На границе в 41-м...
Начало. Граница
Лето на юге Бессарабии наступает внезапно и ошеломительно. 21 июня 1941 года выдалось знойным, с густым, почти осязаемым воздухом, который не двигался ни днём, ни ночью.
17-я застава 79-го Пограничного отряда приютилась на высоком берегу реки Прут, что отделяла Советскую Молдавию от Королевства Румыния. Главное здание — крепкая, побелённая казарма с массивной печью и наблюдательной вышкой — казалось незыблемым оплотом мира. Вокруг — свежескошенная трава, пахнущая мятой и полынью, да тихая, сонная деревенька за пригорком.
Начальник заставы, старший лейтенант Николай Горбунов, был невысоким, жилистым мужчиной, с глазами цвета чистой морской воды. В свои двадцать пять он был уже ветераном — послужил на Дальнем Востоке, а на Прут попал лишь год назад.
Этим вечером, после отбоя, он стоял на крыльце и курил папиросу, глядя на темнеющий горизонт. Небо было иссиня-чёрным, тяжёлым, но без звёзд. В последние двое суток обстановка напряглась до предела.
Вражеские посты на том берегу (в этих местах они ещё называли их «стражами») всегда вели себя нагло, иногда демонстративно играли на гармошке или светили фонарём в сторону заставы. Но сейчас их посты опустели. Днём по румынским дорогам шли не крестьяне, а сплошные колонны грузовиков, которые исчезали в лесах.
«Тишина хуже беды», — подумал Николай, вспомнив слова своего старого командира.
Дверь скрипнула, и рядом возник Иван Дымов, 45-летний старшина, чья седая голова и внимательный взгляд свидетельствовали о долгом опыте службы. Дымов был для лейтенанта Горбунова и отцом, и наставником.
— Товарищ лейтенант, вам бы поспать, — прохрипел Дымов, поправляя ремень ППШ.
— Не хочется, Иван Семёнович. Опять донесения пришли. Штаб в Кагуле требует «быть готовыми к любой провокации».
— Провокация? — Дымов сплюнул в пыль. — Это они так войну называют, чтоб бумагу не портить. Давно пора уже объявить тревогу, Коля. Вот моё чутье — а оно меня никогда не обманывало, говорит, что скоро...
— Приказ есть приказ, Семёныч. Мы привели заставу в полную боевую готовность, но первыми не стреляем. Не дадим им повода.
Дымов кивнул, но его взгляд был прикован к тёмному, скрытому туманом румынскому берегу.
Горбунов вошёл в штабную комнату, на стене которой висела карта района с красными отметками брода и ключевых высот. Он проверил радиостанцию, ещё раз уточнил посты, убедился, что пулемёты Максима готовы к бою и что на складе достаточно патронов.
Стрелки часов на стене приближались к четырём утра. Николай присел к столу, снял фуражку и потёр уставшие веки. Он подумал о своей невесте Вере, которая ждала его в Кишинёве, и улыбнулся этой внезапной, тёплой мысли о будущем.
Но улыбка тут же погасла. Внезапно, сквозь глубокую, почти гнетущую тишину, он услышал отдалённый, нарастающий гул. Не самолёт, не мотор. Что-то тяжёлое, идущее к границе.
Он быстро надел фуражку, взял бинокль и направился к выходу.
— Старшина Дымов! Наблюдение усилить! — крикнул он.
В этот момент, когда Николай ступил на крыльцо, чтобы вдохнуть утренний, пахнущий сыростью воздух, небо на западе озарилось вспышками.
Через миг мирный запах мяты заменил запах сгоревшего пороха.
В 4 часа утра 22 июня мир рухнул. Сначала раздался выстрел, потом второй, а затем сплошной, оглушающий рев — далекий гул сменился адской симфонией гаубиц. Земля, на которой стояла застава, превратилась в трясущуюся мембрану.
Первые снаряды ударили по флангам: по старому складу боеприпасов, который взлетел в воздух гигантским фейерверком, и по радиовышке, которую срезало, как стебель. Застава мгновенно накрылась огненным колпаком.
Лейтенант Горбунов стоял на крыльце всего секунду, тут же его сбило с ног ударной волной. В ушах звенело, в ноздри ударил едкий запах тротила и горящего дерева. Он вскочил, уже не чувствуя боли от ушиба.
— Тревога! К бою! — его голос был заглушен канонадой, но команда словно прозвучала внутри каждого бойца. — Старшина Дымов! ДОТ! Прикрыть брод!
Казарма, которую Горбунов и его бойцы считали домом, за несколько минут превратилась в пылающий костёр. Осколки свистели, словно злые осы, врезаясь в брёвна и землю. Пограничники, разбуженные не горном, а войной, выскакивали из уцелевших дверей и окон, уже с оружием в руках. Не было паники — сработал рефлекс, многократные тренировки не прошли даром. Каждый знал свое место.
Горбунов бежал к наблюдательному пункту, перепрыгивая через воронки и горящие обломки. Он едва успел толкнуть связиста Петренко в окоп:
— Связь со штабом! Доложить: Начали! Налет!
Но связь уже не работала. Основной кабель был перебит.
— Трассирующими! В сторону реки! — приказал Горбунов.
С румынского берега, сквозь густой туман и завесу дыма, Горбунов увидел их. Они двигались, как тени, — передовые группы румынской пехоты, поддерживаемые плотным пулемётным огнем с той стороны. В реку уже сбрасывались легкие понтоны, наспех сколоченные плоты.
Они шли, уверенные в себе. Уверенные, что получасовой артиллерийской подготовки хватило, чтобы уничтожить тридцать пять парней в зеленых фуражках.
Первые румыны уже ступили на остров посреди реки.
— Пулеметчик, дай им прикурить! — проорал Горбунов.
Иван Дымов, сидевший за щитом своего пулемета «Максим» в бетонном гнезде, словно ждал этого слова. В темноте заревело. Пулемет Дымова, словно разъярённый зверь, отрыгнул длинную, трескучую очередь. Вода в Пруте вскипела фонтанами. Первая лодка, полная пехоты, накренилась и пошла ко дну.
В ответ на пулеметный огонь враг перенес огонь из минометов на позиции Дымова.
Николай, припав к брустверу, перезарядил винтовку Мосина. Он видел, как рядом упал молодой боец, которому позавчера исполнилось двадцать. Он не застонал, просто рухнул, выпустив винтовку.
«Случилось. Началось», — эта мысль была холодной, как сталь. Все его теоретические знания, все учения, наряды и бессонные ночи сошлись в одну точку: держаться.
Его пограничники, несмотря на яростный обстрел и численное превосходство врага, не отступали. Они отвечали огнём из винтовок и гранат, каждый раз, когда враг показывался в секторе огня.
Это был бой без объявления войны, без права на ошибку. Бой, который должен был длиться тридцать минут, но который застава лейтенанта Горбунова была намерена растянуть на вечность.
Прошло три часа. Время стало пульсацией: очередь Дымова, взрыв мины, крик, перезарядка.
К семи утра артподготовка стихла, но на смену ей пришёл непрерывный, плотный ружейно-пулеметный огонь. Основные силы румынской пехоты, видя, что маленькая застава не сломлена, пошли на прямой штурм. Они форсировали реку сразу в трёх местах, используя дымовую завесу.
Застава оказалась в полном окружении. Враг уже просочился на фланги и пытался закрепиться в ближайшем овраге, чтобы оттуда подавить центральный ДОТ.
Центром обороны оставался пулемёт Максим в руках старшины Ивана Дымова. Его сектор был самым опасным: он прикрывал брод, через который пытались переправиться основные силы.
Дымов работал яростно и методично. Он не просто стрелял — он косил атакующие цепи. Его лицо было покрыто копотью и пороховой гарью, но глаза горели холодной решимостью.
В очередной раз, когда пулемёт ненадолго умолк для смены ленты, из кустов прилетела румынская граната. Взрыв, осколок нашел свою цель. Дымов коротко застонал, пошатнулся, но, прежде чем упасть, успел заложить ленту в приёмник.
— Семёныч! — крикнул боец рядом, пытаясь перевязать ему плечо.
— Мне нормально! — отмахнулся старшина, хотя его лицо было белым от боли. — Главное, не дать им встать на этот берег. Пулемет не бросать!
Лейтенант Горбунов с пятью оставшимися бойцами держал флаг у входа в разрушенную казарму. Он понимал, что если враг обойдёт Дымова, оборона рухнет.
Он выхватил из-за пояса две ручные гранаты Ф-1, бросил, дождался взрывов и поднялся в полный рост.
— За мной! За мной! Вперёд!
Не дожидаясь подкрепления, Горбунов возглавил отчаянную контратаку на позиции врага, пытавшегося обойти пулеметное гнездо.
Этот бросок был чистым безумием, но он сработал. Враг, не ожидавший, что горстка измотанных, окружённых пограничников осмелится на атаку, замешкался. Гранаты Горбунова разорвались в самой гуще наступающих. Николай атаковал, стремясь создать иллюзию, что прибыло крупное подразделение.
Контратака стоила ему двух бойцов, но она отбросила румын и дала драгоценное время Дымову, который смог снова открыть огонь, стабилизировав фронт.
Горбунов, упав в окоп, огляделся. На земле лежали его товарищи. Некоторым уже не помочь. Пулемётный расчет Дымова не был подавлен, пулемет продолжал работать, теперь уже под управлением молодого, бледного солдата.
Наконец, в 11 часов утра, удалось чудом установить связь со штабом отряда.
— Семнадцатая! Мы в окружении! Повторяю, в окружении! Держимся! Противник — до батальона!
— Принято, семнадцатая! Вы молодцы! Ждите... — и связь оборвалась.
Они ждали. Ждали уже семь часов. Защитников осталось меньше десяти. Боеприпасы были на исходе. Но самое главное: они выполнили свою основную задачу. Они сковали силы, нарушили график наступления и не дали врагу пройти без боя.
В этот момент, когда у него в магазине оставалось всего три патрона, а воздух звенел от усталости и боли, в его руках оказалась новая записка. Её принёс последний остававшийся при нём связной.
Записка была скомкана и пропитана кровью, но приказ в ней был ясен: «Отойти. Соединиться с 95-й дивизией.»
Время подходило к полудню. Приказ, написанный карандашом на измятом листке, обжигал руку лейтенанта Горбунова: «С боем отойти. Присоединиться к частям 95-й стрелковой дивизии в районе (нрзб)».
Он собрал вокруг себя тех, кто ещё мог держать оружие: шесть бойцов. Старшина Дымов, раненный в плечо, упрямо сидел у пулемета, отказываясь уйти.
— Иван Семёнович, — Горбунов присел рядом, — приказ об отходе.
— Я тут останусь, товарищ лейтенант. Я прикрою.
Дымов, понимая, что это приказ, который спасёт остатки людей, кивнул, скрипнув зубами от боли, когда его двое бойцов осторожно подняли на плащ-палатке.
У них был один шанс: неожиданность. Враг, уверенный, что застава полностью подавлена, готовился к закреплению на берегу и переправе тяжелой техники.
Горбунов, вооруженный немецким автоматом, поднятым с тела убитого румынского офицера, принял решение: прорываться через самый густой кустарник на южном фланге, к старому лесному тракту.
— Дымова нести аккуратно! Огонь — только по моей команде! Вперёд, товарищи! За Родину!
Они бросились вперёд. Это был не бой, а спринт под огнем. Ветви хлестали по лицу, одежда рвалась о колючки.
Враг заметил движение не сразу. Когда румыны открыли огонь, отряд Горбунова был уже на полпути к укрытию.
На лейтенанта обрушился шквал пуль. Один из бойцов, который тащил палатку с Дымовым, вскрикнул и упал. Горбунов, не раздумывая, схватился за угол плащ-палатки и, подхватив её вместе с оставшимся бойцом, потащил старшину сам.
Он чувствовал, как усталость последних суток, боль и ярость сливаются в один нечеловеческий азарт. Он бежал, прикрывая бойцов своей спиной, зная, что, если упадёт, они погибнут все.
Выстрел. Горбунов почувствовал жгучий удар в левое бедро. Он споткнулся, но не упал. Стиснув зубы, он оттолкнулся от земли и сделал последний, решающий рывок.
Вдруг огонь врага стих. Они прорвались.
Выбравшись из густого кустарника на опушку леса, они рухнули на землю. Сквозь гул в ушах Горбунов услышал треск ломающихся веток — это были они, всего пять человек. Из 35.
Горбунов перетянул раненую ногу ремнем, чтобы остановить кровь. Он посмотрел назад, на Прут, который уже не был виден, но откуда поднимался черный столб дыма. Это была его застава. Его. Он не сдал её, но и не удержал.
Дымов, тяжело дыша, сжал его руку:
— Спасибо, Коля. Не стыдно. Они через нас не прошли, а мы не сломались.
Горбунов поднялся, опираясь на винтовку. Его лицо было жестким, глаза — стальными. Они потеряли заставу, но сохранили главное: знамя и честь.
— Гляди, Семёныч. Теперь наш долг — найти наших и продолжить воевать. Война только началась. Идём пока на восток.
Они двинулись вдоль лесного тракта, прочь от дымящихся руин, навстречу неизвестному, огненному будущему. За ними, через Прут, уже переправлялась румынско-германская армия...
Медсестра Зоя
Военный госпиталь № 2911 в Бендерах занимал три этажа бывшей женской гимназии. Высокие окна, паркетные полы, некогда лепнина на потолке — всё это теперь было приспособлено под нужды медицины. В воздухе стоял неизменный, тяжёлый запах карболки и перекиси водорода, который для Зои стал синонимом порядка и безопасности.
Вечер 21 июня 1941 года был душным. Из распахнутых настежь окон пахло нагретой пылью и жасмином из городского сада. Но эта идиллия была обманчива. Вдоль железнодорожных путей, проходивших неподалеку, с вечера тянулись длинные, молчаливые эшелоны с прикрытыми брезентом платформами — слишком много техники для простого перемещения.
Зоя Петрова надела чистый, жёстко накрахмаленный халат. Ей было двадцать, и она считала себя невероятно взрослой, хотя её движения всё ещё хранили девичью стремительность. В данный момент она делала обход в палате № 5, где лежали легкие "пограничные" раненые – результат неудачных прыжков с парашютом, падений с лошадей или драк в местном клубе.
«Что, Иван, опять к жене убежать хотел, да? Вот и платишь за любовь», — тихо пошутила она, меняя повязку на голени у молодого лейтенанта, который смущённо прятал глаза.
Её руки были удивительно сильными и тёплыми. В каждом её движении была нежность, но и профессиональная чёткость, которая успокаивала больных лучше любых микстур.
Около десяти вечера Зою вызвал в свой кабинет главный врач, доктор Сергей Иванович Камов. Он сидел за столом, заваленным картами и медицинскими отчётами. Доктор Камов, человек-скала, чьи волосы были белы, как первый снег, выглядел усталым и неестественно сосредоточенным.
— Зоя, слушайте меня внимательно. В городе неспокойно. Штаб отряда сегодня работал до ночи. Я отменил все увольнения и вызвал на дежурство дополнительный персонал.
— Но, Сергей Иванович, у нас же всё спокойно...
— Спокойно, пока. Но мы должны быть готовы к любому развитию событий. Вы с Ниной принимаете актовый зал. Вынести все стулья, настелить чистую солому, сверху — простыни. Подготовить пятьдесят дополнительных перевязочных пакетов. И...
Он замялся, впервые за вечер оторвавшись от бумаг и посмотрев ей прямо в глаза.
— И проверьте, чтобы наркозных средств было в двойном запасе. Это не обсуждается.
Зоя, почувствовав, как её сердце сжалось от внезапного холода, кивнула. Тревога доктора Камова была красноречивее любых слухов. Она знала, что он никогда не паникует.
Вместе с другими медсёстрами Зоя приступила к работе. Актовый зал, где ещё вчера вечером репетировали самодеятельный концерт, теперь превращался в приёмно-сортировочное отделение.
Когда работа была закончена, было уже около трёх ночи. Зал выглядел странно: чистый, светлый, с ровными рядами матрасов на полу. Идеальная, стерильная тишина.
Зоя присела на один из матрасов, чтобы передохнуть. Она взяла из кармана гимназическую тетрадку, где у неё лежало фото родителей.
В этот момент, сквозь густую тишину ночи, прозвучало что-то чужое. Не визг тормозов, не лай собаки. Это был нарастающий гул, который сначала был далек, а потом стал низким, скребущим, от которого задрожала стеклянная дверь в коридоре.
Зоя вскочила. Она посмотрела на часы: 03:55.
04:05. 22 июня.
Низкий, скребущий гул внезапно перерос в раздирающий визг. Это был не гром, а звук войны, прилетевшей с неба.
Первые взрывы прозвучали с окраины города, со стороны железнодорожного моста через Днестр. Стены госпиталя вздрогнули, стёкла на лестничной клетке жалобно зазвенели.
Зоя бросилась из зала в коридор. Ещё несколько медсестёр, бледных и невыспавшихся, выскочили из дежурки.
— Что это? Учения? — прошептала Нина, молодая санитарка, которая впервые услышала такой грохот.
— Это не учения, Нина, — твёрдо произнесла Зоя, хотя внутри у неё всё сжималось. — Это то, к чему мы готовились.
Доктор Камов уже бежал по лестнице вниз, его халат развевался за спиной. Он не кричал, его голос был резким и чётким:
— Все по местам! Тревога! Операционную — в готовность № 1!
Госпиталь, ещё минуту назад пахнувший чистотой и сном, мгновенно наполнился напряжением и резкими командами.
На рассвете, когда гул самолетов утих, но остался тяжелый дым, висящий над городом, тишина казалась ещё более пугающей. Она длилась всего полчаса.
Затем тишину нарушил другой звук: скрежет тормозов и крики.
Первый грузовик. Он влетел в ворота госпиталя, разбив глиняный горшок с геранью, стоявший на тумбе у ворот. Водитель, молодой, небритый парень, был бледен и кричал, не выходя из машины:
— Быстрее! Привез пограничников! Граница горит, товарищи!
Зоя и две санитарки бросились к машине. В кузове, на мокрых от грязи и крови брезентах, лежали люди. Это были не пациенты с учений — это были война.
Первым, кого вытащила Зоя, был молодой боец, сжимавший в руках платок. Его тело было изодрано осколками, глаза закатились. Он был мёртв.
На его лице, несмотря на грязь и кровь, застыло выражение удивления, а не страха. Он, видимо, так и не понял, что произошло.
Затем они вытащили старшину. Он был в сознании, но его лицо было черным от пороха, а изо рта шла пена. У него была перебита рука.
— Где... где мы? — с трудом выдавил он.
— Бендеры. Госпиталь, — Зоя приложила к его лбу холодный компресс. — Вы в безопасности.
— Безопасности? — Старшина попытался рассмеяться, и его захлестнул кашель. — Там, дочка, нет безопасности. Там всё сгорело. Мы держались...
Он рассказал об огненном рассвете на Пруте, о минометах и о том, как их застава исчезла в дыму. Его слова были обрывистыми, но Зоя, слушая его, чувствовала, как её мир, пахнувший йодом, уступает место чему-то первобытному и страшному.
Раненых быстро заносили в подготовленный актовый зал. Стерильная тишина сменилась тяжёлыми стонами, запахом свежей крови и горелого сукна.
Доктор Камов, стоя в дверях операционной, указал на старшину с перебитой рукой.
— Это — Первая Группа. В операционную немедленно!
Он взял Зою за плечо, его взгляд был пронзительным.
— Зоя, забудьте про эмоции. Теперь это — фронт. У нас нет времени на слезы. Работаем!
В ту же секунду в ворота въехал второй грузовик, а за ним послышался топот и крики санитаров, несущих раненых с вокзала, пострадавших при бомбёжке моста. Война пришла в госпиталь.
После прибытия первых раненых из приграничья госпиталь № 2911 перестал быть лечебницей, а стал точкой сортировки и выживания. Для Зои и всего персонала время слилось в один бесконечный, кровавый цикл.
Операционная стала центром их мира. В ней стоял тяжёлый, въевшийся запах эфира, крови и жжёной плоти. Электричество мигало, поэтому над столом горели две мощные керосиновые лампы.
Зоя стояла рядом с доктором Сергеем Ивановичем Камовым. Она не только ассистировала — она была его вторыми руками и глазами. Доктор работал без остановки.
«Зажим... Ещё! Наложи шов, Зоя. Быстрее! Следующий!»
В его голосе не было усталости, только требовательность и стальная концентрация. Он оперировал раненых, разделяя их на три категории: тех, кого можно спасти сейчас; тех, кто может подождать; и тех, кому уже не помочь. Это была самая страшная и необходимая работа.
Когда операционная справлялась, Зоя брала на себя актовый зал. Он превратился в океан боли. Сотни глаз, смотрящих в потолок. Стоны, смешанные с бредом.
Её задача здесь была самой сложной: сортировка и психологическая поддержка.
— Сестричка, воды... — шептал танкист с обгоревшим лицом.
— Я вернусь через минуту, — тихо отвечала она. Сначала нужно перевязать того, кто истекает кровью.
Она ползала между матрасами, прикладывая давящие повязки. Рваные раны, прострелы, раздробленные конечности. Зоя уже не видела людей — она видела области повреждений. Но когда она наклонялась, чтобы дать кому-то глоток воды, она всегда находила в себе силы для тихого, ободряющего слова.
«Ты будешь жить, боец. Рана глубокая, но кость цела. Отдыхай. Мы сейчас тебя вытащим».
Она врала. Врала, потому что правда могла убить быстрее пули. И в этот момент её мягкие, тёплые руки, перемазанные кровью, становились важнее любых медикаментов.
Сутки сменялись новыми сутками. Зоя не спала более сорока восьми часов. Она перестала чувствовать запах йода; всё вокруг пахло только металлом и отчаянием.
Её лицо стало землистым, а глаза — запавшими, но ни разу не потухли. Она видела, как медсёстры вокруг неё плакали от бессилия и усталости, но Зоя продолжала работать. У неё не было времени на слёзы.
Один из бойцов, привезённых с границы, лейтенант Горбунов, с простреленной ногой, лежал в углу зала. Он не стонал, а сжимал в руках пилотку.
— Сестричка, — позвал он Зою тихим голосом. — Скажите, а как там... на границе?
— Мы пока держимся, лейтенант. А теперь отдыхайте.
— Я должен вернуться. Там мои...
Зоя, склонившись над ним, быстро поменяла ему повязку.
— Сначала нужно выжить. А война будет долгой, лейтенант. Место найдётся для всех.
Она знала, что Бендеры уже под угрозой. Приказ об эвакуации госпиталя был лишь вопросом времени.
Утро 23 июля 1941 года. Спустя всего месяц после начала войны, Бендеры были под угрозой захвата румыно-немецкими частями.
В 6:00 утра в госпиталь приехал связной на разбитом "газике". Приказ был категоричен и жесток: Эвакуация. Немедленная.
Доктор Камов собрал весь персонал, его голос был сухим и официальным, но в глазах стояла нечеловеческая боль.
— Товарищи, у нас пятьсот тяжелых раненых. Нам дали один эшелон. Уходят только те, кто может передвигаться самостоятельно, и самые тяжелые, кого мы успеем погрузить.
Начался ад сортировки. Тех, кто мог идти, направляли на вокзал пешком. Зоя с санитарами, работая на пределе человеческих возможностей, тащила носилки, застилая вагоны соломой.
Железнодорожная станция Бендеры была разрушена после бомбёжек, но одна ветка чудом уцелела. Туда подогнали состав, состоящий из старых товарных вагонов.
Зоя работала, как проклятая. Носилки, стон, темнота вагона, новая смена носилок. Она не видела лиц — только раны и бледные лбы. Среди них был и лейтенант Горбунов, которого они погрузили одним из первых, чтобы он мог присматривать за другими легкоранеными.
К полудню основные силы госпиталя, включая медикаменты и часть персонала, были погружены. Но на перроне всё ещё оставалось более сотни "не транспортабельных".
Доктор Камов принял свое последнее, страшное решение:
— Зоя, Нина, вы идите. Вы должны уехать с этим составом. Остальные — я и санитары — останемся, пока не придёт следующий эшелон.
— Сергей Иванович, вы...
— Я дал клятву. Идите!
Он буквально втолкнул Зою и других молодых сестёр в последний вагон, который ещё не успел закрыть двери.
Когда Зоя поднялась в вагон, она рухнула на пол, выдохнув весь воздух, который держала в себе эти двое суток. В этот момент она увидела, как паровоз дернулся.
Она бросилась к окну. Перрон был почти пуст. Только Доктор Камов стоял, прикрывая собой группу санитаров. Его седые волосы и белый халат казались невероятно яркими на фоне разрухи.
В этот момент в городе послышался отдалённый, но нарастающий треск автоматных очередей — это были передовые части врага.
Зоя поняла: следующего эшелона не будет. Доктор Камов и его люди остались. Навсегда.
Сергей Иванович поднял руку и отдал честь. Это был его последний приказ и его прощание.
Слёзы, которые Зоя не позволяла себе пролить двое суток, хлынули на её грязный халат. Поезд набирал скорость, увозя её от Бендер, от гимназии, от доктора Камова и от всего, что она считала мирной жизнью.
Вагон был набит людьми и болью. Зоя села рядом с лейтенантом Горбуновым.
— Спасибо, сестричка, — тихо сказал он.
— Помолчите, лейтенант. Теперь нам надо продержаться.
Она вытерла слёзы, выпрямила спину и достала из сумки перевязочный пакет.
Война не кончилась. Она только что переехала в этот тесный, трясущийся товарный вагон, и единственным долгом Зои стало сохранить жизнь этим людям до следующей остановки. Долгий путь на Восток только начинался...
Истребитель
Аэродром в предместье Рышкановка под Кишинёвом представлял собой огромное, плоское, поросшее травой поле. Здесь базировалась часть 45-го Истребительного авиаполка.
Вечер 21 июня 1941 года. Капитан Дмитрий Седов, командир эскадрильи, осматривал свой И-16, по-фронтовому прозванный "Ишачок" за его низкорослость и выносливость. Мотор — могучий М-63, на фюзеляже — две закрашенные, но видные звёздочки — победы над финнами.
Седов был невысоким, но крепким, его глаза — постоянно щурящиеся от ветра и солнца. В свои двадцать восемь он был одним из самых опытных лётчиков полка.
Рядом, протирая крыло, стоял его механик, старшина Петренко (не путать со связистом из заставы Горбунова).
— Товарищ капитан, я сегодня ему, кажется, душу вдул. Должен летать, как зверь, — сказал Петренко, его голос звучал подозрительно тихо.
— Понятно. Значит, не на парад, да, Иван? — Седов хлопнул по крылу, чувствуя холод металла.
Несмотря на все приказы о "не допущении провокаций", в последние сутки напряжение на аэродроме можно было резать ножом. Постоянно приезжали и уезжали штабные машины. Техники работали, не останавливаясь, заправляя самолёты и подвозя боеприпасы к пулемётам ШКАС.
Седов поднялся на крыло своего "Ишачка". На востоке небо было чёрным, но на западе, за линией Прута, стояло странное, желтоватое зарево. Словно кто-то готовил грандиозный, но невидимый фейерверк.
Он спустился и направился в блиндаж, где находился штаб эскадрильи.
Внутри горела керосиновая лампа. Майор Ковалев, командир полка, сидел над картой, прикрывая её от ветра, гулявшего по землянке.
— Дмитрий, спать, но не раздеваться. Повышенная готовность. По слухам, румыны стягивают части прямо к переправам на Пруте.
— Нам приказано не подниматься первыми, товарищ майор?
— Не провоцировать. Таков приказ из округа.
Седов лёг на жёсткую койку в углу. Спать он не мог. Он смотрел на свои лётные сапоги, стоящие у кровати, и слушал тревожную тишину аэродрома. Это была не обычная ночная тишина, а тишина, полная ожидания.
В 03:45 он поднялся. Взял кружку с холодной водой. Вышел наружу. Степной воздух был влажным и тяжелым.
04:00. Он сделал шаг от землянки к стоянке, где стоял его И-16. Он ещё не дошёл до самолёта, когда услышал его.
Сначала — отдалённый, нарастающий рокот. Сотни двигателей. Это был не один самолёт, а армада.
Седов успел только крикнуть:
— Воздух! Тревога!
В ту же секунду на аэродром обрушился ад.
04:10. 22 июня.
Аэродром под Кишинёвом горел. Капитан Седов чудом успел поднять в воздух свой И-16. "Ишачок" взлетел всего за несколько секунд до того, как его стоянку накрыло бомбами.
Поднявшись выше дыма, Седов увидел причину катастрофы: девятка румынских бомбардировщиков SM.79, сопровождаемая тройкой истребителей IAR-80, методично отрабатывала по аэродрому.
Седов, не имея времени на маневры, атаковал в лоб. Это было безумие, но оно сработало на принципе внезапности. Он нацелился на ближайший бомбардировщик, который, казалось, даже не заметил маленького, яростного "Ишачка".
Трассеры из ШКАСов легли точно в фюзеляж. Румынский SM.79 мгновенно загорелся. Сначала дым, потом сноп пламени. Бомбардировщик клюнул носом и ушёл в неуправляемое падение на юго-запад, в сторону Прута. Седов сбил первый вражеский самолёт в этот день.
Успех был мимолётным. Истребители сопровождения IAR-80 тут же бросились на Седова. Они были быстрее, и их манёвры были вполне скоординированными.
Седова закружили. Он отчаянно вёл горизонтальный бой, используя невероятную манёвренность своего И-16.
Он поймал одного из IAR-80 в прицел и на короткой очереди прошил ему крыло. Румынский истребитель, неуклюже перевернувшись, вышел из боя с сильным дымом, направляясь обратно на запад.
Два сбитых (один уничтожен, один поврежден) — цена боя в одиночку.
В этот момент, когда у Седова уже заканчивался боезапас, он понял, что бой проигран. К району аэродрома подошла вторая группа вражеской авиации, гораздо более грозная.
Четверка немецких Bf-109 E шла на перехват. Их скорость и скорострельные пушки не оставляли устаревшему И-16 никаких шансов.
Седов попытался уйти на малой высоте к лесам, но было поздно.
Первая очередь "Мессершмитта" прошла за ним. Вторая настигла цель. Снаряды пробили бак. Из мотора, как и в предыдущей версии, повалил густой чёрный дым, а за ним — языки пламени. Кабина мгновенно наполнилась едкой гарью.
— Горит! — прошептал Седов, чувствуя, как огонь лижет ему ноги.
Самолет терял высоту с пугающей скоростью. Седов, стиснув зубы, боролся со штурвалом. Мысли о парашюте промелькнули, но он знал: парашютиста над линией фронта ждёт смерть от пехоты.
Седов принял мгновенное решение. Он увидел на горизонте густую лесопосадку и решил сажать машину прямо в неё, чтобы использовать деревья как укрытие.
И-16, объятый пламенем, рухнул на поле. Он скользил по земле, подминая молодые деревца, пока не врезался в толстый дуб. Удар был сильным, но И-16, построенный по старым, прочным технологиям, выдержал. Кабина сплющилась, но Седов остался в живых.
Тишина после рёва двигателя была абсолютной. Пахло гарью и скошенной травой.
Дмитрий, оглушённый, с трудом отстегнул ремни и вывалился из обломков. Его гимнастёрка была опалена, лицо в копоти. Он чувствовал резкую боль в рёбрах, но двигаться мог.
Оглядевшись, он понял, что оказался в тылу противника: слышались далёкие выстрелы, а на западе грохотала артиллерия.
Взяв свой ТТ и планшет, он пополз к ближайшим, густым деревьям. Его самолёт догорал.
Забравшись в гущу кустарника, Капитан Седов — лётчик-ас — превратился в окружённого пехотинца. Он наблюдал за небом: оно принадлежало врагу.
Седов лежал в густом кустарнике, прижимаясь к земле. Он с трудом дышал — каждый вдох отдавался резкой болью в груди. За спиной, метрах в пятидесяти, догорал его «Ишачок», извергая чёрный столб дыма, который был виден, наверное, за десятки километров.
Дмитрий слушал. В воздухе, над ним, прожужжали, словно злые осы, уходящие «Мессершмитты». Теперь они были далеко, оставив его умирать в одиночестве.
Он находился в западной части Бессарабии, в тылу противника. На востоке, на подходах к Днестру, бились с врагом его товарищи, но путь туда лежал через вражеские позиции.
Боги Войны
Июль 1941 года. Окраины Кишинева.
Жара стояла такая, что воздух над виноградниками дрожал, искажая очертания дальних холмов. Пахло сухой полынью, перегретым металлом и гарью — запахом, который за последние две недели намертво въелся в гимнастерки.
Сержант Николай Володин провел рукавом по лбу, размазывая грязь. Его «сорокапятка» — 45-миллиметровая противотанковая пушка — стояла в наспех вырытом капонире, замаскированная ветками акации и пожухлой травой.
— Пить хочется, Коль, — хрипло сказал заряжающий, совсем молодой паренек Ленька. Ему было восемнадцать, и гимнастерка висела на нем мешком.
— Терпи, — буркнул Володин, не отрываясь от бинокля. — Немцы воды не дадут.
Они ждали. Позиция была удачная: пушка смотрела на грунтовую дорогу, петлявшую между холмами. Слева — густой кустарник, справа — склон, уходящий к реке Бык. Позиции пехоты были где-то сзади и по флангам, но сейчас казалось, что в этом пекле они одни.
Контакт
Сначала появился звук. Низкий, давящий гул, от которого, казалось, вибрировала сама земля. Потом из-за поворота, поднимая столбы рыжей пыли, показались они.
— Танки! — выдохнул Ленька. Руки его мелко задрожали, когда он потянулся к ящику со снарядами.
Володин насчитал три коробочки. Серые, угловатые, с крестами на бортах. Это были III — «тройки». Для их маленькой пушки — цель серьезная, но уязвимая, если подпустить близко. Очень близко.
— Спокойно, — скомандовал сержант, хотя у самого пересохло в горле. — Бронебойным!
Он прильнул к панораме прицела. Перекрестие заплясало на лобовой броне головного танка.
«Четыреста метров. Рано. Рикошет будет».
— Ждать! — крикнул он, чувствуя, как пот заливает глаза.
Танки шли уверенно, нагло. Люки открыты — жарко им, сволочам. За броней, пригибаясь, семенила пехота — румыны или немцы, в пыли не разобрать.
«Триста метров... Двести пятьдесят...»
— Огонь!
Пушка рявкнула, подпрыгнув. Звон в ушах перекрыл лязг затвора. Ленька выбросил дымящуюся гильзу и с глухим стуком вогнал новый снаряд.
— Недолет! — заорал Володин, видя фонтанчик земли перед гусеницей. — Прицел ниже, пол-оборота влево! Огонь!
Второй выстрел слился с первым ответным ударом танка. Снаряд просвистел над головой, обдав их горячим воздухом и землей.
— Есть! — завопил Ленька.
Головной танк дернулся, его повело в сторону. Снаряд угодил прямо под башню, заклинив ее. Машина встала, но пулеметы продолжали поливать кусты свинцом.
Дуэль
Теперь их обнаружили. Маскировка слетела от дульной волны. Два задних танка начали разворачиваться, наводя орудия на их маленький окопчик.
— Леня, быстрее! — торопил Володин. — Бей по второму, в борт, пока он крутится!
Лязг. Выстрел.
Снаряд высек искры из борта «тройки», но не пробил. Слишком острый угол.
В ответ ударил немец. Земля вздыбилась прямо перед щитом пушки. Осколки застучали по металлу, как град по жестяной крыше. Володина отбросило к стенке окопа, в глазах потемнело.
Когда он поднял голову, Ленька лежал на дне капонира, прижимая руки к животу. Кровь быстро пропитывала гимнастерку.
— Мама... — тихо скулил парень.
Володин выругался, страшным, черным матом. Злость вытеснила страх. Он сам кинулся к казеннику. Зарядил. Навел.
Второй танк был уже в ста метрах. Он видел дульный тормоз немецкой пушки, смотрящий прямо ему в лицо.
«Ну давай, кто быстрее».
Володин поймал в перекрестие смотровую щель механика-водителя. Руки работали на автомате, отточенными движениями. Выстрел!
Танк дернулся и замер. Из люков повалил черный, жирный дым.
Отход
Третий танк, увидев гибель товарищей, попятился назад, скрываясь за складками местности, и начал бить наугад фугасными.
Пехота противника залегла, прижатая огнем наших "мосинок" с флангов. Атака захлебнулась.
Володин сполз по станине на дно окопа. Тишина, наступившая после боя, звенела в ушах сильнее канонады. Он подполз к Леньке. Парень был еще жив, но дышал тяжело, с присвистом.
— Держись, брат. Сейчас санитары... Сейчас...
К вечеру пришел приказ отходить. Немцы прорвались на соседнем участке, грозя окружением.
Володин, вместе с подошедшими пехотинцами, выкатывал пушку из капонира. Щит был искорежен осколками, краска обгорела. На стволе — две красные звезды, сегодня добавится еще две.
Они цепляли орудие к полуторке. Город, белый и красивый Кишинев, оставался за спиной. Впереди была переправа через Днестр, пыльные дороги отступления и долгие, бесконечные четыре года войны.
Но сегодня, на этом конкретном клочке выжженной молдавской земли, они не прошли.
Историческая справка:
В боях под Кишиневом летом 1941 года советские артиллеристы часто использовали тактику "кинжального огня", подпуская врага на минимальную дистанцию. 45-мм пушка (53-К) могла уверенно поражать немецкие танки и ранних модификаций только с близкого расстояния (до 300-400 метров), что требовало от расчетов невероятного мужества.
Держать любой ценой
Это был июль 1941 года. Самый горький, пыльный и жаркий месяц в жизни лейтенанта Виктора Громова.
Молдавская земля плавилась под солнцем. Виноградники, еще недавно зеленые и сочные, теперь были покрыты серой пудрой — той самой вездесущей бессарабской пылью, которую поднимали тысячи сапог, копыт и гусениц, уходящих на восток, к Днестру.
Экипаж Громова воевал на БТ-7. «Ласточка», как звал её механик-водитель дядя Миша, была машиной капризной, но быстрой, как ветер. На хорошей дороге она могла выжать 70 км/ч, но сейчас дорог не было. Было сплошное месиво из отступающих обозов, беженцев и сгоревших «полуторок».
— Товарищ лейтенант, вода кипит, — прохрипел в переговорное устройство дядя Миша. — Движок бы остудить.
— Терпи, дядь Миша. Остудимся на том свете или за Днестром, — огрызнулся Громов, прильнув к триплексу.
Их взвод, состоявший теперь всего из двух уцелевших «БТ», получил задачу: удержать перекресток у села неподалеку от Кишинева. «Держать любой ценой, пока не пройдут штабные автобусы». Обычный приказ того страшного лета.
Громов высунулся из люка. Воздух пах бензином и гарью. Вдали, со стороны Прута, небо чернело от дыма. Там шли немцы и румыны. 11-я немецкая армия и 4-я румынская давили массой, не давая зацепиться.
— Едут, — тихо сказал заряжающий, совсем мальчишка, Санька. Он был белым как мел, несмотря на жару.
На холме показались серые коробочки. Сначала мотоциклисты, за ними — бронетранспортеры, а потом выползли и танки. Pz.38(t) — чешские машины на службе Вермахта, угловатые и опасные.
— По местам! — рявкнул Громов, ныряя в раскаленное нутро башни. Люк захлопнулся, отсекая звуки внешнего мира. Остался только рев бензинового двигателя М-17 и запах бензина, который в БТ-7 преследовал всегда.
— Бронебойным!
Санька лязгнул затвором 45-миллиметровой пушки.
— Вижу головной, — пробормотал Громов. — Дистанция пятьсот.
«Сорокопятка» рявкнула. Танк дернулся, наполнившись пороховым дымом. В прицеле Громов увидел, как немецкий танк споткнулся. Снаряд ударил в гусеницу, и машину развернуло боком.
— Есть! — заорал Санька.
Но немцы уже заметили их замаскированные в орешнике позиции. Ответный огонь был шквальным. Снаряды начали рвать землю вокруг. Осколки застучали по броне, как град по жестяной крыше.
Второй БТ, стоявший слева, вспыхнул мгновенно. Бензиновые баки по бортам — проклятие легких танков. Громов увидел, как из огненного шара выпрыгнул человек, катаясь по земле, пытаясь сбить пламя.
— Дядя Миша, назад! Меняем позицию! — скомандовал лейтенант.
Дядя Миша дернул рычаги. БТ-7 взревел и прыгнул назад, в облако пыли. Маневр — единственная защита легкого танка. Стоять на месте — смерть.
Они выскочили из рощицы на дорогу, прямо навстречу колонне румынской пехоты, которая пыталась обойти их с фланга.
— Осколочным! Пулемет!
ДТ (пулемет Дегтярева танковый) захлебывался очередями. Пехота рассыпалась по виноградникам. Громов крутил маховик башни, ловя в прицел грузовики.
Вдруг страшный удар потряс корпус. В ушах зазвенело, словно ударили в огромный колокол. Танк встал.
— Гусеница! — крикнул Михаил. — Разули нас, командир!
Танк стал неподвижной мишенью посреди молдавского поля. Двигатель заглох. Стало неестественно тихо, только слышно было, как стучат пули по броне.
— Санька, живой? — Громов тряхнул заряжающего за плечо. Тот кивнул, вытирая кровь с разбитого о прицел носа.
— Заряжай! Мы еще не все сказали.
Они вели бой еще десять минут. Неподвижный БТ-7 огрызался, как загнанный волк. Они подожгли еще один бронетранспортер и заставили пехоту залечь. Но потом снаряд немецкой противотанковой пушки ударил в маску орудия. Пушку заклинило.
— Уходим! — скомандовал Громов. — Днищевой люк!
Это был последний шанс. Нижний люк в полу танка. Они по очереди выскользнули в горячую пыль под днище машины. По-пластунски, прижимаясь к земле, поползли по канаве, заросшей бурьяном.
Позади ухнуло. Бак сдетонировал. Башня их «Ласточки» подлетела в воздух.
Они отходили лесом. Вечером, уже в сумерках, грязные, оглохшие, с черными от копоти лицами, они вышли к окраине Кишинева. Город горел. Зарево пожаров освещало купола соборов.
На переправе через Бык царил хаос. Громов нашел коменданта переправы, майора с перебинтованной головой.
— Экипаж 2-го мехкорпуса. Машину потеряли. Задачу выполнили, — хрипло доложил он.
Майор устало посмотрел на них. На дрожащего Саньку, на угрюмого дядю Мишу, сжимающего в руках гаечный ключ, который он так и не бросил.
— Становитесь в строй, танкисты. Винтовки найдете. Пехотой пойдем. Кишинев оставляем.
Громов посмотрел назад, на запад. Там, в темноте, остались виноградники, их сгоревший БТ-7 и могилы друзей. Это был июль 41-го. До Берлина оставалось 1400 дней и тысячи километров. Но злости и решимости в глазах лейтенанта было уже больше, чем страха.
— Ничего, — сказал он тихо, словно давая клятву самому себе. — Мы еще вернемся. Мы обязательно вернемся за тобой, Кишинев.
Стальной арьергард: Последний перегон
Июль 1941 года. Район станции Корнешты — Унгены, Молдавская ССР.
Жара стояла такая, что казалось, плавится даже гравий насыпи. Внутри бронеплощадки воздух был густым, тяжелым, пропитанным запахом оружейного масла, пороховой гари и мужского пота.
Командир бронепоезда № 56, капитан Алексей Воронов, вытер лицо промасленным платком и прильнул к смотровой щели. Мир снаружи, за толстыми листами клепаной стали, был разбит на узкие, дрожащие от марева полоски.
— Что там, товарищ капитан? — глухо спросил заряжающий Гриша, совсем еще мальчишка, чье лицо было черным от копоти.
— Пыль, — коротко бросил Воронов. — Румыны подтягивают артиллерию. Хотят перерезать ветку до того, как санитарный эшелон проскочит.
Бронепоезд № 56, который экипаж ласково звал «Зверобой», стоял на запасном пути маленького полустанка, зажатого между холмами и знаменитыми Кодрами — молдавскими лесами. Их задача была проста и смертельно опасна: держать оборону, пока последний состав с ранеными из Унген не уйдет на Кишинев, а оттуда — за Днестр.
Железо бронепоезда накалилось так, что прикосновение к стене обжигало кожу через гимнастерку. Воронов знал: это затишье обманчиво. 9-я армия отступала. Граница по Пруту была прорвана, и теперь война катилась на восток.
— Связь с эшелоном? — крикнул Воронов в переговорную трубу.
— Прошли семафор «Входной»! — отозвался радист. — Будут здесь через десять минут. Но, товарищ командир... у них хвост горит. В буквальном смысле. Последние вагоны посекло осколками.
— Понял. Всем постам! Готовность номер один! Орудия — по ориентирам три и пять. Пулеметчики — смотреть в оба за «зеленкой».
Сначала ударили минометы. Глухие разрывы взрыхлили землю вокруг путей, швыряя комья сухой глины в борта бронепоезда.
— Началось! — выдохнул Гриша, загоняя снаряд в казенник 76-миллиметровой пушки.
Из лесополосы, словно серые муравьи, посыпались фигуры румынской пехоты. Они шли уверенно, рассчитывая, что пути пусты.
— Огонь! — скомандовал Воронов.
Бронепоезд содрогнулся. Два башенных орудия рявкнули одновременно, выбросив языки пламени. Следом застрочили «Максимы» из боковых амбразур. Стальная туша ожила, огрызаясь свинцом и сталью. Передние ряды наступающих смело, словно ветром.
— Держать темп! — орал Воронов, хотя его голос тонул в грохоте. — Не давать им поднять головы!
В этот момент послышался другой звук — тяжелый, ритмичный перестук колес. Санитарный эшелон. Паровоз, пыхтя из последних сил, тянул за собой вереницу теплушек с красными крестами на крышах.
Враг тоже это увидел. Огонь перенесли на проходящий состав. Пули застучали по деревянным вагонам.
— Отсекай! Отсекай их от насыпи! — Воронов ударил кулаком по броне.
Бронепоезд тронулся, набирая ход параллельно санитарному составу, закрывая его своим бронированным телом от огня из лесополосы. Пули, летевшие в раненых, теперь бессильно дзынькали о броню «Зверобоя».
Санитарный поезд скрылся за поворотом, уходя в спасительную глубь Кодр. Но радость была недолгой.
— Воздух! — заорал наблюдатель с тендера.
Этот звук ни с чем нельзя было спутать. Противный, ноющий вой пикирующих бомбардировщиков. «Лаптежники» — Юнкерсы Ju 87. Главный враг бронепоездов.
— Зенитчики, к бою! — Воронов вцепился в поручень. — Машинист, полный вперед! Не стой, мишенью станешь!
Поезд дернулся и рванул, лязгая буферами. Сверху, с воем сирены, на них падал черно-зеленый крест самолета.
Первая бомба разорвалась метрах в двадцати от путей. Взрывная волна качнула многотонную махину как лодку. Осколки забарабанили по крыше.
На открытой площадке счетверенный «Максим» захлебывался огнем, пытаясь достать стервятника. Стреляные гильзы сыпались на пол звенящим водопадом.
Второй заход был точнее. Бомба ударила в полотно перед паровозом. Рельсы вздыбились, шпалы разлетелись в щепки.
— Тормози! — закричал Воронов, но машинист уже врубил экстренное.
Визг тормозных колодок перекрыл даже вой самолетов. «Зверобой» юзом прополз несколько метров и замер перед воронкой. Они попали в ловушку. Путь вперед был отрезан, а сзади уже подходила пехота.
В наступившей на секунду тишине было слышно, как шипит пробитый паропровод паровоза.
— Товарищ капитан, путь разбит! — доложил машинист, его лицо было в крови от стекол разбитого манометра. — Нам не пройти.
Воронов посмотрел в щель. «Юнкерсы» уходили на разворот, а по полю перебежками двигались солдаты противника. Оставаться здесь — смерть.
— Слушай мою команду! — голос Воронова стал ледяным. — Задний ход. Отходим к стрелке, переходим на ветку в сторону Кишинева.
— Там мост старый, может не выдержать! — возразил машинист.
— Выдержит. У него нет выбора. И у нас тоже.
Бронепоезд, окутанный паром, начал медленно пятиться. Орудия продолжали бить по наступающей пехоте, не давая им подойти на бросок гранаты. Зенитчики зацепили второй «Юнкерс», и тот, дымя, ушел в сторону холмов.
Они отступали, огрызаясь огнем, оставляя за собой искореженные рельсы и выжженную землю.
Двое суток спустя. Бендеры.
Бронепоезд № 56 стоял перед мостом через Днестр. Он был похож на израненного зверя: броня в оспинах от пуль, одна площадка перекошена, паровоз «сифонил» паром из десятка дыр.
Воронов стоял на земле, впервые за двое суток покинув раскаленное нутро поезда. Вечерний ветер с реки приносил прохладу. Мимо них, по мосту, шли последние колонны беженцев и уставших солдат.
К нему подошёл майор из инженерных войск.
— Вы последние, капитан?
— За нами никого, — хрипло ответил Воронов. — Только немцы.
— Давай, загоняй свою крепость. Мы взрываем мост через двадцать минут.
Воронов кивнул и положил руку на теплую, шершавую броню своего поезда. Они выжили. Они спасли тот санитарный эшелон.
Поезд медленно, со скрипом, въехал на мост. Внизу темнели воды Днестра — рубежа, за которым начиналась долгая, страшная, но неизбежная дорога к победе, которая займет еще четыре года.
А пока за спиной, на правом берегу, в фиолетовых сумерках догорало молдавское лето сорок первого года.
Историческая справка:
Летом 1941 года на территории Молдавской ССР действовало несколько бронепоездов НКВД и Красной Армии. Они прикрывали отход войск через реки Прут и Днестр, часто оставаясь последними в арьергарде. Бои в районе Унген и Корнешт действительно были одними из самых ожесточенных, так как это была ключевая железнодорожная артерия на Кишинев.
Последний бой лейтенанта Волкова
Лейтенант Андрей Волков, вчерашний выпускник училища, вытер грязным рукавом гимнастерки пот со лба. На зубах скрипела пыль — вездесущая, серая лессовая пыль, поднимаемая тысячами сапог и колес. Его взвод, или то, что от него осталось — двадцать три человека — окапывался на склоне холма, поросшего виноградником, где-то между Прутом и Днестром.
— Глубже, хлопцы, глубже, — хрипло подгонял бойцов старшина Иванчук, грузный украинец с обветренным до черноты лицом. — Не для дяди роем, для жизни своей роем. Сверху «лаптежники» зайдут — спасибо скажете.
«Лаптежниками» звали немецкие пикировщики Ju-87 за их неубирающиеся шасси. Они висели в небе с рассвета до заката, воя сиренами так, что кровь стыла в жилах
Волков смотрел в бинокль на запад. Там, за дрожащим маревом, горело село. Черный столб дыма подпирал небо.
— Товарищ лейтенант, — тихо позвал его рядовой Гросу, местный парень из-под Унген. — Воды бы. Фляги пустые.
— Потерпи, Митя. Ночью к колодцу сходим. Если доживем, — добавил он про себя.
Задача была простой и страшной одновременно: держать высоту. Дать время основным силам 9-й армии переправиться через Днестр. За спиной была переправа, перед лицом — 11-я немецкая армия и румынские части.
Внизу, в долине, показалось движение. Сначала это выглядело как серая река, текущая вспять. Пехота. Много пехоты. А за ними, лязгая гусеницами и выбрасывая сизый дым, ползли танки. Не тяжелые, но для измотанного стрелкового взвода с парой связок гранат и «коктейлями Молотова» — смертельные.
— По местам! — крикнул Волков, срывая с кобуры клапан. — Без команды не стрелять! Подпустим ближе!
Сердце колотилось где-то в горле. Винтовка Мосина в руках казалась игрушечной против той железной лавины.
Враг шел нагло, в полный рост. Румынские солдаты шли первыми, немцы держались позади брони.
Когда до передовых цепей осталось метров двести, воздух разорвал пулеметный лай. Это заработал их единственный «Максим», который берег старый пулеметчик Семенов.
— Огонь!
Виноградник превратился в ад. Лозы срезало пулями, комья сухой земли взлетали в воздух. Волков стрелял, передергивал затвор, снова стрелял. Он не видел лиц врагов, только серые и зеленые фигурки, которые падали, вставали и снова бежали вперед.
Танк, лязгая, пополз прямо на окоп Гросу.
— Бей, Митя! — заорал Иванчук.
Молдаванин метнул бутылку с зажигательной смесью. Стекло дзынькнуло о броню, и танк вспыхнул факелом. Из башни повалил черный, жирный дым. Но второй танк уже разворачивал башню в сторону пулемета Семенова.
Взрыв. Земля содрогнулась. Волкова отбросило на дно окопа, засыпав землей. В ушах стоял тонкий, противный звон...
...Волков сидел на дне окопа, снаряжая последние патроны в магазин. Руки дрожали, но не от страха, а от предельного напряжения мышц.
Старшина Иванчук сполз по стенке траншеи, зажимая грязной тряпкой плечо. Кровь пропитала гимнастерку, став почти черной.
— Танки, Андрей, — хрипло сказал он, впервые назвав командира по имени, а не по званию. — Снова лезут. Четыре коробки. И пехоты батальон, не меньше.
Волков выглянул. Внизу, в дрожащем мареве, снова накатывала серо-зеленая волна. За спиной лейтенанта, далеко внизу, блестела лента Днестра. Там, на переправе, скопились тысячи людей — обозы, раненые, артиллерия. Если немцы прорвутся сейчас, там будет мясорубка.
— Хлопцы! — голос Волкова был тихим, но в звенящей тишине перед боем его услышали все. — Патронов почти нет. Отходить нам некуда. За спиной переправа. Если мы уйдем, их там расстреляют как в тире.
Он посмотрел в глаза Гросу, который сжимал в руках последнюю бутылку с зажигательной смесью. Посмотрел на пулеметчика Семенова, который лил воду из своей фляги на кожух раскаленного «Максима», хотя сам умирал от жажды.
— Держимся до последнего, — сказал Волков. — Ни шагу назад. Простите, братцы, но жить нам осталось минут двадцать. Давайте продадим эти минуты подороже.
Бой начался не с выстрелов, а с гула моторов. Танки шли прямо на позиции, не стреляя, давя виноградную лозу. Они знали, что у русских кончилась артиллерия.
— Подпустить! — шептал Волков, целясь в смотровую щель переднего танка. — Ближе...
Когда головной T-III навис над окопом, Гросу метнулся из укрытия. Он не бросил бутылку — он просто прыгнул с ней на моторный отсек. Взрыв. Человеческий крик потонул в реве пламени. Танк завертелся на месте, сбивая гусеницу.
— Огонь!
«Максим» Семенова зашелся в длинной, захлебывающейся очереди. Он косил румынскую пехоту, пытавшуюся обойти с фланга. Семенов кричал что-то страшное, матерясь, пока пуля снайпера не ударила его в каску. Пулемет замолчал.
— Я за него! — к «Максиму» кинулся раненый Иванчук. Одной рукой он заправил ленту, второй нажал на гашетку.
Через десять минут все было кончено. Окопы превратились в перепаханное железом и взрывами месиво. Иванчук затих на пулемете. Остальные бойцы лежали там, где их настигла смерть — никто не побежал.
Волков остался один. У него было три патрона в ТТ и связка гранат, которую он берег.
Он слышал немецкую речь совсем рядом. Сапоги стучали по сухой земле. Они шли уверенно, думая, что все мертвы.
Лейтенант прижался спиной к земляной стене. Он посмотрел на небо — высокое, безучастное, синее. Вспомнил маму, вспомнил выпускной в училище, девушку Таню, которую поцеловал на вокзале.
Тень упала на окоп. Сверху заглянул немецкий офицер, держа автомат наготове.
Волков встретился с ним взглядом. В глазах немца мелькнуло удивление — он увидел перебинтованного, грязного, окровавленного русского, который не поднимал руки.
— Russe, ergib dich! (Русский, сдавайся!) — крикнул немец.
Волков усмехнулся разбитыми губами.
— Русские не сдаются, — прошептал он по-русски.
Он выдернул чеку сразу из двух гранат, прижимая их к груди.
— Ну, идите сюда, гады!
Немец отшатнулся, но было поздно.
Взрыв разорвал тишину холма, разметав землю, куски немецкого мундира и тело последнего защитника высоты.
Солнце садилось. Немецкая колонна стояла у подножия холма. Они потеряли три часа, два танка и почти сотню солдат, чтобы взять эту безымянную высоту, которую оборонял неполный взвод.
Немецкий полковник смотрел в бинокль на далекий берег Днестра. Переправа была пуста. Мост был взорван. Советские войска ушли.
Он опустил бинокль и посмотрел на истерзанный виноградник, где лежали двадцать три советских солдата.
— Похороните их, — сухо бросил он адъютанту. — И поставьте крест. Они сражались достойно.
Над Молдавией сгущалась ночь. Высота молчала, выполнив свой долг до конца.
Историческая справка
Обстановка: В июле 1941 года на территории МССР (Южный фронт) велись тяжелые оборонительные бои. Советские войска (в частности 9-я армия) противостояли немецко-румынским силам.
Тактика: Это была тактика «подвижной обороны». Несмотря на отступление, советские войска на этом участке фронта отходили организованно, нанося противнику существенный урон, что не позволило немцам окружить группировку у границы, как это случилось в Белоруссии.
География: Особенность боев в Молдавии — сложный рельеф (холмы, реки Прут и Днестр), который использовался обеими сторонами.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге