Начало

Глава 1

Леонид Головин, вместе с товарищами по роте, оккупировали курилку, чтобы в выделенное время на отдых, успеть выкурить сигарету. Сегодня их ротный гонял по плацу, который час подряд. А все потому-что по сигналу подъем, встали вяло, зарядку сделали кабы как, и строй в столовую больше смахивал на колонну военнопленных, чем на солдат 184 стрелковой дивизии 29 Литовского территориального стрелкового корпуса. Но на это были свои причины. Основная масса солдат совсем недавно вернулась в казармы со строек на границе с Восточной Пруссией. Прибалтийский военный округ усиливал свои позиции, воздвигая новые фортификационные сооружения. Понятное дело, что на строительных площадках не было времени на занятия строевой подготовкой и такие понятные для армии вещи, как движение строем, соблюдались формально. Рыть котлованы и заливать бетон, вот была главная на тот момент задача. Вся боевая подготовка сводилась к изучению кирок и лопат, и приемам их правильного применения. Полугодовой пробел в военной подготовке надо было ускоренными темпами восполнять. В части ходили упорные слухи, что дивизию, из капитальных казарм уютного городка Лентварисе, находящегося всего в 18 километров от Вильнюса, переведут в летние лагеря для доукомплектования и ускоренной подготовки. Леониду не очень этого хотелось, так как он сам был родом из Вильнюса и там, в данный момент, проживали его родители. Кроме этого, в городе оставалась и его первая любовь Агнешка Ковальская. Девушка из польской семьи. Впрочем, чему удивляться, если совсем недавно Вильнюс был польским городом. Находясь поблизости от дома, он имел возможность встретиться с дорогими для него людьми. В летних лагерях такой возможности уже не будет. Командир взвода готовил списки личного состава на увольнение в город. Леонид хотел туда добавить и свою фамилию, но не факт, что обозленный на подчиненных командир роты старший лейтенант Каститис Армонайте, вообще кого-нибудь отпустит в увольнение. А тут еще, как назло, у него вышел конфликт с младшим политруком Савичевым. С работниками политического органа у него вообще как-то не складывались отношения. Сам по себе Лёнька был выходцем из семьи рабочих, то есть пролетарий. Русский по национальности, пролетарий по происхождению, да еще и доброволец. Казалось бы, лучше биографии не придумать. Сам записался в Литовский корпус еще в конце августа 1940. Но нет же, не приглянулся он тогдашнему политруку Желайтису. Может, из-за того, что не совсем понимал по-литовски, а может, просто потому-что Желайтис до прихода в Литву Советской власти, служил в армии и имел офицерский чин. Тут в корпусе было очень много таких военнослужащих, которые согласно изменившейся конъюнктуре, быстро сменили национальный флаг на красное знамя. Вечно он придирался к Головину и, с его подачи, Леонида отправили на строительные работы. Когда Лёнька вернулся в часть, Желайтиса уже не было. В 1940 многих политработников из числа «бывших» убрали из армии. Затем прислали новых. Ситуация не улучшилась. Если тогда Лёнька и еще с десяток русскоязычных парней, плохо понимали, чего от них хотят, то теперь литовцы оказались в таком же положении. К новому политруку приставили переводчика и теперь парни ласково называли переводчика малым политруком, а Савичева большим. Леонид как-то неосторожно пошутил в курилке насчет большого политрука, а кто-то тому донес. Вот и невзлюбил его Савичев. А тут дернул же черт Лёньку за язык, выразить недовольство по поводу пищи в солдатской столовой. Капуста квашеная на завтрак, обед, ужин. Начпрод, толстая рожа, проворовался и теперь солдаты страдали из-за этого жулика. Почему так произошло с кормежкой, им не рассказывали, но солдаты все сами додумали. Савичев в этом увидел чуть ли не покушение на устои Советской власти. Получалось, что на временных трудностях, Головин спекулирует и очерняет военное руководство дивизии. Тут если дать ход делу, то статья 58-я светила. В тот момент НКВД активно подчищала весь буржуазный элемент в республике. Комбат, хода делу не дал, а с питанием все наладилось. Теперь Леонид следил за своим языком, а Савичев взял парня, что говориться «на карандаш».

Докурили сигареты и снова на плац. Гонял их ротный до самого обеда. Потом о них словно забыли и никто из офицеров в учебный класс не пришел. Парни, сидя за партами, тихо разговаривали, кто-то просто дремал, подложив под щеку устав. Леонид с грустью в глазах, уставился в окно на зеленые тополя, росшие возле забора, опоясывающего их военный городок.

-Чего загрустил? – подсел к нему заместитель командир взвода Йонас Буткевичус. Говорил мужчина с явным акцентом, но хотя бы понятно, а не как Жемайтис, который и не старался с русскими и белорусами находить общий язык.

-Домой хочу. Слышал о летних лагерях? – поделился своими печалями Головин.

-Конечно, слышал, - подтвердил Йонас.

-Когда, я тогда увижу свою Агнешку? Она сейчас совсем рядом. Сел на автобус и уже в Вильнюсе, - мечтательно продолжил Лёнька.

-Так может, тебя в увольнение записать? – предложил зам комвзвода.

-Ты думаешь, Армонайте нас отпустит? Вон он как закусился. На плацу и сапоги сгорят.

-Он отходчивый, - не был Буткевичус плохого мнения о своем командире.

-Так «большой» политрук не отпустит. Он, как только мою фамилию в твоем списке увидит, то сразу ее и вычеркнет, - не тешил себя надеждой Головин.

-Я ее сразу писать не стану, а допишу после визы Савичева, - предложил сержант.

-Тебе влететь за это может. «Большому» ведь доложат, кто в увольнение ходил.

-Так, можно ведь и без его визы, а напрямую через ротного все решить – озвучил и другой вариант решения вопроса товарищ.

-Ну, да! Где ротный и где я? Он меня и слушать не станет, - не верил в удачу Леонид.

-А если, я похлопочу? – предложил свои услуги Йонас.

-А тебе с этого какой интерес? – не верил солдат в такой альтруизм. Литовец врать и не стал.

-Часики мне твои приглянулись. Давай договоримся. Я тебе оформляю увольнительную, а ты мне часы? Идет? – сделал Йонас такое коммерческое предложение. Головин с жалостью посмотрел на циферблат своих наручных часов. Это была его первая самостоятельная покупка, сделанная им, когда он еще работал на заводе, принадлежащему польскому магнату. Парень так ими дорожил. Что важнее, часы или встреча с любимой? Если бы не эта обстановка вокруг, то он бы не спешил делать подобный обмен. Но все, кроме центральных газет, говорило о том, что на страну надвигается война. И как скоро она случится, никто не знал. Может завтра, а может, через год?

-Я согласен, - вздохнув, ответил Леонид.

В пятницу на тумбочке дневального лежал утвержденный политруком список увольняемых в город военнослужащих. Фамилии Головина в нем не было.

-Что, не получилось? – спросил Лёнька у заместителя командира комвзвода.

-Ты готовь форму и часики. У меня в ротной канцелярии сидит знакомый писарь. Ты не переживай, увольнительную я тебе достану, – уверенно заявил Йонас.

С тайной надеждой в душе Головин готовил свой парадный мундир. Если кто-нибудь спрашивал, куда он собрался, то отвечал, что просто решил привести обмундирование в порядок. Характерной особенностью их корпуса было то, что они ходили в форме литовской армии, но вместо погон носили петлицы и соответствующие форме РККА шевроны и нарукавные нашивки. Да еще в головной убор добавилась звездочка. Советская страна еще не могла в полной мере обеспечить свою армию всем необходимым, поэтому приходилось использовать наработки прежних режимов. Леонид пристроился к строю солдат идущих в увольнение перед входом в казарму, чтобы его не заметил политрук. Буткевичус сунул ему увольнительную и вопросительно посмотрел на часы.

-Когда вернусь, тогда и отдам, - решил перестраховаться Лёнька. Через КПП прошел без всяких проблем. И теперь парень спешил на автостанцию, чтобы занять место в автобусе, который направлялся в Вильнюс. Денек выдался прекрасный. На календаре суббота 14 июня 1941 года. Первым делом зашел к родителям. За тарелкой супа, заботливо налитой матерью, рассказал о своей трудовой деятельности на границе с Пруссией. Успел даже подискутировать с отцом по поводу надвигающейся войны. Батя, будучи простым рабочим, поддерживал коммунистические идеи и регулярно читал газету «Правда», рупор партии ВКП (б). А пресса говорила о том, что нельзя поддаваться на провокации. Вот только лозунги одно, а жизнь другое. Прибалтийский военный округ готовился к вооруженному конфликту, и его близость незримо чувствовалась во всем. Воздух был словно наэлектризован. Возможность скорой войны обсуждали везде, в автобусах, общественных местах и простых скоплениях народа. При появлении милиционеров люди замолкали, чтобы их чего доброго не обвинили в паникерстве. С Агнешкой Лёня на эту тему не беседовал. Они просто гуляли по старинному городу, наслаждаясь, общением друг с другом, пением птиц, шумом ветра и просто, самой жизнью. Уже в подъезде дома, в котором проживала семья Ковальских, Леонид позволил себе небывалую вольность и, обняв девушку, страстно поцеловал ее в губы. Отпрянув от Агнешки, он ожидал услышать возгласы негодования, но девушка, обескураженная такой инициативой парня, пребывала в замешательстве, размышляя, как отреагировать на такой поступок. Размышления длились недолго. Полька обхватила его шею руками и теперь сама приникла к губам парня. За такое проявление чувств не жалко было отдать и свои часы. Они познакомились совершенно случайно. Агнешку, из-за ее польских корней, прижали в подворотне какие-то хулиганы. После передачи Вильно советскими властями в юрисдикцию Литвы, довольно часто происходили случаи, когда угнетенные шляхтой слои общества, пытались поквитаться со своими бывшими хозяевами. Головин вступился за девушку и проводил ее домой. Родители его новой знакомой, слыли людьми образованными и даже после того, как власть поменялась, продолжали работать в государственном учреждении. Специалистов всегда не хватало, и разбрасываться кадрами было непозволительно. Отец не приветствовал такое мимолетное увлечение дочери. Ковальские дали Агнешке образование и рассчитывали на то, что свою судьбу она свяжет с достойным молодым человеком, желательно из их круга общения, но ни как не с сыном рабочего. Лёнька несколько раз был в гостях у Ковальских и чувствовал себя там достаточно неуютно. Войцех Ковальский, отец его возлюбленной, старался во всем показать свое превосходство и указать парню, что его образованная дочь явно не пара простому работяге. Когда Головин пошел в армию, то Войцех вообще перестал маскировать свое пренебрежение, считая службу в РККА каким-то социальным дном. Поляк ратовал за Великую Польшу и недолюбливал литовцев, не говоря уже о русских и белорусах. В его словах чувствовалось негативное отношение к Советской власти. Если говорить словами политрука Савичева, то это был классовый враг. Но, не станет же Леонид доносить на своего возможного тестя? Они с Агнешкой любили друг друга, а с родителями как-то придется мириться. Лёнькины отец с матерью, тоже были не в восторге от его выбора. Они хотели иметь невестку попроще, а не из семьи шляхтичей, которых так ненавидели за их высокомерие. Агнешка, выслушав, как трудно парню досталась эта увольнительная, обещала сама приехать в Лентварисе на следующие выходные, чтобы пообщаться с любимым хотя бы через забор. Когда на площадке второго этажа щелкнул замок открываемой двери, полячка чмокнула Лёньку в щечку и, вырвавшись из его объятий, упорхнула наверх. Он дождался, когда стихнет стук ее каблучков на лестнице, и поспешил покинуть подъезд, чтобы вернуться в часть.

Едва он пересек линию КПП, как попался на глаза «большому» политруку.

-Ты откуда? – поинтересовался Савичев.

Что тут скажешь? Красноармеец напряженно думал, что ему соврать.

-Из увольнения, - пришлось признаваться Головину.

-Я вроде твоей фамилии в списках не видел? – задумался политический работник. - Давай-ка, зайди ко мне, - приказал Савичев.

Случилось то, чего так боялся Головин. «Если начнет выспрашивать, что, да как, то надо будет что-то соврать. Не станет же он топить заместителя командира взвода и ротного писаря».

-Товарищ младший политрук, увольнительную мне подписал лично старший лейтенант Армонайте, - соврал Леонид, в надежде, что Савичев не станет уточнять такие детали у командира роты.

-Армонайте? – немного рассеянно переспросил работник политического отдела. – Забудь об Армонайте. Его и еще нескольких командиров сегодня арестовало НКВД, - огорошил он рядового такой новостью.

-За что? – изумился Головин.

-Антисоветская пропаганда, - кратко сообщил старший по званию, не вдаваясь в подробности. Леонид облегченно выдохнул.

«Был ли в чем-то виноват товарищ Каститис, он не знал, но особой жалости к своему командиру Лёнька не испытывал. Старший лейтенант частенько придирался к подчиненным и относился к ним с каким-то пренебрежением. Поговаривали, что Армонайте был из дворян. Этим все и сказано. А последняя их строевая подготовка? Многие тогда ему пожелали всякого, разного. Не думал он, что все так быстро исполнится. Теперь с увольнительной все будет шито-крыто». Савичев присел за стол и достал из ящика какую-то папку. Открыл ее и пристально посмотрел на стоящего по стойке смирно красноармейца.

-Ты ведь Головин из пролетариев? По национальности русский.

-Так точно. Родители работают на заводе. И я там слесарем работал, до того, как добровольно пойти в армию.

-Доброволец значит? Это хорошо. А вот скажи мне Головин, этот ваш командир роты может какие-нибудь разговоры подозрительные вел? Обсуждал действия партии и правительства? Может, недовольства высказывал? – спросил политрук.

-Со мной подобных бесед не вел, - отчеканил Леонид.

-А с кем вел? Были у него свои любимчики? С кем-то же он общался?

-С бойцами разговаривал. Только я ведь по-литовски не понимаю. О чем беседовали, знать не могу.

-А к тебе как относился? Я в том плане, что ты из рабочей семьи и национальность у тебя не литовская. Обижал или придирался? – не отставал от красноармейца работник политического отдела.

-Было дело, - не стал Лёнька врать. – Так все вроде, как по уставу. А в чем его конкретно обвиняют?

- В чем конкретно, органы не сказали. Да и зачем это тебе? Ты как сознательный боец Рабоче Крестьянской Красной Армии должен сам понимать свою ответственность перед страной. Слишком много буржуазных националистов затесалось в наши ряды. Все они маскируются под добропорядочных граждан, а сами желают реанимации капиталистического строя, где во главе угла стоит угнетение рабочих и крестьян. Таких парней, как ты, которым Советская власть дала свободу и помогает крепко встать на ноги. Националисты осели и в наших рядах. Они только и ждут момента, чтобы всадить штык в нашу спину и переметнуться на сторону врага. Мы должны вычистить подобных элементов из нашей среды. Для этого необходимо быть особенно бдительным, учитывая текущую обстановку. Меньше болтать языком, - он явно намекал на тот случай со столовой. – Распространяя заведомо ложные слухи о положении в армии и стране. Ты, я так понимаю не комсомолец?

-На заводе в комсомол вступить не успел, а тут такой организации нет, - попытался оправдаться Головин.

-Вот и плохо, что нет. Партия поставила меня сюда, чтобы внимательно присматриваться к действиям командиров и помогать им, принимать правильные решения. Воспитывать личный состав в духе последних требований. Командиры отвечают за боевую подготовку, а мы за политическую. Если они опираются на поддержку командиров взводов, отделений и просто сержантский состав, то политработники должны опираться на наиболее сознательных красноармейцев. Ты, по своим параметрам как раз нам и подходишь.

-Чего делать-то надо? – по-простому спросил Леонид.

-Присматриваться к своим сослуживцам. Может, кто ратует за прошлую власть, клевещет на социалистический строй, призывает к национальной дискриминации или ведет подрывные разговоры. Ты слушай, запоминай, а потом докладывай мне обо всем, - вербовал Савичев Лёньку в свои осведомители.

-Так я по-литовски не понимаю, а кругом сплошные литовцы, - развел руками красноармеец.

-И я не понимаю. Не могу же я сам ходить по всем углам со своим переводчиком? – разозлился политрук. – Ты, что не хочешь мне помочь? Или считаешь, что борьба с идейными врагами только моя работа? – прикрикнул на подчиненного Савичев.

-Никак нет, - выпрямился Головин. Окончательно записывать политрука в свои враги он не собирался. Такое противостояние ему ни к чему. В роте действительно одни литовцы и если он и послушает их щебетание, то не факт, что что-то поймет. Стукачом быть не хотелось, но если отказаться от сотрудничества, то прощай увольнительные. А если в воскресение приедет Агнешка, то через Савичева можно будет решить вопрос о свидании с любимой.

-Я вас понял товарищ младший политрук, - дал свое согласие Головин.

-Вот и хорошо. Я надеюсь на твою политическую подкованность. О нашем разговоре никому не распространяйся. Можешь, идти.

Понятное дело, что о таком нельзя никому говорить. Так и «темную» получить можно. Едва он вошел в спальное помещение, как тут же появился Буткевичус.

-Чего это тебя «большой» вызывал?

-Интересовался, как я увольняшку получил. Сказал, что ротный подписал самолично. А что с Армонайте произошло? Савичев говорил, что арестовали его, - сказал Головин не всю правду своему товарищу.

-Арестовали не только его одного, а еще нескольких командиров, - поделился информацией Йонас. – Это не самое интересное. Пока ты в городе прохлаждался со своей дамой сердца, командира корпуса Винцаса Виткаускаса и его начальника штаба генерал-майора Чернюса отправили на курсы в Москву. На их место назначили какого-то Самохина и полковника Тищенко.

-Вот это да! – изумился Леонид. - Нашего комдива хоть оставили?

-Какой там! Поменяли на полковника Виноградова. Завтра строят дивизию для представления, - продолжал рассказывать о переменах сержант.

-Откуда ты все знаешь? – дивился Лёнька такой осведомленности своего товарища.

-У меня знакомые на узле связи имеются, да и писаря тоже. Они народ осведомленный, - остался Йонас довольный произведенным впечатлением.

-К чему эти все перестановки? – не понимал Головин причин таких рокировок.

-Не доверяют нам Советы. Боятся, что мы можем повернуть штыки. Сколько людей в Сибирь отправили? Думаешь, народ об этом забыл? – произнес Йонас, и его слова заставили Лёньку посмотреть на своего заместителя командира взвода со всем с другой стороны. Если бы тот хорошо относился к Советской власти, то таким тоном говорить не стал. Выходило, что прав был Савичев насчет классовых врагов.

-Ты думаешь, мы бы на это были способны? – отождествил себя Леонид с врагами действующей власти, чтобы узнать мнение литовца о возможном мятеже.

-Это как обстоятельства сложатся. Патриотов в стране достаточно, а на границе немецкие войска стоят. Неизвестно, как оно все сложится, - допускал Буткевичус и такое развитие событий.

Вот тут Головину и стало страшно. Он вспомнил все эти посиделки литовцев. О чем они там говорили в своем кругу? А как относились к русским и белорусам, которые оказались по воле случая в 29 корпусе? Они здесь были словно чужие. Не для всех конечно, но для большинства, так точно.

-Это хорошо, что ты ничего политруку не сказал за увольнение. Теперь про это точно никто знать не будет. Раз у тебя все получилось, то давай сюда свои часики, - не забыл Йонас об условиях сделки. Пришлось расстаться с дорогой вещью, но поцелуй Агнешки, того стоил.

После воскресного представления нового командования, слухи, бродившие среди личного состава дивизии, приобрели реальное воплощение в жизнь. Дивизия со всем своим имуществом и вооружением передислоцировалась, в район населенного пункта Ораны, в летний тренировочный лагерь вблизи города Алитуса. Последние ее подразделения переехали в субботу 21 июня.

Глава 2

Леонид проснулся от какого-то необъяснимого чувства тревоги. Брезент армейской палатки хорошо пропускал звуки. Равномерный рокот нарастал с каждой минутой. Часовые, лениво перекликающиеся между собой, заволновались. Головин даже услышал, как заработали механизмы зенитного орудия, находившегося на боевом дежурстве. Он приподнялся с кровати и стал натягивать на себя штаны. Парни с соседних коек подняли головы, прислушиваясь к шуму. Лёнька успел накинуть на плечи китель, когда бабахнул первый взрыв и гул превратился в четкий рев пикирующих бомбардировщиков. Тявкнула зенитка, но ее выстрелы быстро заглушили последующие разрывы. Палатку качнуло. Бойцы испуганно спрыгивали с коек и даже не пытаясь натянуть штаны, бежали к выходу, толкая друг друга в спину. Брезент прошили насквозь несколько больших осколков и Головин, засунув руку в образовавшееся отверстие, разорвав материю, выбрался из палатки наружу. Самолеты, заходя каруселью над учебным лагерем, бомбами и пулеметными очередями уничтожали все, что можно. Люди в панике бежали во все стороны, забыв, кем они являлись. Горели палатки и транспортные средства, ржали перепуганные лошади и ухали зенитные орудия, пытаясь отбить воздушную атаку. Неразбериха и паника царили вокруг. Когда самолеты улетели, стали появляться командиры, пытающиеся привести в чувство перепуганных красноармейцев. Кроме стонов раненных и призывов о помощи, можно было уловить одно главное слово, война! Ее все ждали и к ней готовились, но она, как всегда, пришла в самый неожиданный момент. Парни понемногу приходили в себя, разыскивая в оставшихся целыми палатках свою одежду и вещи. Первоначальный шок проходил, и армейский механизм начинал набирать свои привычные обороты. Бойцам выдавали оружие вместе с запасом боеприпасов. Патроны теперь необходимы были не для учебных стрельб, а для настоящего боя. Командиры строили бойцов, чтобы выяснить настоящие потери и отдать соответствующие приказы. Возле машины связи появился и сам новый командир дивизии. К обеду дивизия выдвинулась на обозначенный командованием рубеж обороны, чтобы перекрыть шоссе, идущее от Алитуса и Меркине в сторону Вильнюса. Их роте была поставлена задача, окопаться на восточном берегу небольшой реки обозначенной на карте как Оранка, но среди местного населения бытовавшей под названием Варене. Леонид, отложив в сторону шинель, каску и вещевой мешок, принялся копать окопчик. Китель вспотел, и пришлось снять и его. Мимо прошел новый командир роты, и вскоре послышались его негодующие крики. Лейтенант кричал на красноармейцев, которые не проводили окапывание, а скорее имитировали его. Головин приостановил работу и посмотрел на правый фланг. Там то же самое. Бойцы игнорировали приказ командира и не приступали к подготовке позиций. На этом краю, от одной группы красноармейцев к другой, метался политрук с переводчиком, пытаясь образумить литовцев и заставить их подчиняться приказам ротного. На бруствер его, не докопанного окопчика, присел Антонас Петраускаус. Парнишка был из крестьянской семьи, но, несмотря на это сносно разговаривал на русском языке.

-Воду будешь? – протянул он Леониду свою флягу. – Сильно не старайся. Мы здесь не задержимся.

Головин сделал глоток и спросил: « Почему?»

-Они не хотят, - кивнул парень в сторону своих земляков. – Сегодня по радио прозвучало воззвание Фронта литовских активистов оказывать сопротивление коммунистам и переходить на сторону немецких войск. Они наверняка знают об этом. Мне кажется, что они дезертируют.

Головин даже не стал спрашивать откуда. Буткевичус сам говорил, что водит дружбу со связистами.

-Ты тоже с ними? – поинтересовался Лёнька. - Ты же литовец.

-Ты думаешь, всем литовцам хорошо жилось при старой власти? Я то и в армию пошел потому-что здесь одевают и кормят. Семья всю жизнь в наймах проработала, и хлеба досыта не ела. Советская власть пусть не накормила, но дала надежду. Обратно, я не хочу. О тебе тоже слышал. Сам из рабочих. Жил в Польше, пока Вильно нам не передали. Тоже видать хлебнул? – забрал обратно флягу Антонас.

-И что теперь делать будем? – Головина интересовала больше текущая ситуация, чем прошлая жизнь.

-Будем выжидать. Если у командира не получится их убедить, то побежим вместе со всеми. Ты держись рядом. Здесь есть парни из ФЛА, а они, таких как ты, не очень любят, - предупредил Головина Петраускаус.

«Вот к кому надо было обращаться Савичеву» - подумал Леонид. « Этот знает куда больше, чем он сам и вдобавок сам литовец». Они остались у окопа Головина, наблюдая за тщетными потугами командиров восстановить дисциплину. Когда на шоссе появилась колонна отступающих из Алитуса войск, литовцы заволновались. Пятая танковая дивизия и 615 гаубичный полк отходили в сторону Вильнюса. Они по идее должны были прикрывать их маневр от фашистов, которые уже захватили Алитус. Когда по ним ударила артиллерия и появилась немецкая мотопехота, вся оборона посыпалась. Командованию чтобы сохранить боеспособность подразделения пришлось отдать приказ об отходе. Отход получился не совсем слаженный. Дружок Головина все-таки был прав, и часть красноармейцев стала разбегаться, кто куда мог.

-Стой! Назад! – орал командир и политрук, размахивая оружием. Но на литовцев их угрожающий вид воздействия не возымел. Когда с позиции уходит сначала отделение, а за ним и взвод, то пистолетом никого не остановить. Если бы политработник кого-нибудь застрелил, то был бы застрелен и сам. Оставив позицию, 184 дивизия отошла в район Олькининки. Немецкие части двигались по пятам отступающей Красной Армии, не давая ей время на передышки. Попав под огненный вал и натиск моторизованных частей врага, дивизия отступила к населенному пункту Валькининкай, где с другими частями РККА оказалась в окружении. В котле оказалась кроме их дивизии, еще и разрозненные батальоны 126 стрелковой дивизии, части пятой танковой, не успевшие по разным причинам передислоцироваться с основным составом дивизии. Кроме этого в окружение попали курсанты Вильнюсского пехотного училища, выступившие для защиты рубежей города. Сплошная каша из родов войск, для управления которой необходимо было единое командование. Роту Головина загнали в какую-то рощу. Немцы атаковали, и пришлось организовывать оборону. Ленька залег за березой и вел прицельный огонь по фигуркам фашистов бегущих в его сторону. Слева от него заработал станковый пулемет, и гитлеровцы поспешили ретироваться восвояси. Леонид присел возле березы, опираясь спиной о ствол, чтобы снять напряжение боя. Вот тут и появился младший политрук, который по возможности собирал возле себя бойцов, чтобы довести до них свежую информацию о положении дел, приободрить и попытаться поднять боевой дух. Едва он переместился вглубь рощи, как следом пришла группа литовцев, среди которых Леонид заметил бойца, в петлицах которого красовалась эмблема связиста. Они тоже о чем-то толковали с красноармейцами и те выражали гораздо больше эмоций, чем в общении с политическим работником. Рядом присел его новый знакомый Антонас. Он опасливо покосился в сторону противника. Немцы пока никакой активности не проявляли.

-В Каунасе мятеж. Националисты захватили город и объявили о создании временного правительства Литовского государства, - поделился он нехорошей новостью.

-Откуда ты это все знаешь? – не переставал удивляться Головин.

-Связиста видишь? Это он слушает эфир, а потом баламутит парней.

-Второй день войны, а мы уже потеряли Каунас, - не мог поверить в такое Леонид. – Как такое могло произойти?

-Ты меня спрашиваешь? Сам не видел, сколько подбитой техники стоит на дороге. У них армия подготовленная, не то, что наша. Танки старье. Видел сам наши «Викерсы». Их по- хорошему, списать надо было. Что от них проку? Все в Олькиники и остались. Даже в бою не побывали. То горючего нет, то запасных частей. Нас, как в мешке закрыли. Где командование? Где части? – возмущался Петраускаус. – Как из окружения выходить будем?

-Не нам решать. На это есть комдив Виноградов со штабом. Пусть они думают, - ответил Головин. - Вырвемся. Не сдаваться же?

На этот вопрос литовец ничего не ответил. Завыла мина, и парни упали на землю. Бабах! Еще одна прилетела. Засвистели осколки и полетели во все стороны комья земли. Леонид автоматически натянул на голову немецкую каску образца первой мировой войны, которая использовалась бойцами 29 Литовского территориального стрелкового корпуса наряду с формой литовской армии. Фашисты после минометного обстрела снова пошли в атаку, но теперь при поддержке танков. Головин прицелился. Выстрел. Передернул затвор своего немецкого «Маузера». Снова выстрел. Присматриваться за попаданиями было некогда. Снова нажал на спусковой крючок. В ответ прилетела пулеметная очередь из танка. Он прижал голову к земле. Пули подняли фонтанчики земли совсем рядом с их позицией. Цепь немецких солдат все ближе и ближе. Станковый «Maxim» захлебнулся и умолк. Сосед слева вскочил на ноги и, пригибаясь, побежал вглубь рощи. Потом еще один красноармеец дал слабину. Выстрел противотанковой пушки почти был не слышен из-за лязга гусениц бронированных машин. Вздыбившаяся от разрыва земля, обозначила попадание орудия. Мимо! Но, радует то, что пехота не осталась один на один с танками. Второй выстрел и Pz 38(t) остановился и задымил. Оставшиеся танки подвернули, пытаясь найти батарею, которая вела по ним огонь. Со стороны позиций 262 стрелкового полка, в котором служил Головин, заработало сразу несколько легких чешских пулемета. Пехота противника залегла. После того, как на поле боя закоптил еще один танк, бронированные машины стали отползать к своим позициям. За ними потянулись и солдаты врага.

-Еще одна такая атака и у меня не останется патронов, - возмутился Леонид, перезаряжая свой карабин.

-Товарищ младший лейтенант, - увидел Головин идущего по позиции командира взвода.

-Нам бы боеприпасов. Патроны заканчиваются, - обратился боец к своему командиру. Тот гневно посмотрел в его сторону и что-то пролепетал на литовском языке.

-Что он сказал? Как тут что-нибудь поймешь?

Комвзвода уверенно двигался дальше, старательно отрывая с рукава командирские нашивки.

-Чего это он? – не понял Лёнька таких действий своего начальника.

-Не будет тебе никаких патронов, - буркнул Петраускас.

-Тогда надо самим идти к штабу. Я видел там ящики с боеприпасами, - зашагал Леонид следом за взводным.

-Ты куда? – попался ему навстречу младший политрук. - Почему позицию бросили? – налетел на парочку Савичев.

- Так мы за патронами к штабу. Боеприпасы у нас закончились, а поднести некому. Как воевать-то без патронов? У штаба, я видел, лежали ящики, - попытался оправдаться Лёнька.

-За патронами? – стали мягче нотки голоса Савичева. - А где разносчики? Почему бойцы должны покидать свои позиции?

-Так вы это не у нас спрашивайте, - пожал плечами Головин. Он подошел поближе к политработнику.

-Вы тут просили, чтобы я сигнализировал о подозрительных разговорах, - напомнил он разговор, который состоялся между ними накануне войны.

-Что хочешь сказать? – заинтересовался работник политического органа.

- Обратите внимание на полковых связистов. Они вносят смуту в среду бойцов. По радио сказали, что в Каунасе восстание. Восставшие объявили о создании Литовской республики. Красноармейцы волнуются, - поделился информацией Головин.

-Ты, что несешь? Это вражеская пропаганда! – возмутился Савичев.

-Вот и я говорю, что связисты разносят эту пропаганду среди бойцов, - не сильно испугался Леонид. Политрук подумав, поблагодарил его за сигнал, и посоветовал об этом больше никому не говорить.

Чем ближе они подходили к расположению штаба, тем больше солдат им встречалось на пути. Не могли же они все идти к штабу за патронами? Тут собирался настоящий митинг. Ораторы залазили на кузов грузовика и произносили пламенные речи на литовском языке. Толпа о чем-то возбужденно скандировала. Леонида почему-то к этой группе военнослужащих не очень тянуло. Он увидел штабель ящиков и подошел к нему.

-А где же ответственный за снабжение? У кого разрешения спрашивать? – покрутил Леонид головой по сторонам.

-Какое тебе разрешение надо? Бери сам, - сказал Антонас и, сняв верхний ящик, открыл его. – Как раз то, что нам надо, - стал он брать пачки с патронами, распихивая их по карманам. Леонид делал то же самое, пока не увидел за штабелями распластанное на траве тело начальника склада. Он лежал на спине, широко раскинув в стороны руки, а из груди торчал штык-нож. Рядом валялись какие-то ведомости. Головин застыл от немого ужаса. Кто мог сделать такое? Митингующие привлекли внимание командира полка, штаб которого размещался в домике лесника. Он вышел на порог и выстрелил в воздух из пистолета, пытаясь призвать толпу к порядку. То, что случилось дальше, вогнало Леонида еще в больший ступор. Красноармейцы качнулись в его сторону, и кто-то в порыве гнева выстрелил в комполка. Дальше, больше. Литовцы бросились в штаб. Крики, шум. Одиночный выстрел. В открытое окно высунулась фигура бойца, который с какой-то затаенной радостью, подбросил вверх ворох каких-то бумаг, похожих на приказы и другую служебную документацию. Затем из дома вытащили нескольких человек с нашивками комсостава. Их поставили возле стены и расстреляли. Литовцы бурно этому радовались, вытаскивая из головных уборов звездочки и вырывая из кителей петлицы.

- Что творится, Антонас? – присел от страха Леонид.

-Давай отсюда быстрее! – принял решение Петраускас. Бросив ящик, они быстрым шагом, переходящим в бег покинули штаб полка. Теперь одиночные выстрелы и крики слышались по всей роще. Оглядываясь по сторонам, словно затравленные звери, парни выбежали к своим позициям, прямо на группу бойцов, насчитывающую до десяти человек. Люди в военной форме став в кружок кого-то избивали.

-Головин? – обернулся в его сторону заместитель командира взвода Буткевичус.

-Русский? – поинтересовались у него товарищи, на время, перестав пинать сапогами, лежащее на земле тело. Вопрос хоть и был задан на литовском, но его смысл трудно было не понять.

-Русский, - спокойно ответил Йонас.

-Коммунист? – снова спросили друзья. Ответа Леонид ждать не стал и задал стрекоча. За ним побежал и его спутник. Бах! Бах! - заработали сзади винтовки и пули прошли над головами бегунов. Парни, не сбавляя темпа, старались петлять между деревьев, чтобы не дать преследователям как следует прицелиться. Лёнька отчетливо слышал, как тяжело дышат бегущие по их пятам мятежники. Парни почувствовали себя охотниками и вошли в раж, желая догнать или хотя бы подстрелить свою добычу. Стрелки заскочили на территорию 17-го отдельного истребительно-противотанкового дивизиона и уперлись в строй артиллеристов, которые с оружием в руках стояли возле своих орудий.

-Это конец! – мелькнула в голове Головина одна единственная мысль. Он остановился и бросил карабин на землю. Теперь от оружия прока, ни какого. Из-за спин красноармейцев вынырнул их политрук. Каким образом он здесь очутился было непонятно.

-Что случилось, Головин? – спросил политработник.

-Бегите, товарищ политрук! – крикнул боец, оборачиваясь назад. К ним приближались стрелки из 262 полка. Соотечественники Буткевичуса остановились напротив артиллеристов.

-Парни, в Каунасе народ восстал против большевиков и провозгласил Литовскую республику. Кончайте своих иностранных командиров и переходите на сторону народа, - предложил Йонас.

-А как же немцы? – спросили его.

-Немцы нам не враги. Они помогут восстановить независимость. Это коммунисты отправили в Сибирь наших братьев и бросили в застенки НКВД тысячи патриотов, - продолжал агитацию Йонас.

-Мы давали присягу, - напомнили верные правительству военнослужащие.

-Кому вы ее давали? Коммунистам? А мы народу.

-Мы тоже присягнули народу, - послышалось в ответ.

Дальше диалоги пошли на литовском языке и в довольно возбужденной форме. Видать не всем, так сладко жилось при буржуазном правительстве. Последней каплей поставившей точку в этом разговоре, стало требование Савичева сложить оружие. Отпускать предателей никто не собирался, и они теперь пожалели, что так увлеклись преследованием беглецов. Кто первый выстрелил, Лёнька не понял. Он просто упал животом на землю, потому-что находился между двух группировок и в любом случае, не прими он такое положение, то был бы однозначно убит. Когда стрельба утихла, он смог занять вертикальное положение. Трупы были с обеих сторон. Артиллеристы, кроме всего прочего, смогли взять в плен четверых мятежников. Их судьбе Леонид не завидовал. Находясь в окружении, никто особо не станет заморачиваться соблюдением законов. Закон на войне один, если ты враг, то тебе уготован смертный приговор. Эти люди предали свою Родину. Может, они конечно не считали ее таковой под управлением новой власти, но вникать в эти этические нормы политрук не собирался. Окажись он в меньшинстве, то его тоже никто слушать бы не стал. Таковы реалии войны. Головин закинул за плечо винтовку и подошел к убитым повстанцам. Среди них в луже крови лежал и Йонас Буткевичус. На его запястье красовались Лёнькины часы. Красноармеец наклонился и отстегнул ремешок.

-Головин, отставить мародерство! – строго приказал политрук.

-Это не мародерство. Мои часы. Я их отдал за увольнение в город.

-Вот оно в чем дело, - вспомнил Савичев странное увольнение Леонида в Лентварисе.

-Они ему больше не пригодятся, - водрузил красноармеец свою вещицу себе на руку. Политработник возражать не стал. Он под охраной артиллеристов отвел в сторонку плененных мятежников. Когда грянул винтовочный залп, Леонид догадался, чем завершилась для военных 262 полка их желание переметнуться на сторону врага.

Глава 3

Противник быстро спохватился и начал преследовать, вырвавшуюся из окружения дивизию. На шоссе, ведущее в Вильнюс, появились вражеские танки и пехота. 617 гаубичный полк попытался остановить врага, но был сметен танковым огнем и «Юнкерсами». Остатки 92 разведывательного батальона и 3-й батальон 550 полка приняли удар на себя. Леонид, занял позицию и методично посылал в сторону противника патрон за патроном. Злость на врага начала превращаться в какой-то страх, от того, что чем больше он стрелял, тем ближе подбирался противник, и его не становилось меньше. Головин перезаряжая свой «маузер», заметил как по траншее, пригибаясь от пуль пробираются два красноармейца с трофейным МГ-34 в руках. Завыла на подлете минометная мина и земля в окопах вздыбилась от взрыва. Стрелка литовского корпуса снова спасла каска, которая приняла на себя удары комьев земли и мелкие осколки. Парочка с пулеметом рухнула на дно траншеи, не подавала признаков жизни. Боец, который занимал соседнюю с Головиным стрелковую ячейку, бросился к попавшим под взрыв товарищам. Медицинская помощь им была уже не нужна.

-Эй, парень, подсоби! – обратился военнослужащий к Леониду. Лёнька оставил свое место у бруствера, и подбежал к бойцу.

-Бери магазины, - кивнул тот на короба с патронами. – Вторым номером будешь.

Мужчина уверенно установил сошки и протянул ленту через ствольную коробку. МГ-34 рыкнул специфическим баском, пропуская пулеметную ленту через свое чрево. Бил красноармеец короткими очередями, прицельно, вроде бы так, словно всегда был пулеметчиком. Да и сложно тут не попасть, когда «фрицы» совсем рядом. Они успели отработать одну ленту, когда их бруствер просто снес своей 20мм пушкой легкий Panzer ll. Они на корточках отползли подальше, когда танк перемахнул через траншею. Ему в след полетело несколько гранат. Гусеница заскрежетала и сползла с катков. Бронированная машина остановилась у них в тылу. Башня развернулась налево и начала кромсать окопы из своей скорострельной пушки.

-Вот гад! – выругался напарник Головина. - Как зовут? – спросил красноармеец, боясь поднять голову.

-Лёнька Головин.

-Так ты не литовец? – был приятно удивлен боец.

-Нет. Я рабочий из Вильно. Мои родители русские.

-Виталий Гальперин, - протянул руку красноармеец. – Будем знакомы. Этот танк надо сжечь. Он в нашем тылу ни к чему.

-А как мы его сожжем? У нас и гранат-то нет? – не понимал Леонид.

-Ползи за мной. Я знаю, где ротный оставил ящик с гранатами, - как можно ближе прижимаясь к земле, побежал по ходам сообщения Виталий. Не выпуская из рук карабина, Головин последовал за товарищем. Карабин вскоре пригодился. Немец, сумев добраться до линии обороны русских, взобрался на бруствер. Лёнька не задумываясь, выстрелил. За первым появился и второй. Второй был половчее и сам пальнул в красноармейца. Пока Головин вел стрелковую дуэль с пехотинцами Вермахта, Гальперин скрылся с его глаз. Когда из боковой галереи окопов во врага Леонида полетела граната, то Лёнька догадался, что Виталик обнаружил необходимый ящик. Он вернулся, зажимая в руках сразу две РПГ-40. Теперь товарищи возвращались, чтобы поближе подобраться к танку. Головин прикрывал тыл Виталика, а тот по-пластунски пополз к корме Pzll. Леонид успел выстрелить всю обойму в напирающих на позиции немцев, прежде чем Гальперин, улучив момент, бросил свою РПГ-40 в корму Panzer ll. Танк смрадно задымил, а из моторного отделения вырвались языки пламени.Открылся верхний люк, и появилась голова танкиста, а затем и он сам. Леонид нажал на спусковой крючок. Немец в черной форме свалился с башни. Пока он менял обойму, второй танкист, словно уж, нырнул под горящий PZ ll.

-Черт с ним, - тащил Виталий за рукав товарища. В окоп спрыгнуло сразу двое фашистов. Гальперин рванул кольцо на рукоятке гранаты и метнул ее под ноги вражеских солдат. Они в панике отпрянули, но РПГ-40 не взорвалась.

-А-а-а! – заревел красноармеец и, бросился в рукопашную на врага. Головин последовал за ним. Они схватились с «фрицами» один на один. Лёньку прижали к стенке окопа, и парень получил два прямых удара кулаком в скулу. В глазах потемнело, и Леонид стал оседать на дно земляного укрепления. Последнее, что увидел Лёня перед тем, как сознание на короткий промежуток времени покинуло его, то это злобное лицо фашиста, который передергивал затвор карабина. Затем темнота и похлопывание по щеке. Открыл глаза. Над ним склонился Гальперин.

-Живой? – спросил он нового знакомого, вытирая окровавленный нож о китель поверженного врага.

-Кажется, да, - приподнялся на ноги стрелок 184 литовской дивизии. Стрельба продолжалась, но не такой интенсивности, как прежде. Виталий завладел оружием поверженного солдата вермахта, и теперь потрошил его подсумки, в поисках боеприпасов. Головин тоже подхватил винтовку убитого красноармейца. Занял место у стрелковой ячейки и осмотрелся. От их позиции откатывалось три танка, и отходила пехота. Перед окопами торчала корма Panzer ll угодившего в воронку от крупнокалиберного снаряда, и еще один догорал у них за спиной. Фашистам с первого раза не удалось прорвать заслон, и они отступили, чтобы перегруппироваться. Кругом, куда не посмотри, лежали тела убитых солдат вермахта и РККА. На оборонительном рубеже стали появляться красноармейцы. Многие из них были ранены.

-Сейчас утюжить начнут из орудий, а потом снова пойдут, - как-то обреченно ответил Гальперин.

-Всем внимание! – появился на позиции в перепачканной сажей и землей гимнастерке, какой-то старший лейтенант. Бойцы в траншее зашевелились, поворачиваясь на шум.

-Мы свою задачу выполнили, и дали возможность нашим частям отойти. Приказываю, - громко объявил командир. – Первой роте оставаться на месте, а всем остальным, забирать раненных и уходить. Лес недалеко отсюда. Командовать отходом назначаю лейтенанта Баранова. Направление движения на Вильнюс. Там соединитесь с основной частью 184 дивизии.

-Ну, что Виталик, отход? – повеселел Головин. Радости на лице товарища он почему-то не заметил.

-Нет, Лёня, не судьба, - грустно ответил парень.

-Почему? Сам же слышал приказ командира? – ничего не понимал Леонид.

-В том-то и дело, что слышал. Я ведь из первой роты, - внес коррективы Виталий. – Ты уходи, - предложил товарищу такой вариант боец первой роты.

-Гальперин, - заметил старший лейтенант Виталия.

-Я, товарищ старший лейтенант, - ответил боец.

-Поможешь Бахытжану Сихимбаеву с пулеметом. Ваша задача держать противника, как можно дальше.

-Так точно, - козырнул красноармеец. – Вот и все Леонид. Прощай.

-Я тоже остаюсь, - решил для себя Головин.

-Ты чего? Это дорога в один конец. Уходи, пока есть возможность, - настаивал знакомый.

-Вот и пойдем по этой дороге вместе, - не согласился Леонид.

-Тем, кто остается, запастись боеприпасами. Подвоза не будет, - уже тише сказал старший лейтенант и отправился по позиции дальше. Гальперин ушел искать Сихимбаева, а Головин стал обыскивать тела погибших на предмет пополнения запасов патрон и гранат. Если при обыске попадалось что-то съестное, то Лёнька ничем не гнушался и, складывал все в свой сидор. Пока немцы проводили перегруппировку, он успел пожевать кусочек сала с иностранными галетами. Затем разложил для удобства возле своей стрелковой ячейки патроны и гранаты. Обстрел начался после того, как остатки батальона, неся на носилках раненных бойцов, потянулись в сторону леса. Артподготовка была недолгой, словно противник знал, что русских осталось совсем немного и тратить даром боеприпасы не стоит. Снова появились танки и пехота. На этот раз танков было больше. Подпускать врага ближе было опасно, поэтому Головин открыл огонь из винтовки с дальних позиций. Чуть погодя заработал станковый пулемет Бахытжана. В стрелковой ячейке уже было полным-полно стреляных гильз, когда все хозяйство Головина в один миг, словно подхватила какая-то невидимая рука и отбросила назад. Это рядом с ним разорвался фугасный заряд. Лёнька ползал на четвереньках, пытаясь протереть глаза от запорошивших их частичек земли. Винтовку и запасы патронов засыпало. Стрелок прополз дальше и наконец-то смог очистить глаза от посторонних предметов. Пули свистели над головой так, что страшно было поднять голову. Пулемет Сихимбаева уже не строчил. Леонид пробился в еще не засыпанный ход сообщения, и увидел там Виталика с винтовкой в руках.

-Где пулемет? – попытался перекричать шум боя стрелок литовской дивизии.

-Нет больше ни пулемета, ни Сихимбаева. Надо уходить. Против танков мы бессильны – принял решение Гальперин.

-А как же приказ? – переживал Головин.

-Какой приказ? Ротный убит. Кто тут остался? – кричал Виталий. Насчет того, что никого не осталось, он преувеличивал. Еще были слышны винтовочные выстрелы, но в том, что винтовкой танк не остановить, Гальперин был прав.

-Уходим, - согласился Головин. Парочка пробежала ходами сообщения, а затем, выскочив на открытую местность, помчалась в сторону леса. Рядом пролетела трассирующая очередь из пулемета, взорвалось несколько мин. Когда достигли кромки леса, то упали на землю, чтобы отдышаться.

-Куда теперь?- переведя дух, спросил Леонид.

-На север, - махнул рукой Виталий. – Остатки батальона только отошли. Может, еще успеем догнать.

Вначале, они еще находили следы пребывания их товарищей. То бинт на кустах окровавленный, то четкие отпечатки армейских сапог. На просеке вышли на перекресток нескольких дорог и, выбрав самую неприметную, двинулись по ней, прислушиваясь к звукам леса. Ночью, выкопав углубление в земле, развели костер. Еды не было никакой и поэтому спать легли на голодный желудок. Огоньки костра уже дотлели, когда где-то в лесу прозвучал выстрел. Парни встрепенулись. Затем бахнуло еще раз и еще.

-Что за перестрелка? Это наши, - обрадовался Виталий. Теперь по звукам выстрелов они определили направление движения. Ускоренным шагом стали пробираться сквозь чащу на шум стрельбы. Ветки хлестали по лицу и коряги цеплялись за ноги, что снижало темпы движения. А потом все стихло. Ориентиры исчезли, и пришлось идти примерным маршрутом, который они наметили вначале.Теперь спешили не так, как сразу. Когда у Леонида хрустнула под ногой ветка, Гальперин остановился и тихо произнес: « Давай потише. Если стреляли, то было в кого. Возможно, напоролись на немцев. Нам этого не надо». Прошли еще, и между стволами деревьев блеснул огонек. Теперь двигаться стали еще медленнее, внимательно прислушиваясь ко всем звукам. Огонь все ближе и ближе, а посторонних звуков никаких. Выдержав паузу, осмелились выйти к костру. Увиденная картина оказала на бойцов неизгладимое впечатление. В разных позах на поляне лежали мертвые красноармейцы. Среди тех, кого настигла неожиданная смерть, были и раненные. Это можно было определить по перевязочному материалу на телах убитых. Гальперин осторожно переступал через трупы, в надежде найти хоть одного живого. По распущенным волосам и санитарной сумке на плече, он опознал санинструктора Галину Березкину. У девушки на спине по гимнастерке расплылось кровавое пятно. Виталик перевернул медицинского работника на спину.

-Галя, Галя, - покачал парень головой, сожалея о такой кончине Березкиной.

-Их просто расстреляли, - пришел Виталий к такому выводу. – Окружили со всех сторон и расстреляли. Не удивлюсь, если чуть поодаль лежат часовые с перерезанным горлом. Оружие все забрали. Посмотри по оставленным вещевым мешкам, может, чего пожрать осталось.

-Ты бы тише говорил. Их убийцы далеко не ушли, - переживал Головин.

Найдя немного съестных припасов, парни поспешили уйти с освещенной местности в темноту. Ночевать в лесу было тревожно. Лёньке постоянно мерещились немцы, и он вздрагивал от каждого шороха. Только когда забрезжил рассвет, Леонид немного успокоился. Потом был долгий переход. Они заблудились в лесу, и окончательно выбившись из сил, случайно наткнулись на хутор, который стоял с одной стороны на опушке леса, а с другой окруженный полями пшеницы. Стрелки залегли в кустах, наблюдая за домом и хозяйственными постройками. Во дворе хутора периодически появлялся хозяин и женщина, ухаживающая за домашней скотиной и птицей.

-Вроде больше никого. Может, заглянем? Уже и жрать хочется, и вода во фляге закончилась, - предложил вылазку Гальперин. Он поднялся на ноги и перебежками направился к дому. Леониду пришлось бежать следом. Хозяйка, кормившая курей, завидев чужаков, испуганно громко затараторила на литовском.

-Чего кричишь? Мы не бандиты, а бойцы Красной Армии.

-Витаускас, Витаускас! – вопила женщина.

Из дома на шум выскочил хозяин хутора. Он с ненавистью уставился на военных.

-Хозяин, нам бы поесть чего-нибудь и воды попить. Понимаете? – выступил вперед Головин в качестве переводчика. Он знал несколько слов по-литовски и мог изъясняться и по-польски. Хозяева может, и понимали, чего от них хотят, но принципиально не шли навстречу красноармейцам. Мужик выкрикивал одно и то же слово, и указывал рукой на ворота.

-Гонит сволочь! – догадался Виталий. - Ненавидит это буржуазное отрепье Советскую власть. Чего их слушать? Берем все, что нужно, и уходим, - решил Гальперин радикальным методом решить данную проблему. Он уверено шагнул к дому, оттолкнув в сторону хозяйку. Литовец бросился к нему с кулаками. Головин вовремя перехватил крестьянина.

-Нам нужен хлеб и вода. Дайте их нам, и мы сами уйдем, - призывал семейную пару Леонид. Не помогло. Виталий стащил с плеча винтовку и направил в сторону мужчины.

-Отошел в сторону!

Литовец под угрозой оружия сделал несколько шагов назад.

-Лёнька, иди, посмотри, что у них там есть.

Головин нырнул в хату, а за ним и Гальперин. Красноармейцы начали обыск дома в поисках пищи. Нашли каравай хлеба, пару луковиц и свежие огурцы. Леонид все это бросал в свой сидор, прихваченный им на лесной поляне. Виталий умудрился заглянуть в печь, где источая ароматные запахи, стоял казан с варевом.

-Суп! – потянул носом красноармеец. Он схватил деревянную ложку и запустил ее в казан. Жидкость обжигала губы. Виталий, как мог дул на ложку, хлебая первое блюдо.

-Оставь ты его! Уходим! – тащил товарища к выходу Головин.

Во дворе их ждала разгневанная супружеская парочка. Женщина, заметив на плече Леонида уже не пустой вещевой мешок, уцепилась за него руками, пытаясь вернуть имущество обратно.

-Да отстань ты! – сильно оттолкнул ее от себя Головин. Литовка споткнулась и упала. Такого отношения к своей супруге не выдержал и без того взволнованный хозяин. Откуда в его руке появился топор, было непонятно. Наверное, пока они возились в доме, крестьянин успел сбегать в сарай.

-Ты чего? – испуганно попятился красноармеец.

Крестьянин замахнулся своим оружием и тут грохнул выстрел. На рубахе литовца расплылось кровавое пятно. Топор улетел в траву, а он сам сначала упал на колени, а потом и вовсе рухнул лицом в землю.

-Витаускас? – поползла в его сторону женщина.

-Ты чего? – недоуменно посмотрел Лёнька на своего товарища, который опустил еще дымящийся ствол винтовки.

-Он же тебя зарубить мог, - виновато ответил Виталий, будто-бы и сам не ожидал такой развязки.

Скрипнули петли на двери, и красноармейцы с удивлением оглянулись. Кто это мог быть, ведь в доме они никого больше не видели? На пороге стоял белобрысый мальчуган, в длинной ситцевой рубахе, но без штанов. Этого мелкого члена семьи парни действительно могли и не обнаружить. Мальчишка заметив, как убивается его мамка над телом погибшего отца, бросился к ней, и тоже заревел в аккомпанемент литовке. Ситуация оказалась настолько паршивой, что к горлу Головина подкатил ком, и его чуть было не стошнило.

-Уходим, - дернул его за рукав Гальперин. Уже за воротами хутора Лёнька все же облегчил свой желудок от той пищи, которую употреблял в ночном лесу.

-Зачем, ты так? – плелся красноармеец 29 корпуса следом за Виталием.

-А как надо было? Дождаться, пока он тебя ударит по башке? Они все равно враги. Видел, с какой ненавистью они на нас смотрели? – попытался найти себе оправдание Гальперин.

За пацана Леонид говорить не стал. Видно было, что Виталий и сам переживает. Он ведь хотел как лучше и, по сути, защищал самого Головина, и даже не себя. Теперь им с этим жить, если выживут, конечно. В лес пока не сворачивали, а двигались по проселочной дороге, которая шла возле опушки. Пройдя порядочное расстояние, присели в высокой траве, чтобы отдохнуть и перекусить. Ели молча, не о чем не разговаривая. Каждый был погружен в свои думы и переживания. Головин, окончив прием пищи, завязывал свой сидор, когда услышал посторонние звуки. Он замер, прислушиваясь.

-Ты чего? – поменялось выражение лица у Виталия.

-Не пойму. На дороге какое-то движение, - приподнялся он из травы, и заметил лошадь, запряженную в телегу, которая бодро мчалась по пыльной дороге. В телеге сидели вооруженные люди. Они тоже заметили беглеца, и стали спрыгивать на землю из транспортного средства. Форма на них была точь в точь как на самом Леониде.

-Виталик, бежим! Нас обнаружили! – уже даже не шёпотом произнес Головин. Красноармеец тоже поднялся на ноги, чтобы увидеть образовавшуюся проблему.

-Как они нас нашли? – недоумевал военнослужащий РККА. – Литовка навела! Надо было и ее пристрелить, - сгоряча высказался боец.

-Ты, что несешь? А пацан? Его может, тоже? – возмутился Лёнька. Ответить Виталий ничего не успел, потому-что хлестко ухнула винтовка, и пуля прожужжала у них над головой. Теперь оставалось только бежать. Выстрелы только подстегивали окруженцев. Парочка бежала к лесу в надежде скрыться в зарослях. Литовцы не отставали. Преследуемые не только слышали их речь, но и то, как они передергивали затворы. Свинец, то и дело вгрызался в стволы ближайших деревьев или просто, словно острым ножом, срезал ветки у них на пути. Лёнька оглянулся, перестав слышать рядом дыхание товарища. Виталик, стоял, обнявши сосну. Лицо его скривилось от боли.

-Что? – кратко спросил Головин, вернувшись к товарищу.

-Кажется, подстрелили, - кивнул он на мокрое от крови галифе.

-Давай винтовку и держись за меня, - потребовал Леонид, пытаясь помочь красноармейцу. Стрелок литовской 184 дивизии протащил своего спутника метров тридцать, пока они не оказались на небольшом пригорке.

-Стой, Лёня. Так нам не уйти, - отпустил он плечо товарища, и упал на землю. Фьють! Фьють! – пропели пули. Голоса погони стали слышны еще отчетливей.

-Иди сам. Отдай винтовку, я их задержу, - принял решение Гальперин.

-Виталий, ты чего? – присел на колени Головин. - Я тебя не брошу!

-Лёня, уходи. Видишь, что со мной, - кивнул он на подстреленную ногу. – Считай, я нежилец. Сдаваться не собираюсь. Может, кого-нибудь за собой на тот свет утащу. Уходи, кому говорят, - прикрикнул боец, забирая обратно свое оружие. Леонид посмотрел в ту сторону, где была слышна литовская речь.

-Прощай! - шевельнулись его губы. Виталий ничего не ответил, стараясь выбрать удобную позицию для стрельбы. Больше Головин не оглядывался, но его чуткий слух улавливал звуки скоротечного боя. Литовцев человек шесть, а у Гальперина всего пять патронов. Будь он даже снайпером, тут шансов никаких. Стрельба быстро закончилась, но даже эта небольшая задержка дала возможность парню оторваться от погони.

Он шел уже вторые сутки, прислушиваясь к каждому шороху в чаще. Орудийная канонада, которая не стихала на протяжении всего его пути, становилась то громче, то тише. Неожиданно красноармеец услышал шум двигателей. Вывод один, впереди дорога. Прячась за стволы деревьев, подошел поближе к источнику шума, и сразу же упал на землю. По лесной просеке шла немецкая колонна. Грузовики с солдатами в кузове, и мотоциклами впереди группы машин. Он наблюдал из кустов за довольными лицами фашистов, которые сидели на лавках по бортам грузовиков. Холеные, самоуверенные лица. Машины прошли и Ленька, оглядываясь по сторонам, перебежал дорогу в следующую часть леса. Затем он слышал, как ревели в небе немецкие бомбардировщики и совсем недалеко слышались разрывы авиабомб. Если самолеты сбрасывали бомбы, то значит, в этом районе находились части Красной армии. Оставалось их только найти. Это получилось совершенно случайно. Из-за дерева, прямо перед Леонидом вышел красноармеец, держа винтовку наизготовку, а сзади щелкнул затвор, и чей-то грубый голос приказал: « Стой! Руки вверх!» Головин выполнил команду и радостно сообщил: « Я свой братцы!»

-Сейчас посмотрим, какой ты свой. Давай, шагай вперед! – приказали ему. Пройдя немного в указанном направлении, Леонид заметил красноармейцев, которые отдыхали, улегшись прямо под соснами. Между деревьев серой лентой светилась шоссейная дорога. На обочинах стояли грузовики и несколько легковых автомобилей. Посреди дороги остановился бронеавтомобиль и двое парней копались в его моторе. Его привели к какому-то самодельному навесу из веток елей, под которым стояло несколько командиров, которые рассматривали какую-то карту.

-Товарищ капитан, мы тут одного подозрительного типа поймали. С виду вроде наш, а форма непонятная – доложили конвойные своему начальству о поимке Головина. Командиры подняли головы и переглянулись.

-Литовец? – последовал краткий вопрос.

-29 Литовский территориальный стрелковый корпус 184 дивизия, - отрапортовал Леонид.

-Складно по-русски щебечет, - ухмыльнулись военные руководители.

-Я и есть русский. Доброволец из рабочих города Вильно, - заявил Лёнька.

-Сержант, нам тут некогда дезертирами заниматься. Ведите его к особисту. Он сейчас в районе медсанбата находится, - не стали с парнем разбираться командиры, занятые более важными делами.

-Я не дезертир. Я был в заслоне под Валькининкаем, - попытался оправдать себя красноармеец, но его никто не стал слушать.

-Иди уже, - толкнули его прикладом в спину. – В особом отделе разберутся кто ты такой.

Медсанбат представлял собой несколько армейских палаток, два санитарных автомобиля и маленький хозяйственный блок. Санитарочки суетливо бегали между раненными, которые лежали прямо на земле.

Где тут у вас особист? – поинтересовался сержант у раненных, и они указали рукой на военного, с командирскими нашивками на рукаве, который сидел на пеньке, а темноволосая санинструктор накладывала бинт на его голову. Девушка сосредоточенно делала свою работу, а лейтенант громко возмущался, не стесняясь употреблять нецензурные выражения.

-Оленька, ты представляешь? Если бы я высунулся из-за дерева чуточку больше, то сейчас бы уже не сидел на этом пне. Хорошо, что пуля прошла по касательной.

-И где же вас товарищ Кузьмичев, так угораздило? Вы ведь должны находиться при штабе, а не на передовой, - заговорила медицинский инструктор.

-Ты тоже думаешь, что мы тыловые крысы? Ошибаешься! Особисты не только по кабинетам штаны протирают. Да и где сейчас тыл, а где передовая? В окружении мы. Тут ничего не разберешь. Ехали вроде, как по своим позициям, а попали в засаду. Проклятые литовцы!

-А они-то тут при чем? Мы ведь с немцами воюем, - не поняла Ольга, почему военный так относится к местному населению.

-А ты думаешь, кто меня подстрелил? Литовские дезертиры-предатели. Вся дивизия разбежалась по лесам, - гневался командир.

-Товарищ лейтенант, мы тут одного бойца в лесу поймали, - остановился возле него сержант. - Капитан Чибисов, приказал к вам его доставить для разбирательства. Ему некогда.

Как только Кузьмичев увидел на Головине литовскую форму с петлицами РККА, его желваки нервно заходили.

-Оля, заканчивайте перевязку, - холодно произнес лейтенант. Ольга фыркнула, недовольная таким изменением тона мужчины и, сделав узелок на перевязочном материале, демонстративно удалилась в сторону медицинской палатки.

-Кто такой? – грозно спросил оперуполномоченный особого отдела НКВД по личному составу.

-Красноармеец 262 стрелкового полка второй роты 184 стрелковой дивизии Головин Леонид, - представился Лёнька.

-Документы есть?

Боец вытащил из нагрудного кармана книжку красноармейца. Лейтенант внимательно изучил документ.

Русский? – вел допрос особист.

-Так точно. Из рабочих города Вильно.

-Не Вильно, а Вильнюса. Привыкли под поляками ходить. Где же твой полк?

-Не могу знать, - понял Головин, куда клонит особист.

-Все ты знаешь. Разбежался твой полк. Убили красных командиров и переметнулись к врагу. Все вы предатели, что поляки, что литовцы.

-Я русский, - напомнил ему Леонид.

-Какой ты русский? Русские все здесь, с оружием в руках защищают Родину. А где твое оружие, боец? Выбросил? Решил в плен сдаться или просто дезертировал? Нет больше ваших полков. Ни 262, ни 294 и 297 в придачу. Все сбежали.

-Но я же к вам сам пришел, - возражал Леонид против таких огульных обвинений.

- А может и не к нам шел? Где твоя винтовка? Как ты воевать собрался? Или не собирался? Такие, как ты, в меня и стреляли. Может, и ты там был? – выдвигал новые обвинения Кузьмичев.

-Я в Валькининкае в штурмовом отряде воевал, а потом в заградительном, когда дивизия из окружения выходила. Разве вы меня не помните? Я еще помогал ваш грузовик чинить, - напомнил Головин оперуполномоченному недавний эпизод с машиной.

-Не помню я ничего. Как литовская пуля прилетела в голову, так ничего и не помню. И не надо мне тут сказочки рассказывать о заградительном отряде. Ребята выполнили задачу и все полегли смертью храбрых, а ты тут стоишь передо мной целехонький и без оружия. Кто ты, после этого? Полк предателей, и ты в их числе. Не повезло тебе. Не к тем ты вышел.

-Но я ведь к вам и шел. Я свой. Я могу доказать. Меня лично знает политрук Савичев. Он командовал штурмовым отрядом, который первым пошел на прорыв.

-И где твой Савичев? Почему ты не с ним?

-Меня контузило, - смутился Головин.

-А может тебя специально к нам заслали? Легенда у тебя хорошая. Весь отряд Савичева погиб и теперь легко прикрываться его именем.

Леонид больше никого из командиров, кто бы его знал лично, назвать не мог. В полку весь командный состав из глубинки России перебили, Савичева нет в живых, командир первой роты, в которой служил Гальперин, тоже убит. Он хотя бы видел парня на позиции и мог бы подтвердить его правоту. Так ведь убили и его.

-Никто меня не засылал. Я боец Красной армии Головин Леонид Петрович, готов кровью искупить свою вину перед Родиной. Дайте мне винтовку, и я в бою докажу свою преданность, - не знал что и сказать красноармеец литовской дивизии.

-Тебе ее уже давали, а ты ее бросил, и позорно бежал с поля боя. Нет тебе веры, Головин. При других обстоятельствах отправил бы тебя в фильтрационный лагерь для проверки, но учитывая то, что мы в окружении…, - Кузьмичев не договорил, так как его перебил красноармеец, который появился из-за медицинской палатки с армейским котелком каши в руках.

-Товарищ лейтенант, еле выбил у повара вашу пайку. Подкрепитесь, пока время позволяет, - заботливо произнес боец.

Лёнька узнал в этом военнослужащем водителя полуторки, которую он помогал чинить. Он хотел было окликнуть его, чтобы тот подтвердил личность Головина, когда в лесу начали рваться снаряды. Стрелки упали на землю, где-то заржали перепуганные лошади и засуетились санитарки возле раненных бойцов. Земля содрогалась от взрывов, летели комья земли и осколки косили тех, кто не успел спрятаться. Особист залег за пенек, а сам Леонид упал на то место, где стоял. Когда снаряды стали ложиться в непосредственной близости к ним, его конвоиры поспешили удалиться в безопасное место, оставив без охраны стрелка литовского полка. Звякнул котелок с кашей, пробитый осколком и брошенный красноармейцем Ворожеевым на землю. Он сам, накрыв голову руками, лежал рядом с оперуполномоченным. Когда налет закончился, водитель потянулся к емкости с обеденной порцией перловки, выделенной для лейтенанта, но обнаружил, что вся каша перемешана с землей и уже вряд-ли годится к употреблению.

-Вот черт! – выругался Николай, переживая не то за кашу, не то, за испорченный котелок.

-Куда охрана подевалась? Мать их, перемать! – выругался Кузьмичев.

-Испортили фрицы ваш обед, - посочувствовал лейтенанту шофер.

-Какой обед? Ворожеев, ставлю тебе боевую задачу.

-Слушаю, товарищ лейтенант, - вытянулся по струнке боец.

-Этого труса и предателя, - кивнул особист в сторону Головина. – Вывести за позиции и пустить в расход, - приказал командир.

-Так, я же…, замялся красноармеец, не желая марать свои руки чужой кровью.

-Что ты, Ворожеев? Отказываешься выполнить приказ? Тогда я тебя самого расстреляю! – пригрозил Кузьмичев.

-Никак нет, - пришлось согласиться бойцу на эту миссию, чтобы самому не попасть под горячую руку особиста.

-Послушайте, я же не враг! Так нельзя! – заволновался Головин.

-Забирай его с глаз долой, - нервно произнес лейтенант. Водитель снял с плеча винтовку и ткнул стволом трехлинейки Лёньку в спину.

-Пошел вперед!

-Я требую, чтобы мое дело рассмотрел военный трибунал, - питал еще какие-то иллюзии боец 184 дивизии.

- Считай меня своим трибуналом, - не стал Кузьмичев даже слушать Леонида.

-Коля, послушай. Я никакой не дезертир и предатель. Ты же помнишь меня? Я тебе помог починить мотор машины, - пытался Головин напомнить водителю об их знакомстве, когда они отошли на сравнительно большое расстояние от грозного оперуполномоченного особого отдела.

-Я тебя сразу узнал, - не отрицал Ворожеев, продолжая конвоировать Лёньку вглубь леса.

-Я был в сводном отряде и первым штурмовал позиции немцев, чтобы наши вышли из окружения под Валькининкаем. Я же и прикрывал их отход. Что винтовку потерял, так это моя вина. Но за это не расстреливают, - пытался Леонид достучаться до голоса разума водителя.

-Я тебя понимаю. А что, мне делать? Особиста ранили литовские дезертиры. На тебе, чья форма? Молчишь? Они были точно в такой. Как ты думаешь, станет лейтенант после ранения слушать человека в литовской форме?

-Но, я в этом не виноват. В корпусе все в подобной форме ходили, - не видел своей вины Головин.

-Если, я тебя не расстреляю, то лейтенант расстреляет меня. Видал, какой он нервный? Чуть что, то постоянно хватается за пистолет или грозит трибуналом. Я уже так устал от этих угроз.

-Так уйди от него, - предложил Леонид.

-Куда? Моя машина закреплена за особым отделом. Полуторку сожгли, а я остался, - с сожалением в голосе сказал красноармеец.

-И ты, вот так, сможешь расстрелять невинного человека? Своего товарища? – давил Головин на сознание бойца.

-А что, ты предлагаешь? Самому попасть под расстрел?

-Коля, вы в окружении. Выйдете из него или нет, неизвестно. Лес большой. Отпусти меня. Никто об этом не узнает. Не пойдет же лейтенант проверять выполнил ты его приказание или нет? После этой засады, он от штаба ни ногой. Видишь, какой он перепуганный? Зачем, тебе лишний грех на душу брать? – уговаривал шофера Леонид.

-Я тебя отпущу, а ты обратно вернешься? Ты ведь свой? Не пойдешь же ты к фашистам или литовцам? – проверял арестованного красноармеец Ворожеев.

-К фашистам не пойду и к литовцам тоже. Не по пути мне с ними. Но и к своим не вернусь. Сам посуди, оружия у меня нет, книжку красноармейца твой Кузьмичев забрал. Что я нашим скажу? Снова в расход отправят? – аргументировал свои слова Головин.

-И куда ты денешься? – не совсем понимал Николай такой позиции.

-У меня в Вильнюсе родители живут, и девушка там меня ждет. С ними и останусь.

Шофер задумался, продолжая конвоировать парня. Они вышли за границу дозорных.

-Все, пришли. Дальше идти опасно, - решил Ворожеев. – Беги! – скомандовал красноармеец.

-А ты мне в спину пальнешь? Лучше тогда стреляй в грудь. Хочу напоследок в твои глаза взглянуть, - повернулся к конвоиру Леонид.

Красноармеец поднял трехлинейку.

-Беги, - повторил он приказ.

-Ну и сволочь ты, Николай, - облизнул пересохшие губы Головин. Ворожеев передернул затвор.

-Беги, кому говорю!

Лёнька сплюнул себе под ноги и побежал. Сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее. Выстрела не было. Лёнька начал петлять между деревьями, что давало ему шанс спастись от пули в спину. Когда бахнула мосинка, то вероятность того, что Колька попадет в бегущего военнослужащего, равнялась нулю. Впрочем, Ворожеев и не стрелял ему в спину. Не было характерного свиста пули. Скорее всего, водитель сжалился над ним и разрядил свое оружие в воздух.

Глава 4

Долго в лесу голодным не побродишь. Хочешь, не хочешь, а к людям выбираться надо. Канонада стала еще глуше. То ли он уходил в сторону от фронта, то ли фронт удалялся. Найти в лесу какое-то поселение было проблематично, пришлось выходить за его границы. Дороги между полями всегда приводят к человеческому жилью. В этой прибалтийской республике до принятия ее в состав СССР процветала частная собственность, поэтому и крестьяне предпочитали жить не в больших населенных пунктах, а хуторах. Свой дом, своя земля и я на ней хозяин. Соваться на очередной хутор, парень не решился. Предыдущий опыт подсказывал, что такая вылазка может оказаться плачевной. Но и жрать хотелось. Выход он нашел оригинальный. Незамеченным пробрался на сеновал, где и проспал целый день. Вечером предпринял вылазку в сарай, чтобы полакомиться куриными яйцами. Головин собрал в гнездах штук пять яиц и снова отправился на сеновал, чтобы устроить себе пышный ужин. Его перемещения никто не видел, разве что только дворовый пес, который устроил жуткий лай, за что, был наказан хозяином. Теперь в планах Леонида было посетить крестьянский подвал и попытаться там разжиться чем-нибудь съестным, чтобы продолжить свой путь в Вильнюс. Разморенный теплыми лучами солнышка, пробивающимися сквозь неплотно сбитые доски сеновала, Леонид заснул. Проснулся от ржания лошади. Осторожно сместился к самой большой щели в стене, и увидел внизу двух мужчин и женщину, стоящих у телеги груженой сеном. Крестьяне привезли воз сушеной травы, чтобы пополнить запасы корма на зиму для скота. Красноармеец, стараясь не шуметь, стал закапываться в травяную массу, чтобы не быть обнаруженным. Крестьяне начали забрасывать на сеновал новые порции травы, укладывая их равномерными слоями при помощи вил. Возле ног Лёньки несколько раз проскальзывали стальные иглы сельскохозяйственного инвентаря. Теперь главное было не чихнуть. Мужчины молча работали, когда их остановили возгласы женщины. Они хоть и говорили по-литовски, но за пару лет жизни в республике, Головин уже кое-что понимал из разговорной речи литовцев. По крайней мере, что он четко разобрал, так это слово яйцо. Его прошиб нехороший озноб. Скорлупу от выпитых яиц, он оставил на стоге и возможно при погрузочных работах несколько яичных оболочек с характерной дырочкой сверху, могли упасть вниз. Выводы сделать не трудно. Ночной лай собаки, отсутствие яиц в курятнике и эта скорлупа. Возникла тишина.Затем прозвучала команда: «Выходи!» на литовском языке, а затем на русском. Смысла прятаться не было. Еще чего доброго, начнут проверять сено вилами и тогда травм не избежать. Головин съехал по стогу вниз. Ему в грудь смотрело сразу двое вил.

-Литовец? – удивилась хозяйка. Вопрос он понял, вот только ответ, им мог не совсем понравиться.

-Я из Литовского стрелкового корпуса, - признался парень. Говорить пришлось на русском. Он мог бы изъясниться и по-польски, но это был еще худший из вариантов.

-Это ты убил главу семейства Грибаускаускасов? – последовал еще один вопрос.

Лёнька догадался о ком идет речь. «Быстро у них тут информация распространяется» - подумал красноармеец. Брать на себя убийство Витаускаса брать на себя не стал.

-О ком вы говорите? Не понимаю? – сделал он удивленное лицо. «Может, пронесет. Если им и сказали об убийстве, то чужаков было двое. Пусть один из них и был в литовской форме. Из дивизии много литовцев дезертировало, и не все они передвигались группами. Пойди, докажи, он это был или не он? Лучше не признаваться, чтобы не было хуже».

-Все, ты понимаешь! – не поверили парню, но бить не стали. Просто связали руки и дождались, когда на хуторе появятся немецкие мотоциклисты. Им и сдали беглеца.

Все мытарства Головина закончились в колонне военнопленных, которая шагала по шоссе в противоположную от Вильнюса сторону. Запыленные гимнастерки, окровавленные бинты, хмурые лица и испуганные взгляды. Все было в этих бойцах, попавших в плен. Они дрались с отчаянной храбростью и многие из них не понимали, как такое могло случиться, что Красная армия, теряя личный состав и технику, так быстро пятилась от границы, оставляя за собой брошенные на растерзание врагу города и поселки. Они шли по той же самой дороге, по которой прорывались из окружения в сторону Вильнюса. Разбитая техника, брошенные автомашины и телеги, и трупы погибших красноармейцев в кюветах. Их даже никто не убирал. Чем больше Головин смотрел на этот унылый пейзаж, тем сильнее закипала в душе жажда мести. Кто-то же должен был ответить за этот позор. Этим размеренным шагом, на своих уставших от перехода ногах, они прошли и оборонительный рубеж перед Валькининкаем. Здесь, все так же, стояли подбитые ими танки. Серьезный привал был сделан у реки, чтобы пленные смогли напиться, набрать воды и смыть с лица копоть и пыль. Каким образом красноармейцы получили эту информацию, остается загадкой, может кто-то понимал немецкий язык и подслушал разговоры охранников или имел аналитический ум, чтобы сложить воедино все факторы, как направление движения, ближайшие населенные пункты и места возможной концентрации пленных, но среди бойцов ходили упорные слухи, что их ведут в Алитус. Красивый городок на берегу Немана, в котором Леониду однажды довелось побывать. В городе базировалась пятая танковая дивизия и для временного содержания большого количества захваченных в плен красноармейцев имелись соответствующие постройки в военных городках. Когда они оказались на южном мосту, сомнений не было, это Алитус. Из места дислокации танковой дивизии, сделали лагерь для военнопленных. Обнесли дополнительным рядом колючей проволоки, поставили часовых. Не все казармы оказались целыми. В первые часы войны люфтваффе нанесло бомбовый удар по месту размещения 5-й танковой дивизии РККА, но ее заблаговременно вывели из военного городка, поэтому пострадали лишь здания, а не военная техника и личный состав. Когда очередную колонну военнослужащих загнали за ворота лагеря, красноармейца разбрелись по территории в поисках знакомых и удобных мест для дальнейшего своего существования за колючей проволокой. Только на следующий день немцы соизволили накормить узников « Штарлага-343». С этого момента время словно остановилось. День поделился на две части, до приема пищи и после. Пока не наладили полевых кухонь, вся процедура кормежки сводилась к тому, что за колючую проволоку просто бросали вареную картошку и свеклу. Затем начались структурные изменения, которые затронули не только пищевой блок. Немцы любили во всем порядок. Силами военнопленных начали ремонт разбитых казарм. Стали заводить карточки на оказавшихся в лагере военнослужащих РККА и распределять их по отрядам. Подобная фильтрация позволяла отсеять от общей массы командиров и политработников. С коммунистами и комиссарами разговор был коротким. Головину повезло. Их казарма оказалась целой, и теперь он устроился на первом ярусе деревянных нар, которыми заменили армейские кровати. Для приема пищи он нашел себе консервную банку, которая заменила ему армейский котелок. Стоя в очереди за своей пайкой неожиданно увидел Ворожеева, который с котелком в руках, отошел от раздатчика пищи. Получив свою порцию баланды, Головин подошел к Николаю. Несмотря, что сейчас было лето, Колька был в шинели. Шинель для солдата, как мать, укроет от непогоды и согреет в холода.

-Николай, ты? – подсел к водителю Головин.

-Живой? – удивился красноармеец. – Давно ты здесь?

-Давно, - кивнул Леонид.

-А как же Вильнюс и любимая девушка? – ухмыльнулся военный.

-Не получилось, - вздохнул Лёнька.

-Вот и у нас не получилось, - буркнул Николай.

-И что дальше? – присел рядом стрелок литовской дивизии.

-Тебя интересуют перспективы? При такой кормежке и условиях содержания, сдохнем мы все тут. Уходить отсюда надо, - обозначил перспективы красноармеец.

-Побег? – удивился Головин.

-Какой побег? Куда бежать? Ты много набегал? Надо искать другой выход.

Какой конкретно, Ворожеев не конкретизировал.

-Спасибо тебе, что отпустил, - поблагодарил водителя Леонид.

-А, что толку? Все равно здесь оказался, - ухмыльнулся боец.

-Здесь, это ведь не на том свете. Может, повезет, и еще выберемся. Война только началась, - питал еще какие-то иллюзии Головин.

-Для кого только началась, а для кого и кончилась, - не был так оптимистично настроен Николай.

-Тебя хоть начальник за меня не доставал? Он наверняка, даже и не спросил обо мне? – поинтересовался Лёнька особистом.

-Знаешь, сколько тебе подобных через его руки прошло? Ему, что человека, что собаку, пристрелить, все одно. В нашем блоке он сидит. Нашивки сорвал и думает, что никто не знает, кем он был на самом деле, - зло произнес красноармеец.

-В нашем блоке? – удивился Леонид.

Немцы уже проводили предварительную проверку пленных, и Лёнька не помнил, чтобы из строя выводили Кузьмичева. Ему даже стало интересно, где тот прячется. На каких нарах устроился его знакомый, Головин теперь знал. Кузьмичева он обнаружил по перевязанной голове. Теперь бинт был далеко не белым, а скорее черным от грязи. Лейтенант, увидев Головина, сделал вид, что не узнал его. Но Лёнька-то видел, как дёрнулся от страха его глаз. Испугался особист за свою жизнь. Головину было даже противно смотреть на этого человека. Как может изменить ситуация людей? Вчера ты приговаривал к расстрелу невинных, даже не пытаясь выслушать их слова оправдания, а сейчас дрожишь, чтобы тебя не сдали охранникам те, кого ты отправил на смерть. Еще одним событием, которое вызывало интерес у военнопленных, это было прибытие новых партий красноармейцев. Так было и в этот раз. Через ворота завели еще одну группу военных. Головин тоже вышел посмотреть на новеньких. Может, повезет и встретит кого-нибудь знакомого. Внимание парня привлек командир Красной армии, которому помогали идти два красноармейца. Леонид узнал его сразу. Это был младший политрук Савичев. А ведь говорили, что лейтенант погиб. Значит, ошибались. Из-под гимнастерки политрука виднелись окровавленные бинты. Стрелок литовской дивизии бросился к своему сослуживцу.

-Товарищ Савичев! – перехватил парень командира за плечи. Сопровождавшие его бойцы отошли в сторону. Политический работник устало поднял голову.

-Головин? – узнал он подчиненного. – Как ты тут оказался?

-Как все, - не вдавался в подробности рабочий из Вильно. – Возле меня есть место на нарах. Пойдемте, - потащил Леонид командира в казарму.

Лёнька определил политработника на свободное место.

-Пить, - попросил лейтенант. Головин сбегал за водой.

-Вы ранены? Мне сказали, что вас убили. Под Валькининкаем меня слегка контузило. Когда пришел в себя, никого наших не было. Говорили, что все погибли в бою.

-Почти все, - согласился лейтенант. Меня ранило, и я по счастливой случайности попал в отступающий 176 медико-санитарный батальон. Потом снова окружение и плен, - завершил он свой рассказ.

-Не повезло, - вздохнул Головин.

Снаружи раздались резкие команды и залаяли сторожевые псы.

-Товарищ политрук, давайте я вам сорву нарукавные нашивки и уберу кубики из петлиц. Фашисты охотятся за комиссарами, а ваша форма вас выдает, - предложил свою помощь Головин.

Савичев приподнял голову и гневно посмотрел на красноармейца.

-Ты думаешь, я их боюсь? Ошибаешься! Я есть младший политрук Рабоче Крестьянской Красной Армии, и горжусь этим. Я ненавижу и презираю фашистов, прятаться от них не собираюсь. Если надо пойду на смерть, но головы своей перед врагом не склоню, - хриплым голосом произнес Савичев.

-Потише вы! Чего кричать? Еще желающие вас сдать, найдутся, - налетел на командира Головин.

-Коммунисты за правое дело и не должны бояться.

-А какой толк от вашей смерти? Что вы кому докажете? Надо выжить, чтобы продолжить борьбу, - более рационально мыслил Головин.

-Выжить? – закашлялся Савичев. - Может, ты и прав. Только шансов у меня мало. Пулю, так и не достали, и мне осталось немного. Хочу умереть, как подобает коммунисту. Ты Головин, постарайся выжить, чтобы отомстить за всех нас. Ты молодой, сильный, - с какой-то обреченностью в голосе произнес политрук.

Затем у него начался приступ кашля. Леониду хотелось помочь своему командиру. Накрыть его чем-нибудь, чтобы тот согрелся. Попросил шинель у лежащих рядом парней, но они ему отказали. Никто своего отдавать не собирался. Тут он вспомнил о Ворожееве. У того была шинелька. Пошел к нему. На нарах лежали не молодые и совсем юные бойцы. Многие кашляли, раненные стонали, кто-то переговаривался между собой. Лёнька подсел к знакомому водителю.

-Коля, нужна твоя помощь.

-Какая еще помощь? – недовольно пробурчал шофер.

-У меня там один знакомый заболел. Ему бы согреться и отлежаться, - начал издалека Леонид.

-А я при чем? – не понял Николай, куда клонит его знакомый.

-Шинелька ему нужна, чтобы согреться, - потрогал Леонид край шинели своего знакомого.

-Ты, что с ума сошел? Решил у меня шинель попросить? – опешил Ворожеев, от такой наглости.

-Мне на время, не навсегда. Отлежится маленько, и я тебе ее отдам, - клянчил Лёнька.

-Ты меня за дурака принимаешь? Свою и отдавай.

-Нет у меня шинели, - признался Головин.

-У соседа попроси. Почему сразу я?

-Не дают соседи, - признался красноармеец.

-А я должен? Кто он тебе, твой товарищ? – захотел узнать Николай.

-Хороший знакомый. Мы из одной роты.

-Поищи простачков на стороне. Отдай тебе шинель, а сам мерзни по ночам? – возмущался водитель.

-Ночи теплые, - продолжал уговаривать его стрелок литовской дивизии.

-Если теплые, зачем тогда просишь?

-Раненный он. Ты пойми, Николай, я ведь не задаром прошу. Смотри, что у меня есть, - протянул Леонид вперед кисть руки, на которой красовались его часики. – Мне всего на пару дней, а часы отдам навсегда.

Лёнька снял с себя ценную вещицу и протянул ее Ворожееву.

-Послушай, какой ход. Где ты такие «котлы» еще возьмешь? Шинельку дашь на пару дней и забирай часики. Твое обмундирование я верну, а часы останутся у тебя навсегда, - упрашивал товарища красноармеец. Ворожеев приложил к уху циферблат. Тик-так, бежали стрелки.

-На пару дней говоришь? – начал колебаться Николай.

-Я же говорю. Не больше.

-Смотри не обмани, - все же согласился водитель, проводя обмен.

Хоть и не любил Лёнька, по понятным причинам, своих политруков, но Савичева он неожиданно раскрыл совсем с другой стороны. Политический работник, это, прежде всего тот, кто много говорит и постоянно призывает. Надо это, надо то, так партия велит и прочее. Савичев доказал, что способен не только на слова, но и на дело. И сейчас, не струсил, как особист Кузьмичев, и не стал срывать знаки отличия, чтобы затесаться в общую массу красноармейцев. Таких людей Лёнька уважал. Спасет Савичева эта шинелька или нет, неизвестно, но он должен попытаться что-то сделать для политрука, потому-что тот, спас его от смерти. Лейтенант всю ночь метался в бреду, мешая спать остальным. Утром на удивление Леониду, политруку стало лучше. Головин отдал ему свою пайку баланды, так как у Савичева не было котелка под пищу. Второй раз в очередь к повару не встанешь, но, чтобы выжил лейтенант можно пожертвовать и обедом. После полудня охранники разогнали всех военнопленных по баракам. В сопровождении солдат в их помещение вошел холеный обер-лейтенант. Мундир выглажен, сапоги начищены до блеска, в руках трость как символ привилегированной касты. Следом за ним семенил переводчик, одетый в литовскую военную форму, такую же, как и на Головине, разве, что с шевроном, изображающим знамя буржуазной Литвы на рукаве. Охранники приказали встать и построиться. Красноармейцы спрыгивали с нар и становились в строй. Поднялся и Савичев сбросив с плеч теплое обмундирование Ворожеева. Лёнька посмотрел на своего командира. Петлицы с кубарями и нарукавные нашивки, разительно выделяли его от остальной массы.

-Так не пойдет. Оденьте шинель товарищ Савичев. Не чего на рожон лезть.

Политрук хотел было воспротивиться, но Леонид силой заставил его это сделать. В шинели он выглядел как обычный боец РККА. Немец, коверкая русские слова спросил: «Коммунисты, комиссары, командиры есть?» В ответ молчание. Он стал обходить строй, внимательно осматривая военнопленных. Если ему кто-то не нравился, то он тыкал в человека своей тростью и охранники вытаскивали его из строя на середину прохода между нарами. Офицер приблизился к Головину, который прикрыл своей фигурой младшего политрука. Литовец что-то прошептал Обер-лейтенанту и тот остановился напротив Леонида. В грудь красноармейца уперлась его трость.

-Wer ist das?

-Ты, кто такой? Литовец? – перевел его подручный.

-Красноармеец 29 Литовского стрелкового территориального корпуса 184 дивизии Головин Леонид Петрович, - представился боец.

-Русский? Откуда? – начал задавать вопросы переводчик.

-Родом из Вильно. В 1940 году призвали в армию, - скрыл Лёнка информацию о добровольном вступлении в ряды РККА.

-Pole? – еще раз ткнул офицер в него тростью.

-Нет. Я не поляк, но жил в Польше, пока Вильно не передали Советы Литве, - понял Леонид, что имел в виду немец.

-Ты коммунист? – поинтересовался литовец.

-Нет, что вы! Я из простой рабочей семьи. Родители всю жизнь на заводе проработали. Я тоже у пана Казимира работал, а потом в армию призвали, - прикинулся простачком Головин, почувствовав, что забрезжил свет надежды вырваться отсюда.

-Тогда почему здесь? Твоя дивизия перешла на сторону Германии, - допытывался литовец.

-Я тоже дезертировал под Валькининкаем, но в лесу отбился от своих. Хотел выйти к Вильнюсу, но был остановлен немецким патрулем. Разбираться не стали и вот так попал сюда, - соврал Головин.

-Документы есть? – задал вопрос литовец.

-Патруль забрал, - валил Леонид все на немцев. Переводчик, что-то стал быстро говорить офицеру. Тот кивал головой, посматривая на красноармейца.

-Выйти из строя, Мы тебя сами проверим. Если соврал, то пойдешь под расстрел, - пригрозил помощник обер-лейтенанта. Офицер продолжил обход. Среди военных нашлись и такие, которые не стали прятать своих званий и должностей. Их выводили из общей массы.

-Еще есть большевики? Каждый, кто укажет на комиссара или большевика, будет отпущен домой немецкой армией, - последовало заманчивое предложение. В бараке загудели.

-Я жду, - переводил литовец слова германского офицера. И тут началось движение. Желающие получить свободу, тыкали пальцами в своих товарищей, которые имели партбилет или были командирами Красной армии. Вышел из строя и Ворожеев, указывая рукой на Кузьмичева.

-Это лейтенант особого отдела. Проверьте его.

Его информацию подтвердили еще несколько человек. Солдаты вытащили Кузьмичева из строя.

-Сволочи! – возмутился оперуполномоченный особого отдела НКВД по личному составу. - Тебя Ворожеев, давно надо было расстрелять. Литовца отпустил, и сам трус, и предатель. Не дошла до тебя очередь, - сожалел лейтенант.

-Сколько можно? Вы меня с самого Валькининкая пытаетесь расстрелять. Хватит! Натерпелся. Скольких парней по вашему приказанию расстреляли? Теперь и ваш черед, - высказался Ворожеев.

-Gut. Du hast alles richtig gemacht, - похвалил его обер-лейтенант. - Dasdeutshe Kommando gibt die Frtiheit.

-Чего он сказал? – переспросил Николай у переводчика.

-Сказал, что немецкое командование дарует тебе свободу, - перевел литовец.

-А когда? – не терпелось Ворожееву выйти на свободу.

-Сегодня, - послышалось в ответ.

- Господин офицер, а вещички свои забрать можно? – подобострастно спросил красноармеец у немца. Тот непонимающе посмотрел на переводчика, мол, чего он еще хочет? Литовец пояснил просьбу военнопленного. Фашист пренебрежительно кивнул. Николай подбежал к Савичеву и стянул с него свою шинель.

-Извини дорогой, часы часами, а шинелька мне еще пригодится, - сказал он в свое оправдание, бросив косой взгляд на Головина.

Теперь младший политрук предстал перед неприятелем во всей своей красе, с кубарями в петлицах и красной звездой на рукаве. Немец довольно улыбнулся. Его слово комиссар, произнесенное с немецким акцентом было понятно всем.

-Комиссар и коммунист, - гордо подняв голову, произнес Савичев, тем самым подписав себе смертный приговор.

Лёнька от злости сжал кулаки, но стиснув зубы, смог промолчать, чтобы не выдать свою связь с политруком. Ворожеев и сам не ожидал такого поворота, поэтому почувствовав свою вину перед Головиным, притих. Обер-лейтенант довольный таким уловом, приказал вывести всех отобранных военнопленных из барака. Командиров и политработников построили в одну колонну, а предателей в другую. Леонида литовец вывел за пределы Штарлага, где возле телеги стояло пятеро парней в литовской форме с винтовками за плечами.

-Андрюс, проверьте его. Говорит, что сам из 184 дивизии, но документов нет. Если наш, то заберете с собой, коль окажется ряженным или сочувствующим Советам, то в расход, - дал наставление переводчик одному из своих товарищей. Затем подошел к Андрюсу и что-то прошептал ему на ухо. Тот понимающе покивал головой.

С ним заговорили на литовском. Леонид сразу же внес ясность, что сам русский из Вильно. Вопросы оказались не сложными. Командиров своих он знал, где дислоцировалась дивизия тоже. Эти ребята, скорее всего и сами были из 184 дивизии, только из другого полка. Ленька рассказал им, как подняли литовцы бузу и убили командира полка. Он сам все это видел, поэтому не боялся, что при проверке могли вылезти какие-нибудь неточности. Поведал, как их обстреляли артиллеристы 17 противотанкового дивизиона, не перешедшие на сторону повстанцев, и как он с друзьями бежал в лес. При повествовании специально упомянул фамилию своего заместителя командира взвода Буткевичуса. Если литовец состоял в какой-то подпольной организации, то эти парни, могли знать Йонаса. К рассказу не подкопаешься. Свидетелей нет, и все весьма правдоподобно звучит. Повстанцы приняли его за своего, только в глазах Андрюса оставалась какая-то тень недоверия. Литовцы кого-то выжидали, поглядывая на казармы военного городка. Вскоре к ним вышел переводчик и еще четверо парней. Этих четверых Головин сразу узнал. Именно они сдали немцам своих товарищей. Был среди четверки и Ворожеев.

-Андрюс, отвезешь парней за город. Их отпустило немецкое командование. Пусть идут домой, - по-русски сказал литовец, помощник обер-лейтенанта. На своем что-то протараторил Андрюсу и тот странно улыбнулся. Красноармейцев посадили на телегу, а сами повстанцы шли рядом, словно конвой. Переводчик остался в Штарлаге-343.

-Шинелька не жмет? – толкнул Лёнька локтем Николая.

-Что ей будет? Она-то моя. Я свой договор выполнил.

-Гнида ты, Коля. Ладно, понимаю, что особиста ненавидел, так еще из-за своей жадности хорошего человека под расстрел подвел. Этот Кузьмичев, меня самого приговорил, но я его не сдал, - высказывался Головин.

-Ты его пожалел? А он тебя не жалел. Да и не только тебя. Для этого лейтенанта, мы вовсе и не люди. Туда ему и дорога. За второго не знаю. Почему сразу не сказал, для кого стараешься?

-А-то чтобы? Шинельку свою не забрал? Может, мне надо было крикнуть это на весь барак? И так, вон вас, сколько охочих своих предать.

-Забрал бы. Она мне нужней. Он все равно не жилец. И не тебе нас предателями называть. Ты и сам-то быстро от всего отрекся, - упрекнул его Ворожеев.

-Ты давай не сравнивай. Я хоть никого не предал. От того, что я немцу соврал, никто не пострадал. А из-за тебя политрука раскрыли.

-Я что-то тебя не пойму? То ты домой к невесте собирался, а это взялся политрука спасать? Ты о себе подумай! У тебя такой шанс один раз в жизни выпал. Нашел о ком жалеть. Они знали куда шли. Будешь приставать со своей моралью, то сдам тебя литовцам. Скажу, кто ты есть на самом деле, - пригрозил парню Николай. Пришлось Леониду замолкнуть. Телега скрепя колесами катилась из города. С шоссе они свернули в лес.

-Постойте, куда мы едем? – заволновался Ворожеев. Солдаты лишь ухмылялись в ответ. Такие волнения передались и всем остальным военнопленным. Телега остановилась на лесной просек.

-Приехали, вставайте, - приказал Андрюс.

-Мужики, чего это вы удумали? Немцы нас отпустили. Обер-лейтенант сам сказал, что дарует нам свободу.

-Зачем свобода предателям? Не любит господин Майер таких. Те, кто предал единожды, предадут и во второй раз. Становитесь вряд, - снял с плеча карабин литовец. Его соотечественники вытолкали бойцов на край обочины.

-Но так же нельзя! Нам обещали свободу! Мы же не большевики, - кричали красноармейцы. Головин молча стал в строй. «Видно от судьбы не уйдешь», - подумал парень. Вспомнил Агнешку, родителей. «Если эти надумали их расстрелять, то их уже не переубедить».

-А часики у тебя ничего, - подошел к Ворожееву старший литовец.

-Нате, возьмите, - лихорадочно дрожащей рукой снимал с себя часы Николай. – Только не убивайте.

-А ты, чего молчишь? – повернулся повстанец к молчавшему Головину. – Ты с ними или с нами?

-А у меня есть выбор? – спокойно спросил Леонид.

-Конечно, есть, - вытащил Андрюс из строя Лёньку. Литовцы взяли винтовки наизготовку.

-Если с нами, то, докажи, - протянул он оружие Головину.

-Лёня, ты же не сделаешь этого? Я тебя пощадил. Ты не можешь так со мной поступить, - выкрикивал Ворожеев, предвидя печальный конец этой драмы.

-О чем это он? – заинтересовался литовец. - Говори, - потребовал мужчина от водителя.

-Я его пощадил. Товарищ Кузьмичев приказал расстрелять Леньку, как труса и предателя. А, я отпустил его, - сбивчиво рассказал Николай.

-Кто такой товарищ Кузьмичев? – задал вопрос литовец.

-Оперуполномоченный Особого отдела НКВД по личному составу, - назвал Ворожеев должность Кузьмичева.

-Ты его знаешь? – теперь вопрос адресовался Леониду.

-Это водитель лейтенанта Кузьмичева. Я с ним случайно в Валькининкае познакомился, - сказал не всю правду Головин.

-Я не водитель Кузьмичева, - возмутился красноармеец.

-Молчи! - прикрикнул на него старший повстанцев. - Почему он хотел тебя расстрелять?

-Когда я сбежал из части, то заблудился и вышел на советские военные подразделения. Оружия у меня не было, плюс эта форма. Особист очень не любил литовцев. Они его ранили в перестрелке, поэтому приказал меня сразу расстрелять.

-А ты почему этого не сделал? – продолжал Антонас перекрестный допрос.

-Жалко стало. Он домой в Вильнюс просился, к своей невесте. Я и отпустил.

-Труса и предателя? Значит, ты еще тогда был против Советской власти? Даже своего начальника не послушал?

-Ну, да, - кивнул головой Николай, и тут же совершил самую большую глупость, заявив, - Вы ему не верьте. Он не дезертир.

-А кто?

-Он говорил, что воевал в штурмовом отряде, когда дивизия вырывалась из окружения, а потом в заградительном.

-Это правда? – нахмурился литовец.

-А, что мне надо было сказать? Что я бросил свой полк и сбежал? Чтобы вы сказали на моем месте? – выкрутился Головин. От волнения у него на лбу выступила испарина.

-Ты его сам в заградительном отряде видел? – продолжал допрос Антонас.

-Нет, - признался Николай. – Но он об этом сам сказал.

-А если бы не сказал?

-Но, есть еще одно, - хотел Ворожеев потащить за собой в могилу и Леонида. - Он в лагере политруку помогал. Головин для него у меня шинель выменял на часы. У вас, не мои часы, а его.

-Часы на шинель? Что скажешь боец?

-У меня нет ни шинели, ни часов. Откуда мне взять такие часы? Врет он все, - открестился Лёнька от Савичева.

-Не вру! Его часы. Предложил их мне, чтобы я ему шинель на пару дней дал.

-А почему тогда ты с шинелью и часами? – не понимал литовец.

-Я ее обратно забрал, только не у него, а политрука. Они вместе на нарах лежали. Для него Головин и старался.

-Что-то я тебя не понимаю. Часы, шинель, заградотряд? Он враг или друг? Ты сам за кого?

-За Великую Германию, - чтобы спасти собственную жизнь признался Ворожеев.

-Ты об этом только в лагере понял? – усмехнулся Антонас.

- Я давно об этом думал, - выкручивался, как мог Николай.

-Тогда почему не расстрелял красноармейца? Это было бы правильно. Ты ненавидишь Советы и заодно выполняешь приказ своего командира. Так было бы правильно. Выходит, что ты Головин, обманываешь нас? Раз так, меняйтесь местами. Твое последнее слово, Головин.

-Если вы поверили водителю оперуполномоченного особого отдела, а не мне, то, говорить больше не чего, - передал красноармеец карабин обратно в руки литовцу.

Даже если бы он и захотел им воспользоваться, то не успел бы этого сделать. Дружки литовца были начеку. Это спокойствие Головина и смущало Антонаса.

-Ты готов доказать свою преданность Германии и расстрелять своих дружков? – спросил старший группы у Ворожеева.

-Они разве в чем-то виноваты? – выразил некоторую нерешительность красноармеец.

-Это приказ обер-лейтенанта Майера, - напомнили ему.

-Приказы не обсуждают, - потянулся за оружием Николай.

-Приказ Кузьмичева ты проигнорировал. Сейчас хочешь пустить в расход своих товарищей. Завтра спасая шкуру, предашь и Майера. Не зря обер-лейтенант не любит предателей. Встань в строй. Нет у меня веры водителям особиста. Головин, докажи, что ты наш, - теперь оружие снова перекочевало к Лёньке. « Игра какая-то» - подумал Леонид, досылая патрон в патронник. В прицеле показался испуганный Ворожеев.

-Нет, так нельзя! Я же свой! Это я указал немцам на Кузьмичева и политрука! За это нельзя расстреливать. Мне обещали свободу! – кричал водитель. Сейчас у Леонида не было никакой жалости и сомнений в правильности принятого решения. Палец плавно нажал на спусковой крючок. Выстрел. Николай упал на землю, а остальные военнопленные плотнее прижались друг к другу.

-Все! Хватит! – отобрал у него оружие Антонас. – Поехали, - махнул он своим парням. Литовцы прыгнули на телегу и хлестнули вожжами лошадку. Оставшаяся троица бойцов еще продолжала стоять возле убитого.

-А как же приказ Майера? – поинтересовался Головин, сидя рядом с Антонасом на гужевом транспортном средстве.

-Не было никакого приказа, - ответил литовец. – Возьми свои часики. Может, еще пригодятся, - протянул он памятную Лёньке вещицу.

-Это не мои. Чужого мне не надо, - отказался красноармеец от такого подарка. Эти часы перестали приносить удачу, после того, как Леонид предложил их в качестве расчета за услуги. Первый был Йонас, теперь Николай. Возможно, и у Антонаса они долго не задержатся.

- Йозапас, наш человек в «Штарлаге-343», просил тебя проверить. Вот мы и проверили. Теперь видим, что даже если и не литовец, то все равно свой, - сказал собеседник Головина.

-И куда мы теперь? – спросил Лёня.

-Ты в Вильнюс к невесте, мы в Алитус. Поверь, с приходом Рейха в Литву, всем работа найдется. Тебя еще найдут наши товарищи, - произнес повстанец.

Леонид в задумчивости смотрел на пыльную дорогу и на фигурки пленных красноармейцев. Сегодня, каждый из них сделал свой выбор, и с этим выбором, им предстояло идти по жизни дальше. Он думал, что сегодня наступит конец, а выходило, что это только начало тернистого пути, который ему приготовила судьба.