось чуть сдвинуть на поясе свой огромный пистолет, дабы не беспокоить скромную певунью, и продолжил:

- Окопались мы, подготовили подходящие места для сорокопяток, стали ждать. Сначала не свезло - пошла было колонна, но мы сообразили, что взрывчатки у нас нема, а пять "Праг" и два "Ганомага" раскатают нас в тонкий блин, придётся врага по своим зубам ждать. Ждём, видим - наши клиенты: лёгкий танк во главе, легковушка, да пара грузовиков с пушками, сзади броневик ползёт. Залегли, ждём, промахнёшься - обнаружишь себя, а на этих танках скорострельные пушки стоят, не успеешь "мама" сказать, как нашинкуют в мелкий бигос. Но навёлся я знатно, прислал ему так, что тот сразу скис. Сафин, который за наводчика на второй пушке был, тоже не сплоховал: броневик спёкся. Смотрим: легковушка уйти пытается, а из грузовиков пехота полезла. Машину мы из пулемёта остановили, а осколочными по грузовикам прислали. Злые мы были тогда... В общем, всех перекокали, пленных не брали, да и куда их? А в той легковушке раздобыл я вот этот пистолетище, планшет с документами, сумку с харчами. Собрали мы, что могли полезного, что не смогли собрать - испортили окончательно, пошли дальше, на второй день соединились с другими окруженцами. А потом и своих повстречали - когда казаки Доватора немца по тылам наказывали, пятнадцатого августа. Тогда же меня и ранило, отправили в Вологду. А теперь вот с вами еду! - чуть улыбнулся Лютый, - Снова на фронт.

- А многие из ваших погибли, - серьёзно спросила Саша, в бедро которой таки упирался пистолет лейтенанта. Её это не очень смущало, скоро придётся иметь дело с любым оружием. Воевать же едет.

- А я вот про финскую вспомнил. Окопы, полные воды, вши, болячки, - подал голос Ельцов, - порою так сыро, что сухим-то и не бываешь никогда. Я в финскую в пехоте был, на срочной службе. К концу вот в артиллерию перевели, сержанта дали, как узнали, что с техникой знаком. Гаубицы у нас были 203-мм, так вот следил, за их обслуживанием, чтобы работало все, как часы. А всё одно, лучше у нас, чем в окопе гнить. Только знай, стреляй метко. Да тут от командира батареи многое зависит. Ежели он грамотный, то и расчёт у него целый. А ещё от вас, зенитчицы, чтобы самолеты не долетели, разбомбить не смогли. Хотя, в поле то вас не отправят, а в городе хоть в домах жить будете, дело то к зиме.

- Паша!Товарищ лейтенант, застращали же всех девчат то. А ну-ка! - Рыбин вновь взялся за гармошку, да как запел, весело, с огоньком, озорно поглядывая на Зину из-под густых чёрных бровей:

"Как много девушек хороших, Как много ласковых имен, Но лишь одна из них тревожит, унося покой и сон, Когда влюблён... "

Рядовой Матросова заулыбалась, даже чуть покраснела.

"Ишь ты! - подумал Ельцов, - вот кто кралю то себе отхватил! " Но он радовался за товарища, ведь и сам был влюблён.

Младший лейтенант хотел было сказать что история была лишь для того, чтобы молодёжь поняла, с чем ей предстоит столкнуться, но не стал, ощутив что будет глупо выглядеть. Так что лучшим будет сохранять лицо, продолжать говорить с людьми.

- Считайте сами, - Лютый повернулся к Саше, - Всего нас собралось шестнадцать. В бою у дороги погибло двое ребят из пехоты. Когда к другим окруженцам вышли, под моей командой уже почти сорок было. Сапёры, танкисты, даже сбитый лётчик был. Вышли к своим тридцать три...

Тут он заметил, что пистолет всё равно мешает девушке. Пришлось вообще его передвинуть на бедро:

- Простите, пожалуйста, - извинился, глянул на певунью, уловив в её чертах что-то знакомое. У него было чёткое ощущение, что он где-то видел её, но где? И вспомнил. Как-то раз, в гостях у Марины, среди многих фотографий он запомнил одну, где она была с подругой, и подругиной дочерью...

- Простите, пожалуйста, - вновь извинился он, - Ваша фамилия Голубева, верно? Вы ведь знаете Марину Ланскую?

- Тётя Марина? Да, подруга моей мамы. Моя мама - актриса, в театре играет. У неё много друзей. Отец машинист поезда, в разъездах постоянно, а у нас дома всегда люди были. То спектакль отмечали, то обсуждали что-то. У нас же отдельная двухкомнатная квартира на Советском проспекте, вот и собирались все у нас. Мама любила, чтобы я пела перед гостями, вот, мол, какая у меня дочь талантливая. По моим стопам пойдёт, а я а швеи пошла в училище. Такой скандал тогда был! А мне думается, что шитьём я больше пользы принесу, чем пением.

- Надо же! - оживился Лютый, повернувшись к Саше, - Удивительно, как порою тесен мир...

Он снова достал портсигар, раскрыл, передав Саше так, чтобы она какследует рассмотрела фотографию. Та кивнула:

-Ну да, тётя Марина. Вы её родственник? Племянник, может быть? А так, я не курю, извините, - вернула она портсигар владельцу.

- Не родственник, - очень корректно ответил Лютый, убирая портсигар. Будь они одни, он бы смог выразиться понятнее, но при скоплении людей так делать нельзя из уважения к женщине, тем более что память о нескольких неделях, проведённых вместе с Ланской оставалась для Лютого маяком, светящим с родного берега. Уезжая из Вологды он знал, что напишет ей при первой же возможности, а если удастся - приедет к Марине в отпуск. Странной иронией было то, что ребятам с девчатами, что ехали на фронт, война перемешала жизни, оторвав от дома, от юности со всеми её обещаниями счастья, а его, младшего лейтенанта Лютого, познакомила с женщиной, которая его полюбила. И даже то, что она была его старше, никак не останавливало.

- А я, с вашего позволения, отойду покурить, - Лютый поставил рядом с Сашей рюкзак, вышел в тамбур и закурил, чиркнув трофейной зажигалкой

Саша ничего не ответила. Её смутила реакция лейтенанта, сложно было представить, что он жених тёти Марины, но судя по всему, так оно и было. Странный человек, а кто для неё не странный? Может, тот Вихрастый Ельцов, так часто поглядывающий в её сторону, после того, как она с ним спела? Или боец с усиками и горящим взглядом. Но ведь не женихаться они едут, а фрица бить. Не понимала Саша, что эти шутки и лёгкие заигрывания словно возвращали к прежней мирной жизни, когда они просто собрались на танцы и песен попеть. Она всё о своём Иване думала. А ну как и он хорошеньким девушкам глазки строит? Да нет, Ваня не такой. Он надёжный, с ним ничего не страшно. Сколько писем ей из училища писал… И любит он только Сашу, сам про то говорил, когда на поезд его провожала. Обнимал, поцеловать хотел, да она отвернулась. Стыдно же так при людях то, да до свадьбы. А потом долго рукой махал, глазами своими синими, как небо глядел, и она глядела, провожала, но не плакала. Нельзя плакать, она должна быть сильной.

Тем временем в вагоне устали петь, достали домашние гостинцы. У кого пироги, у кого яйца варёные, кто-то сало с хлебом и картошку печеную. Целый пир. Саша тоже развязала мешочек с шаньгами с картошкой, румяные, красивые, мать с собой подала. А уж пахнут как. Вмиг разошлись, но для лейтенанта тоже одну припасла. Вот женится на тёте Марине, будут к ним в гости ходить. Дядей поди звать его будет, негоже голодным оставлять.

В это время Лютый докурил одну папиросу, не удержался - взялся за новую. Ему не давало покоя сознание того, что он должен, просто обязан хоть чем-то, хоть как, но помочь им, впервые надевшим военную форму. Помочь понять своё новое ремесло, освоиться с сознанием того, что теперь все они - военные люди. Думал, и не находил ответа. Докурив, решил что будет как будет, главное - момент и вернулся в вагон, где вовсю шла трапеза. Не желая оставаться в стороне, добыл банку крабов "Снатка", кусок копчёного окорока, завёрнутый в бумагу, чай, кулёк рафинаду.

- Угощайтесь, - предложил Лютый соседям, глянул на Сашу, - берите, не стесняйтесь!

- И вы берите, - подала шанежку.

Все ели вместе, кто что хотел. Вот уж действительно коммунизм. Выданный паёк даже не тронули, ни к чему, пока домашняя еда имеется. Саша почти освоилась, с улыбкой смотрела на воркующих Василия и Зинку, не зная, что та уж шепнула своему кавалеру, что вот де Сашка тихоня, да скромница, а уж и лейтенанта и сержанта захапала. А Ельцов и правда поглядывал порой на неё. Верочка и Таня тоже говорили с бойцами. И Лида - самая старшая из них двадцати двух лет, уже успевшая потерять на войне мужа, а дома двое детей, даже она оживлённо говорила о чём-то с Гусевым. А кто-то ехал молча и просто спал. Не всех Саша запомнила. Да и темнело уже, осень, ночь наступала рано. А тут уж к городку Череповец подъезжали. Там сейчас тоже госпитали, как и в Вологде.

Лютый в основном слушал, но большую часть времени что-то черкал в своём блокноте, иногда правя карандаш странным выкидным ножиком. От внимания лейтенанта не укрылись красноречивые взгляды, которые Ельцов бросал на Сашу, и на самого лейтенанта. Конечно же, ему было невдомёк и то, что сама Саша сейчас думает про своего жениха, равно как и младший лейтенант думал об оставшейся в Вологде женщине. На подъезде к Череповцу Лютый отложил блокнот, и снова вышел в тамбур, покурить.

- А угостите ещё, сигареткой, товарищ лейтенант, - произнесла Зина, выходя следом. Она была одна, без кавалера. Макияж, духи, как и не на войну. Стройная, подтянутая, со светлыми кудрями, с таких открытки рисовать. - А на Сашку то нашу не смотрите, - подмигнула лейтенанту, - у неё жених на фронте, а она девка правильная, верная. Ну или скучная, уж как сами считаете. Ванька то её спортсмен, красавец, блондин, а улыбка... Все девчонки с ума сходили, а он вот выбрал мышку серую, едва до груди ему дотягивает росточком. Да так всё и с ней, защищал, опекал, пока в военное училище не пошел. А она как и не понимала счастья то своего, всё на расстоянии парня держала. Да как пятнадцать лет, а не девятнадцать почти. Но замуж вот за него собирается, все у нас про то знают. А у Ельцова невеста в Ярославле осталась. Он уж так, похоже, как Иван, опекать Сашку вздумал малохольную.

- Забавно, - улыбнулся младший лейтенант, - За что только не примут обычную любезность?

Лютый раскрыл портсигар, протянул Зине, - Угощайтесь!

Про себя он уже понял, что Зина вышла явно не за сигаретой.

Она затянулась, картинно выпустила дым, хлопая длинными ресницами:

- А что, товарищ лейтенант, вас ждёт кто-нибудь, или маетесь одинокий?

- Ждёт, - продолжая улыбаться, ответил Лютый, - А Вас?

Он смотрел на Зину, и про себя думал, что не будь в его жизни Марины, разговор бы строился иначе. Красивая, смелая... Что-то с ней станется, кого оставляет дома? Интересно, она не заметила фотографию в портсигаре, или просто сделала вид?

- А меня никто не ждёт, - выдохнула Зина, очаровательно улыбнувшись, - любила одного, да он женатым оказался, вот и пошла на войну, подальше, чтобы такую важную персону не стеснять. А ты симпатичный, ухоженный, мне такие нравятся, жаль, что занятой, ну что ж, - стрельнула глазками, затушила окурок и щелчком отправила его в окно поезда.

- И вам доброго вечера, - вслед Зине пробормотал Лютый. Он не был ни скромником, ни недотрогой, но у него была Марина, которой он верил, и чьи глаза он видел перед собою как наяву. Она не была юной и яркой, как Зина, но Лютый снова и снова вспоминал осторожность первых слов и неожиданную страсть, когда они впервые остались вдвоём, интеллигентный уют её жилья, запах её кожи, тепло её рук...

А ведь сейчас и обратно не пойдёшь, могут неверно понять. Придётся курить дальше

Поезд остановился. Череповец. Что-то загружали, подвозили. Новых людей не подсело. Многие вышли размяться, вышла и Саша. В сапогах ей было неудобно, кажется, мозоль натерла, но она стойко терпела.

Её хромота насторожила Лютого. На перроне, он тихо шепнул ей на ухо:

- Красноармеец, что с ногой?

- Кажется натерла, дядя... Ой, извините, товарищ лейтенант! Ничего, ерунда. Пройдёт всё.

- Так не пойдёт, - помотал он головой, - Пошли к санинструктору.

- Не надо, ерунда это. Не обращайте внимания, - Саша стушевалась и пошла обратно к вагону.

- Красноармеец, Вы не поняли. Это не просьба, а распоряжение старшего по званию! - прошипел Лютый. Он уже догадывался, что стряслось у Саши, но должен был убедиться.

- Вы представляете себе, что будет с больной ногой после суток марша? Крови полные сапоги натечёт. Как вы с такими ногами воевать будете?

Саша обречённо отдала честь:

- Есть, товарищ лейтенант, - и покорно побрела с ним.

Санинструктор отыскался в соседнем вагоне. Им оказалась усталая, чуть полноватая еврейка лет сорока.

- Санинструктор Флейшер, Роза Соломоновна. Здравия желаю, товарищ младший лейтенант. Что у вас?

- Не у меня. Осмотрите красноармейца, - Лютый подтолкнул Сашу вперёд.

- Ну-с, милочка, разувайтесь, - Тоном, не терпящим возражений, распорядилась Роза Соломоновна

Саша поморщилась и сняла сапог. Водяная мозоль на пятке, большая, болезненная. И чулки в сапогах.

От увиденного Лютый аж присвистнул, а у Розы Соломоновны запотели очки.

- Красноармеец Голубева, - еле выговорил Лютый, едва сдерживаясь, чтобы не заорать, - Кто. Вас. Так. Учил. Носить. Сапоги?

- Это вредительство, - опустошённым голосом заявила Роза Соломоновна, протирая очки

- Я не умею с портянками. Не получается у меня, - ответила Саша, чуть не плача.

- И много таких, неумелых у тебя в выпуске? - Тем же ледяным голосом поинтересовался Лютый, но санинструктор замахала на него руками:

- Лейтенант, ну что вы такое делаете? Тут помочь ребёнку надо, а не шипеть как старый чайник! Красноармеец! А ну садись, горе луковое, несчастье моё и ногу давай! - повернулась она к Саше, - А уж потом, - стала приговаривать, как маленькой, - Тётя Роза и товарищ командир всё тебе объяснят!

- Да какой я вам ребёнок, мне девятнадцать почти. Не знаю, кто ещё не умеет, я никому не говорила, что у меня не получается, - Саша говорила уже спокойно, на лейтенанта она старалась не смотреть. Тоже мне, дядя.

- Ребёнок как есть! - не унималась Роза Соломоновна, ловко обрабатывая мозоль, - Ты же на первом марше кровь из сапог выливать будешь, а второго не будет, потому что начнётся такая гангрена, что хоть отрезай к чёртовой матери, и горюй как в песне Вертинского! Товарищ командир, не найдёте пару новых и чистых портянок? Ай, ладно, грабьте несчастную тётю Розу, - махнула рукой, полезла в какой-то шкафчик, добыла пару бязевых кусков ткани, сунула в руки Саши, - На! А товарищ лейтенант тебе наглядно покажет, как это делается!

- Не нужно, мне ребята в вагоне покажут. Наверняка, у товарища лейтенанта есть и другие дела, - ответила Саша. Она всё ещё не считала обычную мозоль проблемой. Вон сколько раз новыми туфлями ноги натирало и ничего, привыкала же.

- Красноармеец Голубева, - выдохнув, проговорил Лютый, - Отставить пререкаться. Смотри и делай как я! - С этими словами он ловко стащил левый сапог, размотал портянку и расстелил её на полу, умостил на неё худую ногу, взялся за края портянки, - Делай как я! - повторил.

Закусив губу, Саша повторила его действия. Ничего не получалось. Ну дались им эти портянки? Неужели в красной армии нет носков?

- Запоминай, и делай как я, - тем временем приговаривал Лютый, раз за разом, медленно повторяя действия, следя как получается у Саши, - Вот тут подтяни, вот тут чуть туже... За пару часов кирза протирает любые носки, а портянки как деды наши нашивали, не глупее нас люди были. Переходил реку? Вылил воду, снял портянки, выжал, снова надел. На привале развесил, просушил, снова надел. Запомни, Саша - мозоль, любое промедление на войне может тебя убить. А хуже того, подвести твоих товарищей!... Так, во-о-от, молодец! Давай ещё раз!

Александра уже устала мотать эти тряпицы на ноги, но послушно повторяла. Хотелось уже просто вернуться в вагон и отвернуться к окну. Надо же было так попасть. Раза с десятого у неё получилось, как надо, но он всё равно был недоволен, заставил переделать. Что же. Пусть так. Намотала, надела сапоги. А вроде и правда удобнее. Вот только не привыкла она - домашняя девочка - к такому обращению. Неужели, и там, на фронте так будет?

- Ты слушай, дочка, слушай товарища командира, - ласково сказала санинструктор, - Он тебя плохому не научит. Ну всё, вроде молодец. Погоди, я тебе кое-каких лекарств дам, и скажу что делать...

Быстро и доходчиво объяснила всё, что нужно делать с ногой, и как обрабатывать ранку.

- Всё запомнила?

- Так точно, запомнила, спасибо. Разрешите вернуться в вагон? - Саша встала на ноги.

- Ступай с богом, - махнула рукой санинструктор. Лютый терпеливо дожидавшийся рядом, сказал:

- Пойдёмте, красноармеец.

Саша покорно пошла с ним, нога уже почти не болела. Стояла глубокая ночь, поезд вот-вот тронется.

- Вы не обижайтесь, а мотайте на ус, - Доверительно проговорил Лютый, шагая рядом, - На войне, как в сказке, чем дальше тем страшнее, и погибнуть можно по любой глупости. Учитесь военному делу, учитесь. Вы по какой специальности курсы закончили?

- Я наводчик. Цель по координатам поймать, попасть, у меня хорошо получалось. Говорят, глаз зоркий и чувство расстояния хорошее, - сказала Саша, - хотела в снайперы, да у нас только на зенитчиц учили.

- Добро, - кивнул Лютый, - Как дойдём, я тебя по теории погоняю. Я не зенитчик, но кое-что помню, чему учили. Принципы, в общем, одинаковые.

Когда они вернулись, Лютый с удивлением увидел, что в вагоне прибавилось людей. Высокий, чернявый кавалерист, с кубиками старшего лейтенанта и блестящим орденом Красной Звезды что-то весело рассказывал попутчикам, а Лютый, с каждым шагом словно бы замирал, не веря своим глазам. Когда они поравнялись, он обронил:

- Арнаутов... Валера?

Тот обернулся, широко раскрыв глаза:

- Ерёма... Живой!

Стартанув с места, столкнулся с маленьким командиром, облапил его, аж поднял почти к потолку:

- Живой, живой чертяка, и снова в строю!

Кое-как вырвавшись из объятий, Лютый громко объявил:

- Знакомьтесь, товарищи красноармейцы, это мой однокашник по училищу! Старший лейтенант Арнаутов Валерий Артёмович, отличник боевой и политической...

- Ерёма, да обожди ты! Что снашими, видел кого? - Терпячий погиб, Скоков на Халхин-Голе сгинул, Полещука нафинской снайпер застрелил, про остальных не знаю, - ответил младший лейтенант, оказавшийся обладателем старого, полузабытого имени, - Егоза вроде бы в Подмосковье сейчас, я его у Доватора видел. А ты-то как? - Был на финской, - словно ненавязчиво поправил орден Валера, - А меня в сто девятый назначили, командующим первой батареи? - Здорово как! Вместе воевать будем! - А то! Думал, я тебе просто так сгинуть дам? Не-е-т, шалишь - мы с тобой до Берлина дойдём! А это кто? - он глянул на Сашу, - Гляжу, времени не теряешь? - Не говори ерунды, - рассердился Лютый, - Проводил обучение личного состава военному делу. - Правильно, - одобрительно ответил Арнаутов, но в карих глазах его плясали озорные черти, - Товарищи красноармейцы, как у вас, найдётся место?

Потеснились, устроились. Кое-кто уже начал клевать носом. Саша вернулась к своему окошку, где села, уставившись в ночь. Зинаида ещё не спала, сидела с Рыбиным, но строила глазки новому кавалеристу. Верочка тоже слушала истории, остальные зенитчицы дремали. Уморились за день пути и от количества впечатлений. Ельцов сидел молча, тоже, видать, утомился. От Ярославля же ехал. Он как никто знал,что на войне сон станет малодоступной роскошью. Его товарищи негромко переговаривались.

Валера тут же обратил внимание на статную Зину, с ходу отвесив комплимент, обернулся на Лютого:

- Поговорим ещё, расскажешь мне, как...

- Восстановили, хотя и с понижением.

- Понимаю. Потом! - и снова обернулся к Зине. Лютый разместился с Сашей, перелистав блокнот. Саша мельком увидела ровные строчки на французском, карандашный набросок с портретом Ельцова, Веры...

Отыскав чистый лист, Лютый добыл из сумки второй карандаш, передал Саше:

- Ну, давайте начнём с сущности прицеливания!

Да неужели решил экзамен устроить? Ночь же. Но покорно взяла карандаш.

- А зачем мне бумага то? Я на словах объясню, товарищ командир, - как то шло ему такое обращение. Ишь, раскомандовался. А ведь даже не командир ей, всего-то старший по званию!

- Хорошо, - кивнул Лютый, пройдёмся по теории...

К его удивлению, Саша отвечала достаточно уверенно. Он кивал, иногда чертил схемы, объяснял и приводил примеры. Потом как-то увлёкся, и перешёл с зенитного огня на противотанковый.

- Вот это - Т-1, это - Т2, а это - Т3. А вот это - "Прага", чешский танк. Бить надо по боевому отделению, по орудию, но лучше всего в борт, или в башню. Любой зенитки хватит, чтобы отправить его в ад...

Саша слушала, кивала, иногда отвечала на его вопросы и задавала свои. Теперь он казался почти нормальными, таким, как был в самом начале, до того, как узнал про её мозоль. Когда Лютый взял паузу, Саша осмотрелась. Почти все вокруг уже спали:

- Ой, мы же им мешаем, - прошептала Саша.

- Пойдём в тамбур, - Тихо ответил Лютый, про себя подумав, что в целом, девчонку обучили приемлемо. Может быть, не пропадёт, - Долго мучить не буду, тебе тоже спать пора.

Краем глаза глянул на Валеру, который увлечённо рассказывал Зине про финскую войну и охоту за "Кукушками"

Рядовой Матросова выглядела, как всегда картинно. Длинные ресницы, чуть растрёпанные кудри, затуманенные глаза, рука изящно лежит на колене, а порой она прижимает её к пышной груди, обтянутой гимнастеркой. Нога на ногу, как то женственно и дерзко, даже в форме. Саша невольно вспомнила мамины спектакли, вот бы Зинке в актрисы. Такой талант пропадает. А командир склонился к её ушку, почти шепчет. Когда Саша проходила мимо, Зинаида ей подмигнула, она легко улыбнулась в ответ, подавляя зевок. Спать хотелось и не хотелось одновременно. В тамбуре смотрела в ночь за окном, прижавшись спиной к стене. Стояла прямо, отстранённо.

Лютый встал напротив Саши, добыл папиросу, прикурил, глядя на проносящиеся мимо окна деревья:

- Не обижайтесь, красноармеец, если вдруг чего, - Произнёс он немного рассеянно, - Привыкайте: это армия, и это война. Как завещал товарищ Ленин, "Учиться, учиться, и ещё раз учиться". Армия - это сложный механизм, требующий слаженной работы всех его составных частей. Если правильно сработаем, тогда и сами уцелеем, и немца погоним. И к любимым вернёмся, с победой. У вас, я слышал, жених есть?

Саша пристально посмотрела на него. А про Ваню то как узнал?

- Так точно, есть жених. Соколов Иван Фёдорович. Он с начала войны на фронте, где-то на южном направлении. Последний раз писал из Смоленска, а так, давно писем не было. Но я понимаю, занят очень, не на прогулку уехал. Он у меня военный, спортсмен, комсомолец. Добрый очень, заботливый, надёжный.С таким ничего не может случиться, - уверенно сказала девушка, уткнувшись лбом в стекло. И тут же страх схватил за сердце, ну а вдруг, случилось? Нет, только не с ним, не с Ваней.

- Соколов? - неожиданно удивился Лютый, задумавшись, - А ведь припоминаю, был такой. Курносый такой лейтенант, с родинкой на левой щеке?

- Есть родинка, почти как звезда по форме. Вот из-за неё ему и прочили все военным быть. Иди мол, полковником станешь.

- Разведчик он, - улыбнулся Лютый, - Со мной из окружения выходил. Живой, здоровый, даже не ранен. Справный командир, боевой!

- Спасибо вам, товарищ командир, за такие вести, - от радость Саша даже обняла его, но потом отпрянула, когда в тамбур вышли Зина и её кавалер:

- Вот так Сашка, окрутила лейтенанта, - протянула Зинаида.

- Заблуждаетесь, красноармеец. У товарища Голубевой жених-герой, а у лейтенанта своя невеста есть, - Не среагировав на подколку, ответил Лютый, зато Валера оживился:

- Вот так да! А где, кто?

- Марина, - младший лейтенант раскрыл портсигар, - показав другу, - Военврач третьего ранга, в Вологде.

- Красивая. Взрослая…

- А я пойду, пожалуй, - смутилась Саша и проскользнула мимо вошедших. Сигаретный дым она не любила, да и сама беседа не слишком нравилась. Там на сиденье постаралась устроиться, положив под голову платок, и накрывшись шинелью. Ночи на севере были холодные, да и сквозь щели в окнах дуло.

- Вот, возьмите, будет теплее, - подал ей сержант Ельцов шерстяное одеяло. Вы такая хрупкая, как бы не застыли, -

Саша возразила, что она не кисейная барышня, а боец Красной Армии, но тот настаивал, пришлось согласиться, не спорить же и будить остальных, зато согрелась: - Спасибо вам, товарищ, - улыбнулась, а тот широко и по-доброму улыбнулся в ответ. Ну какая ей война, как есть Воробушек.

Вскоре вернулся и Лютый, понимая по красноречивому взгляду друга и статной зенитчицы, что становится лишним, пожелал им доброй ночи, вернулся на своё место. Прилечь было негде, но как опытный солдат, он был приучен спать в любых условиях. Усевшись, поправив кобуру, скрестил руки на шашке, и почти сразу провалился в сон. Сквозь сон он не услышал, как примерно через час, одёргивая гимнастёрку, вернулась Зинаида, а за ней Валера, уселись рядом и задремали. Лютому снилась Вологда, и улыбающаяся, такая родная и далёкая сейчас Марина.

Саша спала беспокойно, непривычно было сидя, даже не заметила, как её голова оказалась на плече у лейтенанта, но так стало удобнее. А посреди ночи приснились ей танки, что идут прямо на них, страшные такие, огромные. Но вот весёлый Ельцов стреляет из винтовки и целый танк подбивает, а остальные начинают палить по нему, убив на месте, а Саша хочет помочь, но зенитка не может прицелиться, потому что координаты должен лейтенант говорить, а он с Зиной обнимается в тамбуре. А танки всё ближе и так страшно, что аж заплакала от бессилия, но спала крепко, не проснулась.

Лютый спал без снов, и открыл глаза примерно с первыми дальними разрывами. "Скоро доедем" - подумал он, глянул на соседние места и мирно спящих соседей, на свернувшуюся калачиком Сашу, прикорнувшую к его плечу, и сердце снова сжалось от сознания, что такая маленькая девочка, почти ребёнок, вынуждена осваивать тяжёлую военную науку.

Почти все вокруг спали, Зины с Валерой на месте не было. Очень осторожно, чтобы не разбудить, отодвинул Сашу. Потянувшись, размял руки, прополоскал рот вчерашним чаем. Забрал свою кружку, сходил сполоснуть её и умыться, прикидывая, чем бы позавтракать. В тамбуре он, как и ожидал, увидел давешних полуночников, о чём-то еле слышно говоривших. Умывшись, вернулся на место, полез в рюкзак, размышляя, чем бы позавтракать.

Саша проснулась от того, что стало холодно и неудобно. Всё лицо мокрое. Плакала? Она не помнила от чего. Ноги затекли от сна сидя. Встала, потянулась, на цыпочках вышла в туалет умыться. Холодно то как, а ведь только 9 октября. И разрывы вдалеке слышно. Поплескав в лицо холодной водой и почистив зубы, вышла в тамбур. К счастью, никого. Светало. Первые солнечные лучи выхватывали жёлтые и красные пятна осенних листьев. Красота то какая. Там, наверное, и птицы проснулись и грибов полно, как и не война. На глаза снова навернулись слезы, словно сейчас она в последний раз встречала мирный рассвет. Смахнула их. Негоже реветь тут, точно девка какая глупая.

Решив отыскать кипятку для чая, Лютый вышел в тамбур, завидел Сашу:

- Доброе утро, товарищ Голубева. Чай будете? Давайте кружку, я кипятку принесу!

- А у меня нет кружки, товарищ командир, я её забыла, но спасибо вам за заботу. Посмотрите только, какой рассвет!

- Так не пойдёт. Красноармейцу без кружки никак. Погодите-ка, я мигом! - Лютый исчез в дверях, но быстро вернулся, протянув Саше затейливую латунную кружку с гравировкой, изображавшей весёлого толстяка с ружьём, в тирольской шапке и смешных коротких штанах,

- Держите, дарю!

- Спасибо, но ведь вам и самому потребуется, разве нет?

- Да у меня своя есть! - весело ответил Лютый, - А вам на счастье. Боевая, практически, трофейная!

- Тогда и вы возьмите на память, - расстегнула гимнастерку и сняла с шеи серебряную цепочку с кулоном в виде четырехлистного клевера: - Она и правда удачу приносит, я всё экзамены с ней на 5 сдала, - положила ему в ладонь подвеску, ещё тёплую от её тела и поспешно застегнулась на все пуговицы.

- Негоже свою удачу отдавать, - покачал головой младший лейтенант, - Но не буду обижать отказом. Эта кружечка тоже счастливая...

Повернулся к окну, залюбовался.

- В Поволжье сейчас осень. Праздники, песни в саду... Как думаете, Марине Эдмундовне понравится там?

- Не знаю, я люблю наш север. Даже не думала никогда уезжать, но если Ваня позовёт, пойду за ним хоть на край света. Если у вас так же, то понравится, - Саша говорила рассеянно, не очень то она была горазда рассуждать о любви. - Да ведь фашистов бы выбить, чего же боле? Там уж будем строить новое счастливое будущее. Может, в гости к вам приедем. Будете не товарищ командир, а дядя Еремей, - она даже рассмеялась. Ворчливый бы дядя был.

- Тогда уж Еремей Симонович...Выбьем, товарищ Голубева, - враз посерьёзнел Лютый, - И не просто выбьем, а разобьём к чёртовой матери. Обязаны разбить за всё то, что фашисты принесли на нашу землю. Так, чтобы духу их не осталось.

Она смотрела на него синими глазами, и верила. А впереди были Ленинград и страшный сорок первый год, который раскидал их всех, кого куда - и девчонок, и мальчишек и бывалых вояк…

Сорок второй. Госпиталь

Никак не ожидал старший лейтенант Лютый, оказавшись в январе сорок второго года, в гаубичном полку в Колпино, что не успеет сделать ничего полезного для прорыва блокады. Последнее, что он запомнил - как стоя рядом с вестовым, собрался отдать команду своему взводу выдвигаться на позиции, и тут свист, удар...

Шов за швом, аккуратно ложились, стягивая красные от крови края осколочных ранений. Тусклый свет жёлтой лампы на жёлтых перчатках врачей.

- Пульс?

- Шестьдесят семь.

- Норма. Следующий!

Руки санитаров подхватывают небольшое, но мускулистое тело, закрывают рану, накидывают лёгкое одеяло. Когда его выносят, с деревянного ящика за дверями операционной вскакивает чернявый боец в ватнике, папахе и с автоматом.

- Как он?

- Жить будет, - буркнул кто-то из-под маски. Боец идёт рядом с носилками, следит за тем, как его командира перекладывают на кровать рядом с какой-то девчонкой в бреду...

- Не тифозная? - встрепенулся боец,

- Не. Простуда, - отзывается санитарка, склонившаяся над горячечной. Чернявый успокаивается, садиться на табурет, смотрит на умытое лицо командира. Он слегка чумазый, несмотря на все старания медсестёр. Волос на лице совсем нет - сгорели, чудом почти нету ожогов на лице. Только чуть левая сторона пострадала, но - ссадины, синяк, не ожоги. Боец нервничает - ему надо идти. Но он терпеливо ждёт, когда командир откроет глаза.

- Димка? - заплетающимся языком спрашивает тот, - Что со мной?

- Снаряд рядом прилетел, - развёл руками Димка,

- Гадство.

- Ага. Командир, твой "парабеллум", чтоб никто не зажилил! - суёт в слабую, влажную руку длинную кобуру. С усилием, кряхтя, командир прячет его под подушку.

- Спас...Спасибо, - еле-еле произносит командир.

- Ты спи, спи, тащстарлей. Без тебя немца не разобьём!

- Ступай, брат, - наркоз сыграл странно, из глаз пошли слёзы, - Давай.

Чернявый боец кивает, идёт через ряд коек, о чём-то шепчется с дежурной сестрой, и уходит.

Сержант 73 зенитно-артиллерийского полка Голубева Александра глядела в тёмное небо в прицел зенитки:

- Скорость 120! Короткими! Цель поймана! Огонь! - это младший лейтенант Матросова, её командир.

Саша стреляет. Промах, ещё, ещё, она ловит темп, словно чувствует фашиста, наводит.

- Стреляй, Саша! - кричит Вера, - ну же, стреляй! –

Попался, да! Выстрел, ещё, ещё, подбит, падает. Не бомбить тебе сегодня ночью Ленинград, проклятый фашист! Вот только второй самолёт ушёл. Тихо, снова тихо. И разрывы. Саша сидит, смотрит в небо, но вскоре её сменяет Зина. Отойти, попить горячего хоть, согреться, мороз то лютый, да ещё сидела недвижно несколько часов. Прилёт! Огонь зенитки, мимо! Ох, рано она ушла. Звук разрыва совсем рядом, удар в спину.

Саша не знала, сколько лежала в том сугробе, как её вытащили тоже не знала. Застудилась, ранена в плечо, вся в крови... Когда несли в госпиталь, только и рвалась обратно в бой. Там успокоили чем-то, что почти ничего не чувствовала.

- Легко отделалась, главное, ноги целы, не обморожены, вот только как бы не пневмония. Уж слишком хрипло дышит, - голоса, как сквозь сон. Как же она устала. К маме бы сейчас.

В себя пришла на тёплой койке, чистые простыни пропитались потом. Жарко то как! Как в бане! Попыталась скинуть одеяло и не смогла. А в горле как огнём жжёт.

- Пиить, - слабо простонала.

Судя по всему, тихий голос Саши не был слышен медсестре, зато его прекрасно слышал Лютый:

- Сестра! - вялым после наркоза языком, проревел он, - Раненый пить просит!

Только и подумал, что голос раненой показался каким-то знакомым.

Санинструктор, которая ещё не успела уйти к новым раненым, поднесла Саше алюминевую кружку с водой. Та пила жадно, захлебываясь:

- Тише, сержант Голубева, не торопитесь, - сестра забрала кружку, поставила её рядом с кроватью, - Оставлю я вас, там везут не прекращая, бежать нужно, - сказала она раненым, уходя.

Медсестра услышала. Это хорошо. Он не знал, кто просил пить, но понимал, что этого кого-то медсестра вряд ли услышит, потому сам позвал её. Голос раненой показался знакомым, но у него снова закружилась голова, и он прикрыл глаза.

Стало лучше. Сознание Лютого постепенно приходило в норму, хотя голова безостановочно кружилась. Жгучая боль была тупой, но терпимой. Он успел вспомнить, как долго просидел в тылу, занимался с противотанкистами - как командир, уже бивший вражеские танки, он многому мог научить пополнение. В боях за октябрь и ноябрь он прибавил к своему личному счёту ещё несколько танков. Как и опыт во взводе управления - всегда стремясь к лучшему, он довёл мастерство "дирижирования", как про себя называл свою работу, до достойного уровня. Достойного - потому что сам себя оценивал он всегда чуть хуже, чем командование. А здесь, всё чего он успел - навести батарею на одну из немецких мортир, вот уже две недели донимавших передовую, до того как по его позиции прилетела "ответка". По большому счёту, он ещё легко отделался - четверых разведчиков убило сразу, остался только Димка, его бессменный помощник и ординарец...

Нескончаемый поток мыслей и воспоминаний прервался голосом медсестры. Он тут же вспомнил смешную, и немного неловкую девчонку в поезде. Сержант? Но Голубевых много. Или всё же...

- Подождите! Скажите, мне ещё долго здесь? Мне нужно обратно к зениткам, - слабым шёпотом проговорила Саша. Горло жгло по-прежнему, ещё саднило плечо, а по ногам словно бегали мурашки. И так жарко. Она всё же сумела скинуть одеяло и даже сесть. Испарина на лбу, пылающие щеки, коротко стриженные спутанные волосы, но глаза горят решимостью немедленно вернуться в бой. Там же девчонки. Они живы?

- Голубева? Ты, что ли? - подал наконец голос Лютый, - Вологда?

- Сержант Голубева! 73 зенитно-артиллерийский, - машинально ответила Саша, спустив ноги на пол.

- Ты, - только и выдавил из себя Лютый, наконец открыв глаза, и повернув голову. Даже как будто чуть прояснилось, - Поезд помнишь? Там ещё Ельцов был, Зина, Вера. Я - Лютый. Вспомнила?

Она покачала головой:

- Зина, Вера! Там снаряд прилетел. Они живые? - смотрела и не узнавала. Какой поезд? Целая жизнь прошла за последние месяцы.

- Поезд из Вологды, - оперевшись на руки, поднялся Лютый, глядя на Сашу, - Как, певунья, научилась портянки мотать?

- Дядя? Ой, товарищ лейтенант? Вы знаете, мне идти надо. Там самолёты же, бомбы, - встала на ноги, пошатнулась от слабости и села обратно. Голова кружилась то ли от жара, то ли от потери крови.

- Куда ты пойдёшь? Ты в медсанчасти, - Несмотря на полумрак и тусклый свет, теперь Лютый рассмотрел Сашу чуть лучше. Не мерещится ли? Может, это вообще какой-то бред, контузия?

- Ты в медсанчасти, - повторил Лютый, - От больного на передовой толку нет, обуза одна. Ты же уже сержант, должна понимать. Ложись, не добавляй работы медикам!

Оставшись без одеяла, она замёрзла, начала мелко дрожать.

- Они же там под обстрелом остались. Как вы не понимаете?

Поискал глазами, осмотрелся. Где, мать её, сестра, когда она так нужна?

- Санитар! Раненая бредит! - крикнул Лютый, повернул голову к Саше, - Сержант Голубева, - еле выговорил, - Отставить бег. Не одни они там, много ещё народу. Вылечишься, вернёшься к своим зениткам. Ты кстати, скольких отправила сосны считать?

- К-какие сосны? - она уже откровенно стучала зубами. Пришлось садиться, накрываться одеялом. Дрожь не проходила. Лихорадка. Всё-таки простыла, наверное.

На голос Лютого торопливо подошла медсестра, подтянула одеяло, уложила Сашу:

- Лежи, милая, успокойся! Тебя не затем зашивали, чтобы ты хирургу новой работы добавила, набирайся сил, навоюешься ещё!

- Скажите, как там остальные? Живые? - не могла успокоиться Саша.

- Зенитчиц к нам помимо тебя не поступало, а больше пока неизвестно. Ночь же. И обстрел продолжается. Спи, завтра всё станет понятно. И товарищу лейтенанту спать нужно, - медсестра убежала вновь.

- Старшему лейтенанту, - Зачем-то уточнил Лютый. Силы оставили его, и он откинулся на простыню, глядя в потолок.

- Медиков слушать надо. Сейчас твой фронт здесь, выздоравливать надо. А как ты в Ленинграде-то очутилась? - осведомился он, - Рассказывай.

- Нас почти сразу в город направили, всех. Пока доплыли, несколько раз были атакованы, но отбились. На корабле были пулемёты. Отгоняли самолёты, не давали целиться нормально, ну вот и добрались. А тут в ПВО. Город же бомбят постоянно, фугасы, зажигалки. Сбиваем, отгоняем. Мой расчёт двадцать три самолёта подбил, ой, уже двадцать четыре. А в городе голод, холодно. Хлеб всё время урезали. Мы из своего пайка детей подкармливали, жалко их до слез: тощие, серьёзные, так ещё и пожары от зажигалок тушат вместе со взрослыми. А всё одно, много горело, пока не приноровились, - она выдохнула, вспоминая, - Зинка в лейтенанты вон выбилась. Она всегда была хваткая, а тут показала, что и командир грамотный. А я после 20 сбитых самолётов сержанта получила.

- Молодцы, - Лютый снова улыбнулся. Он хотел было сделать замечание Саше за пайки, поскольку для него, как командира, в приоритете была боеспособность, а голодный красноармеец - не красноармеец, но сдержался. Хотя ему всё ещё казалось, что Саша ему мерещится, и сейчас он разговаривает с каким-то сновидением.

- Ты мне потом черкни адрес полевой почты. Валерка, - помнишь его? - искал Зину, да без особого толку. Когда меня откомандировали в Ленинград, всё просил поискать... Надо же, двадцать самолётов! Молодец, Сашка. Прости, что не по уставу, а? Здорово, что ты живая. И сражаешься. Молодец, певунья. Прости уж, что в поезде я на тебя с таблицами насел. Знаешь, что не со зла. Тебе же помочь хотел!

- Да уж какая певунья, разве время для песен, когда столько смерти вокруг? Налёты, голод, болезни... Вот, ледовую дорогу наладили, хоть полегче стало. А все равно умирают, дистрофия от первых дней блокады. И ведь в такой Великой стране в двадцатом веке люди от голода умирают. Как же так? Хоть Москву отстояли. Как мы за них переживали. Ваня мой где-то там воевал, - откинулась на подушки, выдохнув.

- Песне на войне всегда есть место. Как бы ни было погано, нельзя терять боевой дух, - Вздохнул Лютый, - Мы даже когда из окружения выходили, хоть и вполголоса, а всё одно... А что с ним теперь, с Ваней твоим? Он же у Доватора был, я помню. Писал тебе?

- А я вот в декабре получил, из Вологды. Марина написала. У них тыл, вроде бы тихо, только в госпитале в три смены работают. Устаёт она очень. Я ей рассказал про встречу в поезде, она подивилась, как мир тесен. Про маму твою ещё писала, вроде бы всё у неё нормально. А вот с моей роднёй, - Лютый вздохнул, - непросто всё. Сестра под Москвой без вести пропала. Но я хочу верить, что жива она. А ты как думаешь?

- Отец погиб, он под Ленинград грузы возил. Попал под обстрел. Мама писала в декабре. Она теперь в госпитале поднимает боевой дух раненым, - вздохнула, - не знаю про сестру, товарищ командир. У нас из всех девчонок в строю только я, Вера, да Зина остались. Только бы выстоять, победить. Любой ценой. А про ребят вы не слышали, тех, с кем ехали?

- Не знал про твоего отца, прости, - Лютому даже стало немного стыдно за "всё хорошо" и он заторопился, рассказывая о попутчиках:

- Валера сейчас начштаба полка, капитан. Здесь, в Ленинграде, я встретил Ельцова. Он при своей гаубице, жив-здоров, теперь старшина, "Отвагу" получил. А сам я "Красную Звезду" и плюс два "кубаря" заработал, прежде чем сюда загреметь. Выстоим, разобьём гада. И Ленинград освободим, дай только срок. Богатый нам враг попался, да ещё и откормленный. Вся Европа, считай, пашет на Гитлера, а нам строить некого, сами строимся. Хорошо ещё, монголы помогают с лошадьми, да союзники хоть чего присылать стали. С миру по нитке, как говорится - врагу и петелька совьётся. Увидишь ещё, попомни моё слово!

- Увижу. Верю вам, товарищ командир. А Ельцов здесь, стало быть? Хороший он, повидать бы. Ну ничего, вот снимем блокаду, все вместе и споём и станцуем, - она заулыбалась даже. Девчонка совсем, а полголовы седой. - А знаете, что у нас в городе творится? Немец и в детские сады и в больницы бьёт. Никого не щадит. Бойцы МПВО такого порассказывали. Бывало и сама пожары тушить помогала, да завалы разгребать, если близко к нам. Помню, дом разбомбили, а наверху детский плач. Смотрим, детская кроватка висит,чудом зацепилась. Так Верочка наша по обломкам добралась до неё, девочку лет четырёх вытащила. Теперь вот навещает её в детском доме. Оказалось, её тоже Верой звали. Всем ведь любить кого-то нужно, а как иначе?

- Вот именно поэтому никакой пощады врагу, - голос Лютого окреп, стал злым, едким, - Я видел, что они творят на оккупированных территориях, и в общем, даже не удивлён. Ты пойми: мы для этих гнид - не люди. Людей они в нас увидят только когда мы им все зубы выбьем и на колени поставим. Иначе никак, Саша. Потому никакой жалости к фашистам. Или они нас, или мы их. За всех, кого мы любим, Саша.

- Я знаю, не может к ним быть жалости. Они ведь даже женщин и детей, которых эвакуируют, не щадят. Бомбят и всё.

Раздались торопливые шаги, вошла медсестра:

- Голубева, тут тебе письмо, сказала бы плясать, да лежи уж лучше, неугомонная, - передала конверт.

- Ой, от мамы. Из Вологды! - она торопливо открыла, начала читать улыбаясь, но вдруг лицо её окаменело.

Первыми же в глаза бросились сухие строки: "16 декабря в ходе контрнаступления под Москвой лейтенант Соколов Иван Фёдорович героически погиб, обезвредив гранатами вражескую огневую точку, благодаря чему рота смогла перейти в атаку, но попал под перекрестный ружейный огонь противника и был убит. Посмертно удостоен звания Героя Советского Союза. "

- Смотрите, - Саша передала письмо, чувствуя как сдавило горло, не в силах ничего более сказать.

Лютый молча свернул письмо, протянул обратно со вздохом,

- Возьми. Теперь тебе придётся ещё и за него жить. Прости, нет у меня других слов утешения, товарищ сержант.

Про себя он думал только о том, что теперь не просто должен - обязан дожить до конца войны, и увидеть вражескую столицу в руинах.

- А собаку-Гитлера со всеми его прихлебателями надо повесить! - только и проговорил он вслух.

Саша долго лежала молча. Не плакала, не убивалась. Ваня её - герой, им гордиться только. А она? Что она сделала?

- А может, мне в снайперы пойти, товарищ лейтенант? Так то оно вернее врагов бить? - внезапно спросила она, повернувшись к Лютому.

- У всего, Саша, есть своя арифметика. Отправив на тот свет гадину-лётчика ты ещё гробишь его самолёт, а он тоже денег стоит. А лётчика научить надо. Долго и дорого. И мало того, угробив самолёт, ты ещё кучу людей спасаешь, и кучу всего ценного и полезного, до кого он не долетел. А снайпером - ну одного застрелишь, двух, трёх. Пятеро. Всё равно, масштабы не те.

- В Ленинграде есть снайперы, у которых и 120 человек на счету. И враг прямо перед ними. Ненавижу! Мне теперь только месть и остаётся.

- А кто тогда врага сбивать будет? - едко спросил Лютый, - Много их, хороших зенитчиков? Ты пойми, - втолковывал он, - ты не просто двадцать с лишним самолётов схлопнула. Ты сотни тысяч марок гитлеровских обнулила, а там и экипажи, а каждый выучить надо. Если б каждый наш расчёт по двадцать самолётов сбил - они бы и кончились все давно! Говорю тебе: пехотинец супротив самолёта - тьфу. Ты на своём месте врагу больше проблем, а нам - больше пользы приносишь, чем можешь представить. Да и вообще, артиллеристом быть - это наука, не каждый справится. А у тебя лихо выходит. Так и старайся.

- Стараюсь, я их чувствую словно, по звуку слышу, где окажутся. Может, потому что музыкальную школу закончила... - она опять замолчала, - Как думаете, скоро прорвем блокаду?

- Трудно сказать. Враг силён, и вцепился в рубежи крепко. Поживём-увидим, товарищ сержант - вот всё, что я могу знать. Так что выздоравливай, Саша, и возвращайся в строй.

- Так точно, товарищ командир, и вы выздоравливайте, - легла, отвернувшись к стене, замолчала.

- Спокойной ночи, - пожелал ей Лютый, прикрыл веки и быстро уснул, подумав, только о том, встретятся ли они снова, но когда и где - знать он, конечно же, не мог. Только гадать.

Сорок четвёртый. Нарва

Лето сорок четвёртого года выдалось по-настоящему жарким. Враг был уже отброшен от Ленинграда, и сейчас, находясь на одном из многих перевалочных пунктов и отдыхая после тяжёлых наступательных боёв, гвардейцы отдельного тяжёлого самоходно-артиллерийского полка, встав на почти чужую землю, отмечали первый шаг на пути в логово фашистского зверя. По крайней мере, так выразился помощник начальника штаба по оперативной работе, капитан Лютый, а с ним были шутки плохи. Поэтому гвардейцы, копя силы, собирались дальше, осваиваясь и закрепляясь на новом узле наступления. Все знали, Нарва - это путь дальше, через Прибалтику. Разрушенный город медленно оживал.

Возле военной комендатуры остановился "Додж"с бойцами, откуда выбрался опрятный, слегка щеголеватый капитан в танковом шлеме, с ППШ на плече и американским «Кольтом» на поясе, и зашёл внутрь, вернувшись через пару минут.

- Дежурный помощник сказал, что ничего не знает, сейчас должен прибыть кто-то от зенитчиков, а потом все вместе должны дожидаться. Отдельно расквартировывать никого не хочет, да и начальника сейчас нет. Так что ждём, - Капитан достал из блеснувшего портсигара сигарету, прикурил.

Лейтенант Голубева Александра сидела рядом с водителем М-17. Дмитрий Иванович или просто дядя Митя, как его любя прозвали девчонки её взвода, вёл уверенно. Саша выглянула в открытое окно. Жара... Лучше бы с девчонками своими, с открытым кузовом, с песнями, но ведь и орудиям несладко, а им ещё работать. Про неё часто говорили, что зенитку она любит больше, чем людей, да только кто ещё так заботился о вверенных зенитчицах, как она. Вот и форму новую им добыла. Обносились за блокаду, отощали. Всё мешком висело, а теперь гляди-ка: красивые, подтянутые и все, как одна надёжные. С любой бы в разведку пошла. На её плече дремала Катюшка Скворцова - три месяца после учебки. Жалели её девчонки такую юную и домашнюю. Саша поправила отросшие в каре волосы, пол головы седой, а как когда-то ревела из-за одной пряди. Эх. Закурила, глядя в окно.

Дядя Митя укоризненно покачал головой, человек старых правил, не любил он, чтобы баба курила, да баба она дома была, а тут товарищ лейтенант. Строгая, суровая, не подступиться.

- Приехали, Саша, - остановился, - дальше уж сами. Она кивнула, аккуратно разбудила Катюшку, чудесные довоенные косы которой спускались до пояса. А стричь их сама Саша и запретила, хоть та и хотела на своего лейтенанта походить, и вышла на пыльную жаркую дорогу.

- Остальные, как прибудут, пусть здесь ждут. Узнаю, где их разместить и вернусь, - прямая, строгая, затянутая ремнём на последнюю дырку, лейтенант Голубева подошла к зданию комендатуры.

Узрев, что от зенитчиков притащились почти такие же "самоходы", гвардия Лютого оживилась. Самоходчики приветственно замахали руками.

- Смотри, Ерёма - зенитки пришли, - тронул капитана за рукав чернявый с проседью старшина с орденом Славы.

- Вижу.

- Айда знакомиться, - Шутливо подтолкнул он плечом командира.

- Ага, - кивнул капитан, вдавив сигарету в карманную пепельницу, которую тут же убрал в карман, поднял взгляд, с удивлением узнавая свою давнюю знакомую.

- Голубева? - окликнул он её, не веря своим глазам.

- Дядя?! Вы! Ой, прошу прощения, товарищ капитан, пятый взвод 73 зенитно-артиллерийского полка прибыл. Где размещать? - Саша говорила строго, по-военному, отдала честь при приветствии, стояла по стойке смирно при докладе. Мелькнувшая на лице при виде Еремея улыбка быстро сменилась привычной серьёзностью. Нельзя фамильярничать с тем, кто выше по званию. Не по Уставу.

- Гвардии капитан Лютый, помкомандира отдельного самоходного полка, - с нажимом на слово "гвардия" ответно отсалютовал он с полуулыбкой, - Вставайте с нами, товарищ лейтенант будем дожидаться вместе, барин ещё не приехали!

- Так точно, - Голубева кивнула и встала рядом, вытянувшись по струнке. Она чувствовала себя сковано, неуверенно как-то. Ведь и взводом не так давно командовать начала.

- Вольно, лейтенант, расслабьтесь, - Лютый, похоже, был искренне рад видеть Сашу, - Рассказывайте, как жизнь боевая, как служба. Видела кого из наших спутников?

- Видела, товарищ ГВАРДИИ капитан, - ответила она, выдохнув. Экая важная птица, а она с начальством не умела. То ли дело Вера, да та сейчас в увольнении, с мужем. Дали им три дня перед наступлением. Вот кого стоило в лейтенанты, а Саша что? Только стрелять и умела.

- Не ершись, певунья. Лучше рассказывай, кого, что, как? Я до прорыва только слышал, что твоя батарея ухитрилась отличиться, но всё как-то смутно. Вроде как к позициям зенитчиц танки прорвались, а те, не будь дуры, вывели на прямую наводку да перещёлкали гансов. Не твои?

Говоря своим обычным, полушутейным тоном Лютый улыбался - но как-то не весело-насмешливо, а словно с непонятной печалью.

- Так точно, наши. Вступили в артиллерийскую дуэль с танками, отбились. Мне медаль дали "за отвагу" и младшего лейтенанта. Зину второй раз ранило, да осколками лицо посекло. Долго в госпитале была, нам не писала, стеснялась всё, что красота исчезла, но потом слышала, что замуж она вышла за какого-то офицера из артиллерии. И перевели её его хлопотами. Вера тоже на днях стала женой лейтенанта Ельцова. Мы с ним нашлись в Ленинграде в сорок втором после госпиталя. Они маленькую Веру уже к его родителям в Ярославль отправили. Сейчас в увольнении по случаю свадьбы три дня получили. Нагонят стало быть. Фёдор Гусев погиб в сорок третьем в январе. Про остальных мне неизвестно, - и снова как докладывала.

- Молодец! - похвалил Лютый Сашу, - не растерялась. Как чуял тогда, быть тебе "панцербрехером", считай угадал, - Тут же вспомнил про Зину, - А ты что, правда не знаешь, за кого она вышла? Вспомни Валеру. Я было думал тогда, что у них просто шуры-муры, а оказалось - всё серьёзно, по настоящему. А что Ельцов в офицеры выбился - даже не удивлён. Жаль Гусева, - вздохнул Лютый, - с огоньком был парень, добрый солдат. Саша, - неожиданно сменил он тон, - выбирайте: конфету или сигарету?

- Прошу прощения? - не поняла она, - сигареты у меня есть, вот, если желаете, достала пачку лендлизовских сигарет с фильтром. Помнила, как когда-то и махорку курила, той зимой сорок третьего. А такие, так это роскошь настоящая.

- Да я просто хотел спросить - куришь ты, или не начала. У меня тоже вон, - добыл уже знакомый Саше портсигар с рядом бело-жёлтых сигарет. Некстати подумал, что водитель, приземистый широкий казах Ержан, называл их "Камалями". Достал сигарету, задержал взгляд на фотографии, сложив портсигар, убрал в карман.

- А вот я теперь только такие и могу курить, - слегка посетовал Лютый, когда меня второй раз ранило, на переправе через Ладогу.

Прикурил, со смаком затянулся:

- Роскошь и есть!

- Я закурила в январе сорок третьего. Снятие блокады, праздник, а у меня положили почти всех. И Вера в госпитале. Слонялась по городу, не знала, куда податься. А тут Павлик Ельцов. И тоже неприкаянный какой-то. Выпили мы с ним по сто граммов, уж как отказывалась, настоял. А тут и голова поплыла. Он знай, смеётся покуривает. Ну я и попросила меня тоже научить. Затягиваюсь, кашляю, а он хохочет: нет, говорит, не твое это дело. Но я же упрямая, сумела таки. А потом ещё по соточке, наших вспомнили, песни пели даже. Вот, втянулась с тех пор…

Она умолчала, что старшина Ельцов с тех пор приходил к ней в каждом увольнении, что шоколад где-то находил, конфеты носил. А она всегда оставалась по-дружески приветливой, но не более. Даже когда он рассказал, что невеста его не дождалась, выскочила замуж и уехала, даже когда звал в Ярославль с собой после войны. А уж когда обнять и поцеловать попытался и вовсе прятаться от него начала. Не было для нее мужчин, были лишь боевые товарищи. Тогда и вмешалась Вера, выписавшаяся из госпиталя. "Оставь его мне, - попросила, - я его ещё с поезда люблю. "

"А и забирай, на что он мне сдался? "- пожала плечами Саша и отошла в сторону. Сладилось у них. Отогрела его Верочка своим живым характером и добротой, которую и война не вытравила. А Голубева радовалась только. Ельцов извинялся потом за ухаживания свои. Сестрёнкой назвал. А кто ж ещё то, если не сестрёнка. Да.

- А я на Ленинградский фронт только к осени сорок третьего вернулся. Сначала Сталинград, под занавес отметился, там Димку своего отыскал, к себе выписал. Я же на самоходчика переучился тогда. Харьков, Курск - новое ранение, и обратно на Ленинградский фронт. Чую, судьбою с ним связан, не иначе!

- Кто знает, товарищ командир, может и связаны. У всех своя дорога. Расскажите лучше, как ваш друг Зину нашёл.

- Он и не терял. Я же вызнал-таки ваш адрес полевой почты, первым же письмом Валере и отослал. Прямо из Вологды, - Лютый осёкся, словно оборвав себя, - Он ведь уже в подполковниках. Ещё в училище знал про него - далеко пойдёт!

- Не прогадала Зина, значит. Ну да она своего не упускала никогда. Рада я за неё, - Саша заулыбалась, потом снова посерьёзнела и закурила.

- Тоже рад за них, - как-то проглотив фразу, согласился Лютый, приканчивая одну сигарету, и начиная новую: - А из дома какие вести? Слушай, - он повернулся, встав ближе, почти вплотную, - Ты не обижайся что я с тобой вот так запросто, без обиняков. Просто... У нас с Валеркой, с нашего выпуска ещё до войны проредило. Он пытался узнать, но похоже, с нашего потока осталось не больше пяти человек. А скольких похоронили - не сосчитать. А вот ты всё так же, идёшь и идёшь вперёд. Молодец, товарищ Саша, продолжай в том же духе

- Спасибо, товарищ Лютый, - ответила Саша негромко. Как то слишком быстро он стоял, не по Уставу. Но и отходить почему-то не хотелось. Стояла, смотрела в глаза. Впервые разглядела их цвет. И пахло от него интересно: табаком и слабо так одеколоном? Захотелось уткнуться в плечо, перестать быть такой сильной и строгой, даже коленки размякли.

Саша резко шагнула назад, посмотрела строго на капитана. Что за шуточки тут у него?

- А некуда пока размещать, - ответил за Сашу Лютый, - Дежурный помощник коменданта пока не прибыл. Но скорее всего, по распоряжению командования, разместят Вас, - капитан шустро разложил карту из планшета, указал примерную точку, - Вот неподалёку от этого фольварка. А пока что мы с вами, как и ранее - отдыхаем, ждём.

Глянул на Сашу. Стесняется. Ощутив перемену в её настроении, Лютый усмехнулся, взглядом отыскав своего верного нукера. Тот понимающе кивнул, а Лютый обернулся к самоходчикам:

- Бойцы, - негромко обратился капитан к своей "гвардии", - Отставить бессмысленный отдых. Помогите коллегам-зенитчицам, кому чем надо.

- Есть! - откликнулись бойцы, двинули к зенитчицам. Только улыбчивый казах остался при машине, бдеть, да неотлучный от командира старшина Туляков

Александра повернулась к нему спиной и достала сигарету:

- Иди Маша, помоги девчонкам, я здесь подожду, раз уж товарищ гвардии капитан на этом настаивает, - отдала она распоряжения Маше, которая понимающе улыбнулась и ушла выполнять. Вот теперь слухов не оберешься, что де Голубева с начальством любезничает. Вздохнула.

- Дима? - тихо позвал капитан своего старшину, взглядом указал на Машу. Тот лишь кивнул, приосанился: - Товарищ сержант, а у меня к вам будет один вопрос, - подошёл чуть ближе, осторожно поддержав под локоток, - Вот скажите...

Проводив их взглядом, капитан глянул на Сашу с улыбкой:

- Что вздыхаешь, товарищ лейтенант?

- Не вздыхаю я вовсе, кажется вам, - ответила сурово, так и не повернувшись, - а что, долго нам ещё ждать здесь?

- Скоро узнаем. В комендатуре говорили, примерно через час должен явиться кузнец нашего счастья в звании майора, и наконец определить что, куда и как. Так что ждём, погода хорошая, по сторонам не зеваем. Ты же уже военный человек, Саша, всё сама знаешь.

Лютый посмотрел на своих самоходчиков и Сашиных зенитчиц, и снова увидел молодых, почти юных людей с уже поседевшими глазами. Шутки и смех, разговоры.

- Как у тебя дальше складывалось, после госпиталя, расскажешь?

- Как и у всех, вышла и обратно к зениткам. В снайперы так и не надумала. Вот и охраняли небо Ленинграда от «Юнкерсов» да прочей сволоты, порой вон и с танками приходилось воевать. До лейтенанта дослужилась, ранена была пару раз. Вот и вся история, - и снова строгий казённый тон и прямая спина.

- Так, значит, - с сожалением протянул Лютый, явно собираясь что-то сказать, но заслышал шум мотора:

- О, а вот кажется, и барин приехал! - Лютый указал на подъезжающий к комендатуре "Виллис", - Кузнец нашего счастья пожаловал.

Саша развернулась на звуки мотора, встала по стойке смирно, ждала. От Лютого старалась держаться подальше. Вот ведь, разволновалась мало того, что от близости мужчины, так ещё и дяди считай, мужа маминой подруги. А Иван под Москвой лежит в безымянной могиле. Воспоминания о погибшем женихе как обычно принесли уверенность. О войне надо думать, о прочем после подумает, если уцелеет.

- Спасибо, товарищ Лютый, - ответила Саша негромко. Как то слишком быстро он стоял, не по Уставу. Но и отходить почему-то не хотелось. Стояла, смотрела в глаза. Впервые разглядела их цвет. И пахло от него интересно: табаком и слабо так одеколоном? Захотелось уткнуться в плечо, перестать быть такой сильной и строгой, даже коленки размякли. А тут снова Маша Гаврилюк. Саша резко шагнула назад, посмотрела строго на капитана.

Из "Виллиса" выпрыгнул толстячок с майорскими погонами, и заторопился внутрь, но Лютый, увлекая Сашу за собой, буквально проскользнул следом. На удивление, с расположением и пропусками разобрались быстро. Уже на выходе, Лютый предложил:

- Знаете, Саша, - а приходите к нам сегодня на вечерние посиделки младшего комсостава, заодно и девчонок своих приводите. У командира второй батареи День Рождения вчера был, сегодня отмечать будем!

Саша быстро взглянула на него:

- Время ли праздники праздновать? Наступление скоро, - ответила резко.

- Да брось, - серьёзно ответил Лютый, - Ты вроде бы командир, а простых вещей не понимаешь. Прямо сейчас наступления не будет, пара дней отдыха у нас есть. У тебя и меня в подчинении ребята, которым, быть может, скоро погибать придётся - а ты их хочешь радости лишить?

- Хорошо, товарищ гвардии капитан, коли желаете, придём, - неожиданно согласилась она, - только прекратите со мной фамильярничать. Не по Уставу это. Да и девчонки мои невесть что подумают.

- Устав уставом, а люди - людьми. Короче, возражения не принимаются, лейтенант. К вечеру, пришлю к вам Тулякова, он сообщит, где, что, как. Так что до скорой встречи. Старшина! - окликнул он своего постоянного спутника, который так и продолжал о чем-то увлечённо болтать с Машей. Тот встрепенулся, сунул Маше какой-то клочок бумаги и в два прыжка очутился рядом с капитаном.

Вскоре "Додж" лихо развернулся, газанул, а капитан, привстав, сорвал с головы шлем и помахал им Саше.

Она кивнула, развернулась на каблуках и отправилась в расположение с сержантом Гаврилюк. Маша шла, чему-то улыбаясь. Лейтенант поглядывала на неё красноречиво, а потом спросила:

- А вы, товарищ сержант, никак артиллеристом увлеклись? Осторожнее, мы на войне, а не на танцульках с вами. Хотя, сегодня нас на посиделки и пригласили. Сообщи девушкам, пусть собираются, - и опять тон, как рапортует.

Маша аж опешила, она привыкла, что Саша к ним, как мать родная. Уважали её любили, а тут такая строгость. Обидел её капитан что ли?

- Есть, товарищ лейтенант, - только и ответила. Дальше шли молча.

Девчонки обрадовались возможности потанцевать, да пообщаться, собирались: головы мыли, кудри вили, душились. Саша мерила шагами двор, чистила винтовку и наган, много курила. Ну уж она то собираться не будет. Как есть пойдёт. Сядет в стороне и присмотрит, чтобы парни руки не расспускали. Нравственное воспитание бойцов - это тоже обязанность командира. А старый водитель смотрел на её метания и усмехался в усы. Авось оттает девка, а то двадцать один год, а уж как и целую жизнь прожила на свете. Жалко ему их было, девчат этих, ну да время нынче такое.

Едва на часах минуло три, как появился Туляков на "Додже", за которым катил трофейный, перекрашенный в болотно- зелёный, штабной автобус "Опель-Блиц". Туляков тоже принарядился: сам в папахе, на грудь прикрутил ни разу не надёванный польский крест, на пояс - устрашающего вида тесак, орёл на котором нёс в венке впаянную туда "звёздочку"

- Товарищ лейтенант! - лихо козырнул он, - Милости просим, карета для прекрасных дам!

Сели, поехали. Весёлые разговорчивые девчонки, да их молчаливый лейтенант. Дядя Митя напоследок пожелал хорошо повеселиться, сам в расположении остался.

Додж бодро катил вперёд, за ним ехал "Опель". Миновав два поста, проскочили через перелесок, в котором мирно спали, затянутые маскировочной сеткой могучие "Зверобои". Неизвестно - то ли подвеска трофейного автобуса была мягкой, то ли круглолицый Ержан был водителем от Бога.

Дорога привела к небольшому фольварку, на заднем дворе которого уже дымилась походно-полевая кухня, разгорались поленья в печи. Офицеры с сержантами возились, украшая импровизированную столовую, наводя лоск. Когда во двор, гудя, въехали "Додж" с "Опелем", все высыпали во двор.

"Приехали" - радостно подумал Лютый, отчаянно опасаясь, что что-то пойдёт не так, вышел вперёд

Вышли, построились:

- Товарищ гвардии капитан, пятый взвод 73 артиллерийского полка на посиделки прибыл, - отрапортовала Александра, встав по стойке смирно. Девчонки вели себя более свободно, хотя поглядывали на лейтенанта с опаской. Уж больно она сурова сегодня. С такой не забалуешь.

Лютый выпрямился:

- Здравия желаю, товарищ Голубева. Вольно! Добро пожаловать к походному костерку отдельного самоходно-артиллерийского полка в честь нашего дорогого гвардии старшего лейтенанта Быкова. Кстати, вот и он, - капитан указал в сторону рослого, широкоплечего старлея, на груди у которого помимо прочих наград красовалась ещё и золотая звезда Героя.

- От лица зенитчиц 73 артиллерийского поздравляю вас с днём рождения, товарищ Быков, - вручила ему фляжку трофейную с водкой. Мужчине то нужнее, а так, на память останется. Катюшка ещё стихи прочитала, когда и успела сложить? Так и поздравили.

- От всей души благодарю! - просиял Быков, отсалютовал, покосившись на Лютого. Тот кивнул, и Быков произнёс

- Добро пожаловать к нашему шалашу, товарищи зенитчицы! - и уже, без всякой официальности, -Скоро, - глянул на часы, - Накроют стол. У нас всё по-простому, но кое-чем хотим удивить, порадовать. Сам товарищ помначштаба по такому случаю сменил шлемофон на поварской колпак. Чем потчевать гостей будешь, товарищ помнчаштаба? - подмигнул он капитану.

- Кулеш, - ответно улыбнулся Лютый, - Самая что ни на есть походная еда. Хотел было плов сварить - да только вот риса, увы, достать не вышло. Разрешите вернуться к костру?

- Разрешаю, - шутливо дозволил Быков, и Лютый удалился к костру, на котором возвышался солидный - и где только достали? - чан. Тем временем зенитчицы и самоходчицы уже разошлись, молодёжь вовсю знакомилась.

Александра осталась у машин покурить. В её взводе никто больше не курил, кроме неё. Не женское это дело. Ну да, на войне она и не женщина, а товарищ боец. Поглядывала на девчонок. Вроде бы всё прилично. Постепенно успокаивалась. Вечер то какой. Жара спала, лёгкие сумерки. Она лето любила когда-то в мирной жизни, а сейчас и не замечала, только жарко, да снега нет. А тут заметила.

Перед ней сам собою возник круглый, улыбчивый сержант - казах:

- А вот курить возле машин не надо, товарищ лейтенант! Идите лучше, - он задумался, - Вон, к костру. Там как раз товарищ капитан колдует. Ну или вот, к бочке! - и указал на обрезанную потемневшую бочку близ навеса, возле которого задумчиво курила незнакомая Саше женщина с погонами старшего лейтенанта.

Александра пожала плечами и отошла к бочке.

- Здравия желаю, - сказала коротко.

- Здравия желаю. Старший лейтенант Феник, Тамара Глебовна, - кивнула женщина, стряхивая пепел. На вид - около тридцати лет, светлые волосы, серые глаза, на гимнастёрке - орден Отечественной войны второй степени. Сашино внимание привлекло то, что Феник курила, вставив сигарету в мундштук.

- Приятный вечер, - задумчиво произнесла Феник, словно бы ни к кому не обращаясь, но глянув на Сашу:

Тем временем Лютый вовсю возился с кулешом. Скинув гимнастёрку с орденскими планками, он то помешивал черпаком, то что-то добавлял в котёл, принюхиваясь. Время от времени, закуривая, просто сидел в сторонке и любовался на огонь

- Приятный, - ответила Голубева. Общаться она не очень хотела, всё больше поглядывала на своих подопечных. Всё же таки нельзя расслабляться. Она здесь прежде всего командир и комсомолка. В сторону капитана старалась не смотреть, но нет нет, да поглядывала. Сама на себя злилась за это. Докурила. Надо пойти, найти себе место.

- Извините, если отвлекаю, - Феник обратилась к Саше, - Просто если не заговорю с вами, то умру от любопытства. Не ответите на пару вопросов?

- Отвечу, задавайте, товарищ старший лейтенант, - ответила Александра. Определенно, сегодня она дружелюбием не отличалась.

- Товарищ Лютый, когда приехал в часть, упоминал о том, что встретил сегодня старого товарища по началу войны, - Феник улыбнулась, - Вы с ним давно знакомы. Но отчего-то, с момента приезда сюда, сторонитесь не только его, но и вообще всех. И сердитесь. Вот я и думаю: чем же он провинился перед вами?

- Ничем не провинился. А то, что сторонюсь, так то не считаю возможным веселиться, пока фашистов не добьём. Жених мой погиб под Москвой, как герой. Подруги и друзья в Ленинграде головы сложили, отец под обстрелом погиб, а мне только мстить за них теперь осталось. Война закончится, тогда праздновать будем, - эта холодность и официальность часто ей помогала людей отваживать. Авось, и сейчас получится.

- Ну и глупо, - неожиданно ответила Феник, - Жизнь продолжается, как бы ни было скорбно. Сегодня вы живы, целы и молоды - а завтра вас может не быть. Посмотрите на ребят! Война отняла у них юность. Когда им радоваться тому, что живы? Они сейчас не на боевом посту, и даже не на построении. Вне строя мы можем оставаться людьми, товарищ Голубева. У Жени Фокина, - она кивнула на конопатого лейтенанта, о чём-то весело болтающего с такой же рыжей Катей, - Фашисты всю семью убили. Отец под Сталинградом погиб. У Быкова - сестра. Горе ходит не по земле, а по людям. Гвардии капитан тоже вдовец. Всей его истории не знаю, но жена у него в тылу умерла. Все мы уже не раз хоронили дорогих нам людей, которые завещали нам прожить так, как хотели жить они сами... Ладно, - Феник выкинула окурок, - Вы как хотите, а я пойду к людям.

Не дожидаясь ответа, она ушла общаться.

Александра достала новую сигарету. Вот так, оказывается, умерла тётя Марина. А мама ничего не писала. Подумала, и подошла к капитану, так и прикурившись, села рядом:

- Примите мои соболезнования, товарищ гвардии капитан, по поводу вашей жены. Я не знала.

На какое-то мгновение Саше показалось, что Лютый словно бы постарел. Губы поджались, а в углах глаз обозначились морщины. Он отвлёкся от своих хлопот, и коснулся Сашиного плеча, показав, что принял её сочувствие. Вздохнув, он начал:

- Спасибо, Саша, - добыл сигарету, прикурил, затянулся:

- Когда нас вывезли из Ленинграда, на Ладоге меня снова ранили, и я оказался в Вологде. Марина так обрадовалась... Мы добились разрешения, чтобы расписаться. Я почти два месяца в госпитале провёл, уже на переформировании узнал, что она понесла. Своей родни не было, уехала к моим, в Поволжье...

Он говорил тихо и печально, словно роняя слова в сухой песок:

... Девчонку родила, назвала Алисой. Я их даже навещал в отпуске. Думал, разобьём немца, заживём... Смеялись, думали - каково ей будет, с такой двойной фамилией, и как правильно "Лютая-Ланская" или "Ланская-Лютая". Минувшей осенью пришёл отец домой, как-то, видит - Марина сидит за столом, за письмом, Алиска в люльке спит. Тут кот домой вернулся - и аж вздыбился, зашипел страшно. А Марина так и сидит. Отец подошёл, тронул за плечо - она мешком на пол сползла. Врачи сказали - обширный инфаркт...

- А всё же лучше так: тихо, спокойно, в любви пожить успела, и дочь вам оставила. Счастливый вы. Есть ради кого возвращаться. А мне, - махнула рукой с так и не зажжённой сигаретой, - меня же Паша Ельцов замуж звал, вот после того вечера в Ленинграде. И вроде парень то хороший, надёжный, на Ваню моего похож, да не смогла я. Разве можно сделать кого-то счастливым, когда сердце заледенело. Только рада была, когда они с Верой сошлись. А сейчас вот думаю, чего я так с Иваном дичилась. Глупая была, молодая. А так бы хоть ребёночек остался, продолжение его в этом мире, - глаза жгло, но плакать не могла. Разучилась, наверное. И впервые за долгие месяцы стало жалко себя и своей поломанной судьбы.

- Вообще не знаешь где кого найдёшь, а где потеряешь,- вздохнул Лютый, - Помнишь, я говорил тебе про сестру свою? Что под Москвой без вести пропала?

- Забыла уже. Это когда было? - она таки прикурила, подойдя к костру.

- Тогда, в медсанчасти. Жива оказалась. Попала в плен, ухитрилась сбежать, прибилась к партизанам. Ранили её, комиссовали - но вроде бы жить может, даже не инвалид. Теперь у Алисы заместо мамки, - грустно проговорил Лютый, подкидывая в огонь пару чурок. А ведь нам придётся как-то возвращаться в ту, мирную жизнь. Вот ты что делать будешь, когда всё закончится?

- Не знаю, не думала об этом. Надо сначала врага добить. А так на стройку пойду страну восстанавливать или в милицию за порядком следить. Авось, куда-нибудь пригожусь. Видите, невесело со мной на праздниках, лучше бы так и сидела в сторонке, - она улыбнулась одними губами. Тяжело было отчего-то, как будто враз вспомнила всё то, о чем себе думать запрещала, - а вы чем займетесь?

- А я, наверное, в армии останусь, - непонятно почему, но в душе словно стронулся камень. С каждым сновом становилось одновременно больнее и легче, и слово за словом, Лютый начал рассказывать так, что не мог остановиться:

- Саша, я ведь всю жизнь, - Он внезапно стал говорить тихо, но каждое слово было ей отчётливо слышно, - Я ведь... Я изо всех сил учился своему делу. Буквально до мелочей, до фанатизма. Въедливо впитывал всё то, что касается военного дела. А знаешь, как я вообще решил стать военным? Я совсем мелкий был, дед меня в парк повёл гулять. Представляешь, Солнце, деревья, всякие аттракционы. Люди с детьми гуляют. А дед мне вдруг стал рассказывать про войну. Он ведь в Гражданскую полком командовал. Он сказал тогда, что всё это - веселье, радость, смех - запросто могут прерваться, если враг придёт. Ты знаешь, он странный был - всем, кто его про войну спрашивал, отвечал односложно, нехотя. А вот мне он рассказывал. Страшно мне было тогда - караул. А он мне и объяснял, что для того, чтобы враг не пришёл и нужны мы. Такие, как он. Чтобы любого врага одолеть могли. И я рос, и учился - так, чтобы в нужный час не подвести. Учился воевать из любви к своему миру, к нашей стране... И всё же, настоящая моя учёба началась вместе с этой войной... А потом я встретил Марину. У меня были до неё другие женщины, но с ней я буквально потерял голову. Вот такое осознание, что готов любить всю жизнь, всё то, что отмерено двоим, поскольку оба знали, что война эта страшная, и оба можем в ней сгореть - но сгореть с мыслью, что ты успел жить...

Внезапно запнувшись, Лютый глянул на Сашу с тревогой, неожиданно для себя самого осознав, что дал ей прикоснуться к своей сущности. Он понял, что без конца, и без оглядки верит этой странной девочке. Так, как не доверил бы никому и ничего. Он смотрел на неё, словно бы онемев. Так и сидел, не понимая, что же такое почувствовал.

Она молчала, глядя в сторону. На войну ведь из-за Вани пошла, думала, он врага бьёт, жизнью рискует, и ей нечего в тылу отсиживаться. А потом и не до того стало уже, не до причин, как в бою оказалась.

- Знаете, у меня совсем иначе было. Никогда не думала, что всё может закончиться в один миг. Что с Ваней поженимся, ещё с пятого класса знала, когда он портфель мне носил и защищал от всего такую маленькую. И он знал. Мы и уроки вместе делали и за одной партой сидели, а потом он ушёл в военное училище, а я в девятый класс пошла. Но все равно приезжал, проведывал. И все знали, что он за меня горой. Я на выпускном, помнится, ногу стерла новыми туфлями, так он меня до дому на руках нёс. Спокойно с ним было, как со старшим братом. Так бы и жила всю жизнь - спокойно. А теперь чего? - повернулась, посмотрела в упор. Впервые рассказывала про Ваню, про их отношения, которые просто были в жизни всегда, а без него она себя и не помнила уже. Помнила. Только не собой. Смутилась внезапно, видя его взгляд:

- Что вы на меня так смотрите?

- А что, здесь есть ещё кто-то? - попытался пошутить Лютый, - На кого мне ещё так смотреть?

Что угодно сказать, лишь бы она не уходила. Неожиданно, его охватило какое-то тёплое, светлое чувство. Ему отчего-то стало хорошо и весело от того, что Саша - та самая, маленькая и немного неуклюжая девочка сумела выжить в том пламени, в которое она добровольно шагнула, чтобы сражаться за себя, свою любовь и свою страну. Тогда, в медсанчасти она сбила двадцать с лишним немецких самолётов. А сколько сбила к этому дню...

- Смотрю, и вижу, каким ты воином стала. Каким командиром. Серьёзная, строгая к себе и к подчинённым. Всё правильно делаешь, Саша - только главное, не пережимать. Сам я не всегда это знал, это понимание приходит не сразу.

«С тобою не только в разведку. Не солжёшь, не предашь, не отступишь…»

- Всё ещё бойцов за портянки ругаете, товарищ командир? - ответила она негромко, но уже с улыбкой.

- Обижаешь, Саша. Не мой масштаб, - блеснув глазами, ответил Лютый, - прежний, уже привычный, весёлый и злой, - Бойца за портянки сержант должен ругать, а не помощник начальника штаба. Сама ведь знаешь уже, научилась.

- Стало быть, вот какая честь была оказана скромной мне? Огоньку у вас не найдется для лейтенанта или масштаб не тот? - откуда-то взялась и дерзость и насмешливость. Взялась вот.

- Что будет душе угодно, - Капитан ловко извлёк зажигалку, поднёс огонёк, - Извольте!

- Спасибо, вы настоящий друг, - ответила Голубева, затягиваясь. Оглянулась. Увидела весёлые взгляды зенитчиц в их сторону.

- Как то мы с вами общаемся слишком тесно, вам не кажется? Смотрят уже.

- Нормально общаемся, - заявил Лютый, - В конце концов, мы с вами знакомы ещё с начала войны. Это уже срок. Для многих, это больше, чем целая жизнь, Саша

- Вы моим девчонкам потом рассказывайте, что вы мне просто боевой товарищ. Они давно мне пару найти пытаются, глупые ещё, романтика в голове. А я должна пример показывать, а вот, сама первая и уединилась с офицером, - она выбросила окурок в костер, - ой, у вас там ничего не сгорит?

- Не сгорит, наоборот - уварится. Кулеш же! - тоном знатока ответил Лютый, приподняв крышку. Запах получился дурманящим, будоражащим и без того свирепый аппетит...

Вскоре миновала весёлая суета раскладывания горячего хлёбова по мискам и все уже расселись за праздничным столом, когда Лютый стал дожидаться момента, когда он должен будет сказать тост. Не как старший по званию, но как старший по должности. Вот и рассматривал он миски и блюда с нехитрой снедью - хлеб, тушёнка, картошка, сало, свежекупленные у местных солёности, трофейные закуски, пучки зелени, мытые огурцы, колбаса. Когда уже все расселись, поднялся - даром, что роста небольшого.

- Товарищи офицеры, сержанты, и все прочие солдаты Красной Армии! Мы с вами отмечаем день рождения нашего дорогого друга, старшего лейтенанта Быкова, а ещё мы празднуем то, что мы уже в Прибалтике, а значит до логова зверя уже рукой подать. Они пришли к нам три года назад, но просчитались - и теперь мы идём к ним. А значит, час расплаты близок, а с ним близок и час нашей победы. Так выпьем же за то, чтобы каждый из нас стоя в победном строю и любуясь праздничным салютом, оглядываясь налево, направо назад видел своего нынешнего соседа и помнил, что за его спиной, за его жизнью стоят все те, кто шли с нами незримо. Ура, товарищи артиллеристы!

Саша прокричала "Ура" вместе со всеми. Она скраешку от своих девчонок, которые резко присмирели и засмущались при появлении лейтенанта. Правильно, так и должно быть. А то вишь тут поглядывают.

Звон стаканов, лязг мисок, негромкие разговоры. Новые тосты, шутки, смех. Сидящий рядом, по правую руку, Димка что-то нашёптывал Маше, отчего она заливисто хохотала, сам Лютый о чём-то беседовал с Тамарой. Самоходчики притащили гармонь, гитару. Праздник набирал обороты

Едва услышав вступление к "Артиллеристам", Саша внезапно встала и запела во весь голос, красиво, звонко, чисто, прямо как раньше, когда была солисткой в хоре.

“Горит в сердцах у нас любовь к земле родимой, Идем мы в смертный бой за честь родной страны. Пылают города, охваченные дымом, Гремит в седых лесах суровый бог войны."

Дружный хор подхватил, в едином порыве:

- Артиллеристы, Сталин дал приказ! Артиллеристы, зовёт отчизна нас! Из сотен тысяч батарей, за слёзы наших матерей, За нашу Родину! Огонь! Огонь!

Лютый пел вместе со всеми. И в этой песне жила душа их фронтового братства, их единства во имя победы. Во имя жизни.

Придёт Победы час, Придёт конец походам, Но прежде чем уйти к домам своим родным В честь нашего Вождя, в честь нашего народа, Мы радостный салют в полночный час дадим!

Допели. Саша с улыбкой села, а из глаз текли слезы. От радости, не иначе. От единения. От гордости за свою страну, что бьёт фашистов. А ведь давно, так давно она не пела. Эх

Песни сменились танцами.

- Кавалеры приглашают дам, а дамы - кавалеров! - объявил гармонист.

Сашу тут же пригласил главный виновник торжества - старший лейтенант Быков, Димка схватил в охапку Машу, а Лютого взяла за руку Тамара.

- Нет, нет, благодарю, я не танцую, - отказывалась Александра. Одно дело спеть со всеми, другое танцевать. Ну их. Пусть молодёжь веселиться.

- Пожалуйста, не оскорбите отказом. Всего один танец! - весело возразил Быков, утягивая её за собой.

- Право же, Саша - потанцуйте с героем! - вкрадчиво посоветовал Лютый, - Пожалуйста.

- С героем я бы лучше в разведку пошла, а так, коли отдавлю ногу, сами напросились, - она всё же вышла, но была скованной и словно деревянной. Едва танец закончился, ушла курить к догорающему костру. Слишком много для неё за один вечер.

Уже после танца, к Саше подошёл Лютый:

- Прошу уделить мне пару минут твоего внимания. Идёмте?

Она не возражала старшему по званию, пошла следом.

- Постарюсь больше не надоедать этим вечером, - чинно произнёс Лютый, стоило им отойти, - Только хочу кое о чём попросить. У нас ещё большая дорога, до самого Берлина. Но когда мы победим, и если мы будем живы - давайте встретимся в Москве?

- Зачем, товарищ командир? - смотрела в недоумении, а он опять стоял слишком близко. Да что за постоянные нарушения субординации и Устава? Нарушал бы уж тогда полностью. Интересно, как это? Выдохнула и покраснела от своих мыслей.

- Затем, что я этого сильно хочу. И прошу об этом вас, - просто сказал Лютый. Обещайте, что мы встретимся снова!

- Так точно, товарищ гвардии капитан, - рука привычно метнулась вверх, - будет исполнено.

- Выполняйте! - шутливо откозырял Лютый, - Вольно!

Лютый провёл вечер среди своих, веселился, говорил обо всём. С удовольствием сходил на белый танец - сначала с зеленоглазой наводчицей Таней из Сашиной свиты, другой раз - с Тамарой.

Веселье длилось допоздна, пока не пришёл черёд прощаний, и проводов. А потом - новые бои. До самого Берлина...

Сорок пятый. Москва

Ясным летним днём в начале 20 июля 1945 года худенькая девчонка в военной форме с капитанскими погонами стояла у входа на Красную площадь. Полным ходом шла репетиция парада физкультурников. Стройные, красивые спортсмены с невероятно сложными номерами. И все живые, хоть и с такими серьёзными лицами. Ещё бы. Вскоре им перед всей страной выступать. И так непривычно было глядеть на них, на эту мирную жизнь. Непривычно и радостно.

- Да вы подождите, товарищ капитан, скоро закончат, - улыбнулся ей один боец из оцепления. Или милиционер, наверное. Она то всех людей в форме по привычке бойцами зовёт. Она улыбнулась в ответ. Подождёт. В городе же проездом, вечером поезд в Вологду. Искала могилку лейтенанта Соколова, погибшего в битве за Москву, да так и не нашла. Пионеры обещали помочь, написать ей, так что теперь в Мавзолей: увидеть товарища Ленина и к маме в Вологду. Мама писала, что нашла себе жениха из офицеров, вот и познакомится с новым папой. Александра отошла в сторонку и закурила. Поняла, что проголодалась, но что ей, прошедшей всю войну зенитчице, голод. В Столице сейчас тоже не сладко: всё ещё карточки на продукты, которых пока не хватает. Но город постепенно оживает. Яркий, радостный город страны, победившей фашизм. А на площади продолжалась репетиция.

Начальник штаба отдельного гвардейского тяжёлого самоходно-артиллерийского полка, гвардии полковник Лютый Еремей Симонович гулял по Москве. Сойдя с поезда неделю назад он слонялся по городу, ликующему от Победы, чувствуя невероятную лёгкость. Словно бы не было всех ран, всей тягости, всей крови и грязи минувших лет. Казалось, будто мир родился заново. Щегольской китель, подогнанный по фигуре, сверкающие сапоги, "кольт" на поясе. Обнадёживающий визит в академию генерального штаба, ночное танго в "Савойе", тысячи улыбок вокруг. Слёзы радости, и веры в то, что теперь-то начнётся настоящая жизнь. Завоёванная, выстраданная. Настоящая.

Он гостил в столице уже почти неделю и до сих пор не мог нагуляться по городу. Городу, ещё залечивающему раны войны. Городу, светящемуся от счастья.

Сами собою вспоминались все, с кем он прошёл путь этой войны. Окруженцы, потом - госпиталь, Марина, поезд, бои под Ленинградом...

Каждый день он вспоминал своих друзей и однополчан. Сами собою его мысли раз за разом возвращались к девушке, которую он впервые встретил в том поезде, и которая умудрилась выжить, более того - в командиры выйти. Где-то она теперь?

Оглядевшись, Саша увидела мороженщицу. Вкус этого лакомства остался там в довоенной юности, а тут вдруг так захотелось. Встала в очередь, но её, видя форму, пропускали. Выбрала эскимо в шоколаде, да только деньги то где? Она за войну отвыкла ими пользоваться, живя на государственном пайке. В мешке, наверное. Открыла, начала искать. А в очереди уже предлагают заплатить за неё. Ох неудобно.

Сейчас полковник буквально рвался на части, пытаясь выбрать, куда он успеет съездить до того, как начнётся новая работа. Долг звал его в Поволжье, к дочери. А как же Вологда? Или, может быть, в Ленинграде?

Здесь, на Красной площади казалось, что именно тут находится центр всего мира, огромное небо на фоне Кремля, самая главная точка бытия. Неспроста ведь именно отсюда ушли за победой полки, маршируя под снегом ноября сорок первого!

А сейчас - лето. Лето Победы. Невероятно пестрило вокруг от разношёрстной публике. Непривычно было видеть всех людей вокруг не в оттенках зелёного цвета, хотя и тут и там он видел своих - тех, с кем вместе он добыл эту Победу. Сейчас, здесь, в праздничном городе, гимнастёрка была для него знаком причастности к тому братству, что положило конец врагу и принесло сюда, в этот Город, Победу.

- Тридцать копеек! - раздался требовательный голос, и Лютый обернулся. Женщина, фронтовик, не может найти деньги.

- Позвольте! - подскочил, щедро сыпанул в горсть обалделой продавщицы, подхватил эскимо, обернулся, и...

... И снова Она

Саша даже ойкнула от неожиданности. Это же надо встретить в таком огромном городе, в один единственный день именно его? Однако, привычно отдала честь:

- Товарищ полковник, капитан 73 зенитно-артиллерийского полка Голубева после Победы в Москву прибыл.

- Вольно, капитан! - Лютый аж задохнулся от радости, когда до него донеслось откуда-то: "Товарищи военные, пожалуйста не задерживайте, другие граждане тоже мороженого хотят" - не помня себя, подхватил Сашу на руки, отнёс чуть в сторону, поставил перед собой:

- Здравствуй, певунья!

- Куда это вы меня несёте, - отбивалась Саша, смеясь. Перехватила эскимо, пока не запачкал, - Здравия желаю, товарищ командир.

- Вот и встретились! - радостно выговорил Лютый, буквально сияя от радости, - Идём, рассказывай, как ты, что у тебя?

- Да погодите вы, дайте мороженое съесть, - выдохнула она, - я домой возвращаюсь, вот вечером поезд. А пока гуляла тут.

- Как, уже? - Лютый аж задохнулся от такого поворота, - А тут давно, в Москве?

- Сегодня приехала. Вот, нашла пионеров, чтобы помогли узнать, где мой Ваня похоронен, хотела в Мавзолей сходить, а после в поезд. Я же дома ещё не была после войны, вон, всё в форме хожу, да так оно привычнее, конечно. Эскимо будете, - протянула ему половинку мороженого. Ну а что, на фронте всем делились.

- Ешь-ешь, я ещё по приезду мороженого наелся. Сам я вон, в Академию Генштаба намылился. Буду укреплять боеспособность нашей армии, по мере сил. А ты чем займёшься, как домой приедешь?

Она пожала плечами:

- Сменю форму на летнее платье, высплюсь на чистых простынях, научусь ходить в туфлях, а не в сапогах... Наемся малины, всегда её любила...

- Хороший план, одобряю! - то ли в шутку, то ли всерьёз ответил Лютый, - А помнишь как под присмотром санинструктора учили тебя портянки мотать?

- Вы меня теперь чулки носить научите, а то четыре года в портянках, - она засмеялась, бросила палочку от эскимо в урну, - спасибо за угощение, товарищ полковник, но не буду вас больше задерживать. Наверное, у вас дел много.

- Да какие у меня дела, я в отпуске. Давай хоть погуляем по Москве. Как тогда хотели, под Нарвой. Помнишь?

- Давайте, несколько часов у меня ещё есть. Но признаться, я очень голодная. Идёмте столовую поищем?

- Да какую столовую? Давай уж в ресторан. Я угощаю. Пойдём такси искать?

- Всё шикуете, товарищ полковник? Слишком пыльная я для ресторанов, да и с роду к ним не приучена, - она с тоской осмотрелась по сторонам. Девушки: красивые, яркие в ситцевых платьях, в лёгких косынках, в туфельках. А она в сапогах, в которых в Берлин еще вошла. Да и форма, сколько бы за ней не следила, истрепалась и пропылилась по дороге. Эх..., - куда мне в ресторан? Я лучше так, по простому.

- Нечего прибедняться. Ты - офицер Красной Армии, прошедший войну. Живём один раз, Саша. Зря мы что ли, воевали? Пусть хоть одна шушера тебе хоть слово ляпнет - за Можай загоню... А хочешь - давай тебе гардероб обновим сначала?

- А и пойдёмте, в Москве же. Хоть узнаю, что сейчас носят. Только платье я сама себе куплю, вы мне, товарищ полковник, не отец и не муж, чтобы дорогие подарки делать.

- Идём! - и они направились к стоянке такси. За небольшую прибавку к тарифу, таксист помог отыскать подходящий магазин

От такого обилия цветов у Саши голова закружилась. А ткань какая. Лёгкая, воздушная. Только вот фасоны простые, в Европе видела интереснее, да и повторить бы смогла, не зря же на швею училась. Выбирала недолго, как и привыкла за эти годы. Белое платье в горошек с юбкой до середины икры и рукавами фонарик, туго перетянутое пояском в талии, белые носочки, удобные ботинки на небольшом каблучке. А ведь в вещьмешке лежало несколько пар чулок, которых она так и не нашла в продаже. Вот мама обрадуется такому подарку, стало быть. Отросшие волосы так и оставила в косах. И снова девчонка, двадцати лет не дашь, вот только с рюкзаком, формой и сапогами. Вышла из магазина и как-то дышать стало свободнее. Вот, теперь война точно закончилась.

Словно бы и не было этих военных лет" - потрясённо подумал Лютый, увидев Сашу в новом, непривычном образе. Она одновременно походила на себя из сорок первого - но не была ей. Юная девочка с совершенно седыми, как это сам про себя говорил Лютый, глазами. Девочка, прошедшая войну.

- Тебе, Саша, не в Вологду возвращаться, а в Дом Моделей поступать! - заявил он, любуясь, - Ну что, теперь можем и в ресторан. Поехали?

- Поехали, только у меня вещей тут куча. И сапоги ну да ладно. В модели я не хочу, хватит у нас и матери актрисы, а вот шить бы могла, наверное, - она перехватила свёрток с формой поудобнее и закурила. Но теперь в гражданском эта её фронтовая привычка казалось дикой. Как же, придётся отучаться.

- Да уж... Слушай, ты что - так нигде и не остановилась? Даже негде вещи кинуть?

- Говорю же вам, вечером уезжаю. Да ладно, невелика ноша. Пойдёмте.

"Савой" встретил Сашу и Лютого какой-то нереальной, почти фантастической роскошью. Расписные стены и фонтан в зале. Днём ресторан почти пустовал. Вещи удалось оставить в гардеробе. А дальше капитан засмущалась. Она ведь действительно по таким заведениям не хаживала.

Надо сказать, что некоторые вещи из меню удивили даже Лютого, и не только ценой. Некоторые названия были совершенно непонятными. Но сам Лютый определился быстро, и заказал на свой вкус:

- Салат "Столичный", борщ, и баранью отбивную с картошкой. А тебе, Саша, чего бы хотелось?

- Борща бы и котлету с пюре, как в школьной столовой, а ещё салат и овощей и торт шоколадный, - аппетит у неё разыгрался жуткий. Да ещё не концентраты с тушенкой. Свежая еда.

- Пить что будете? - деловито поинтересовалась официантка

- Чай? - неуверенно спросила Александра.

Видя замешательство Саши, Лютый взял ситуацию в свои руки, распорядился:

- Малый графин кагора, граммов на триста, полстопки перцовки к борщу... Саша, вы к борщу перцовки хотите? Помянем наших. Ах да, и мне на десерт венский штрудель. И кофе, чёрный. А тебе, Саша? Чёрный или со сливками?

- Кофе? - она даже улыбнулась мечтательно. Пили они как-то настоящий кофе. Француз один поделился, ещё и сварил сам. И таким он вкусным показался, помнится. Простой, чёрный, с сахаром и с запахом дыма...

- Мне чёрный.

- Всё! - Лютый вернул меню официанту, и тот исчез. Проводив его взглядом, Лютый заметил:

- Каждый день тут не пошикуешь, но сегодня повод особенный. А знаешь, почему мы пришли именно сюда?

Она покачала головой. Робость постепенно отпускала. Ну и пусть ей неудобно в новых ботинках, да так, что кажется, мозоль стёрла, а платье кажется слишком свободным и лёгким после привычной формы. Пусть место это слишком роскошное, в Европе и не такое видели. Да и грудью они эту страну защищали, чего же теперь? Откинулась на спинку удобного стула, улыбнулась вопросительно.

- Это место раньше называлось "Берлин", - Лютый ухмыльнулся настолько шальной ухмылкой, будто и не гвардии полковник, а школьник, обхитривший учительницу, - Раз уж мы в самом Берлине не встретились, так хоть так. Как тебе шутка?

- Не смешная, товарищ командир. Берлин - это не то, что хотелось бы помнить, - она замолчала и достала сигарету.

- А вот мне бы хотелось, - добыв огоньку, прикурил сигарету Саше, спрятал зажигалку, - И чтобы надпись мою на Рейхстаге видели немцы, и никогда не забывали. Я ведь там, где место нашёл, за всех наших расписался. Всех, кого сам помню.

- Я там была, знамя видела, но недолго мы там оставались. У меня же двух девчонок убили 6 мая. В самом то конце. Не уберегла я. Помните Машу и Катеньку? - смотрела мрачно. Вину чувствовала, что она вот здесь, а они там остались.

- Про Машу знаю, - тяжело ответил Лютый, который помнил, как его Димка, верный боевой спутник, никогда не унывавший, рыдал горькими слезами, - А как же Катя?

- На мине подорвалась. Мы уж расслабились, весна же. Отпустила их купаться, а тут взрыв. Не рвалась я в командиры, товарищ Лютый. Не моё это было место. Шла только по распоряжению начальства, да и некому больше было.

- А где чьё место, ответь? Быков тоже погиб, по-дурацки, - признался Лютый, - Поехали в гости к танкистам из Войска Польского. На обратной дороге, на одной улочке - раз, и очередь из окна. Я как почувствовал, сиганул с места, а Быкова сразу насмерть. Поймали стрелявшего. Пацан оказался, из "гитлерюгенда", со "штурмгевером"...

Саша первой подняла рюмку с перцовкой, когда её принесли:

- Помянем тех, кто остался там, - выпила залпом, аж слезы навернулись от крепости. Ничего. На войне и спирт иногда случался. Терпела.

Лютый не стал рассказывать, что часть офицеров стояла за то, чтобы гитлерёнка отпустить, поляки же требовали повесить. В конце концов ему надоел этот базар, и он лично застрелил малолетнего фашиста.

- За всех, кто шёл с нами.

Выпили, навалились на борщ. Лютый не был любителем спиртного, но еды было много, обильной и вкусной - а значит, желудок требовалось взбодрить.

Расправились с борщом. Тем временем принесли горячее.

Саша ела молча, с аппетитом. В армии они отвыкли от особых церемоний за обедом. Могли и под дождём поесть и возле зенитки. Главное, чтобы горячее. Наверное, это не была лучшая трапеза в её жизни, но тогда она показалась очень вкусной. А после Ленинграда, она привыкла не оставлять ни кусочка, даже хлебных крошек.

После горячего выпили по рюмке сладкого вина, чём-то похожего на сироп. Легко пилось, вкусно. Вот только голова затуманилась.

- Надеюсь, товарищ Лютый, вы меня не решите теперь замуж звать, - засмеялась Саша, вспомнив свои посиделки с Ельцовым в Ленинграде в январе сорок третьего.

Лютый ответил не сразу, поскольку эта мысль, как ни странно, до сих пор не приходила ему в голову. Он чувствовал какое-то неясное расположение, какую-то симпатию к этой девочке, что выросла на войне. Сколько ей сейчас, двадцать два, двадцать три?

"А сколько тебе самому лет?" - мысленно спросил он себя, хотя и так помнил. Двадцать восемь. Они оба ещё молоды...

Он отложил вилку, подпёр голову рукой, исподлобья глянув на Сашу:

- А если бы и позвал? - подумал он, не сообразив, что подумал вслух

- Да ну вас, скажете тоже, - тут же смутилась Александра от собственной выходки. Не стоит с ним так запросто, как с Пашкой, наверное.

- "Скажешь", - поправил её Лютый, - Твоя война кончилась, капитан. Можно просто по имени - Ерёма. Или по фамилии, Лютый. Как тебе самой проще.

- Мне проще: товарищ полковник, Ерёма, - словно нехотя произнесла она его имя, - и перестаньте на меня так смотреть.

- Так - это как? - чуть повернув голову, поинтересовался Лютый с самым безмятежным видом - но слегка прищурившись, словно большой хитрый кот.

- Ну ка, что это вы себе тут удумали, что я вам на шею вешаюсь? И вовсе я замуж не собираюсь, вон идите ищите невесту, полный город их, - внезапно рассердилась Саша и встала из-за стола. Это на войне они были боевые товарищи. А теперь чего? Пошла в кабак, понимаешь с мужчиной. Девица незамужняя. Так себя вести, слухов не оберешься.

- Извини, если обидел, - Печально посмотрел на неё Лютый, - Сядь, успокойся. Не со зла. Почему-то ему сейчас вспомнился дед, как-то сказавший ему: "Ерёма, запомни. Можно увезти женщину из деревни, но деревню из женщины... - и не договорил, махнул рукой."

- Успокойтесь, капитан, - тон Лютого снова изменился на привычный для Саши, командирский, - Сейчас принесут десерт, а потом я провожу Вас на вокзал. Договорились?

Она кивнула. Сидела молча. Что тут скажешь. Это у них у всех семьи, да истории, а у неё всей любви в жизни было, что последние объятия на вокзале. Так, знать и останется старой девой, но оно и к лучшему. Это такие, как Зинка замуж выскакивают. У неё, наверное, иная судьба. Ну и стыдно было, конечно, что брякнула то, что в голову пришло, а он невесть что о ней подумал.

- Не нужно меня провожать, товарищ полковник, не маленькая, сама дорогу найду. Может, свидимся ещё когда-нибудь, - сказала она, когда уже вышли на залитую солнцем улицу. В руке свёрток с формой, сапоги, вещьмешок поверх платья. Пора возвращаться в родной город. Четыре года там не была.

- Когда ты наконец ерепениться перестанешь? - разозлился Лютый, - Что ты фырчишь на всё вокруг, как злобный ёжик? Молодая девчонка, а ведёшь себя словно старуха. Чёрт с тобой, если уж без проводов, то давай так, - взял за руку, подвёл к одной из таксишных "Эмок":

- Водитель! Отвезите барышню на вокзал в целости и сохранности. Сдачи не надо, - сунул таксисту десятку, повернулся к Саше, и вдруг замер, что-то вспомнив. Рука его скользнула в нагрудный карман и обратно, что-то вложила в Сашину ладонь:

- Спасибо за удачу, певунья, - и быстро зашагал прочь, поправляя фуражку.

Саша даже опешила от его тирады. Стояла замерев, когда он нашёл такси, когда что-то сунул ей в руку, когда развернулся и пошёл прочь.

- Барышня, так едем? - окликнул её таксист.

- Что? - разжала ладонь, в которой оказался давно забытый кулон в виде четырехлистного клевера. Из глаз потекли слезы. Внезапно скинула вещи прямо на асфальт и побежала следом:

- Товарищ полковник… Ерёма? Да что же вы, это же подарок!

Услышав её окрик, он было хотел прибавить шаг, но ноги его не послушались. Словно что-то перехватило в груди, он шагнул к ней, и неожиданно не только для неё, но и себя самого поймал в объятия и прижал к себе, не зная, что она сделает дальше, повёл себя по принципу "сгорел сарай - гори и хата"

А Саша рыдала, уткнувшись ему в плечо, как хотела ещё в Нарве. Покой, уют, знакомый запах одеколона и табака. И не нужно больше быть сильной, война кончилась. И пример подавать своим девчонкам не нужно, у них своя жизнь теперь. Потому подняла к нему мокрое от слез лицо и попросила, сама не веря в собственную смелость:

- Поцелуйте меня на прощание, товарищ полковник.

- А я не хочу на прощанье, - Покрасневшими глазами смотрел на неё Лютый, который в своём полковничьем кителе, усах и седине выглядел сейчас совершеннейшим мальчишкой. Каким, наверное, и оставался всегда. Он обнимал её, как давно уже хотел - с того момента когда наконец смог отпустить призрак своей жены, вспоминая каждую их встречу.

- Не хочу на прощанье! - повторил он, и их губы встретились.

Таксист тем временем старался ничем о себе не напомнить. Он был опытным шофёром, и понимал, что сейчас на его глазах решается судьба.

Коленки подкосились, она повисла у него на шее, как обещала не делать, а в голове пустота. Она ведь даже не знала, что делать, просто чувствовала. А может, это и была любовь, от которой она бежала после гибели Ивана. Мокрый, солёный от слез, но яркий. Её первый поцелуй.

Они стояли вдвоём, двое молодых, почти юных ребят, чью жизнь разрушила война, при этом непостижимым образом, раз за разом сводя их вместе, и снова разлучая. И чувствуя заново всю боль от потерь, всё счастье от победы, оба они ещё не понимали, что сейчас они снова чувствуют, слышат то давнее обещание счастья, которое присуще каждой молодости.

Обнимая тонкие плечи, вдыхая запах её волос, он целовал её, чувствуя, что рыдает - сам не зная от чего, то ли от счастья, то ли от горя, и потому что сейчас у него в руках она - красноармеец Голубева, Певунья, товарищ лейтенант, Саша. Девочка, прошедшая пламя.

- Никуда теперь тебя не отпущу, - Прошептал Лютый.

Таксист ждал почти час, потом махнул рукой, положил деньги на Сашины вещи и уехал.

На поезд в этот день она так и не попала.