Малая Алия

По следу

Они встретились в кабинете над залом ожидания. Тот, что помоложе, в светло-сером костюме, заложив руки за спину, смотрел на улицу. Из-за стеклянной стены открывался вид на электровозы и пути, кучкующихся пассажиров, вещи, сложенные грудами. Тот, что постарше, в коричневом мундире, наблюдал за собеседником. Снизу, приглушенная полом, доносилась бесхитростная мелодия.

– Хорошо выглядишь, Николай. Жаль бледноватый, но это мы поправим. Съездишь на курорт, развеешься.

Когда-то Николай любил наставника, но сейчас, особенно сейчас, их встреча была ему в тягость. Наставник нашёл его на дне – сломленного, не желающего есть, пить, дышать. Нашёл – да ещё и вытащил на поверхность. Зачем? Загнанных лошадей не лечат – их пристреливают.

– Я не просто так вызвал тебя из «отпуска». Есть дело крайней важности, которое можно поручить лишь тем, кому безоговорочно доверяешь.

Николай вздрогнул и оторвался от созерцания поездов. Доверять? Ему? После того, как он собирался пустить пулю в висок? После того, как его едва не комиссовали? Меньше всего на свете он заслуживал доверия.

– Уверен, Борис Аркадьевич, – произнёс Николай. – У вас на это есть особенные причины.

– Что ты знаешь о Малой Алии?

– То же, что и все. Полуколония, курортный город с вечным летом и пляжами для золотой молодёжи, море с прозрачной водой.

В его родном городе безопасная вода была только из-под крана. Единственная речушка сочилась промышленным гноем, использованные шприцы на пляже.

– Забыл упомянуть про общину аборигенов, разработки редкоземельных металлов и пристальное внимание наших союзников по блоку к любым событиям на Алии! – поправил Борис Аркадьевич, резко повысив голос. – А ещё есть одно непростое дело, которое при других условиях и выеденного яйца бы не стоило, но сейчас…

Наставник замолчал. Николай заметил папку на столе. А он уже испугался, что старик позвал его морали читать. Всего лишь одно дело, и можно вернуться в свой маленький мирок с незатейливыми проблемами, требующими очевидных решений.

– Ясно.

Николай развернул папку. Негусто – листки заметок с места происшествия, фотоотчёт и показания патрульных. На плохом английском кратко описывалось положение тела убитого, найденные документы. Эдгар Мурр – мужчина тридцати лет, гражданин США, спортсмен, отец двух детей. В деле не хватало показаний свидетелей и толкового описания места происшествия.

– Теперь ты понимаешь?

– Местные копы совершенно не умеют работать.

Борис Аркадьевич покачал головой.

– Эдгар Мурр, он же Белый Тигр, чемпион Сообщества по боям без правил, легенда в мире спорта. Вчера его убили в какой-то подворотне. Убили и ограбили, причём, в нашем секторе влияния. Пресса пока не в курсе, но это ненадолго. И вот когда это всплывет, толпа пьяных линчевателей, высадившихся на Малой Алии, окажется лучшим вариантом развития событий. Ты знаешь, что делать. Поезд прибудет через десять минут. Ракета…

– Ясно. Поэтому вы вызвали именно меня? Потому, что я не посмею отказать? Другие отказались работать?

– «Другие» просто горят желанием. Но мне необходима полная картина и пойманный преступник, а не тот, которого таковым назначат. Понимаешь разницу?

Борис Аркадьевич всегда прав, вернее, правее Николая. Причём в любом деле. Наверное, поэтому он и занимал такое высокое положение для человека из небогатых слоёв. Зачем-то наставник тянул за собой Николая. Видел в нём преемника или сына? Родные же Николая давно с ним не общались.

Голос диспетчера объявил о прибытии сразу двух поездов. Один должен был отвезти пассажиров на космодром. Второй – куда позволяет доход. Поохотиться вместе с чиновниками средней руки в заказнике или отдохнуть на грязно-коричневых пляжах в компании клерков; воспарить в небеса в притоне для опустившихся. Было острое желание выбрать последнее, и все бы тогда, особенно родня, сказали, что к этому и шло. Мол, порченный он, бракованный. Все бы сказали, но не наставник. Он почему-то верил в подопечного.

Уметь правильно падать – это первое и самое важное, чему научился Дорро. Падать, чтобы подниматься без травм, как бы не было больно. Тренер его единственный друг. Мак – достаточно немолодой чака, чтобы самому не драться, но ещё слишком сильный, чтобы не уйти в бурю – то ли из прихоти, то ли из чувства верности к племени присматривал за подростком. Но уж точно не из жалости. Только трусы и предатели, вроде кочерегов, упиваются жалостью!

– Почему ты пришёл так поздно? – спрашивает Мак.

Ученики давно разошлись по домам. Маты, кроме одного для Дорро, убраны. Одиноко висит боксёрская груша. Мак и сам не знает, зачем остался. Хотя нет, знает. Дома его никто не ждёт. Жену и детей убили на беспорядках, а вторую семью он не завёл. Зачем, если боевой дух угас?

– Ходил в море за селёдкой. Тётка велела.

Дорро никогда не пропускает занятий. Даже сейчас, измотанный качкой, он пришёл. Электричества в зале нет, как и в большей части города. Через полчаса зайдёт солнце.

– Сейчас зажгу лампу, – бурчит Мак. – Ты знаешь, что делать.

Тело Дорро напоминает старую разболтанную игрушку. На ней давно нет живого места, но она до конца не ломается.

Мак с любовью созерцает портреты на стене. Из-под толстого стекла гордо, без единой улыбки, смотрят его воспитанники. Среди них и два чемпиона Малой Алии. Они выложились на все сто и ушли легендами в те же дни, что и жена.

На третьем кувырке Дорро теряет сознание. Он тайком приходит в себя и, пока не заметил тренер, переходит на новое упражнение. Ноги у подростка ватные, не слушаются. Кажется, будто из носа и ушей течет кровь. Дорро проводит ладонью по лицу. Крови нет, это фантазия. Становится легче, он стискивает зубы, чтобы удержать тошноту.

– Это твой единственный шанс! – вспоминает слова Мака. На первом занятии тренер подвёл мальчика к портретам. Живые легенды, оставшиеся вечно молодыми, смотрели на него как на равного. Они не подавляли сироту своей силой, нет, просто смотрели.

Мак замечает, что Дорро бледен и держится только из гордости. Молодая ветка не может гнуться вечно, и тренер останавливает занятие.

– Значит, до завтра?

Дорро помнит, что завтра снова в море, но всё равно кивает. Тётке необходима эта рыба. От убитого мужа у неё осталось три дочери, а она к себе взяла ещё и приблуду. Чака обязаны держаться вместе, иначе превратятся в кочерегов.

Утром Николай уже на Малой Алии. Поезд, ракета, врата, две пересадки и снова ракета. Кружилась голова при взлётах, его укачивало в автобусе, он не переносил крохотных кабинок станций. Пионерам космоса, конечно, такие неудобства показались бы смешными. В былые времена путь на Алию занял бы тысячу лет.

Планета-курорт встречала землянина буйной зеленью садов, влажным воздухом и лёгким ароматом дикой розы. Отель ничем не отличался от земных – белые стены, синева стёкол, балкончики, огромные бассейны, корты, расслабленные курортники, в основном старшего возраста. Угодливая прислуга из местных.

– Хозяин, не стойте под солнцем! – К гостю буквально ринулась толпа портье. Самый быстрый протянул белый зонтик.

«Какой я тебе хозяин? Я такой же как ты!» – едва не взорвался Николай. Его передёрнуло, когда он увидел выражение лица портье – смесь собачьей радости и угодливости.

– Не надо зонтик. Отнеси мои вещи в номер.

Хорошо, что чаевые включены в счёт, после подачки он бы не смог отмыться от ощущения гадливости.

В отеле Николай не задержался. Сделал пару звонков и узнал, что о его прибытии уже предупредили полицию, выпил стимуляторов, вызвал такси.

– Первый раз? – На проходной с ним столкнулся толстопузый мужик в гавайской рубахе. Из-под рубахи выпирало волосатое брюхо.

Не дожидаясь ответа, курортник продолжил:

– Я здесь каждую зиму бываю и жену прихватываю. Вода ей особенна нравится. Кожа, мол, после неё шелковистая. Сидит, плещется, хе, а я прямиком в город. Здесь девки всем дают! Представляешь? Цены себе не знают! У нас на эти деньги даже хлеба не купишь, ха. Ну, бывай, я почапал!

Вместо такси приехала полицейская машина – бело-синий внедорожник с мигалками на крыше. Затемнённое стекло со стороны водителя опустилось. За рулём сидел очередной абориген со смуглым, практически чёрным лицом.

– Это вы тот землянин? – спросил водитель, почти не разжимая челюстей. – Садитесь, я отменил ваш вызов. Садитесь уже, пока весь холод не выветрился! Я – Кагай, кстати.

– Следователь по особо важным делам сектора N. Николай Караусов.

На мгновение Кагай даже выпрямился. Но притяжение брало своё и он опять обмяк в кресле.

– Куда едем? – спросил местный, когда внедорожник тронулся.

– В отделение. Кто вёл дело гражданина Мурра?

Лицо водителя чуть побледнело, если, конечно, так можно выразиться.

– Я вёл.

– И что вы скажете на этот счёт?

Кагай так задумался, что едва не въехал в толпу подростков, перебегавших дорогу. Следователи повисли на ремнях. Дети с воплями прыснули в стороны.

– Кочереги проклятые! Пошли вон отсюда! Не пожалею времени, всех заберу! – выкрикнул он в окно. И добавил, сквозь зубы, нажимая на педаль газа. – Наплодят выродков, а нам с этим жить.

– Кто эти ваши кочереги? – спросил Николай с безмятежным выражением лица.

– А, вы же не местный. Это вроде как… не знаю, как сказать. Вот вы в отеле были? А в аэропорту? А девки к вам подходили? Выражение на лицах видели? Вот существа с таким выражением и есть кочереги.

Вот значит как. Первое союзное племя экспедиционных войск Сообщества на Малой Алии стало нарицательным именем. Интересные вещи здесь творятся.

– А вы сами из какого племени? Чака?

Водитель ухмыльнулся:

– Нет, чака – это те, кто морды друг другу бьют и на помойке живут. Мои предки из доростов. Мы первыми догадались использовать море. Это были наши пляжи и бухты.

– Но их же не все забрали?

– Нет, конечно. Мы были слишком сильные, чтобы оказаться ограбленными как кочереги, и слишком умные, чтобы как тупые чака бороться. Концессия! Каждый год на счёт немного капает. Дочка вот подрастёт и на эти деньги в вуз пристрою. На Землю, конечно.

Естественно, на Землю. На Малой Алии, судя по отчётам, можно получить образование уровня бариста.

За окном мелькали ослепительно-белые здания города. Балкончики, навесы, тенистые деревья, цветы, красная плитка вместо бетонного покрова земных улиц. Играла чудесная живая музыка и бегало множество детей по разным поручениям. Счастье для туристов. Можно построить хоть тысячу курортов на Земле, но нигде не найти такого отношения. Словно ты олимпийский бог. Но Николай не желал возвышаться. Он уже испытал то безграничное счастье, что при особом везении возможно лишь пару раз в жизни, хотел поскорее закончить с делами и вернуться в ту скучную и серую дыру, откуда его вызвал наставник.

– Так вы расскажете о деле?

– Он лежал у пирса. Рядом никого из людей, кочереги крутятся. Я разбил пару голов, чтобы их отогнать. Да, ещё у него были пустые карманы. Думаю, это ограбление.

– Ни ножевых, ни пулевых ранений, сломанный позвоночник. Вы считаете, что кто-то голыми руками смог убить и ограбить чемпиона Сообщества по боям без правил? В пути я немного посмотрел его бои. Это был зверь! Он людям коленки назад выкручивал.

– Я… – Кагай запнулся. – Может, он с пирса упал?

– Где вы учились?

– Закончил срочные курсы. Городу требовалась полиция для районов с туземным населением.

Николай нахмурился.

– То есть, именно так убитый и попал под вашу юрисдикцию? Он умер в вашем районе, я правильно понимаю? Это был не туристический пляж. А что он вообще там делал? С чего бы землянин отправился на пирс ночью? Этого ведь не было в деле, да? Как с такой подготовкой вы боретесь с преступниками?

– Как-как? – Кагай явно обиделся. – Куда уж нам до ваших… Мы же тупые варвары, да? Если в районе случается происшествие, то с этим разбирается община, ясно? Племя само решает свои проблемы. Если что-нибудь случается с землянином, то племя несёт коллективную ответственность. Карманники, грабители – все эти дети кочерегов – не трогают землян. В этом нет смысла! Племя их выдаст! Вот так мы поддерживаем порядок и вроде как успешно справляемся.

– И тем не менее, вы предположили, что покойный был ограблен.

Дорро начинал самым младшим в зале. Мальчикам постарше было неинтересно лупить мелкого, да ещё и полудохлого после работы. К тому же Дорро приходил слишком поздно, чтобы найти партнёра. Вместо этого он тренировался на груше. В юности Мака избил боксёр с авианосца, чем пробудил в нём интерес к земному спорту. Оказалось, борьба предков неплохо сочеталась с ударной техникой.

– Всем телом, ясно? – наставлял Мак подростка. – Джеб – это короткий. Быстрый, хороший удар. Проверяй им дистанцию, изматывай. Кросс – удар правой. С дальней дистанции. Используй его, когда соперник устанет.

В удар следует вложить всю тяжесть тела. Тяжесть Дорро усиливалась морем. Он, как и многие чака, не любил море. Его предки сражались в предгорьях, пока их не согнали к воде. Не любил, но раз за разом отправлялся за рыбой. Он тащил тяжёлые сети, чувствуя, как наливаются мускулами плечи, крепнет спина. Шёл на вёслах, если была возможность сэкономить бензин. Тащил улов от лодки к дому. Разделывал рыбу вместе с тётей.

Когда Дорро бил, это било само море. Волны моря расшибали вековечные скалы. Воды моря топили земные корабли. В гневе море могло разнести и поселение чака. Жили чака в низине, каждый сезон дождей прорывало земляную дамбу и затапливало трущобы. Зал заносило песком и грязью, но портреты героев по-прежнему взирали со стены. Чака восстанавливали руины, раз за разом выгоняя воду. Дорро трудился рядом. Всегда молчаливый, потому что в море поговорить не с кем, всегда собранный.

Теперь в зале никто не хочет выходить в полный контакт против Дорро. Он был неплохим борцом, но разве их мало среди чака? Его удар – чудовищной силы, шедший, казалось, из глубин моря – выбивал дух. Слух о чудо-мальчике разлетелся по трущобам. Горе испытателям чужого таланта! Дорро дрался всерьёз. Нередко его выносили на свежий воздух, но оппоненты ещё долго не могли забыть натиска, чёрных свирепых глаз, неумолимой мощи природного таланта.

Дорро без устали бьёт грушу. В конце недели кубок района среди претендентов, по старинке, без весовых категорий.

– Если бы я был молод, – говорит Мак, завидуя возможностям современности. Он променял здоровье на драки с морскими пехотинцами за еду. – Не упусти свой шанс, парень!

В отделение полиции его уже ждали. К приезду Николая произошло несколько стычек с репортёрами. Местные газетчики отведали дубинок, а земного добровольно-принудительно конвоировали к консулу. Об этом Кагай заботливо рассказал по дороге.

– Господин следователь! – просиял шеф полиции при виде землянина. Кагай отвёл глаза. – Мы счастливы, что вы решили посетить Малую Алию. Уж вы проконтролируйте нас хорошенько! Укажите недостатки! Мы исправимся.

Ещё один кочерег, что за несчастное племя! Хотя, по статистике две трети отелей и бизнеса услуг контролировали они. Правда, от этого кочереги Николаю нравиться не стали.

– Вас уже ожидает, – добавил начальник Кагая. – Господин из Организации! Покойный работал на его фирму.

Господин из Организации оказался обычным агентом с надетым, несмотря на жару, пиджаком и брюками. Он протянул свою карточку. Некий Брам из Невады.

– Что скажете? – развязно спросил Брам, заложив ногу за ногу.

– Аэропорт почти не отличается от земного. Отель тоже стандартный.

– Очень смешно! Понимаю, что без звонка к начальству вы палец о палец не ударите.

– Слушай, ты! – раздражение последних суток наконец-то сказалось на Николае. Он едва удержался, чтобы не сломать нос агенту, но вместо этого помолчал и добавил: – Что вы можете рассказать о гражданине Мурре?

– Мурре? Вы хотите сказать, знаю ли я о Великом Белом Тигре? Вы хоть раз в жизни включали телевизор? Это в колониях читают жалкие газеты! А у нас и телевизор смотрят только ради таких, как Белый Тигр. Я его нашёл, я! Знаете, сколько с того момента я получил на одних процентах? Шестьдесят миллионов. А сколько вы получаете в год? Тридцать тысяч?

Николай кивнул. На самом деле, из-за замятой наставником истории с попыткой самоубийства и неоплачиваемым отпуском, он получил меньше пяти.

– Лучше опишите его интересы, круг общения. Покойного могли убить из-за денег?

– А что у него с деньгами? Проверьте счета – все миллионы на месте, цент к центу. Если вы о том, что кто-то вывернул ему карманы, то в прошлом году Белый Тигр ради смеха разбил болид. Поверьте, с деньгами он не считался! Наши бойцы хорошо зарабатывают.

– Может, его пытались устранить соперники?

Брам рассмеялся.

– Вы не очень-то интересуетесь спортом, да? Как бы вам объяснить – сейчас нет соперников. Вступая к нам, становишься вроде как в фирме, понимаете? Фирма организует бои и… в общем, неожиданности происходят, когда надо. Ясно?

– Вы устраиваете подставные бои? – нахмурился следователь.

– Это запрещено и отпугнёт зрителя. Все дерутся в полную силу. Но вот против кого ему выйти, решаем мы. А разве зритель захочет увидеть, как его любимца распинают в тисках гильотины? Но Белый Тигр-то действительно лучший боец человечества. До контракта он выиграл Олимпиаду. Бил, кстати, и этих варваров.

– Эти, как вы выразились, варвары – хорошие бойцы?

Брам поморщился и полез в карман пиджака за сигаретой.

– Простите, архаичная привычка! Я давно завязал, но руки об этом, похоже, не догадываются. Бойцы-то они хорошие. У нас в фирме, кстати, тоже есть. Иногда мы выпускаем их на ринг против особо дерзких середнячков. Техника слабовата, но силы им не занимать.

– Почему бы вам не набирать больше местных?

– А вы бы хотели смотреть, как какой-то черномазый лупит землян? Разумеется, я не имею в виду цвет кожи. У меня племянница – цветная, и мы отлично ладим. Но они чёрные не потому, что среди них масса мулатов. А потому, что чёрные, понимаете?

Николай, родившийся и выросший на Земле, этого не понимал. Зато чувствовал отношение коренных землян к «дальним». Что говорить об аборигенах Малой Алии. Учёные, правда, доказали наличие общего предка, что подтвердилось и многочисленными смешанными браками с самыми отчаявшимися переселенцами из Азии и Латинской Америки. Но для обывателя аборигены остались нелюдью.

– По одной из предварительных версий, Белый Тигр был убит голыми руками. Как это вообще возможно?

– А вы бы справились с толпой обезьян?

– У него были неприятности с аборигенами? Что он мог делать в трущобах?

Брам с шумом поменял положение ног.

– У него было слишком много денег. Так много, что на Земле на них ничего не купишь, понимаете? Пару раз я избавлял его от полиции. То побьёт кого, то пристанет. Ну и помню одну-не одну плачущую девку, которую я уговаривал смолчать за небольшую премию. Такую, что её семья потом не работала. Не перебивайте, раз уж хотели знать! Да, он был не подарок! И сюда он приезжал не ради того, чтобы гоняться за перетраханными тысячу раз девицами из отелей. Ему нужны были свежие ощущения! Конечно, находились горящие желанием начистить ему физиономию. Но это не так-то просто сделать.

– И всё же кто-то сделал. Вы не ответили на вопрос. У него были неприятности с местными бойцами?

– Сомневаюсь, он же здесь не выступал после Олимпиады. Тут нечего ловить. Местные дерутся за гроши. А то, что пишут в прессе – ну, как он обещал съесть детей или трахнуть чью-нибудь жену – так это образ. Найдите убийц! Прошу вас. Иначе… вы не представляете, что может произойти.

Сколько противников у него было? Дорро забыл их лица, но помнит движения. Мало кто смог устоять против чудовищной силы его кулаков. Большинство легло от джебов.

– Смотри, что про тебя пишут, – подзывает тренер. – Каменный Кулак поедет на Олимпиаду.

– Я встречу там лучших?

– Ты сможешь наконец-то купить себе что-нибудь! И семье. Твои сёстры подросли. Им нужно и приданное, и жильё. Ты же не хочешь, чтобы тётка ушла в море? А зал – потолок протекает, из всех щелей дует. Мальчишки с улицы тебя боготворят, но заниматься им негде. В половине домов света нет. Нам нужен врач, лекарства. Делай, что хочешь.

Типичная фраза чака. Означает: Делай, что должен. Любые желания истекают из долга перед племенем. Сначала племя, потом семья, потом он. Не важно, как, но на Олимпиаде можно заработать. Для других.

– Как сам? Волнуешься? – помолчав, спрашивает Мак.

Дорро некогда волноваться. Он либо тренируется, либо в море. Сёстры тоже работают, плетут корзины, рисуют, шьют. Но никакого усердия не хватит, если труд почти не оплачивается. А за бои хоть деньги идут, огромные, несметные деньги. Он сможет купить себе мопед. Если захочет.

– Твоя тётя говорит, что ты один. Почему? Все любят победителей. Любая девушка будет твоя. И Инке ты нравишься. Я часто её вижу в зале, и приходит она, только когда ты занимаешься.

Инке – девица с длинными прямыми волосами, почти до плеч. Фигурка у неё тонкая, но не слабая. Она словно гибкая поросль орешника. Дорро не понимает её любовь. Разве у них есть общее? Почему она так смотрит на него? Почему от её карих глаз исходит теплота? Пару раз они прогулялись вместе. Дорро говорил о том, что мечтает сразиться с лучшими бойцами Сообщества. Инке молчала. Чего ей нужно? Зачем это? Инке странная.

– Мне это неинтересно.

– Зелёный ты ещё совсем. Ну, ничего: подрастёшь – догонишь. Но Инке к тому времени уйдёт!

Инке и в правду уйдёт, но не раньше, чем перепробует все средства. Они даже жили вместе. Инке он достанется по частям. Когда снаружи он останется тем же Дорро, а внутри уже не будет ничего живого. Вроде как склеенный кувшин – внешне целый, но воды не держит.

Но до этого ещё далеко, а пока Дорро – герой чака. И даже кочереги его любят, хоть он об этом и не знает.

– Почему вас назвали Дорро? – вопрос репортёра. Нестерпимый жар от камеры. Две минуты до взвешивания.

– Ну, это надо спросить его родителей, – шутят с трибуны.

Мак едва сдерживается, чтобы не выругаться.

– Его родители умерли. Как и многих других. Спрашивайте о спорте, раз уж не удосужились хоть как-нибудь подготовиться. Нас называют по первому изданному звуку. Никакой младенец не выговорит «Р». А Дорро – рычал.

Он волнуется за своего бойца, но Дорро уже далеко. Тело его здесь, а разум плавает в чёрной, непроглядной пустоте между звёздами. Поэтому ему и нравится драться, только тогда он ощущает целостность.

– Скажите хоть что-нибудь для своих поклонников.

Поклонников? Это для Инке что ли? На пороге тёткиного дома часто оставляли еду. То яйца подбросят, то хлеб или даже мясо. Дорро не забивает свою голову вопросами. Мало ли, вдруг это за сёстрами ухаживают.

Он не знает, что сказать. Как объяснить свой восторг перед схваткой? У него не хватает слов.

– Когда я выиграю, – наконец, говорит Дорро. – я бы хотел посмотреть ваш мир.

Место происшествия не представляло ничего интересного. Каменный мол, уходивший далеко в море, вынесенный штормом мусор на берегу. Примыкающие к пляжу трущобы – скопище хаотично разбросанных коробок из говна и палок. Странно пахло – смесью из роз, помоев, гнилых водорослей и соли.

– Ленивые твари даже убрать за собой не могут, – пожаловался Кагай.

– Кто там проживает? – спросил Николай, указав на домики.

– Отребье чака. Нарожают по десять детей на одну семью, а потом шастают в город со своим хламом. Купите у многодетной матери корзинку! Пожалейте бедняжку! Прежде чем рожать, надо было думать!

– Пляж тоже чака?

– Ещё чего! Чака здесь ошиваются, браконьерят на своих лодочках. Раньше мы их топили за это, но теперь здесь кочереги заправляют, а этим сволочам чужие права не интересны, лишь бы деньги получать.

Николай поднялся на мол, оскальзываясь на тине, прошёлся до конца. К камню были прибиты многочисленные кольца. Кагай осторожно следовал за землянином, следя, чтобы брызги разбивающихся волн не попали на белые брюки.

– Так вот почему в отчёте указан пирс. Здесь останавливаются суда?

– Какие уж тут суда? Вы чем слушали? Проклятые оборванцы чака воруют нашу рыбу. Чахлые лодочки, а не суда!

Сторона рядом с кольцами была сбита начисто, словно гигантская бритва проскоблила поверхность от водоросли.

– Лодочки? Здесь стояла полноценная яхта. У покойного была яхта?

– У всех землян такого калибра есть яхты. При этом они не швартуются на рыбацких пирсах.

Николай вернулся к машине. Рядом с ней уже кучковалась местная ребятня. Черноволосые, смуглые, хорошо сложенные, но полуголые, босые. Он задал им пару вопросов о происшествии и не получил ни одного ответа.

– Шеф, не тратьте время! Ничего хорошего из них не вырастет! – сказал Кагай, поворачивая ключ зажигания.

– Объясните ещё раз – если преступник не находится, то отвечает вся община, правильно? Здесь земля чака.

– Чака и кочерегов. Да, мы прищучим этих выродков, если вы никого не найдёте. Жаль, кочереги выкрутятся. Денег у них куры не клюют. Но хотя бы чака разгонят. Я понимаю, что мы для вас на одно лицо, но здесь только доросты разумные люди.

– Объясните мне, разумный вы человек! Зачем чака или кочерегу обчищать карманы покойного, если за это накажут общину? Вы оказались первым на месте происшествия. Сколько у него было налички? Ну? Отмалчиваясь, вы пускаете следствие по ложному следу, а, значит, выступаете сообщником. Я имею право отстранить вас от работы и проверить на детекторе лжи, который, кстати, даёт стопроцентные результаты на коренных жителях Малой Алии.

Кагай остановил машину. Долго молчал, потом стукнул кулаком по баранке.

– О, да! Я виноват! Это я же свернул шею богатенькому землянину! Как будто бы мне нечем заняться! Да не было там денег! Не было! Три тысячи долларов. Для него – это ничто. А для меня…

Николай, не мигая, смотрел на водителя. Кагай отвёл глаза:

– И что теперь? Меня уволят?

– Я приехал сюда не проверять качество работы полиции, а найти убийцу. И если убийца будет найден, но не тот, что следует, а какая-нибудь закладная жертва во имя общественного блага, то сюда заявятся сотни погромщиков с автоматическими винтовками. Теперь ты понимаешь, в чём серьёзность? Я могу на тебя рассчитывать? Хорошо, тогда отвези меня поговорить с владельцем, то есть с пассажирами яхты, а сам обойди все бойцовые залы. Маловероятно, чтобы чемпиону мира сломал хребет обычный человек.

– Самый ближний зал – это клуб Полудохлого Мака.

– Полудохлый? Это какая-то воровская кличка?

– Нет, ему просто сто лет, а он не ушёл в море, как нормальные чака.

Они вьются над ним, словно чайки над собранным уловом, и всё говорят, говорят о нём в третьем лице, будто Дорро неполноценный, будто не понимает.

– Ну сделайте же что-нибудь! – восклицает министр, подняв руки к небу. – Он ничего не понимает! Мак, вы его учитель.

Хорошо, что Инке осталась дома. Ей было бы неприятно видеть терзания Дорро.

– Это его выбор!

– Нет никакого выбора! Есть вопрос поставок. Думаешь, зачем нам нужна эта Олимпиада? Мне плевать на дураков, у которых чешутся кулаки. Дай-ка я себе морду начищу! О, как интересно! Мне плевать на идиотов, бегающих наперегонки. Гоняющих мяч и прочую дрянь вместо того, чтобы пахать поле. Ну, нравится землянам это! Пусть. Зато я знаю, что Олимпиада привлекает толстосумов с деньгами. Я также знаю, что министр одной из их стран немедленно отпишет нам гуманитарной помощи на сто тысяч тонн, если их чемпион победит нашего. Вот что я знаю, вот что меня волнует!

Сто тысяч тонн? Это много или мало? Если вывалить посреди улицы, то, наверное, дома засыплет до крыши. В сезон дождей дети перестанут истончаться как свечи и тухнуть, тухнуть, тухнуть. Сколько из этих тонн доберётся до чака?

– Дорро? – осторожно спрашивает Мак. – Ты ещё здесь?

В чёрных глазах борца темнота. Темнота космоса, существовавшего до зарождения жизни. Последнее время Дорро часто проваливается в пустоту, где и находится до очередного боя. Говорят, что тоже было и у его дяди, ушедшего в море. И у деда. Это даже не болезнь – отметина. Отметина начала колонизации. Или, как говорили шаманы, прихода богов на землю. Кого-то боги поцеловали. И этот поцелуй уводил их разум далеко-далеко, от бед, от тревог в прекрасное из-за отсутствия людей место.

– Я здесь, учитель.

– Дорро, что бы не произошло завтра, ты уже чемпион. Ты – легенда Малой Алии.

Легенда вспоминает последний бой. Он легонько зацепил землянина, а тот вдруг повалился со сломанной ключицей. Дорро даже не успел ударить в полную силу! Разве это боец? Он хочет на Землю, чтобы сразиться с лучшими. Этого никто не понимает, даже Инке. Инке хочет ребёнка. Мальчика, такого же сильного как папа. Девочку – прекрасней матери. И ещё двух-трёх, на всякий случай. Пусть сами выберут свою судьбу.

– Помнишь, ради чего всё началось? Ты хотел помочь залу, тёте.

– Вашей тёти нужна лицензия на вылов! – вмешивается министр. – И тётя её вполне может получить. Пожизненно.

– На улице не проведён свет. У нас нет здания для школы. Делай, что хочешь!

Опять это. Делай, что хочешь. Это значит осознавать необходимость. Обществу необходима школа.

– Мальчик! – продолжает министр. – Олимпиада ничего не решает. Все деньги в профессиональном спорте. Ты ещё достигнешь высот. Ты сможешь там.

Гражданин Мурр действительно отдыхал в ту ночь на яхте. Большинство из его свиты – начинающих или уже закончивших карьеру борцов – сбежало на Землю, а девочки вернулись на улицу. Капитан яхты поведал следователю о частых вечеринках, как и любимой забаве Мурра искать приключений на пьяную голову. На пирсе случилась драка из-за девки, но сам он не видел.

– Я могу вам рассказать, не для протокола? – спросил капитан.

– Да, в случае чего, мы не сможем вас привлечь за эти сведения.

– Я подневольный человек, хоть и землянин. Мне приказывают, я делаю. Понимаете? У меня ипотека на сорок лет. Поэтому, когда Белый Тигр говорил развлекаться, мы развлекались. Он считал себя великим шутником. Не могу сказать, что все его шуточки были законны. Ну, в стиле опрокинуть волной рыбацкое судно или порвать сети… Иногда он задирал местных и тогда начиналась бойня. Я никогда не видел человека сильнее. Видите поручень? Он согнул его левой рукой! В тот день я даже не вышел из рубки. Слышался визг. Возможно, он облапал какую-нибудь местную шлюху. Потом прибежали наши, трезвея на глазах. Кричали – трогай! Сейчас нас поубивают! Что я мог сделать? Увёл яхту. Тем более, оставаться было опасным из-за волнения на море, пару раз нас приложило бортом.

– Вы долго прожили на Малой Алии? – спросил Николай.

– Десять лет.

– Когда-нибудь слышали о шлюхах из чака?

– Нет. Разве, что из тех, кто порывает с корнями и становится кочерегами. Глупо, правда? Аборигены не смогли объединиться даже перед общим врагом.

– И кто этот общий враг?

Капитан засмеялся и ничего не ответил.

Обход бойцовских залов дал куда больше информации. Зал Полудохлого Мака отличался от остальных чистым деревянным полом, крепкими стенами, лампами, новым инвентарём, росписями. Заведовал им дед с дрожащими руками. Лицо морщинистое, с чёрными точками.

– Полудохлый Мак?

– Этот полудохлый Мак за свою жизнь уложил немало бойцов куда крупнее, чем ты, землянин! – просипел дед.

– Простите, если меня ввели в заблуждение!

– Я – Полумёртвый. Что вас интересует в моём зале?

В глаза Николаю бросились портреты выпускников. Особенно выделялись трое. Рослые, крепкие мужчины с серьёзными лицами.

– Все ваши? Говорят, у вас довольно-таки сильный зал. Это воспитанники подарили? – Николай обвёл рукой инвентарь.

– Два моих парня дерутся за деньги на Земле. Не забывают, откуда начали.

– Они есть на портретах?

– На общем фоне.

Старик ткнул пальцем в фотографию темнокожих ребятишек. Их собралось не меньше двух десятков. Все улыбались, махали руками. Это их лучший момент жизни.

– А эти? Где они сейчас?

– Это вожди нашего народа. Их расстреляли двадцать лет назад на демонстрации. Мы не хотели и дальше работать за доллар в день.

– И как, достигли своего?

– Благодаря им, мы работаем за два.

Николай ощутил себя пристыженным. Он настолько погряз в самокопании, что порой чувствовал себя самым несчастным в мире. Подумаешь, влюбился в подсудимую, которую сам же и отправил за решётку. Подумаешь, её убили через неделю! А он сорвался и упивался грёзами в притоне, пока не иссох и мозги его едва не умерли. Наставник вытащил его и вылечил, прикрыл. А он, Николай, ноет и ноет. Ах, какой я несчастный и одинокий. На Малой Алии люди ежечасно умирают за два доллара!

– А третий, тоже вождь?

– Вы далеки от спорта, да? Это серебряный чемпион Олимпиады. Первой и единственной за пределами Земли. Он ещё жив, но в зал, к сожалению, не ходит. У него своя лодка и пожизненная лицензия на вылов.

– Серебро. Он кому-то проиграл?

– Да, одному проклятому землянину. Как звали этого неблагодарного ублюдка? Эдгар, да, Эдгар Мурр. Десять лет прошло, а я не могу забыть тот бой! Как он плакался в своём углу! Мне больно! Мне больно, сейчас у меня отвалится мясо с костей! Остановите бой! Дорро здорово приложил его по корпусу.

– А потом?

– А потом после драки кулаками не машут. Мы повисли на нашем парне и… он больше со мной не разговаривал. Я ему жизнь сломал. Это я его уговорил пропустить болевой. На нас давили, чтобы земляне победили. И мой мальчик послушался, а этот ублюдок переломал парню руку в трёх местах.

Николай внимательно посмотрел на разволновавшегося старика. По лицу аборигена текли слёзы. Говорят, что можно прожить тысячу лет и не увидеть слёз чака.

– Вы знаете, что Эдгара Мурра убили прошлой ночью на пляже? Ему сломали позвоночник. Как вы думаете, мог ли Дорро затаить на него злость?

Полумёртвый Мак вытер слёзы плечом.

– Дорро – это герой нашего народа. А герои никогда не обижаются.

Инке проплакала с неделю.

– Мне ты нужен, а не чемпион. Ты! Понимаешь?

Глаза Дорро чернеют отсутствием смысла.

– Я уйду, хоть это ты понимаешь?

Дорро понимает, но ничего не может объяснить. Он потерял свой голос. Раньше он выражался в схватках, теперь его коронный удар пропал и скорость исчезла. Он всего лишь второсортный борец, не гений. Нет смысла драться, если ты не лучший. Нет смысла жить. Но он почему-то живёт. По привычке, прихоти.

Голос его пропал, как и всякая воля. Он перестал разговаривать и только работал. Медленно, без охоты, монотонно.

Инке отправляла на Олимпиаду народного героя, а вернулся ей сломленный человек.

– Ты хоть меня любишь? Ты хоть заметишь, если я уйду?

Он даже не оборачивается, когда Инке захлопывает дверь. Наверное, он её любит. Ему тепло и приятно видеть Инке на улице с другой семьёй, мужем, детьми. Ему приятно, что она счастлива и, пожалуй, в такие моменты он и сам почти счастлив. Но потом накатывает память о том, как он подвёл тренера, потерял способности, и тогда Дорро возвращается к работе. Он ненавидит рыбу, но что-то же надо есть.

Проходят дни. В зале Мака новые ученики и новые надежды. Звёздочки их поднимаются над морем и иногда остаются на небосводе, а иногда с шипением тонут в чёрных водах. Как утонул и сам Дорро. Но у него хотя бы есть лодка, а у других нет и того. Может, стоит уйти в море и покончить с этим? Наверное, это было бы правильным. Но люди пока ещё нуждаются в нём. Он раздаёт лишний улов голодным детям и следит за судьбой родни. Пусть растут сильными. Их, конечно, расшибёт об стенку, но одного, другого, третьего, а вдруг на сотом-тысячном стенка пойдёт трещинами и за ней откроется что-то. Может, другая стенка. Новый вызов, новое поколение. Рано уходить в море.

Он смотрит на ночную воду. Вдалеке цветут огни гирлянд и гремит музыка, напоминающая ритмично падающее бетонное перекрытие. Что-то чудовищное, огромное приближается к пирсу. Это была яхта, настоящий лайнер в сравнении с его лодочкой. На борту махины развлекаются земляне и их прихлебатели из кочерегов. Дорро не чувствует к ним ненависти, скорее, презрение. Его предков победили герои в боевых скафандрах. Сила солому ломит. Но те, кто воспользовались победой, отнюдь не вызывали уважение. Это просто наплывший в шторм городской мусор, вернувшийся обратно.

Вихляющий нос яхты высек искры из каменного мола. Толпа гуляк вываливается на пляж. Они идут, разбрасывая бутылки. Бац! Это разбито стекло в хижине Старой Аги. Аги живёт ради того, чтобы следить за внуками. Она часто говорит Дорро о мечте уйти за край.

Раздаётся женский крик.

– Уйди! Поищи себе ровню среди кочерегов! — срывается на визг девушка.

Внучка Аги? Нет.

– Да ладно, старушка, тебе, наверное, уже никогда не обломится. Ты вообще знаешь, кто это?

Дорро поднимается с песка. Их пятеро рослых мужчин и четыре девки из отеля.

– Какая я тебе старушка? – Дорро узнаёт голос Инке.

– Ну так докажи! В тебе ещё никогда не было такого.

Смех стаи сообщников. Она вырывается, но тщетно.

– Знаешь, мне даже нравится, когда сопротивляются. Где ты живёшь? Здорово, если на нас будут смотреть. Ну, давай, кричи! Пусть все увидят, что тебя облапали, что ты грязная шлюшка.

Он задирает ей платье. Слышен треск рвущейся материи. Удары Инке впустую разбиваются о каменную мускулатуру землянина.

Чернота покидает глаза Дорро, он вновь ощущает себя целостным, как на поединках. Он идёт на них, медленно, неотвратимо – словно море, наступающее на берег.

– О, а вот и местный клоун. Хочешь заработать двадцать долларов? Оближи собачье говно!

Кулак обжигает чудовищной болью, которая едва не отправляет разум Дорро обратно к звёздам. Даже спустя годы он не может бить в полную силу. Но крикуну хватает и этого. Грязным нимбом от затылка растекается кровь.

Девицы налетают на Дорро:

– Куда ты лезешь, животное!

– Что ты наделал? Тебе завтра полиция яйца отрежет.

– Тише! Не трогайте! — говорит великан и отпускает Инке. – Знаешь, что делают с собакой, которая кусает кормящую руку? Но мы же добрые люди. Извинись! Встань на колени и извинись. И, может, мы решим не усыплять собаку. Гавкай! Ну! Гавкай, псина!

Великан в мгновение ока оказывается перед Дорро и подминает своей массой. Кости Дорро трещат от нагрузки. Он чувствует, будто погружается в пучину. Настолько глубоко, что и поверхности не видно, и до дна не добраться.

Огненная вспышка слева! Справа! Великан обрушивает град ударов на прижавшегося к нему Дорро, поднимает и бьёт об землю, чтобы расцепиться. Девушки и пьяная компания взрываются от восторга. Отключившийся крикун приходит в себя и тоже подвывает, пока не захлёбывается рвотой.

Хребет Дорро вот-вот треснет на части. Но странно, ему это нравится. Каждый удар возвращает Дорро волю к жизни, желание, зрение. Он уже видел это. Техника противника сильно изменилась, но знакома основа. Они уже сражались.

Великан необоримо силён, но, в отличие от Дорро, одурманен. Дорро пережидает бурю.

– Давай, Белый Тигр! Белый Тигр!

Удары великана чудовищны. Они колоколом отзываются в голове. Каждый удар рвёт струну внутри Дорро. Каждый удар отнимает годы жизни. В то же время руки великана скованы борьбой. Он не может толком размахнуться.

– Раунд! Бойцы по углам! – обязан прокричать судья. Но на улице нет судьи. Судья бы спас Дорро от избиения. Но судья бы и помог восстановиться великану. Никто не пришёл на помощь.

– Хватит играться с ним. Убей его! Давай, Белый Тигр!

Но великан начинает сдуваться. Он слишком большой. Он слишком долго танцевал и шатался ночью. Он уже не может отцепиться от Дорро. Теперь Дорро затягивает его в трясину.

А потом вдруг Дорро выкрутился и заломил землянина.

– Я сдаюсь! Отпусти, сука! – прохрипел Белый Тигр.

Но Дорро помнит, как тот с улыбкой раздробил ему кисть и выломал плечо из сустава. Он помнит, как землянин измывался над Инке. Чака ничего не забывают.

И вдруг великан просто ломается. Как та крепкая палка, которую слишком долго сгибали. Просто ломается. Пьянь бросает поверженного хозяина.

Глаза Дорро погружаются во тьму. Вряд ли он когда-нибудь станет более счастливым, чем сейчас.

– Дорро! Зачем ты это сделал? Они тебя убьют! Беги, Дорро! Это безумие! Беги, Дорро!

Инке плачет над сидящим Дорро, пока не приходит муж и не уводит её домой. Утром полиция находит тело. Никто не выдаёт Дорро. Никто, хотя за это их район сожгут.

Дорро сидит на пороге своего дома. Ему некуда стремиться и нечего терять. Он отдал почти всё ради чака, но остаётся последнее. Голоса прошлого разговаривают с ним. Юная Инке, тренер Мак.

– Ты можешь делать, что хочешь! – утверждают призраки.

Делать, что хочешь. Какой смысл в новой школе, если завтра её сожгут напалмом? Если детей вновь заберут в интернаты и раздадут по чужим семьям? Если со смертью старух уйдёт память племени? Если опять все мужчины погибнут, как погибали множество раз.

Николай получил первого подозреваемого в убийстве, как и приемлемый мотив. Дальнейший розыск протекал с привлечением сил полиции. Обитатели трущобы показали себя крепкими орешками. Следователь выслушал сто и одну отговорку местных про то, как крепко они спят. Тело покойного ещё лежало в холодильнике. В любой момент могли прийти результаты экспертизы на чужую ДНК из жировых следов, пятен грязи и крови. Преступнику было не уйти. Однако неожиданно он объявился сам.

– Ну вот, а вы говорили, что мы плохо работаем, – усмехнулся Кагай.

Землянин немедленно приехал в участок. Первое, что бросилось ему в глаза, это толпы аборигенов под забором. Собрались, наверное, все чака. Они просто стояли и молчали. Эта тишина действовала на нервы Николая куда более угнетающе, чем если бы аборигены кидались на прутья. Что, если они выйдут из повиновения? Скольких успеет положить охрана? Что будет, когда закончатся патроны? На противоположной стороне к обочине жались машины репортёров. Блестящие, похожие на танцующих кобр, головки микрофонов покачивались над головами.

Дорро не производил впечатление опасного убийцы, как и многие другие герои дел Николая. Безучастный, он сгорбился, устремив взгляд в одну точку. Под лохмотьями угадывались очертания мускулатуры.

– А мы собирались с вами побеседовать, – улыбнулся Николай. – Я следователь по делу…

Он скомкал речь, заметив, что Дорро даже не пошевелился при его появлении.

– Вы ещё с нами, Дорро?

– Я убил. Больше никто не виноват.

– Вы знаете, что вас ожидает? Вы знаете свои права и обязанности? Я могу вам предложить помощь социального адвоката.

Дорро покачал головой. В его глазах не было проблеска разума, одна непроницаемая чернота, поглотившая даже зрачки. Но безумен он или нет, убийца знал, на что идёт, знал, что с ним будет. Учитывая шумиху, скорее всего – пожизненное заключение.

– Господин следователь! – из открытой двери показалась голова шефа полиции. – Вам бумаги с Земли.

В коридоре у мониторов столпились офицеры. На местном языке диктор рассказывал что-то тревожное. Николай развернул бумагу:

«Обстоятельства изменились. Он должен сам уйти до суда. Именно сам! Обещайте ему, что хотите. У вас неограниченный кредит».

Очень мило.

– Вы были один? Может, вам помогали?

Допрос потерял всякий смысл. Обстоятельства и так установлены, как и виновник. Но Николай не мог смириться с простотой. Ему не хватало азарта погони, удовольствия от хорошо выполненной работы.

– Зачем ты его убил?

– Он топтал цветы, – заявил Дорро и ушёл в себя.

Этот человек безумец! Почему он не защищается? Почему молчит? Разве безумцы подлежат руке закона? Но разве можно его отпустить? Преступник обязан понести наказание. Его же долг ловить преступника.

Шум из коридора становился всё более слышимым. Николай закончил допрос и вернул подозреваемого в камеру. Большинство работников продолжало толпиться у мониторов. Не требовалось обладать способностями к языкам, чтобы понять повторяющиеся кадры: фотографию Дорро перед Олимпиадой, нарезку из боя за золотую медаль, видео чадящих покрышек на земных улицах. Сбывались страхи Бориса Аркадьевича. От этого требование довести подозреваемого до самоубийства не становилось ни более законным, ни справедливым. Пожалуй, письменный ответ Николая, переданный с ракетой, отличался излишней резкостью.

В ожидании расплаты, землянин задремал в комнате отдыха. Проснувшись, он обнаружил, что толпа за окнами и не подумала расходиться.

– Не беспокойтесь, господин следователь, – приторно улыбнулся шеф полиции, приоткрыв дверь. – Мы сами сделаем как надо. Можете возвращаться домой.

Значит, ответ уже получен.

На выходе из участка Николай столкнулся с бывшим тренером Дорро. Тот шёл, опустив голову.

– А, Полумёртвый Мак! Пришли ещё раз продать своего разлюбезного воспитанника? Где же ваша хвалённая честь чака? – с наигранной весёлостью спросил следователь.

Мак прошёл мимо.

В городе было тихо. Куда-то пропала музыка и на улицах почти никого, исчезли даже девки и вездесущие торговцы. На кафе и павильонах висели таблички с надписью «закрыто».

– Что происходит?

– Племя обдумывает. Сегодня мы все немного чака, – заявил Кагай. Он был мрачнее тучи.

Перед дверьми аэропорта они расстались.

– Лучше не возвращайтесь, – пробормотал Кагай. – Я не смогу поручиться за вашу безопасность.

– Это угроза?

– Какая угроза? От меня что ли? Это вы угроза! Угроза и для меня в том числе. Держитесь подальше от Малой Алии, вот мой совет! Не знаю, что ожидать от нас теперь.

«Нас»? Каких таких нас? «Нас» – это чака, кочереги или доросты? На Малой Алии так и не образовалась единая нация. Теперь к этому складывались предпосылки. Удивительно, что толчком послужила пьяная драка! Николая заботил и предстоящий разговор с наставником. За действиями Борис Аркадьевича стоял чистый расчёт. Ему был нужен лояльный исполнитель с достаточно большим для отстранения запасом скелетов в шкафу. Удобно, когда невозможно отказать. Не в этой жизни!

Шеф, наверное, разгневается:

– Куда ты уйдёшь? Через полгода ты позвонишь мне из какого-нибудь ашрама, разочаровавшись во всём и не приобретя ничего, кроме хронического гепатита! Зачем мне тебя забирать? Чтобы ты опять меня предал? Это дорога в один конец.

Борис Аркадьевич всегда прав. Но Николай не даст шанс себя переубедить и просто улизнёт на другую колонию.

Улетая, Николай смотрел на город через иллюминатор аэроплана. Над Малой Алией всходило солнце. Лучи отражались от воды и буквально пронзали утренний сумрак, загоняя его в самые дальние и скрытые от глаз местечки.

Ночью

Броня машины горячит солнцем и внутренней энергией. Я полежу, уцепившись за поручень. Глаза сухие от пыли и недосыпа. Броневик ощутимо трясёт на ухабах грунтовки. Дорога тонет в мешанине переплетённых стволов, змеящихся ввысь, к чужой звезде. Под кронами леса вечная полутень, сырость. Шаг влево, шаг вправо – неизвестная земля. Может, когда-нибудь я и напишет об этом – о своей службе на Малой Алии, тоске по дому, переживаниях… Но это всё потом, а пока я на бесконечно далёкой планете, распят на броне и хронически голоден.

– Не спи! – орёт сержант.

Мы учились вместе, а теперь в одном отделении. Только Зерно сержант, потому что здоровый лоб с разрядом по боксу, а я – вечный рядовой.

– Въезжаем в город!

Дорога круто уходит за пригорок. Открывается вид на россыпи халуп из глины, говна и палок. Серые, коричневые, жёлтые мазки кисти близорукого художника. Такая вот инопланетная цивилизация! Броневик угрюмо рычит, предчувствуя кровь. Ему вторит двигатель второй машины. Ствол крупнокалиберного пулемёта покачивается в такт движению. Хищники вышли на прогулку. Первое время я задавал себе нелепые вопросы. Если мы миротворцы, то зачем нам пулемёты?

– Короче, – Мат. Сержант проясняет ситуацию. – Смотрим за гоблинами, на провокации не поддаёмся. Только в воздух. Ясно?

Пару раз я стрелял в спину гоблинам и не горел желанием повторять опыт.

– Вспышка слева! Рассыпаться!

Тело безвольной куклой спрыгивает с машины. В бою моя голова пустая и холодная, будто вылизанная псами миска. Ни страха, ни колотящегося сердца и потных подмышек, ни мыслей о Боге или семье.

– Отбой! Это блики! Какой-то урод поставил стёкла. Косяк, метнись кабанчиком, покажи наших!

Косяк, прозванный так за свои бесконечные промахи, трусит к застеклённому окну лачуги и разбивает прикладом. Рожа щерится довольной улыбкой. Из России с любовью.

Гоблины кучкуются у машин. Это низкорослые жилистые гуманоиды с безволосыми головами и серой кожей. Глаза огромные и жёлтые, как у лемуров. Кочереги – союзники землян – называют гоблинов Озимыми. То ли оттого, что гоблины поднимаются в начале весны, то ли сеют по осени. Озимые – слабаки даже по моим меркам, но они заметно сократили численность кочерегов.

– Всем оставаться на местах! – командует сержант.

Мы рассыпаемся по городу. Раньше здесь жили кочереги – белокожие гуманоиды. Теперь здесь разруха. Поля заросли бурьяном выше головы, часть домов рассыпалась. Озимые – это охотники и скотоводы, им города до лампочки. Города нужны землянам, чтобы контролировать гоблинов.

Я вытягиваю из подсумка определитель – бесконтактный считыватель данных с блях гоблинов. На каждом легальном гоблине бляха с маячком. За тушку аборигена без бляхи полагается дополнительный день к отпуску. Жестоко, но иначе никак – зверьё! Когда Озимые выходили из леса, кочереги без боя оставляли нажитое. Племена отступали всё дальше и дальше, пока не упёрлись в наши военные базы.

Проверяю ближайшего аборигена. На мониторе высвечивается история перемещений. Ничего особенного, за исключением того, что гоблин всё время находился в одной точке и не двигался.

– Сержант, у меня беглец!

Сержанту хватает одного взгляда.

– Почему снимал бляху?

– Моя не снимал! Моя носит! – лает гоблин. Голос у него неприятный, отрывистый, словно у собаки, что прогавкала полночи и выдохлась.

– Нет, гад, снимал! Чего это у тебя, падла, сердце три дня не билось?

Сержант хватает существо за грудки.

– Может, это ты прошлой ночью наших соседей поджог? Пакуем!

Я защёлкиваю на руках гоблина пластиковые наручники. Гордость земной науки, экологически чистые материалы – ваши обескровленные руки разложатся вместе с ними в течение полугода. Соседи гоблина не вмешиваются, это ночные существа. Днём они вялые.

Чужое солнце перебирается на середину неба. Командование требует объехать посты, проверить дорогу на ловушки, отогнать нелегальных гоблинов… Но ради чего стараться? Чтобы обогатились и без того небедные семьи тиранов? Мои предки из кожи вон лезли ради великого будущего. И вот оно наступило, но для других – для Тридцати тиранов, магнатов, подпевал, красоток, звёзд на один вечер и разных гадов. А мне – кукиш без соли!

– Посидим до четырёх и вернёмся на базу, – решает сержант.

– А лишнее топливо? Сливаем?

– Я тебе солью… Поменяем на спирт.

Слитым топливом гоблины откупятся от диких собратьев, а те сожгут жилища последних, незатронутых войной кочерегов. Кочереги прибегут к миротворцам за помощью, и сфера земного влияния расширится. Таким образом, мы выигрывали войну за Малую Алию.

Мы разместились в домике на пригорке. С высоты легко разглядеть как приближающуюся машину начальства, так и орду диких Озимых. Вероятность появления – крайне мала. Стены в чёрных пятнах от окурков посиделок. На крыльце отпечаток подошвы на размазанном говне. Маленький шаг для человека, но огромный для всего человечества. Спирт быстро прочищает голову. Мысли мешают жить. Мысли делают и без того безрадостное существование невыносимым.

–…Короче, эти кочереги совсем отмороженные, – говорит сержант, примостившись на свою голубую каску. – Я тогда водителем был. Привожу двух генералов на военный совет. Пока совещались, стемнело. Кочереги говорят, мол, обратно ехать опасно, ждите рассвета. Вызываем базу – вертолёты заняты. Ночуем у местного господаря. Короче, господарь одному генералу подсовывает дочь, а второму – жену. И мне такой, мол, у него больше нет женщин. Но если захочу, он у меня отсосёт! Психи! Но если бы, сука, я тогда знал, что у меня год не будет женщины...

Солдаты ржут, и я вместе с ними, чтобы не отставать. Отстающих никто не любит, а меня и подавно. У меня нет друзей.

На базе инструктаж – рота построена в два ряда, блестит начищенными ботинками, латунными бляхами и свежими подворотничками. Пол влажный после недавней уборки. На стенах плакаты с советами на каждый день. Тонкости устава совмещены с тысячью и одним способом пересидеть артобстрел.

– Я личного задушу мерзавца, который облажается! – ревёт подполковник. – Повторяю для самых тупых – у нас гости с Земли! И если хоть один бесполезный ублюдок опозорится перед гражданскими…

Подполковнику три года до отставки. Он вернётся на Землю с повышенной пенсией и будет жить в новой квартире со старой женой. Ветеран – это опора нации, почётный гражданин великой страны, друг Тридцати тиранов. Чего не скажешь обо мне. У меня ничего не было и ничего не будет.

– Сержант Просов! Ваше отделение выделено в помощь гражданским. Вылижите их так, чтобы им оставалось только млеть от восторга! Кстати, как звали того идиота, заснувшего на посту? Он же у вас под началом?

– Рядовой Рыбаков, выйти из строя!

Это меня! Подполковник высится словно скала. Мы отличаемся друг от друга, как волк от чихуахуа. Сложно даже поверить, что это один вид. Изо рта полковника пахнет зверем – старым, неприятным, но всё равно зверем.

– Ты! Позор нашей части! Выродок! Скажи, ты коммунист или просто педик?

– Я – просто педик, товарищ подполковник!

– О, наконец-то я нашёл хоть одного честного среди вас, грязных педиков! Вот что, рядовой, если ты опять подведёшь меня… я просто прострелю тебе ногу и оставлю на ночь в лесу! Ты понял?

– Так точно, товарищ подполковник!

– Назад в строй, солдат!

Лучше быть педиком, чем коммунистом. Педиков могут перевести служить в соседние страны. А коммунисты бывают либо правоверными из профсоюзов, либо мёртвыми. Я и так на прицеле, ещё на Земле прокололся. Отказался на вручении аттестата произнести символ веры, не вступил в профсоюз на мебельном, куда устроила мать. Хороший профсоюз – из тех, что предлагает бесплатно отработать выходные ради модернизации хозяйского бизнеса. Меня выперли при первой возможности. Станок сломался в неподходящий момент, и я провалил план.

– Ты что, коммунист? – орал мастер цеха. – Ты специально это делаешь? Может, мне сперва отделать тебя, а потом вызвать полицию?

– Не надо полиции, – пробормотал ошарашенный я.

– Напишешь заявление, и чтоб я тебя больше здесь не видел. Понял?

Коммунисты хуже педиков. Само их существование подрывает единство государства тридцати тиранов. Попал под подозрение в левых идеях? С тобой всё кончено. Я уволился, просидел месяц без работы, пока домашние не стали коситься. Пришёл участковый, снял отпечатки пальцев. Девятнадцать лет – ни работы, ни друзей, ни образования. Потенциальный преступник. Повестка пришла как спасительный билет. Куда угодно, лишь бы вырваться из этой квартиры, где твои родные так холодны, так презрительны к тебе. Где тебя считают коммунистом.

Через пару часов прибывают гости – двое безликих худощавых мужчин в белых халатах и девушка. Первая землянка за полгода. Мне кажется, что от неё исходит сияние. Фигурка что надо, и лицо приятное, с пухлыми щёчками. Волосы каштановые, ровные и до плеч, нос прямой, чуть вздёрнутый на кончике. Сильнее всего запоминаются глаза – карие с лёгким зеленоватым отливом, такие ясные и умные, что кажется, будто она всё понимает. Понимать тут, правда, нечего.

– Татьяна, – представляется девушка и протягивает руку.

Сержант пытается облобызать её кисть.

– Фу! Как нестерильно! Отойдите от меня! Лучше покажите свои владения!

Зерно обводит отделение глазами и, на всякий случай, грозит кулаком. Хороший кулак, признанный даже в Гардарике – боевой организации по подготовке молодёжи к службе. В школе он сломал мне ребро.

Таня чем-то походит на ледокол – маленький, но только если сравнивать с глыбами льдин, шустрый и неудержимый. Её каштановые волосы издали блестят на фоне бритых голов.

– Покажите мне этих ваших гоблинов!

– Танюша… – упрекает её коллега, худощавый мужчина с тонкими руками и редкой козлиной бородкой. – Нам бы не помешало отдохнуть с дороги.

– Вот и отдыхайте! Ведите, господин сержант!

– Можно просто Костя! – предлагает Зерно.

– Или можно просто господин сержант, – отрезает гостья.

Всего на мгновение я ощущаю весну. На душе теплеет и будто бы распускаются подснежники. Но вот Татьяна уходит и снова возвращается пустота. Я – на чужой планете, отделённой от Земли бесконечным пространством и временем. Лишний здесь, лишний дома. Меня никто не ждёт, ни одной родной души. Отец бросил… ну, как бросил… бросил он нас с мамой в тот момент, когда решил, что пить за рулём и грубить полиции очень круто. Мама скрывала, рассказывала, что отец улетел покорять Космос. Тогда это было модно. Лучшие из сынов Земли устремлялись в Бездну. Устремлялись – и сгинули, рассеялись. А остались те, кто остались. Я вот тоже мечтал стать первопроходцем, чтобы папа гордился. Быть отважным, не знающим сомнений. И вот я – позывной Сайра – на Малой Алии – такой же скучный, такой же одинокий, как и прежде. Меня никто не ждал, даже мама. Мама надеялась, что я найду себя на службе и не вернусь. Может, когда я напишу свои рассказы, она перестанет на меня смотреть как на ошибку.

Позже сержант расскажет, что путешествие к заключённым ничем не завершилось. Она его даже не поцеловала! А гоблины просто дремали в своих застеклённых аквариумах. Но Татьяне и этого хватило, чтобы прийти в возбуждение.

Я мыл коридор рядом с отсеком гражданских.

– Это даже не премия, – восклицает Татьяна. – Это открытие! Во-первых, налицо заговор. Первооткрыватели предали нашу страну. Во-вторых…

– Тебе-то какое дело? – говорит её коллега. – Слушай, я не собираюсь ручкаться с этими тварями, чтобы ещё один олигарх навтыкал здесь нефтяных вышек. Ты видела эту почву? Я во двор покурить вышел и нашёл неописанный вид червя!

– Ах ты ж мой любимый дурачок! – смеётся девушка и целует коллегу в лоб. Она замечает меня и хмурится.

– Эй, ты же один из тех, кого к нам приписали, да? Передай своему сержанту, чтобы готовил машину! Даю вам полчаса на сборы!

Через сорок минут мы едем на броневике. За спиной остаётся база, наведённые на дорогу тяжёлые пулемёты и колючая проволока. В ней постоянно запутывались птицы и, украшенная десятками полусгнивших тушек, база кажется ужасом из сказки.

– Это что? – спрашивает Татьяна при виде палаточного лагеря кочерегов. Беженцы селятся вплотную к базе, чтобы выпрашивать подачки. Старейшина или господарь, как он себя называл, не стеснялся продавать дочерей офицерам.

– Дерьмо это! – отзывается водитель. Ответ сержанта тонет в рёве двигателя.

Татьяна машет руками:

– Остановите машину!

Прежде, чем Татьяна вылезает из люка, лагерь уже под нашим контролем.

– Так это и есть кочереги?

Она пристаёт со своими дурацкими вопросами к каждому встреченному аборигену. Я пытаюсь расслышать хоть слово, но ко мне привязывается очередной проходимец.

– Эй, чужаки! У вас есть патроны, а у меня канистра браги.

Сержант с ужасом косится на свидетельницу их делишек и отгоняет кочерега.

– Татьяна… теряем время. Мы обязаны вернуться до заката.

Татьяна вздыхает и нехотя отстаёт от местных:

– На каком языке они общаются между собой? Как кочереги могут перенимать нашу речь? Почему у инопланетной жизни такое же строение органов, как у нас? Ладно, вы всего лишь солдат, но в школе-то учились! Какова вероятность, что в тысяче световых лет от Земли могут появиться европеоиды, частично земная растительность и животный мир?

Сержант пожимает плечами:

– Я всего лишь солдат, это вы правильно сказали. Наш капеллан говорит, что мир создан за шесть дней и люди по образу и подобию Божию. Не мне судить, насколько заблуждается святой отец, но Малая Алия вполне укладывается в его схему.

Ревёт заведённый мотор. Массивная туша броневика дрожит в нетерпении, обрастая клубами удушливого дыма.

– Поехали! – рявкает водитель.

И снова дорога. Я уже устал обнимать броню. К чему эта поездка? Чтобы сержант покрасовался перед девушкой? Я основательно наглотался пыли и высох словно вобла. Нестерпимо мучит жажда и желание отлить. К счастью, мы приехали.

Гоблины глазеют на землян.

– Так вот они какие! – восклицает Татьяна. Она кажется такой же свежей, как и в час прилёта.

Аборигены собираются всем табором. Татьяна, словно пророк из библейских побасенок, ступает в народ. Лицо белоснежное, волосы сияют. Я стесняюсь опустить взгляд. Святые на то и святые, что им не заглядывают под подол. От прикосновения к своей грешной плоти гоблин вздрагивает и щёлкает, словно сорока. Стойбище резко оживает звуками. Гоблины пялятся на Татьяну.

– Вы им, похоже, понравились, – нарушает тишину Зерно.

– Язык мужчин, – рассеянно бормочет Татьяна. – Сугубо для охоты и войны.

Девушка склоняется над гоблином.

– Вы меня понимаете?

Гоблин кивает.

– Где ваши женщины?

Тупое выражение морды вместо ответа.

– Те, кто рожает детей. Детей, понимаете?

Гоблин скалится. Должно быть, это означает улыбку.

– В лесу.

Татьяна подзывает сержанта.

– В отчётах указано, что женщины в стойбище есть и так же помечены маячками. Они хоть раз покидали поселение?

– Баб у них мало, они редко выходят на солнце.

– Я могу посмотреть?

Некогда добротная изба переживает последние дни – стены никто не красил, не конопатил щели между брёвнами, не мыл такие редкие в этом краю стеклянные окошки. Проходы завалены бытовым мусором, шевелящимся от крыс. Внутри пахнет затхлым воздухом и мочой.

– Прям как у меня дома, – басит Косяк.

Гоблины ютятся в гнёздах из тряпок и шкур. Одно из существ чуть отличается ростом и шириной бёдер. Морда гоблина отливает зелёным в полутьме.

– Это она, – говорит сержант.

– Вы говорите на английском?

Лицо существа не меняется. То ли она не понимает, то ли и не хочет понимать. Хозяин дома ей что-то шепчет, и она скалится в улыбке.

– Что ты сказал? – спрашивает Татьяна.

– То, что из вас выходить хорошая женщина.

Лицо гоблина принимает такое хитрое выражение, как будто бы он сказал нечто остроумное. Жильцы в едином порыве разражаются щёлкающими звуками. И снова тишина. Только в полутьме мерцают жёлтые глаза, похожие на маленькие луны на ночном небе.

– А ну тихо, нечисть! – рявкает сержант. – Не знаю, что на них нашло. Они так себя не ведут. Во всяком случае, с нами. Это же мразь, погань! Обожают грабежи…

Татьяна что-то пишет в блокноте.

– Значит, маячки записывают любые передвижения. Вы ловили женщин на грабежах?

– Кстати, нет. Не помню ни одного случая. А в чём проблема?

Татьяна улыбается уголками рта:

– В конце концов, вы заслужили немного информации. Представьте моё удивление, когда я услышала речь на эсперанто! Вы не знаете такого слова? Это вымышленный язык, кажется, из девятнадцатого века. Предполагалась, что на нём будут говорить люди будущего. Можно поверить, что сходные условия привели к одинаковому развитию эволюции в разных звёздных системах, но, чтобы к одному языку… В отчётах об этом нет ни слова. И какова вероятность, что опытные исследователи допустили небрежность? Нет, здесь именно, что заговор. Кто-то не хочет, чтобы наше государство вело здесь разработки. Вот только зачем? Это будут решать совсем другие люди.

Это тоже люди? Жалкие кочереги, отдающие офицерам жён? И тщедушные гоблины? Как можно до такого докатиться! Как они вообще попали на Малую Алию? Ни один колонизаторский корабль первой волны просто не успел бы долететь…

– А нам-то с этого какая выгода?

– Вам, сержант, никакая. А вот наше государство сможет разрабатывать полезные ископаемые без опасений нарушить закон о невмешательстве в миры с инопланетной разумной жизнью. Раз это потомки землян, то на них распространяются наши законы. А я, похоже, защищу докторскую...

Я мимоходом смотрю на часы. Без четверти четыре – поздновато для прогулок.

– Ну и вставят же пистон этим вашим исследователям, – бормочет сержант.

Татьяна ещё немного крутится по стойбищу. Внимание гоблинов становится всё более навязчивым. Аборигены стараются подобраться поближе, коснуться девушки своими серыми пальцами. Они пожирали её взглядами! На лице Татьяны ни одной негативной эмоции. То ли выдержка железная, то ли хорошо играет в покер. Может, и сержант ей столь же приятен?

Белый диск звезды нависает над верхушками деревьев. Холодает, хотя и раньше было нежарко. Дует слабый, постепенно усиливающийся ветер, выхолаживающий лицо и кисти.

– Татьяна! Ну, хватит…

Устав ходить за девушкой хвостиком, я коротаю время в картах. Мне везёт – три поражения подряд.

– Сайра, ты когда-нибудь свою жопу проиграешь! – ухмыляется Косяк.

Я выхожу из игры и дремлю, привалившись к стене.

– Нам пора!

– Да-да, иду! Ой! А меня это… не пускают.

– Я там щас кому-то грабли-то и оторву! – рявкает сержант, подымаясь. Пиковая девятка падает рубашкой вниз. Косяк собирает карты.

Но гоблины – эти трусливые, слабые существа, трепетавшие перед нами – не расступаются. Аборигены кучкуются вокруг девушки. Я вижу расширенные от ужаса глаза Татьяны и вскидываю винтовку. Сержант врывается в толпу.

– А ну, пошёл на… – Сержант бьёт в рожу ближайшего гоблина. Повторить не дают. Под птичий гвалт сержанта поглощает метущийся комок плоти. Множество лап обвивает его шею, ноги, выворачивает руки. Падая, сержант выдаёт очередь из винтовки. Пули хаотично разлетаются, едва не изрешетив саму Татьяну. Но гоблины остаются целы.

Ему вторят винтовки отделения. Выстрелы разгоняют аборигенов. Сержант рывком поднимается и, схватив девушку за руку, тащит к броневику.

– Вам особое приглашение требуется? Валим!

Забрало сержанта покрывают трещины, лицо кровоточит, нос свёрнут. На щеке отпечаток зубов. Вдогонку летят камни и обломки кирпича. Звякает, переломившись о броню, дротик. Прикрывая бегство, работает пулемёт. Пули поднимают щепу, вгрызаясь в бревенчатые стены. Мне закладывает уши. Запрыгивая на машину, я с удивлением замечаю, что удерживаю спуск разряженной винтовки. Напоследок пулемёт срезает крышу.

Мы почти вырываемся из ловушки, как нас догоняет брошенная бутылка. По корпусу броневика расползается воспламенившаяся жидкость. Резко пахнет гарью и бензином. Мы с Косяком сбиваем пламя куртками. При этом Косяк ухитряется обронить винтовку под заднее колесо. Исковерканное дуло наполовину вдавливается в гравий. Это залёт!

Километрах в десяти от города машина тормозит. Сержант хватается за голову при виде опалённого броневика. Даёт по шее Косяку. Смотрит в зеркало. На его щеке наливается чудовищный жёлто-синий синяк и запекается кровь в форме подковки.

– Вот же мрази! С таким шрамом мне никогда себе невесту не найти…

– А может ты уже нашёл, – шепчет Татьяна. Её лицо остаётся смертельно бледным.

Зерно вымученно улыбается. Завидую ему, в хорошем смысле. Жалко, что я не родился таким же храбрым и сильным. Таким, чтобы понравиться Татьяне.

– Чего это они на тебя набросились-то? – спрашивает сержант.

– У меня есть догадка, но я пока не могу высказать.

Сержант вздыхает:

– Ну вот, пока мы были в одной лодке, то, как бы равны. А только утихло, так снова это – вы учёный человек, а мы тупой инструмент.

– Не в этом дело, Костя, не в этом дело… Глупо на эмоциях строить теории. Поедем… домой?

За спиной ещё одно разорённое поселение. Сначала миротворцы не уберегли хозяев, а теперь и захватчиков. Ночью стойбище разбомбит беспилотник. Нечего, мол, на землян поднимать руку…

Иногда хорошо быть маленьким винтиком. Особенно это хорошо, когда начальство не в духе. А оно, без сомнения, было не в духе. Если бы убили гостью, если бы погиб хоть один солдат, то на Малую Алию неизбежно бы приехала комиссия. Нарушений хватает и в самой образцовой части, а на базе давно всё прогнило. Даже спустя час после разбора полётов на лице сержанта ни кровинки.

Где-то рыдает женщина. Кричит на своём непонятном женском языке, стучит кулаками по полу.

– Что за шум? – спрашиваю.

– Отселяют походных жён офицеров. Проверку ждём. Это фигня, вот сколько воя поднимется, когда мы прогоним кочерегов!

– А что с ними будет?

– А что будет с нами, если их увидят у базы? – рявкает сержант и у меня пропадает желание задавать вопросы.

До отбоя работаю в наряде по уборке мусора. Работа предельно честная, без притворства, тяни–таскай. Набитые пакеты отгружаются в крематорий и мягким чёрным пеплом разлетаются над лесом. Разбирая очередную урну, я замечаю торопливо отдаляющуюся фигуру Татьяны. Кажется, она что-то выкинула. Заглядываю в мешок и тут же получаю за любопытство. В мешке лежит использованная прокладка и пустая пачка стимуляторов.

Кочерегов выселяют. Выселяют безжалостно, торопливо, выгоняя их на улицу и, без заминки, ровняя с землёй лачугу. Вид у аборигенов, мягко говоря, потерянный.

– Ты что, сука, встал? – орёт подполковник на сержанта, перекрикивая бульдозер. – Может, ты меня решил под статью подвести? Или себя? Думаешь, меня за жабры схватят, так сам чистенький останешься? Нет, братец, со всеми утонешь! Так что гони эту мразь, если жить охота!

– Есть, гнать их всех! – буркает сержант.

Я почти оглох от криков. Жаль кочерегов, тем более что они тоже земляне, но против приказа не попрёшь. Наверное, фашисты так же оправдывались. Просто выполняли приказы. Возьми ребёнка за плечики, сверни ему набок шею и швыряй в печку.

Три десятка кочерегов с ужасом созерцают ровное поле вместо своего городка. Хищники не виноваты в том, что они хищники. Такая уж у них природа. А жертва всегда виновата в том, что жертва. Может, плохо училась или боксом в школе не занималась. Или вообще – разговаривать не умеет. Такая вот фашистская логика.

Подполковник запрещает гражданским покидать свой отсек, но Татьяна ухитряется выскользнуть к сержанту. Я на карауле и прекрасно слышу разговор.

– Это я их приманила! Я – виновата! – вскрикивает Татьяна. – Они на кровь так реагируют. Они ведь не люди… не совсем. Вот кочереги – да, такие же как мы. А гоблины – какая-то смесь. Их изучать надо. Это почти самый настоящий инопланетный вид.

– Почему почти? – без интереса спрашивает сержант.

– Потому что мутанты. Они… словно определённая форма. Есть на Земле такие существа, у которых личинка и взрослая особь выглядит по-разному. И даже способны в этих формах размножаться. Мне кажется, что гоблины — это тоже какая-то стадия. Но между чем и чем? Возможно… прозвучит глупо, гоблины в нынешней форме это что-то вроде биологического оружия.

– Тань… давай без этих. Мне с тобой побыть хочется, а не этих гадов представлять…

– Какой же ты дурачок! Ведь ты не понимаешь, что они за мной идут! Приманила я их.

Сдавленный смех сержанта.

– Сомневаюсь, что мощи гоблинов хватит, чтобы одолеть хотя бы один пулемёт.

– Но что будет с кочерегами?

– А ты не смотри в сторону зла, иначе нервов не хватит. Мы подберём тех, кто выживет… если выживет. Наладим им новую жизнь, раз уж они люди.

Некоторое время их не слышно.

– Со спутника заметили передвижение гоблинов. Кочереги не переживут ночь.

– Мне действительно жаль, но я ничего не могу сделать. Ты же не предлагаешь мне дезертировать?

– Конечно, нет.

Значит, ночью. Ночью Озимые размажут кочерегов. Не все из них вымрут, останутся ещё поселения. Кто успел сбежать в горы к чака, другим дикарям, кто отсидится у соседей. Но всё же…

План появляется сразу, столь же быстрый, сколь и безумный. Вечером я уйду с поста. Возьму оружие и уйду. Как солдат – я ноль, да и один в поле не воин. Но неужели после пары выстрелов мне не придут на выручку? А вот потом… суд, расстрел. Может, дурка. Но если оставить всё как есть, если закрыть глаза, то чем я лучше этих гадов? Если я правильно поступлю… Может, хоть одна…

Я – дезертир! Спокойно унёс винтовку и, взломав ящичек в дежурном шкафу, набил карманы патронами. Ни окрика, ни выстрела в спину. Обратной дороги нет. Прощай, мама! Впрочем, она меня не любила. Никто не любит лицезреть свои ошибки.

Кочереги не уходят. Ни дать ни взять – брошенные собаки. Ждут, пока хозяева сменят гнев на милость. Трезор, к ноге! Хороший мальчик. Лови косточку!

– Вы за нами, хозяин? – на ломанном английском спрашивает один из них с совершенно мультяшным из-за угодливости лицом. Глаза-щёлочки, исковерканный улыбочкой рот, сгорбленные плечи. Прямо мой бывший мастер перед начальником!

– Помощи не будет. Сюда идут Озимые и вам придётся драться.

– Это невозможно! – восклицает кочерег, теряя акцент. – У меня дочь беременна от вашего господаря. Он же не может бросить своего ребёнка! Он просто не знает… Не знает.

– Расскажете эту историю другим землянам, если переживёте ночь.

– Значит, сегодня мы умрём, – бормочет кочерег. Он оборачивается. – Гафа, слышал? Ты мне больше не должен. Я прощаю тебя. Один ляд, твоими семенами ничего не засеять. Пенкни… достань нож из рюкзака. Когда они придут… режь себе горло. Попроси соседа, если рука дрогнет. Ты знаешь, что с тобой будет. Ты же знаешь… Ласка – ты тоже, дочка. Режь за двоих… поняла? Я не хочу, чтобы мой внук бегал с ними. А ты, чужак? Пришёл посмеяться над горем? Вот он я – бывший господарь из семьи господарей. Мы правили землёй с начала времён. Конец. Смейся, молодой хозяин! Нет ничего отраднее чужого горя!

Гафа, тот сгорбленный мужчина, к которому обращался бывший господарь, улыбается:

– Говорят, ещё никто не смог убежать от стаи озимых, идущих по запаху женщины. Может, я буду первым. Ласка… я всегда жалел, что старше тебя на десять лет и к тому же женат. Ты была рождена для другой жизни, обидно, что никто из нас не смог помочь.

Он добавляет на эсперанто и Ласка, та беременная от подполковника девушка, смеётся.

– Есть небольшой шанс уцелеть, – говорю. – Совсем небольшой. Знаете, что это такое?

Показываю винтовку.

– Мой отец выточил первый штуцер в округе, – хмыкает бывший господарь. – Нашёл чем удивить…

– Вот эта штука поможет нам уцелеть. Если начать стрельбу… У нас своих не бросают, а подполковнику за гибель солдата придётся отвечать. Только бы продержаться! Хоть бы какой-нибудь завал сделать… Времени, правда, в обрез.

Звезда почти скрылась за деревьями и наступает тьма. Такая абсолютная в лесу, такая непроглядная, где и костра-то не увидишь, отойдя отлить.

Между холмами впадина. На дне темнеет тонкая плёнка воды. Грязно и неудобно, но места хватит, чтобы отсидеться.

– Озимые нас всё равно учуют по запаху, – говорит Гафа. – Разведём как можно больше костров. Хоть на свету подохнем.

– Да кто такие эти Озимые?

На инструктаже особо не информировали. Озимые? Ну, да, есть такие агрессивные дикари. Их надо контролировать, а если не получится – убивать. Без энтузиазма, потому что всякая инопланетная жизнь неповторима и священна.

Мешки с вещами сволакивают в ложбину. Присматриваю себе место у бугра, откуда можно отстреливаться. Напоследок припас осветительную ракету. Может, испугаются гоблины.

– Озимые-то? – переспрашивает отец Ласки. – Наше проклятье. Мы ведь были сильнее чака и доростов. Дед открыл огнебой, отец содержал мастерскую. Мы забрали реку и луга. Но было одно подлое трусливое племя… Эльки! Мужчины у них слабаки, слушаются женщин и под хвост балуются. Женщины сплошь колдуньи! Красивые, правда, но ведьмы. Мы ходили к элькам за невестами, а их слабые мужчины ничего не могли поделать. В моих жилах тоже кровь ведьмы. Однажды на глазах колдуньи убили её мужа. За это она призвала Озимых. Озимые поднялись по весне – убили деда, половину мужчин, съели скот и забрали женщин. Мы искали их, а когда нашли…. Дядя сошёл с ума. Об этом нельзя говорить на ночь.

Остатки хвороста собираем, спотыкаясь в потёмках. Не очень-то и помогут костры, разве что внимание патруля привлекут. Приедет патруль, заберёт меня. Бросит подыхать кочерегов.

– Зачем им ваши женщины?

Гафа прыскает в ладонь.

– А сам как думаешь, зачем женщины нужны? Озимые в этом деле похожи на пауков. Видел, как паучата вылупляются?

Костры выхватывают из тьмы небольшие участки, далёкие от меня, и тепло растворяется впустую. Поднимается куда-то в Бездну над головой и тонет, тонет. Кажется, я заболеваю. Это так забавно, по-людски, переживать за потёкший нос накануне смерти. В части, наверное, переполох. Ищут, с ног сбиваются. И сержант такой – сердится, убить грозится.

– Эй, чужак! – спрашивает Гафа.

– А?

– Зачем ты к нам припёрся? Мы же умрём. Ты понимаешь?

– Я у мамы не очень умный. Хватит ныть! У нас на Земле есть один народ – индийцы. У них водятся тигры. Ну… такие огромные и агрессивные звери, размером с лошадь. Повадится тигр людей таскать и убивает их числом до трёх сотен, пока из других стран не вмешаются. А индийцы и не сопротивляются особо. Суждено, мол, умереть, так суждено.

– Озимые – это тебе не тигры, – хмыкает Гафа. – Но я понял. Видел бы ты наш народ в лучшие годы, прежде чем судить… Как мы резали эльков!

Гафа далеко не молод по местным меркам. Ему может быть и тридцать, и сорок, а выглядит он на шестьдесят. Горе старит. Лицо его мечтательно. Чем хуже живёшь, тем более великим кажется прошлое.

Дремлю, пока меня не пробуждают взволнованные голоса. В яме продолжается краткий инструктаж по технике самоубийств.

– Режьте себе глотки при первой опасности, – напоминает бывший господарь.

В темноте что-то светится. Среди кустов проступают маленькие жёлтые луны. Две, четыре, десять. Лес полнится привычными щёлкающими звуками. Язык мужчин, значит? Снимаю винтовку с предохранителя. Мышцы совершенно одеревенели от холода, и я глотаю таблетки стимуляторов.

– Назад! Эта земля под защитой ООН!

Слова глохнут в птичьем гвалте. Со всех сторон гоблины. Перевожу винтовку на одиночный режим и даю пробный выстрел. Звук выстрела буквально тонет во влажном лесу. Слишком тихо, что услышать с базы.

Щёлканье стихает и луны пропадают из виду. Попал? Вряд ли, да и глупо надеяться, что гоблины уйдут из-за убитого. Рядом звякает какой-то предмет, ломается о камень и отскакивает. Пальцы нащупывают обломок стрелы. Быстро же меня вычислили!

Перекатываюсь на другую сторону бугра. Стреляю на шум и снова откатываюсь. Свист стрелы. Мне так и придётся крутиться до рассвета? Часов семь? А если гоблины не уйдут? Они же не существа из сказок, чтобы жить по правилам.

Выстрел. Гоблины щёлкают. Обдумывают, значит, как разобраться. Это хорошо, что обдумывают. Значит, разумны, просто так не сунутся. Может, поговорят и уйдут.

– Чужак, – слышу голос Гафы. Тот, пригибаясь, ползёт из ямы. – Старый козёл велел тебе передать, что, когда они кинутся… мы их отвлечём. А ты беги к своим! Нечего с нами в одной куче лежать.

– И не мечтай!

Костёр вдруг шипит, выплёскивая в небо ворох искр. Пока я болтал, гоблины ухитрились забросать землёй пламя. Стреляю. Снова и снова. Но гоблинов слишком много. Пока перезаряжаюсь, тухнет ещё два костра. Последний – и лес погрузится во мрак. Гоблины возьмут меня голыми руками…

Отстреливаю сигнальную ракету. Красная вспышка раскатывается над кронами деревьев. И тут я вижу… лес буквально кишит гоблинами. Десятками, сотнями тварей. Даже если бы я был не один, с товарищами, понадобились ящики патронов, ящики. Всех не перестреляешь! Сколько их здесь? Два-три-четыре стойбища. Безликие фигурки скользят между кустами словно дельфины на волнах. Ничего общего с тупыми и сонными существами из городков. Я вижу их… но вот беда – Озимые видят меня.

Второй магазин уходит раньше, чем я осознал, что стреляю. И снова – попал? Не попал? Какая разница? Всех не перестрелять. Что-то тяжёлое ударяет рядом. Мимо! Пытаюсь перекатиться и понимаю, что не могу. Меня припечатало дротиком, а боли я не чувствовал. Тупо смотрю на дротик в теле. Из складок одежды выступает кровь. Реки, озёра крови.

Руки знают дело. Перезаряжают винтовку, открывают огонь короткими очередями. Для кого беречь патроны? Для этих тварей что ли?

Кто-то кричит на ухо.

– Отвали! – рявкаю, но взамен вырывается невразумительный стон.

Поле зрения стремительно сужается. Верчу головой, не чувствуя шеи. Ствол винтовки уже не обжигает как прежде. Это хорошо. Хорошо, что не мучиться. Последний патрон для себя. Патрон для себя. Земляне в плен не сдаются. Особенно, если никто и не берёт. Проморгал. Только что были полные карманы…. Роняю пустую обойму и не могу подобрать. В жилах слишком мало крови для мозга. Вспышки впереди. Раскаты грома. Нервы в последний раз передают импульсы. Ошибка восприятия.

– Они идут! Идут! – голос в голове. Кто говорит? Бывший господарь? Гафа? Ласка? Какая разница! Я просто отдохну немного и ещё всем покажу. Напишу рассказы, теперь-то есть о чём. Может, меня перестанут презирать. Только на секундочку прикрою глаза.

– Идут! Ты смог! Они идут за тобой!

Идут – значит, есть ноги. А есть ноги – значит, идут. Всё логично. Логика – это хорошо. А моя история обязана закончиться хорошо…

Чужак

За неделю до жатвы в порт прибыл броненосец «Малыш». Чёрные трубы броненосца высились над хижинами, заволакивая деревянный пирс и набережную серым смогом. Город притих в ожидании беды. Мальчишки сбежались первыми. Они без страха глазели на высокие стальные борта, пушки, выстроившуюся на палубе морскую пехоту. Малик – такой же, как и его товарищи – юркий, загорелый дочерна, сухощавый – с открытым ртом смотрел на «Малыша». Если бы и у них были такие же машины!

– Мы знали, что они придут, – перешёптывались взрослые. – Так записано.

Чака проиграли очередную войну, захлебнувшись кровью. Не сильно-то и повоюешь против пулемётов, полевой артиллерии, бомбардировщиков, дронов и минных полей. Победители диктовали условия, и принятие миссионера стало первым в бесконечном списке требований.

Пристань качнулась под тяжестью трапа. Стволы орудий медленно поползли вниз. Чужая музыка – тяжёлая, злобная, торжествующая – ударила по ушам. Толпа ахнула. Под какофонию звуков с броненосца сошёл невысокий человек в тёмно-синем плаще и фетровой шляпе. В левой руке чемоданчик, сумка на плече. Малик пригляделся. Не может быть… Этого просто не может быть!

– Они издеваются! Это омерзительно! – раздались первые голоса.

На священную землю Чака впервые ступила нога недочеловека. Лицо чужака – приплюснутое, с крохотными глазками и безвольным подбородком – вызывало отвращение. Тощие ручки, ноги как палки, слабые сутулые плечи.

Истинно, под лунами нет более великого народа, чем чака! Кочереги и доросты – гады и предатели. Эльки и ирмы вымерли. Разве что ещё десантники первой бригады ничего. В последней битве именно десантники пулемётным огнём остановили чака и перешли врукопашную. Крепкие, рослые, в основном темнокожие – достойный противник. И этот народ прислал им урода?

Толпа прихлынула к пристани, чтобы сбросить выродка в море, но пушки корабля были заряжены, и пехота целилась. В линии стрелков Малик разглядел рыжеволосые головы доростов. Предатели! Наслаждались чужим горем. Чака попятились. Слишком сильна в памяти тяжесть раскатов артобстрела.

– Дум-дум-дум! – постукивали каблуки миссионера по брусчатке. Похоронная песня старому миру.

Мать спозаранку разбудила Малика. Он почесал голову. Зачем? В поле не нужно, скотину кормить нечем, да и нет своей – зарезали.

– Я же вчера говорила, – Голос у матери грубоват, почти как у отца. Это от пыли на шахте. – Школа открывается в восемь.

Школа – какое странное слово! Раньше у чака школ не было. Отец научил Малика всему необходимому, а в чём был не силён – нашёл учителя. Сосед слева показал, как бить рыбу острогой и ставить сети. Справа – читать. Дед, умерший зимой, идти по следу.

Дома пусто – братья сгинули на войне, отец уехал в горы возить руду на завод. Мать часто кашляла, тосковала. Отец редко бывал дома. Говорил, мол, будущее в новой стали.

– Чему меня сможет научить недочеловек? – возмутился Малик. – Я лучше сбегу в горы.

Он ожидал, что мать похвалит за смелость. Но она вдруг рассердилась и тряхнула за плечи.

– Братья погибли ради тебя, а ты вот оно как? – закричала мать. – Тебе вставать лень? Поднимайся или можешь бежать в свои горы и никогда не возвращаться!

Малик нахмурился и, не торопясь, натянул штаны.

– А ведь уйду, – буркнул он.

– Уйдёшь, а из-за тебя нас разбомбят. Этого хочешь?

Истинно, школа – это такое место, куда загоняют под угрозой бомбёжки! Пришлось подчиниться, не из страха, конечно. Малик ничего не боялся. Ради остальных.

Топать пришлось на окраину города. Школу открыли в новом здании – из красного кирпича с застеклёнными окнами. У дверей столпились разновозрастные подростки. Щёлкнул замок, дверь распахнулась. Толпа подалась вперёд и исчезла в тёмном проходе.

Одна большая комната усеяна столами и стульями. Промелькнула надежда, что покормят. Едой не пахло.

– Садитесь!

Разве это мужской голос? Тихий, едва слышимый. Когда отец рявкал, овчарка поджимала хвост и пятилась в будку.

– Я отец Фома. По условиям мирного соглашения, вы обязаны посещать школу в течении года. Час в день. У меня нет особого здоровья, чтобы повышать голос, поэтому я требую безукоризненную дисциплину. Родители должны были рассказать вам о последствиях непослушания.

Чужак некрасив. У него несимметричные глаза, блеклые и невыразительные, будто пребывающие во сне. Сутулые плечи, худые руки, длинные и тонкие пальцы, похожие на паучьи лапки. Фома точно не был воином или земледельцем. Зачем он здесь? Почему народ десантников прислал именно его?

– Рано или поздно все приходят к одним и тем же вопросам: кто я? Откуда я? Чего мне надо? В этом классе вы получите ответы.

Малик заёрзал и случайно привлёк внимание.

– А вот вы кто, молодой человек?

– Я – Малик, сын Молота, внук Каменного кулака, будущий воин Чака. Я пока не заслужил имени, под которым меня вспомнят!

Мальчик выпятил подбородок.

– Это общественные роли. Маски, которые мы вынуждены носить. Сын, внук, сосед, гражданин, работник. Они мало говорят о вас, не отделяют от школьных товарищей. Ведь и они тоже чьи-то дети и станут воинами. Так кто вы такой, Малик? Чего вы хотите?

– Я тот, кто коснулся оленя. Тот, кто строил дом. Идущий по следу, переживший зиму.

– Нет! – воскликнул отец Фома. – Опять роли: охотник, строитель, следопыт… Кто вы такой? Чего вам надо?

И вдруг Малика захлестнула ярость.

– Чего мне надо? Чтобы чужаки больше не ступали на нашу землю. Чтобы вас сбросило в море! Я – Малик, будущий Освободитель!

Дети заулюлюкали. Кричали разное и чаще ругательное. Общим было пожелание смерти уродам и чужакам. Отец Фома спокойно переждал бурю с безучастным лицом, словно его и вовсе не трогала собственная смерть.

– Вы разозлитесь, но это опять роли.

От этого неприятного недочеловека ужасно разболелась голова и Малик уже не нашёл в себе сил возмутиться. Пусть себе болтает! Когда придёт время, Малик лично свернёт его тощую шею.

– Садитесь, молодой человек! Бывает, что не на все вопросы можно сразу подобрать ответы. Возможно, вам поможет изучение основ – своих корней.

– Мы знаем свои корни! – выкрикнул мальчишка с соседней парты. – Божественный предок привёл чака с севера, научил пахать землю, придумал язык и…

– Поднимайте руку, чтобы быть услышанным! Божественный предок, Север, чака… Но где этот Север? Кто создал божественного предка? Прекратите кричать, здесь вам не стая обезьян, а правота не определяется шумом! Я уже слышал несколько вариаций этой истории. Но неужели вас не интересует, что было раньше? Здесь вы найдёте ответы.

Мать для порядка поспрашивала о школе. Малик смутно помнил прошедший день: монотонный голос чужака, бытовой шум – покашливание, шорохи, скрип стульев. Отдельные слова – тяжёлые и острые как камни в горной речке – врезались в память. Челноки, третья планета от звезды, Солнечная система. Запутанная и длинная история колонизации.

– Завтра домой не иди, сразу на пастбище, – сказала мать. – Наша очередь следить за стадом.

На вешалке привычно не хватало отцовской тяжёлой куртки с затёртыми рукавами. На глазах Малика едва не выступили слёзы. Чака не плачут.

– Он говорил о боге, – вспомнил мальчик. – А чем божественные предки отличаются от бога?

– Утром возьмёшь с собой хлеба и сыра, – отмахнулась мать. Боги её не волновали.

Малик любил горы. Каждый мальчишка знал расположение пещер и заброшенных выработок. Помнил, где можно переждать беду, а куда лучше не соваться. В дурной пещере перехватит горло невидимой рукой и поминай как звали.

Южные предгорья затянула непролазная стена из колючки и хмеля. Пахло свежестью и коровьим навозом. Малик любил пасти стадо. Лежи себе целый день и смотри на облака. Ни довлеющего долга, ни треклятых чужаков. Ничего нет, кроме бесконечного неба. Если бы это длилось вечно, если бы замереть навсегда, превратившись в камень или обернуться птицей. Ястребом в небе или… уткой. У утки приятная жизнь – покушал, покакал, повторил. Малик хмыкнул. Нет, он рождён для другого.

– М-мал-лик! – ругнулся Заика, главный пастух стада. – Т-ты опять ст-тад-до растерял. Отц-цу тво-во-ему пож-жал-лу-луюсь!

А ведь может! Малик вздохнул и побежал собирать стадо.

Отца опять не было. Мать плакала перед зеркалом. Когда Малик зашёл в комнату, она отвернулась.

– Что-то случилось?

– Лук чистила, – коротко ответила мать.

Малик точно знал, что в доме нет ни одной луковицы, но промолчал. Что толку в расспросах, когда не можешь помочь?

– Чему-нибудь научился сегодня?

Тому, что не стоит называть заику заикой. Малик дразнил старшего пастуха, пока не пришли его братья и не надавали по шее.

Отец Фома, миссионер и бывший капеллан N-части, он же чужак, ошибка природы, урод и прочие нелестные прозвища, рассматривал дверь своего дома. От двери нестерпимо тянуло мочой. Потёки пыли извивались в форме речной дельты. Из кустов напротив слышался приглушённый смех. Миссионер не испытывал гнева. Он поступил бы так же, впрочем, нет. Смелости не хватит.

Нормальные дети дубасили боксёрскую грушу или разбирали двигатель. Он – читал. Читал, впрочем, не что-то умное – а всякие глупости, вроде религии и оккультизма. Детишки со двора превратились в правильных взрослых с крепкими руками и мозгами. А из него вылупился отец Фома.

Идеи правят миром. Каждой сделанной вещи предшествует идея. Наведи порядок в голове, соблюдай правила – и жизнь наладится! Болезни – это наказание за ошибки или неправильное мышление. Так думал Фома. А потом поступил в семинарию. Он решил помогать людям – разносить еду безработным, исцелять больных, помогать мудрым советом.

Лучшие из выпуска походили на поп-звёзд – харизматичных личностей, приковывающих внимание с помощью трюков, выверенного образа и чужих идей. А Фома облажался. Хочешь накормить толпу хлебцами? Сначала вспаши землю и посей пшеницу. Исцелить больного? Ты не апостол, закончи медицинский. Дать мудрый совет? Что книжный червь знает о жизни? Ни связей, ни приятной пастве внешности, ни талантов. Отчаявшись, он поступил капелланом в бригаду из Дальнего космоса. Служба заключалась в повторении противоречащей себе же лжи. Говорить о миролюбии и при этом освящать оружие.

– Бог прибрал его под крыло, – речь Фомы на похоронах. – Теперь он в лучшем месте.

Нет, не прибрал. В аду он! Горит синим пламенем. Баб любил, деньги, пил. Нормальный был человек. Рай для детей и книжных червей.

Солдаты не заглядывали в Писание, верили. Но сам-то Фома веру потерял, а скоро и службу. Неподобающее сану поведение – это, значит, говорить, что думаешь. Ересь. Времена, конечно, изменились и жечь не стали, а оштрафовали за расторжение контракта. Вроде свободен, но с долгами. Жил в монастыре.

Однажды в келье, которую он делил с двумя монахами, появился гость. Гость производил впечатление крепкого человека, несмотря на раздавшееся брюшко и оплывшую грудь. Белый воротничок, золотой крест на груди и тёмная свободная ряса. Ещё один священник Церкви Единой веры, только удачливый.

– Немного боксировал в детстве, – перехватив взгляд, признался незнакомец. – Аврелий, епископ.

– Простите, владыка, за скромный быт.

– Пустое. Чему нас учит Писание? Скромности и аскетизму. Давайте перейдём к делу. Вам здесь нравится?

Фома честно признался, что не очень.

– Наверное, глупо спрашивать, хотите ли вы свой собственный приход? На каждого священника верующих, увы, не хватит. Что и говорить – О времена! О нравы! Но представьте, что я могу предложить вам больше, чем место. Вы слышали о Малой Алии?

Чуть ли не единственная планета с разумной гуманоидной жизнью, да ещё и человекоподобной. Главный довод в пользу создания человека, а не эволюции.

– На Малой Алии мы начнём возрождение Церкви. А вы станете первым миссионером, если согласитесь, конечно.

– Но почему меня выбрали представлять человечество? – ужаснулся отец Фома.

– У вас такая… искренность. Оригинальный взгляд на религию и место верующего в мире. Нам нравится ваша способность смотреть на проблему с разных точек зрения.

Лучше Малая Алия, чем тонуть в долговой кабале. Отец Фома буквально прыгал от счастья. Счастливый билет! И всё же жизнь приучила его, что везёт только другим.

В пути миссионер немного почитал о планете из свободных источником. Слишком много некрологов для рая. Он направлялся к чака – враждебному землянам племени. Чака ненавидели чужаков и ценили только физическую силу. Малая Алия оказалась ловушкой.

Подростки чака дисциплинированнее земных ровесников, но дети есть дети. Всякое бывало. Фома вспомнил, как пришлось разнимать драку. Опрокинута парта, заложенные от криков уши, оторванный рукав рубахи… Маленькие бойцы разошлись только из страха поломать тщедушного учителя.

Чака слишком ценили силу, и Фома не удержался:

– Малик! Вы бы меня смогли поднять?

– Легко! – ухмыльнулся подросток.

– А двух людей моего сложения? Или трёх?

– Подрасту – смогу.

Фома сузил глаза:

– А двадцать? Или тридцать? Нет? А кто-нибудь из вас сможет? Встаньте, пожалуйста!

Класс нехотя поднялся.

– А я смог, – улыбнулся Фома. – Иногда слово может куда больше мускулов. Голова и знания – вот главная ценность!

– Посмотрим, как твои знания победят лесного кота! – выкрикнул Малик.

Фома не растерялся:

– Однако, мы со знаниями в доме сидим. Разговариваем. А ваш кот либо в лесу прячется, либо на воротник пойдёт.

Проповедника защищал договор и пушки. Но в договоре ничего не было о защите книг. Посмеиваясь, Малик пролез в школу через форточку. Словно змея он проскользнул в комнату. На подоконнике остались пыльные следы.

Книги стояли на полках. От них смердело чуждостью и старостью. Старость – в первую очередь, болезнь. А болезни следует лечить.

Первая попавшаяся под руку книга была ужасно толстой, да ещё и с огромным переплётом. Сразу и не разорвать. На обложке перекрещённые палки. Пришлось тянуть страницы понемногу. Ухватишь штук пять-десять и рвёшь – с неприятным таким звуком. Это вам за броненосец! Это за артобстрел! Это за братьев! Малик рвал эту гадкую чуждую книгу, но лучше не становилось.

– Мне она тоже не нравится, – услышал Малик. – Но рвать её глупо. Вы лишаете себя наследия.

Малик вздрогнул и обронил книгу. На него спокойно и без гнева смотрел чужак.

– Мама меня убьёт, – пробормотал мальчик.

– Сомневаюсь. Да и кто ей расскажет? Соберите, пожалуйста, обрывки в корзину! Мне больно наклоняться.

Оглядываясь, чтобы успеть увернуться от пинка или подзатыльника, Малик прибрал мусор. Почему-то стало жалко книгу. Она ведь не виновата, что такой уродилась. Даже сдачи дать не может.

– И что в ней было хорошего? – спросил Малик.

– Ваша настоящая история.

Малик ухмыльнулся, припоминая уроки. Какие-то чужаки заключили договор с необоримой силой и всячески его нарушали. В отместку их тыкали носом в грязь, потом жалели, прощали до очередного предательства и снова тыкали.

– Нет, это ваша история!

– Вы так думаете?

– Чака никогда не нарушит данное слово.

Фома улыбнулся.

– Жаль, что я не смогу вас забрать на Землю. Вам бы она понравилась. Давайте, бегите домой! Нет, выходите через дверь!

Туземцы настолько не любили миссионера, что сами приносили ему пищу, лишь бы он не отходил от дома. И всё же он гулял – ночью. Слушал собачий лай с замиранием сердца. Только в темноте он был свободен.

Дома будто кто-то побывал. Фома сразу это понял. Наверное, детям опять скучно. Он коснулся замка – целый. Ни грязи в замочной скважине, ни плевков на двери. Провернул ключ. Тишина. У него не было иллюзий. Если дети ухитрились взломать замок, то уже разнесли комнаты.

– Вы слишком неосторожны, отец Фома! – услышал он. – Ночью опасно гулять одному.

При свете фонаря проповедник увидел своего работодателя. Епископ Аврелий зачем-то преодолел бездну пространства и прокрался в его комнату. Что это? Дьявольский морок? Начинающаяся болезнь?

– А я не один, владыка, со мной он, – сказал отец Фома и коснулся креста на груди.

Морок не развеялся.

– Вижу, что проживание среди язычников положительно подействовало на вашу веру.

– А здесь нет язычников, владыка, – ответил Фома. – Они не доросли до религии.

Казалось бы, обычный разговор простого священника и епископа. Ночью. На чужой планете.

– Ах, оставим пикировки! У меня мало времени. Четыре часа до рассвета. Видите ли, сегодня произойдёт важное событие для нашей общины и всего человечества. Конечно, мы могли бы вас и не предупреждать. Но это как-то нечестно. Ведь, сегодня вы воссядете по правую руку с апостолами. Да, Фома, именно вы! Помните Слово? Камень, который отринули строители, станет во главе угла. Вы тот самый камушек.

Фома отошёл к печке, зажёг лампы.

– У меня пересохло горло. Будете кофе?

– Благодарю за ваше гостеприимство. Но я уже выпил две чашечки, пока ждал. Итак… у вас была неимоверно важная миссия.

– Но год ещё не истёк, владыка! Результаты будут, вот увидите, будут!

– Результаты? А каких вы ожидаете результатов? Обращение десятка варваров? Вы думаете общине настолько не хватает людей? Нам необходимо жизненное пространство! Без варваров. Но мы же не римляне, в конце концов. Мы не можем просто так прийти и забрать землю.

– Уже пришли! – буркнул Фома.

– Мы были вынуждены примириться. Да, мы! Мы – Церковь, народ и государство. И пока очередь нашей страны председательствовать в Совете, мы обязаны добиться результатов. Вы не патриот, конечно. Для вас это пустые слова.

Аврелий прервался и махнул рукой:

– А, плоть слаба! И мне варите! Всё равно не усну. На чём я остановился?

– На результатах.

– Да, результаты. На нас, конечно, давит «общественность». Вернее, конкуренты, прикрывающиеся общественностью. Но если общественность поменяет мнение? Что если героические варвары покажут себя в истинном свете? Скажем, к ним приезжает безобидный миссионер учить детишек, а они его… распинают на камеру. Но вы – ошибка системы – и здесь провалились! Вас не убили. Прости, Господи, но это не укладывается в голове! Вы – ошибка природы! Понимаете? Вы испоганите любое дело.

Фома отпил свежесваренного кофе:

– Ну, это многое объясняет.

Аврелий тяжело вздохнул и перекрестился.

– Кадровый голод. Только этим можно объяснить, что вы получили сан. Подумать только, и это из такого материала приходится делать святого! В вас хоть крупиночка жизни осталась? Вы понимаете, что я говорю? Вы должны были умереть!

– Это я понял ещё на корабле. А вы здесь зачем?

Епископ покачал головой.

– Непрошибаемый человек. Я не могу замарать рук. А вот он может.

Фома услышал шорох за спиной, обернулся. Вроде никого. И вдруг он заметил, что воздух чуть-чуть колеблется, переливается на свету. В комнате кто-то был! Он вздрогнул и попятился, но было поздно. Что-то тёмное возникло перед ним и прижало к стенке. Чашка выпала из руки и разбилась.

– Больно не будет, это я вам обещаю, – пообещал епископ. – Не надо шокера, сержант! Фома у нас понятливый. Сделайте укол! Не дёргайтесь, Фома, не усугубляйте! Вы заснёте, а очнётесь мучеником за веру. Ваша смерть куда полезнее для человечества, чем жизнь.

Фома увидел иглу, шприц. Боли не было.

– Засыпайте, мой дорогой мученик! Теперь вы в лучшем мире.

Малик брёл через руины, обходя груды битого камня, перешагивал через поваленные деревья и брёвна. Белёсый дым заволакивал округу. Саднило лёгкие. Струйки дыма напоминали поднимающийся пар из кастрюльки с водой. Пахло жаренным мясом и палёным волосом. Сильнее всего Малика поразила тишина. Ужасно болело ухо. Он коснулся пальцами и ощутил выделившуюся липкую жидкость. Кровь быстро запекалась на воздухе.

Мама осталась в засыпанном доме. Он сразу понял, что ей уже не помочь. Засыпало и соседей. На дороге чья-то оторванная рука с бронзовым браслетом на запястье. Почему он жив? Почему он шагает, а не лежит рядом с мамой? Дым усиливался. Почти всё рухнуло, даже ненавистная школа. Горели склады, трескалось от жара зерно, постреливало вверх искрами. Плавали брёвна разбитой пристани. Горела, покрытая маслянистой плёнкой, вода. Обрывок паруса трепыхался на кроне расколотого дуба. Малику просто повезло, а маме нет.

В тумане металась коза, беззвучно блеяла и прыгала по камням. Малик ухитрился схватить её за рог и притянуть, повязал верёвку на шее. Зачем ему коза?

Он понимал, что всё кончено. Понимал, что никогда чака не оправятся, и он не отомстит. Малик не был дураком, а горе так и вовсе сделало его мудрым. Но ещё рано сдаваться. В горах были шахты и заводы. В горах был отец с друзьями. Они соберут винтовки и множество патронов. И будут стрелять, стрелять, стрелять, пока чужаки не захлебнутся кровью и не уйдут.

За городом к Малику приблудилась корова. Сама нашла и всё мычала, жаловалась на своём языке. А он хоть и не слышал, но понимал. Хозяйка умерла, корова ей без надобности.

В горах опасно идти в утренней полутьме, но скоро рассветёт. Скоро рассветёт. Надо только не сдаваться, надо только идти. Он достиг вершины и оглянулся. При пока ещё робком солнце можно было разглядеть окрестности. Город горел. Со всех сторон, куда ни посмотри, поднимался дым.

После полудня

Солнце почти на середине неба. Жаркое такое, красное. Лениво стрекочут кузнечики и квакает жаба в канаве, густо заросшей осокой. Всю зиму она пряталась в доме под полом, а весной вдруг вылезла на порог. Выпускай, мол – хочу гулять, хочу любить! Жаль, вокруг никого из сородичей, вот она и квакает впустую. Ветер пускает волны по заросшему пыреем огороду, колышет кроны в саду. Ветки легонько постукивают по ставням. Звуки отзываются радостью в душе Леха. Ему хочется поиграть с другими ребятами. Попрыгать по крышам сараев или уйти на запретное дальнее озеро купаться, но вот беда – он единственный ребёнок на всю деревню, а одному скучно.

Из мастерской звенит и скрежещет металл. Опять дед мастерит. Дед большой специалист по патронам и всяким ружьям. Раз в месяц в деревню приезжает торговец из чужаков и оставляет материал. Раньше дед работал на себя, но теперь никак – сам не продашь, не купишь и до города не дойдёшь. Да и как дойти, если вместо ног деревяшки. Ноги ему оторвало миной. Иногда дед прятался в мастерской и выл от фантомной боли. Лех делал вид, что не слышит. Чака не может быть слабым. Слабые чака должны уйти. А дед не ушёл.

Больше всего на свете Лех любит рассказы деда. Но дед хитрый, всегда ставит условие. Сначала набери воды из колодца, накорми козу, помоги в мастерской. Леху не трудно.

– Дед, а как ты ноги потерял? – в очередной раз спрашивал Лех. Он слышал эту историю тысячу раз, но всё равно надеялся, что однажды она закончится иначе.

– Я воевал в отряде Сына. Однажды наш лагерь накрыло миномётами и мне не повезло.

– И что случилось?

– Ну, меня перевязали и бросили, а я возьми, да и не умер. Отряд отступил в лес и продолжил сражаться.

Дед всегда улыбался на слове «сражаться». Трудно поверить, что этот добрый старик с красным от загара лицом мог воевать.

– А потом?

– Я вернулся. Нашёл тебя в разрушенном доме и привёз сюда.

Эта история совсем неинтересная! Лех ненавидел ту ночь. Они спали – мать, отец, сёстры. А потом – шур, шур, шур – и всё закончилось. Только пахло жжённым пером. Всё исчезло. Дом куда-то исчез и собаки пропали. Вместо сада вывороченная земля и чёрная грязь. Он словно жаба из дедушкиного дома прятался в подвале. Лежал, заваленный досками, и грыз себе руку, чтобы не закричать. Плохая история, плохая!

– А Сын?

– Чужаки не смогли поймать Сына, но в его отряде не осталось воинов. Тогда он приказал разойтись выжившим, а сам ушёл в лес вместе с колдуньей.

Колдунья! Ну, конечно, ещё ничего не кончится! Сын найдёт волшебное оружие, вернётся и прогонит чужаков! А пока стоит ждать и надеяться. Потому что чудеса случаются, если верить, и хорошие всегда побеждают.

– А что это за колдунья?

Дед улыбался.

– Очень красивая, надо сказать, колдунья. Мы отбили её у чужаков. Я первым выпустил её из клетки. Как сейчас помню – волосы белоснежные и невероятно длинные. Узкое белое лицо и зелёные глаза. Она будто видела меня насквозь. Знала о чём думаю, чего желаю. Сыну она сразу приглянулась. Колдунья помогала ему советами, хоть он и так знал, что делать.

– И что с ними стало?

– Никто не знает. Мы сдали оружие и нам разрешили вернуться. На наших землях хозяйничали чужаки. Но это ничего, лишь бы больше не убивали де… лишь бы не было войны. Нам запретили вспоминать имя нашего вождя и с тех пор мы зовём его Сыном. Он и без имени для нас герой. Я шёл за ним, пока мог, и это было лучшее время в моей жизни. До встречи с тобой, конечно.

Дед хороший, жаль, что ему не повезло. Может, тогда Сыну и не пришлось бы уходить в лес. И чужаков бы выгнали. Нечего им тут делать! Эта земля только для чака. Ну, ничего, Лех вырастет и уйдёт в лес. Он тоже будет героем.

Лех вздрагивает, понимая, что опять замечтался. Есть в нём нехорошая черта – уходить в себя. Дедушке это ужасно не нравится, но что поделать. Надо принимать вещи такими, какими они есть.

Солнце уже перекатило за середину неба, а он совсем позабыл о делах. Дед просил выпрямить гвозди, чтобы не пропадали зря и помочь в кузнице. А ещё проверить сети, сходить в лес, благо он рядом, за ягодами. Ягод уродилось немало, да собирать их некому. Во всей деревне, кроме Леха и деда никто не живёт.

Во дворе как-то подозрительно тихо. Пахнет заношенными штанами и старой обувью. Пахнет чужими мужчинами. Наверное, чужаки. Услышали, что Лех расспрашивает о Сыне и приехали его наказать. Заберут к себе на опыты и поминай как звали. Затаив дыхание, Лех крадётся в дом.

Точно чужаки! Он видит тени, слышит поскрипывание полов под сапогами. Пахнет порохом, тиной и немытым телом.

– Есть что пожрать? – спрашивает кто-то с простуженным голосом. – Не жадничай старик, тебе это больше не понадобится.

Тяжёлые шаги за спиной. Лех едва успевает соскользнуть под крыльцо и затаиться. Над ним проходит коренастый мужчина в военной форме чужаков. На поясе незнакомца бренчат, поблёскивают медальоны. Множество медальонов. Дед рассказывал, что такие медальоны чужаки носят на шее, чтобы их можно было опознать в случае неудачи. За спиной мужчины тяжёлый рюкзак и винтовка. Он вздыхает и оставляет рюкзак за порогом. Выпрямляется, как будто бы сбросил тяжёлую ношу.

Чужак заходит в мастерскую.

– Ким! Ты только погляди, что я нашёл! Патроны для землян, гад, крутит!

Он выходит с полной сумкой патронов. Заглядывает в сарай. Находит козу. Коза не хочет идти. Он накидывает ей верёвку на шею и силой тащит к крыльцу.

– Оставьте хотя бы козу! – слышит Лех голос деда. – На что она вам? А мы без неё пропадём.

– Дорогу молодым!

– Я на войне ноги потерял! Я тоже шёл за ним! Видел бы вас Сын! Видел бы до чего вы докатались! Отступники!

Слышится звук треснувшего дерева. Падает что-то тяжёлое. Охнул, захлёбываясь криком, дед.

– Это я-то отступник? Да ты имени его боишься! Калека, предатель! Даже как положено, сдохнуть не смог. С землянами снюхался, лишь бы хоть денёчек у смерти урвать. Ну, так скажи – кто здесь отступник? Кто позорит вождя? Я сам убью тебя, раз уж ты не нашёл в себе смелости!

Лех ползёт из-под крыльца, заглядывает в брошенные чужаками вещи. Под тряпками спрятаны гранаты. Он знает, что это такое. Его ровесники выходили с гранатами навстречу грузовикам. И Лех бы тоже вышел, если бы не та ночь.

Не таясь, Лех заходит в дом. На полу лежит дед. Его деревянные ноги сломаны. Незнакомцы стоят спиной к мальчику. Теперь видно, что их одежда с чужого плеча, пыльная и давно нестиранная. На сапогах следы земли и тины.

Лех хочет сказать, чтобы они отошли от деда и не возвращались. Но горло почему-то сдавливает, и он просто сипит. Незнакомцы поворачиваются к мальчику, замечают гранату. Их лица усталые и злые. Им всё равно. Такое лицо было и у Леха, когда его нашёл дед. Дед выходил Леха и увёл с собой, хоть они и не были родственниками. Семья деда погибла.

– И что? – спрашивает мужчина с простуженным голосом и шагает навстречу.

Лех заносит руку.

Незнакомцы переглядываются.

– Знаешь, что плохого в живой взрывчатке? – говорит тот, что увёл козу. – Она слишком быстро заканчивается. Ну, ладно, маленький волчонок, твоя взяла. Мы уходим. Но на будущее – если ты хочешь взорваться – сначала выдерни это колечко!

Они проходят мимо, оставляя высохшую грязь на полу. Лех слышит, как цокают копытца козы – всё тише и тише, пока не затихают вовсе. Но ему всё равно, ведь дед рядом. Живой. Он обнимает деда, шепча, что сделает ему новые ноги.

Во дворе тихо. Кузнечики всё так же стрекочут, ветер постукивает ветками по ставням. Но больше не слышно козы и одинокая жаба молчит. Солнце ощутимо палит за окном и хлопает незапертая дверь сарая.

Капитан из дальнего космоса

Смерть Татьяны Мансуровой застала гимназию врасплох. Последние месяцы она долго и мучительно болела. Но даже и так, появляясь эпизодами, дотянула своих птенцов – олимпиадников – до финала и почти завершила учебный год. Болела она тяжело и как-то бестолково: вместо прописанного покоя рвалась на работу, созванивалась. Вышла, неразумная, на посадку леса за элеватором. Весна – сквозняки, обманчивое тепло. Вот и доконало. Пришла домой, легла спать и не проснулась. Один звонок пропущен, другой. Кто-то приехал проведать, постучал в дверь… Вызвали врачей, полицию.

Шестьдесят – не пенсионный возраст, в мире полно моделей старше. Стоило ли отказываться от генетической вакцины? И для учителей бесплатно.

– Зачем сохранять мумию? – отшучивалась Татьяна.

Сандор сжал зубы. Как зачем? Чтобы и сейчас быть рядом, сидеть в своём любимом уголке под фикусом и вручную, ох и консерватор, проверять тетрадки. Сказать, что Мансурова была для него путеводной звездой, значит, ничего не сказать. Сандор вырос в её классе, кружке, команде. Вместе на практике. Стал учителем. Татьяна была солнцем. И вот теперь солнце погасло.

Как бы невзначай он потёр лоб и незаметно смахнул слезу. Мужчины не плачут. Во всяком случае, на людях. Учительская переполнена. Вечером прощальный концерт, уже разосланы приглашения. Ожидался аншлаг – Мансурова воспитала сотни людей.

– Ну, всё, – буркнул завуч, не отрываясь от ленты новостей. – Перегорел наш инкубатор.

Какая грубость! Однажды её в шутку обозвали инкубатором, мол, столько птенцов. Это был один из немногих моментов, когда Таня вышла из себя. Кричала. Педагог – это не лента конвейера! Не говорящая голова!

Всё давний спор: технологи против «гуманоидов». Методики сократили долю «живого» общения в обучении. Компьютеризация, доступ в сеть, картинки, видео, адаптированные курсы… Будто положили ребёнка на конвейерную ленту и штампуют, вдавливая знания. Нет усидчивости – поправим психологическим курсом, адаптивной программой. И вот вышел – очередной Homo sapiens, пригодный к труду и обороне. «Гуманоиды» такой стандартизации не признавали.

"Мы вложили в его голову знания, – вспомнилась речь покойной. В глазах опять защипало. ­– Но умеет ли он мыслить? При нынешней системе ученик становится вровень с учителем, ходячей энциклопедией. А как насчёт шагнуть за предел?"

Технологи победили. Их методы дешевле, быстрее, результативней. Самый раз для общественных школ. А «гуманоиды» остались в частных гимназиях. Вот и понимай, кто лучше.

Сандор уже открыл рот, чтобы возмутиться, как в дверь постучали.

– Не заперто!

Педагоги успели принять вдумчиво-рассудительный вид. Марыся, совсем юная, то ли девочка, то ли уже женщина, стыдливо прикрыла кексы журналом и притворилась, будто решает какую-то задачу, а вовсе не размышляет о том, не успеет ли остыть кофе.

Все ожидали ученика или родителя, но в кабинет вошла совсем иная гостья. Это была девица с ещё острыми, подростковыми чертами лица, но уже с по-женски мягкими на вид губами и ладной походкой. Запахло приятным парфюмом.

– Меня зовут Алиса... – представилась она, будто бы её не знали. Как же – Таранова из журнала, блогер и бывшая выпускница. Общественница. Какие-то её статьи до сих пор висели в кабинетах.

Журналистка сообщила, что хотела бы задать пару вопросов о покойной.

– Валяйте, – предложил завуч. Такой "народный", свой в доску. С детьми, конечно, он держался суровей.

Коллеги вернулись к своим делам, и лишь Марыся не решалась притронуться к кексам.

Алиса подошла к Сандору. Запах духов усилился, и он ощутил лёгкое, приятное головокружение. Девица села рядом, скрестив ноги. Туфли у неё чёрные, под стать чулкам. Сверкают чистотой. Учитель помнил её по школе: вылитая гарпия – худая, с заострённым носом, который совала, куда не следует.

– Вы были близки с Татьяной Ивановной? Верный ученик. Совместная работа. Долгие годы знакомства.

– Думаю, это очевидно, – сухо ответил Сандор.

– Заслуги Мансуровой неоспоримы: десятки удачливых выпускников, награды…

Учитель нахмурился:

– Удачливых? Это что какая-то лотерея? Заслуженных! Ребята столько работали!

Медовая улыбка на лице Алисы.

– Простите. Наверное, я неправильно выразилась. Но вы же сами сказали, что её ученики много работали. Все эти олимпиады, курсы, подготовки… У них вообще было детство?

Сандору не нравилось, куда она клонит.

– Спросите сами.

– Я над этим работаю. Для полноты картины. И всё же – Татьяна много требовала, верно? Дисциплина, внимательность, находчивость. Иногда эти требования противоречили друг другу, да? Но ведь школьник – это же ребёнок. Бегать, прыгать, общаться! Заполнять анкеты, пробовать запретное. Может, она не принимала такие… нелогичные потребности, потому что сама их никогда не испытывала, как думаете? У неё был муж? Парень? Девушка? Кукла? Вы видели, чтобы она кого-нибудь любила? Кроме детей.

Сандор едва удержался, чтобы не влепить пощёчину. Гарпия! Но, с другой стороны, Таранова задавала абсолютно верные вопросы, бьющие в самое сердце.

Должно быть, в его лице отразилась внутренняя борьба, потому что Алиса смягчила тон и коснулась руки.

– Извините, если я задаю слишком резкие и бесцеремонные вопросы. Но это моя работа.

– Ничего. Просто они немного не по адресу. Между нами были только рабочие отношения. Но если вы спросите: любили ли Татьяну Ивановну? Я отвечу: да. Помню, как она причитала, увидев весь подъезд, заставленный цветами. Март, холода и… запах роз. Там всегда бывал букетик и от меня. Что до неё: однажды Татьяна обмолвилась, будто ждёт пилота из космоса. Я никогда не развивал тему. Если вам нужны вопросы по существу: наши методики, проекты, планы на будущее – вперёд, я готов!

– Спасибо! – улыбнулась Алиса, и Сандор снова обратил внимание, какой она стала красивой. – Пусть это достанется другим исследователям.

Журналистка заметила собирающегося завуча.

– Здесь я закончила. Можно с вами?

Завуч кивнул и придержал дверь.

Марыся наконец-то приступила к кофе. К сожалению, он уже не был горячим.

На душе скребли кошки. К истории с пилотом из дальнего космоса давно относились снисходительно. «Если среди её бывших учеников есть и журналисты, и писатели, неужели для себя она была не способна придумать хоть какую-то историю?» – заметила коллега.

Версий было несколько. Первую Сандор услышал ещё ребёнком. Якобы это случилось при Тридцати тиранах. Один пилот звездолёта полюбил юную девушку. Но из-за сильной разницы в возрасте, они не могли быть вместе. Поэтому он согласился лететь в дальний космос, чтобы за счёт временных парадоксов разница исчезла. Когда он вернётся, им обоим будет по тридцать пять. При дальнейших пересказах возраст увеличивался. Рассказывали и об обратном, мол, Мансурова была старше, и пилот с горя вызвался добровольцем. В любом случае, Таня, ставшая известным педагогом, каждый день ожидала возвращения ракеты.

Вот только одно – Сандор сто раз бывал у неё дома и никогда не видел фотографии пилота. Это была скромная квартира, в которой убирался приходящий робот. Из «живых» только два горшка герани и подставка с кактусами. «Потому что они не обижаются, когда я забываю их полить», – вспомнились слова Татьяны. Она была такой близкой. Умная, начитанная, но подлецу могла и в рожу плюнуть. На балконе дымила папиросы, пока их не запретили, после занятий играла в волейбол. Походы. Могла по-свойски обозвать пустобрёхом. Но только друзей, таких, что тут же простят и не обидятся. Лёгкая на подъём, энергичная. А её лекции…

В груди потеплело, но холод быстро вернулся. Её больше нет.

– Жаль, что я не был тем лётчиком.

Утро пятницы. Май. Последний звонок прогремел вчера, аккурат за похоронами, но школа ещё полнилась. Родители, гимназисты, сочувствующие, выпускники… Суета. Вечером концерт памяти. Зал на пять тысяч зрителей. Говорят, приедет телевидение, но записи и без того попадут в Сеть. Из сада звучала музыка. Дети репетировали номера. Будут и приглашённые звёзды – какой-то джазмен, вроде тоже выпускник.

У выхода Сандор столкнулся с журналисткой. Видимо, интервью закончилось и завуч, приподнимаясь с лавочки, подмигнул коллеге. Несложно догадаться каких он успел наговорить гадостей. Завуч как технолог относился к Мансуровой более чем критически. Мол, динозавры, конечно, мощные, но их астероид давно упал. Горько.

На этот раз гнев взял верх:

– Вы что задумали? Опорочить покойную?

– Почему опорочить? Меня интересует только правда. О том, что можно учить светлому, доброму и при этом всю жизнь лгать. Нет никакого звёздного капитана! Я просмотрела списки всех экспедиций последних десятилетий. Единственный дальний корабль – «Гермес» прибыл с месяц назад. Весь мир празднует. Наверное, жених там? Сделаем запрос?

– Хватит! – рявкнул Сандор. – Вам что важней: грязное бельё или она сама? Методики, награды…

– Позвольте мне судить о том, что интересно читателю, – ощерилась Алиса. – Ему не нужен сухой некролог на обратной стороне. Нет! А вот яркое разоблачение, личный взгляд… Интрига!

Надо было убить её на месте. Схватить за шею и держать, пока не перестанет дрыгаться. Но он же учитель, а не убийца. Обо всём этом Сандор думал по пути домой.

Татьяна… каждый день она ходила на работу. При любом режиме: демократах, тиранах, народниках. Упрямая фигура в сером плащике и алом шарфе. Дождь, снег, зной… одинаково пешком. Машин чуралась. Сама скромная, требовательная, старомодная. Выступала за форму, придумывала учительские караулы, комитет нравственности.

– В голову лезут всякие глупости, если заняться нечем, – частенько приговаривала она.

Уроки в плотном графике, но при этом находилось время вдруг выйти в сад, который сами дети и посадили, и вдруг декламировать Есенина.

– Разве не смешно читать стихи о природе в кабинете? – поясняла директору.

Конечно, не обходилось и без скандалов. То какой-то родитель, размахивая «золотыми» пальцами перед носом, начнёт выражать мнение о методах. Нужно писать ручкой, видите ли. Что за дикость? У нас в фирме машины записывают.

– Если вы хотите получить придаток к диктофону, – не побоялась она. – То я ничего не имею против. Но только не в этой гимназии.

Бывали и срывы. Расплачется кто, начнёт пропускать. Но и для них Татьяна находила слово. Кому ласковое, кому суровое. Пустой болтовни о том, что всё будет хорошо, она не выносила. Учитесь, работайте, изобретайте! Чего же боле?

Ласковый ветерок шевелил волосы. Берёзки шептались, буки там, каштаны. Воробьи чирикали. И Сандор успокоился. Пусть Алиса победит, но оставались люди – бывшие птенцы, давным-давно расправившие крылья. Кто где: в науке, спорте, культуре… Инженеры, торговцы, водители.

Вспомнил себя: маленький Шанди был почти отличник. Первые успехи на олимпиаде, гордыня. И вдруг прогулы, тройка по физкультуре. Мол, это глупость и в жизни не поможет. Татьяна Ивановна подозвала его на переменке и отвела в сад.

– Знаешь, что сказал Перикл? Мы любим красоту в простоте и мудрость без изнеженности. Чтобы заниматься умственным трудом, не обязательно быть слабым. Понимаешь? Сократ прославился на войне. Платон был олимпийцем. В его ученики затесался борец и бегун. Всё хорошо в меру! Гармония.

На следующую четверть у Шанди «хорошо». Пусть и без успехов в спорте.

Сандор открыл записную книжку…

Вечером полно народа. Парковку и окрестные дороги усеяли машины. Номера из разных регионов, есть даже иностранные. В клубе гремела музыка. Алиса вертелась между гостями, вынюхивала сплетни. Сандор сделал вид, что не заметил её издевательскую полуулыбку.

– Три минуты до начала, – звонкая речь старшеклассницы через усилитель.

Сидели по номерам билетов. У тех, кто без приглашения, места похуже и в отдельном секторе. Галёрка голубая от формы и фуражек космолётчиков. Тоже выпускники – молодые, красивые, внимательные. Будущее Народного Союза.

– Одна минута!

Последние гости рассаживались по местам. Поодаль пустой танцпол. После официальных представлений будет дискотека.

Директор потребовала тишины:

– Здравствуйте! Мы собрались на вечер памяти…

Официальная речь быстро закончилась.

– Сегодня с нами необычный гость. Герой Народного Союза – Демидов Анаксагор Сергеевич. Да, тот самый капитан «Гермеса». Первого корабля, достигшего Альфа Центавры. Благодаря построенным экипажем вратам, открыли и колонизировали Малую Алию.

На сцену поднялся коренастый мужчина с приятным лицом. Лоб у него высокий, волосы коротко острижены, седина на висках. Лицо доброжелательное, но немножко усталое. Грудь в медалях.

– Здравствуйте! – сказал он. Спокойный, уверенный голос. – Рад с вами познакомиться. К сожалению, я не успел приехать раньше. Врачи не отпускали – целый месяц на карантине, да и адаптация. Знаете, после стольких лет в космосе, земная гравитация напоминает мешок с цементом.

В зале прокатились одобрительные смешки. На экране всплыли кадры, снятые с «Гермеса». Красный карлик, астероидный рой. Фотографии закатов с какой-то планеты и зелёное небо без облаков.

– Представьте временные парадоксы: первые исследователи ещё не вернулись из космоса, а за их спинами, на Малой Алии, давным-давно найдена жизнь, основана колония, принимают туристов. Многое что изменилось.

Капитан обвёл зал взглядом.

– Должен признаться, что я здесь по двум причинам. Мы вступили в космическую эру. И нам нужны кадры. Разные. Не только лётчики, техники, но и медики, инженеры… Нам нужны люди: крепкие, одухотворённые, убеждённые. И вы, сейчас я обращаюсь к самым младшим, можете помочь. Учитесь! Вступайте! Будьте полезны! От нас зависит будущее.

Кто-то осторожно захлопал. Звездолётчики поднялись с галёрки, отдали честь. Но были и те, кто промолчал. Капитан, видимо, старой закалки и говорил речи времён Тридцати тиранов. Мол, гражданин для общества. Сперва государство, потом семья и всё остальное.

– И второе. Что связывает меня с этой школой? Татьяна. Я должен был лететь на Центавру. Она – учить. Мы сами выбрали пути и не могли свернуть, предать идеалы. Татьяна решила, что будет ждать, несмотря на годы. В путешествии я думал о ней. Эти мысли придавали сил в самых сложных ситуациях, а их, поверьте, было немало. Увы… для встречи нам не хватило пары дней… Вспоминайте о ней, о её преданности делу, о верности. И сами будьте стойкими!

Зал разразился аплодисментами. Праздник начался. Пел хор, выступали клоуны, играл джаз, танцевали, показывали короткометражки. Речи закончились. Мансурова не любила формальностей.

Капитан скоро уехал. Откланялся, подписал пару десятков автографов и сбежал от толпы поклонников.

Несколько раз Сандор выходил подышать во двор. Его немного мутило от волнения. Уже стемнело, и на небе проклюнулись звёзды. Огромная луна потерялась в свете фонарей.

В саду кто-то всхлипывал. Сандор подошёл, раздвинув кусты. Алиса плакала над своими записями. Записи безуспешно пытались ободрить жёлто-синими огоньками экрана.

Он не выносил женский плач.

– Вас кто-то обидел?

– Нет, – всхлипнула. – Просто нахлынуло.

– Мне вас проводить?

– Я ещё посижу. Такая ночь. Луна. Звёзды. Розы. И посреди я – полная дура! Надеюсь, вы никому не расскажете. Полагаюсь на ваше благородство.

– Ничего. К вашим услугам.

Гнев прошёл.

– Знаете, с чего всё началось? Ну, расследование, – вдруг призналась девушка, схватив его за руку. – С тройки. Однажды она влепила тройку. Мне! Лучшей в классе. Алиса, ты должна поднимать читателя до своего уровня, а не самой спускаться. Понимаешь? А у тебя что – Шекспировские страсти: этот кому-то лицо начистил, тот изменил. Заговоры, интриги. Возня в развороченном муравейнике. А идея-то в чём? Что ты хочешь сказать? Что людям свойственна слабость? Ну, это все и так каждый день в зеркале видят. А ты подними читателя! Приободри. На дело направь. Но только правдой. Без обманов. Чтобы не вышло так: слепой слепого вёл за руку и оба упали в яму.

Алиса вытерла слёзы платочком.

– К звёздам летаем, а слёз удержать не можем.

Жалобно улыбнулась.

– Вот у меня глаза и открылись. Учит правде, а сама лжёт напропалую. Я вспылила, треснула по столу. Обозвала её сукой. Пережитком тиранов. Сбежала. Думала отчислят. Но она никому не сказала. А я… так и не нашла в себе сил. Ни понять, ни попросить прощения. Ждала способ отыграться. Доказать её лживость. И тут такое дело. Боже, какая же я дура! Чем думала? А она оказывается… Вам не понять.

– Можно на «ты».

– Тебе не понять, что чувствовала. Ей уже шестьдесят, а ему всё тридцать с хвостиком. Мучилась от того, что он увидит. Старую, запустившую себя женщину. Подделку. Может, поэтому так болела. Не хотела лечиться.

Он протянул руку:

– Я провожу вас к такси. Помните? Жизнь продолжается, пока не сдан прикуп.

– Её фразочка. Вся школа знала, что она тайком играет в карты в учительской. Как думаете, она бы меня простила?

– Таня никогда не хранила обид.

Алиса уехала, а Сандор решил, что ещё рано возвращаться. Да и дома его никто не ждал, кроме рыбок. Один как перст. Друзья – коллеги. Из увлечений – книги. Вот уж точно – лучший ученик и подражатель.

Вернулся в зал. Представление закончилось. Младшие расходились, играла музыка для гостей.

«Боялась старости? – с горечью подумал Сандор. – Нет, такие женщины боятся только собственную тень. Переживала, что все узнают. И на «Гермесе» у неё никого нет. А она всего лишь одинокая выдумщица. Может, поэтому и свела себя в могилу. И я ничего не смог с этим поделать».

Как же он смог убедить капитана – важного, незнакомого человека? Героя! Выступить в совершенно чужой гимназии. Тяжело! Но это становится немножко легче, когда каждый день убеждаешь десятки маленьких нигилистов выслушать историю совершенно неинтересного им Пьера Безухова. А капитан – герой, привыкший идти на жертвы. Анаксагор при этом, не отрываясь, смотрел на галёрку коллег. Свежее пополнение. И всё благодаря слову, грамотно подобранным книгам. Думал, наверное, что для освоения космоса Татьяна куда важнее его медалек.

А что потом? Посмертные награды, некролог в газете, кубки, победы олимпиадников, выпускники, памятный концерт? Найдётся ли для Сандора красивая легенда?

– Всё хорошо в меру, – вспомнились слова из дальнего прошлого.

Сандор заметил Марысю за столиком и пригласил на танец. Смущаясь, она протянула руку.

Сын

Под ногами россыпи коричневого щебня, вокруг, куда ни посмотри, калейдоскоп разноцветных скал, перевитых кустарником. Едва заметная тропка петляет вдоль кромки обрыва. Быстро стихающий шорох сползших камушков. Это чужая земля – бесплодная, пустая, невостребованная.

– Сколько патронов? – спрашиваю, не оборачиваясь. Холодный воздух обжигает лёгкие.

– Два, – отвечает Шатун.

Негусто. Шатун легко перебирает ногами, будто бы и не было изнурительного перехода. Держусь только из гордости – на меня смотрят. Идём, ступая след в след. Вереница братьев – родственники, друзья, соседи. Какие-то четыре зимы назад мы учились на заднем дворе метать копья. Мечтали, что станем братьями, прославимся на войне и охоте, найдём себе жён по нраву… В чём-то наши мечты исполнились. Копья сменились карабинами, правда, без патронов от них мало толка. Дома больше нет, враг наступает на пятки. Мы в каменной ловушке. Отсюда нет выхода – только вверх, к ледникам, где каждый вдох обжигает лёгкие, где вечная метель и нечего жрать. Живым я не сдамся. Может, спрыгну со скалы, язык откушу или просто замёрзну на склоне, пока не определился. Но они ничего от меня не узнают.

Как мы попали в ловушку? С чего всё началось? Охотники постоянно жаловались на ирмов из северного леса. Ирмы – пакостные твари – то силки обчистят, то стоянку разграбят. Завалишься на зимовку в сруб – а там насрано и запасы разворованы. Вот и поохотился.

Отец собрал Круг:

– Сколько ещё терпеть? Пока они наших женщин не перепортят?

Ирмы это дело любили. Мужчин игнорировали или съедали, а на женщин устраивали облавы. Тётка рассказывала – была она девочкой, ростом чуть выше пояса. Взяли её ирмы на опушке и потащили в лес. Не били, не трогали, даже платье не успели задрали. Дикий кот их вспугнул, прыгнул с ветки на голову и утащил похитителя, а она не будь дурой и в суматохе скрылась. Бежала, говорит, бежала, пока не вышла к какому-то срубу в лесу. Открывает дверь, а там пропавшая прошлой зимой подружка. Распухла, что полежавшая лосиная туша, но вроде как живая, дышит. Глаза выпученные, слёзы катятся, а ничего сказать не может. И под кожей что-то шевелится, будто головастики резвятся. Заорала тётка и побежала до самого дома. Зареклась в лес ходить.

Братья заворчали.

– Это чужая земля, – сказал вождь. – Посмотри на карту!

Мужчины сгрудились над столом. Так как я был ещё молокососом, то наблюдал издалека. Но расстеленную карту и так знал, чай не последний дурак в городе. Нанесены на карту все охотничьи угодья и владения племён. Горы – это наши земли. Море отнесено к доростам, поля у кочерегов, а леса – эльков.

– Эльки вымерли, – заметил отец. – Лес наш.

– Чужаки сказали, что лес для ирмов.

– С каких пор мы стали слушать чужаков?

Круг заревел от ярости. Вождь послушал крики, покачал головой, да и умыл руки. Мол, раз такой умный, теперь ты вождь. Сам разбирайся! Отец ещё раз посмотрел на карту и пообещал братьям:

– Мы их всех сожжём.

Отец собрал сорок копий и ушёл в лес. Охотятся на ирмов только днём, пока они вялые. Ночью ирмы преображаются и сами становятся охотниками. Отцу повезло – мало того, что вернулись без потерь, так ещё и с двумя десятками отрезанных ушей. Видный трофей. Чем больше на поясе ушей, тем сильнее уважают. Но радовались мы недолго.

В город без приглашения прибыли чужаки, причём никто не знал, как они обошли засеки и ловушки. Мы видели их впервые на своей земле. Все чужаки разные – маленькие, высокие, худые, плотные, рыжие, темноволосые, блондины, но, в основном, белокожие, как мы. Их роднила только одинаковая форма и презрение в глазах. Чужаки говорили на языке кочерегов, первого покорённого ими народа.

– Вы пересекли границу, – с неудовольствием отметил чужак. Он был старше своих спутников и заметно слабее, да ещё и седой. А у нас всё просто – кто сильнее, тот и вождь, а слабакам на Круге и слова не дадут, не то, чтобы позволить командовать.

– Мы выслушаем эльков, если они возмущены, – усмехнулся отец.

– Это земля ирмов.

– Когда боги делили землю, ирмов и в помине не было.

– Теперь мы боги, – заявил чужак.

– Для бога у тебя слишком маленький член, – усмехнулся отец и нетерпеливо стукнул копьём. Мол, проваливай, пока цел. Чужаки предпочли не обострять и попятились. Братья улюлюкали им вслед. Никто, даже самозванные боги не устоят перед чака!

Я проследил за незваными гостями. За окраинами города с неба спустился огнедышащий дракон и унёс чужаков, оставив после себя выжженую землю. Никто, кроме отца не поверил моему рассказу.

– Бабушка всегда говорила, что у меня гадкий язык, а в голове пусто, – признался он. – Но что сделано, то сделано. Если это и впрямь новые боги, то, по крайней мере, они боятся копий.

На следующий день нас разбомбили. Били по окраинам – выжгли ямы с зерном, убили половину отары, спалили лесопилку. Не обошлось и без смертей, бабулю нашу придавило бревном, не видно ни головы, ни туловища, только ноги торчат. Ну, вытащили, похоронили, вспомнили былое на поминках, помолчали.

Так началась война. Вождь повторил вылазку в лес и нас вновь обстреляли. На этот раз сровняло с землёй три жилых дома с семьями. Это сейчас мы знаем, что это были бомбы, снаряды или ракеты. А тогда думали, что какая-то магия.

– Видал, как дрессируют, – наедине объяснил мне отец. – Будто строптивую собаку. Ну это они зря, не на того напали. Чака можно убить, но не прогнуть.

Нам отчаянно не хватало видимого противника, да и кровь проливалась только с нашей стороны. Долго так продолжаться не могло. Отец отправил часть детей и женщин на время к соседям, благо мы дружили, и созвал Круг.

– Чужаки не ведают чести, с ними нельзя договориться! – объявил он. – У них кишка тонка выйти лицом к лицу, поэтому они и прячутся за облаками. Но если чужаки так радеют за леса, то это неспроста. Может, они в родстве с ирмами, не знаю. Или это их сучьи дети! Во всяком случае, что-то общее точно есть! Мы не можем навредить чужакам, но способны истребить ирмов.

Братья завопили боевую песню и застучали копьями, вкладываю всю силу. Так началась священная война до конца, нашего или чужаков. Больше никаких полумер и компромиссов.

– Время пришло, – заявил отец и потрепал мою щёку. – Больше не спрячешься за юбкой матери.

Вождь посвящал молодняк вроде меня в мужчины. Воины встали полукругом, ритмично постукивая копьями. Под их смех мы – бесправные щенки – получали имена.

– Ворона! – объявлял вождь, посоветовавшись с братьями. – Сыкун! Молчун! Шатун! Хмурый!

Подошла и моя очередь. Я судорожно припоминал свои проступки. Только бы не Шептун или Дерево!

– Кулак! – выкрикнул вождь и я выдохнул.

Дома он ухмыльнулся:

– Неплохо, когда отец вождь? Смотри, дальше всё зависит только от тебя.

Имя – это не табличка, прибитая гвоздями. От заслуг зависит. Раньше-то отца Болтуном звали, а теперь – Вождь.

Последним имя получил мой приятель. Я мог сравниться с ним только в силе, уступая как в сообразительности, так и широте кругозора. Братья долго совещались, выбирая подходящее прозвище.

– Змей! – наконец, произнёс отец.

Люди зашептались. Странное прозвище – не позорное, но и не лестное. Никто не любит змей. Змеи заползают в постель и выставленную на улице обувь, жалят в гневе, но при этом хитры и ведают секреты тёмных.

– Теперь вы братья! – заявил вождь. – Чака стали больше!

Мы танцевали, пили, боролись на поясах, обсуждали былое. Шатун вспомнил, как с Сыкуном стащили со стола пузырь с брагой и выхлебали на двоих. У Шатуна мозги переклинило, и он ушёл в соседний город искать невесту, а Сыкун заполз под крыльцо и обмочился. Будучи щенками, мы постоянно жаловались на деспотизм старших, но на деле словно сыр в масле катались. По малолетству нам всё сходило с рук. Теперь придётся отвечать за поступки, соответствовать суровым идеалам Чака. Мы пойдём в лес за ушами, обзаведёмся семьями, разведём боевых псов… Кто-то умрёт, а кто-то сменит вождя и круг замкнётся.

Змей сидел в стороне от празднества. Я подошёл, покачиваясь от выпитого.

– Обиделся что ли?

Он приложил палец к губам и указал на небо. В небе кружила маленькая звёздочка.

– И что? – спросил я.

– Звезда всегда появляется перед обстрелами.

Я даже немного протрезвел. Что-то действительно кружило над городом. Так вот откуда взялось всезнание чужаков! Всё это время они подглядывали за нами.

– Скажу отцу.

Змей кивнул.

– Чужаки используют наречие кочерегов, – продолжил приятель. – Означает ли это, что они живут за лесом?

– А тебе-то какое дело, где они живут? Мы всё равно им навредить не сможем.

– Давным-давно у рыбаков воровала улов хищная птица. Она летала достаточно высоко, чтобы её нельзя было сбить из лука, и не теряла бдительности. Рыбаки просто привыкли терять определённую часть улова и не обращали на птицу внимания, пока не наступили голодные годы. Один мальчик заявил, что знает, как защитить улов. Птица гнездилась на прибрежных скалах. Мальчишки, способные подняться на самый верх, в сезон просто разоряли гнёзда, и птица вымерла.

Даже пьяным, я оценил хитрость приятеля. Он получил правильное имя.

– Мы не можем сражаться со звёздами, – объяснил Змей. – Зато способны разорить их гнёзда.

В ту ночь нас действительно разбомбили. Сгорел свинарник и визги обгоревших животных переполошили спящий город. И хоть на этот раз обошлось без жертв, старшие братья ходили чернее чёрного. Ещё пара обстрелов и нам нечего будет есть.

Утром Змей взял слово. Он предложил устроить рейд за лес. Вождь план не одобрил:

– Вас сожрут ирмы.

– В последнее время, число ирмов здорово поубавилось. Мы проскочим…

– Мы? Я никуда не пойду.

Змей обвёл рукой друзей-одногодок и меня, в том числе. Я вздохнул, понимая, что отец никого не отпустит.

– Ваши копья понадобятся здесь.

– Ни один, даже самый сильный человек, – заявил Змей. – Не пронзит копьём облако. Чужаки неуязвимы, пока кружат в небе словно птицы. Но даже самым сильным птицам необходимо где-то гнездиться.

Вождь нетерпеливо топнул. Он уже знал задумку Змея из моего пересказа.

– Дадим мальчику набить свои шишки, если он так просит! Но ради пробы сил, глупо терять новых братьев. Пусть идёт один, если так хочет!

Отец меня действительно не отпустил, хоть я и рвался поквитаться за наших. Змей ушёл и сгинул. Его мать потеряла надежду дождаться сына и устроила похороны. Я был на могиле приятеля и при всех поклялся отомстить.

Но через месяц Змей неожиданно вернулся. Он сильно исхудал от походной жизни и на лице прибавилось морщин. Да и глаза у него как-то повзрослели, будто прожили несколько жизней. За плечами приятеля висело необычное копьё – короткое, толстое и без наконечника.

– Это карабин чужаков, – сказал Змей, перехватив мой взгляд. – Вечером покажу.

До вечера мы, конечно, не дотерпели, насели с расспросами. Вождь созвал Круг.

– Карабин для чужаков что-то вроде копья, – пояснил Змей. – С его помощью бьют много дальше, чем из самого мощного лука.

Он приложил карабин к плечу, упёрся, и вдруг блеснула вспышка и раздался гром! Уши заложило, а с неба посыпались обломки.

– И что? – невозмутимо спросил отец. Он даже не вздрогнул. – Это какая-то игрушка?

– Теперь нам есть из чего сбивать блуждающие звёзды, – сказал Змей и повторно выпалил в стену амбара.

На широкой доске образовалась глубокая дырочка с засевшей внутри металлической каплей. Мы ахнули от изумления. Хорошенькая игрушка! Подумать только, что она сделает с человеком! Братья одобрительно заворчали.

– Я нашёл место, где прячутся чужаки. Они не ожидают нападения, поскольку ещё не встречали достойных противников. Мы получим столько карабинов, сколько захотим.

Отцу эта затея не понравилась, но он не мог пойти против братьев. Круг единогласно решил бить врага на его территории. Вождь объявил праздник в честь возвращения Змея. Мы напились и запели боевые песни. Пришли наши сёстры и боевые подруги. Молодёжь танцевала, а самая красивая девушка на свете – Луна – надела венок на голову Змея. Сердце будто стеклом резануло. Луна мне и самому нравилась. У неё широкие бёдра, крепкие руки-ноги, волевой профиль. Хорошая будет жена – выносливая и сильная.

Вообще, венок – это вроде как признание. Я бы на месте Змея от счастья прыгал, но приятель остался холоден. Луна вспыхнула и убежала. Я погнался за девушкой, но быстро потерял во тьме… Неудивительно, что она положила глаз на Змея. Он умный и герой каких мало, но ведь я тоже ничего!

В следующий поход вызвалось куда больше охотников и Змей уже сам выбирал участников. Он всегда отдавал предпочтение ровесникам.

Отец подозвал меня напоследок.

– Слышал, что ты идёшь. Будешь моими глазами.

Я пожал плечами. Не сердится и то хлеб. И всё же – услуга за услугу. У меня оставались вопросы.

– Отец… ты никогда не думал о мире с чужаками?

Он нахмурился и, казалось, был близок к тому, чтобы меня ударить. Чака никогда не сдаются и идут до конца.

– Если чужаки так расстроились от войны с ирмами, то что случится, когда мы отберём их копья?

– Пролитую воду не вернуть обратно, – буркнул отец. – Иди уже и не забивай себе голову! Кулаком бьют, а не думают!

Голова и впрямь никогда не была моим сильным местом.

Из города вышло почти два десятка копий. Шатун, Молчун, Грызун, Бегун… все друзья по ватаге. Вместе охотились, спали в зимовье, подглядывали за девками, тайком варили брагу… Змей был молчалив и сосредоточен.

– Кулак! – подозвал он на привале. – Умеешь хранить тайны?

Лучше бы я признался, что нет. Мне следовало пересказать отцу разговор. Но я жаждал заполучить карабин.

– Много ли шансов у человека в одиночку пересечь лес и победить чужаков? Твой отец отправлял меня на верную смерть.

Я должен был возразить, что Змея никто не заставлял и это его собственный выбор. И снова я промолчал.

– Но мне повезло найти куда большую ценность, чем эта игрушка. Забирай – дарю!

Я едва не расплакался от счастья и часто бормотал слова благодарности. Змей ухмыльнулся, мол, ты чего.

– Её зовут Искра и она поможет изгнать чужаков.

– Её?

– Скоро вы познакомитесь.

Мы долго бродили по дебрям, избегая лесных прогалин и прислушиваясь к звукам винтов в небе. Пришлось обходится без огня на стоянках. Ирмы чуяли дым почище любой собаки.

А потом Змей привёл отряд к неприметному срубу, оплетённому ветками. Домик настолько сливался с зеленью, что я бы гарантированно прошёл мимо.

– Искра! – Приятель постучал в дверь. Дверь открыла невысокая девушка.

Моё сердце остановилось. Прежде я считал Луну самой желанной женщиной на свете. Меня привлекало сочетание силы и красоты. В Искре тоже была сила, только иного характера. Её создавали не ради дружбы, семьи, тяжёлой бытовой работы или великой любви. Тёмные породили эту женщину, чтобы править. У меня перехватило дыхание, я даже не смог как следует рассмотреть лицо. Белоснежная кожа без изъяна, пронзительные голубые глаза. Она будто видела меня насквозь, читала мысли, потаённые желания и я ей сразу не понравился. Чужеземка поочерёдно всматривалась в каждого брата, пока не остановилась на Змее. Мельком, будто стесняясь, я оценил гибкий стан девицы, прямые ноги, платиновые волосы, ниспадающие на плечи.

Искра просто не могла быть человеком. Откуда здесь люди? Ирмы всех давно съели. Приятель на свою беду повстречал лесную ведьму. Лучше бы я её тогда пристрелил, ведь она оказалась из эльков, вымершего, как все считали, народа. У эльков все женщины ведьмы, а мужчины бессловесные рабы без сердца и души.

Змей сразу потерял голову. Целую вечность они, не отрываясь, смотрели друг на друга. Искра так и не проронила ни слова, да я и вообще не слышал, чтобы она разговаривала. Нехотя, с явным трудом, Змей оторвал взгляд:

– Здесь безопасно, отдыхайте спокойно! В доме припасы. Можно развести огонь и обогреться.

Отдыхать спокойно? Да я и так никого не боялся, даже лесной ведьмы! Ведь Чака – это величайшие воины в истории. Мы сами кого угодно тронем! Вот получим карабины, по две штуки на брата и перебьём чужаков. Вырежем ирмов, сбросим доростов в морскую пучину, где им, проклятым, и место, посмеёмся над немощью кочерегов. И чтобы каждому брату по лесной ведьме…

Вечером, когда братья уснули, я прокрался к ведьме, сам не зная зачем. Искра сощурила глаза при моём приближении. Меня будто из ведра окатили! Она же ведьма! Вырежет моё сердце и заменит камнем… Ну уж дудки! На свете полно прекрасных женщин и даже если Луна мне откажет, я не останусь одиноким. Нет, я не настолько глуп, чтобы играть с огнём!

Утром Змей раскатал на полу рулон серебристой плёнки, толстой и мягкой на ощупь.

– Плёнка ослепит датчики. Чужаки редко полагаются на свои глаза.

– Тебе-то откуда знать? Это ведьма сказала?

– Не называй её так!

– А как называть?

Он схватил меня за шиворот, я перехватил руку. Мгновение мы мерялись силой, а потом разом отпустили. Не время и не место ссорится, тем более из-за женщины.

– Искра последняя из племени, – глухо произнёс Змей. – Чужаки поймали её с мужем в лесу и держали в клетке. Ставили опыты, пытали. Она сбежала и поклялась отомстить…

– Это её месть, а не наша.

– Но ты же получил свой карабин? Поверь, это только начало! Будут у нас и броневики, и летающие драконы. Всё получится, пока Искра с нами!

Лучше бы отец пошёл с нами, он-то знал, как поступить с ведьмой. Но я никогда не был силён в дипломатии. От мыслей у меня всегда болела голова. Вот подраться – другой разговор!

Ведьма привела отряд к стойбищу чужаков. Маскироваться они умеют – завесили свои домики тканями, меняющими цвет под окружение. Если что и выдавало убежище, так разве что металлические конструкции и периодически поднимающиеся блуждающие звёзды.

– Вернёмся ночью, – прошептал Змей.

Бедолага совсем ошалел от ласки. Ведьма постоянно гладила его плечи, прижималась. Мы встретились с ней глазами, и я усмехнулся, оскалившись. Я тоже видел её насквозь.

Ночью мы действительно вернулись. Вокруг был мрак и лишь на границах стойбища светились точки.

– Это глаза, – пояснил Змей и размотал плёнку. – Но их несложно обмануть.

По его приказу мы обтянулись плёнкой с головы до ног. Змей пополз первым, подавая пример… Так мы очутились в стойбище. Это оказалось куда легче, чем охотиться на пугливых горных коз. Внутри здания, перед многочисленными, светящимися в полутьме экранами, дремал охранник. Я обхватил его за шею и немного сдавил, передавив гортань. Он, конечно, засипел, побарахтался, но ничего поделать не смог, лишь штаны намочил.

Остальные чужаки без задних ног дрыхли в койках. Взяли их в одних портках. Я смеялся, рассматривая бледные тощие тела. И этих слабаков мы боялись?

Змей не соврал – все получили новое оружие. Помимо карабинов в стойбище хватало и других чудес. Чего стоили светильники, работающие без масла, источники воды в маленьких трубах, ботинки с металлическими носками… Больше всего мне понравились ящики с блуждающими звёздами разных размеров и назначений.

Теперь мы слушали Змея словно он уже был вождём. Он приказал согнать чужаков в одну комнату. Голые, обчищенные до нитки, чужаки тряслись на полу за свои жалкие жизни. Ведьма стояла за плечом Змея и улыбалась. Она буквально наслаждалась их страхом.

– За нас дадут огромный выкуп! – пообещал их старший.

Он был слабый и совсем старый. Совершенно непонятно, почему чужаки его слушались. Чака бы не стали. Своих стариков мы забиваем в голодные годы, чтобы не переводить на них зря еду.

– Как этим пользоваться? – спросил Змей, показав на коробки с блуждающими звездами.

Пленники решили поиграть в молчанку. Уважаю! Тогда Змей отрезал старшему мочку уха. Чужак застонал, прижав рану ладошкой. Мы громыхнули смехом при виде его потемневших штанов. Ведьма переглянулась со Змеем. В их глазах не было ни капли жалости.

– Кровь, – задумчиво проговорил Змей. – Значит, не такие уж вы и каменные, как хотели казаться. Я продолжу задавать вопросы и, если не получу ответ, отрежу новую часть тела. Когда резать станет нечего, тебя заменит следующий по старшинству. Нам некуда торопиться, до рассвета много времени.

Это была кошмарная ночь. Чака не пытают. Мы можем вздёрнуть, закопать живьём, забить камнями, истыкать копьями или утопить в мешке, но пытать – никогда! Чака не нелюдь, вроде доростов. Вот те – мясники от мала до велика. Как рождаются, сразу ищут кого бы замучить. Короче, ведьма совсем задурила приятелю голову! Но надо отдать должное – Змей добился желаемого. Старший чужак сдался. К тому моменту он потерял ухо и указательный палец.

Я разузнал про бомбы и блуждающие звёзды и быстро ушёл, а Змей остался. Приятеля интересовало всё – откуда берутся чужаки и их отношения с другими племенами, как летают по небу, ориентируются на местности, общаются, думают… Бесполезная скукота! Чтобы выпустить врагу кишки, не обязательно вызнавать его родословную!

В общем, я забрал полуголого доходягу, признавшегося, что он оператор блуждающих звёзд. Мы немного поколдовали с настройками, нагрузили звезду взрывчаткой и отправили по координатам другого стойбища. Ох и здорово же там бахнет!

К рассвету мы закончили с делами – вымели всё мало-мальски ценное и сложили в рюкзаки.

– А с этими что? – спросил Шатун. На его поясе висело отрезанное ухо чужака.

Я бы нагрузил пленников трофеями, чтобы не оставить здесь ни гвоздика, а после выменял на оружие. Но у ведьмы оказались совсем другие планы…

– Ирмы разберутся.

Ирмы? Было темно, хотя до восхода солнца оставались считанные минуты. Ведьма стояла на границе леса. Внезапно заросли зашелестели. Я увидел множество невысоких тварей с огромными чёрными глазищами и безволосыми головами. Ирмы! Именно этих тварей собирался истребить отец.

Братья вскинули карабины, но Змей предостерегающе поднял руку. Ирмы поочерёдно подходили к ведьме, кланялись и целовали ноги повыше колена, поднимаясь всё выше и выше, после чего становились рядом. Меня передёрнуло от омерзения.

– Уходим! – приказал Змей. – Мы здесь закончили.

Ведьма засмеялась. При звуках её смеха ирмы бросились в домик, где мы оставили пленников. Я услышал душераздирающие крики и ускорил шаг… Даже чужаки не заслуживают такой смерти.

К сожалению, ведьма догнала нас на обратном пути. Лучше бы она и дальше миловалась со своими уродцами. У, гнилая порода! Но, по крайней мере, рядом с ведьмой, мы не опасались нападений ирмов.

Нас вышел встречать весь город, ещё бы – не с пустыми руками пришли. За моими плечами висело сразу три карабина и рюкзак, полный патронов и тряпья. На поясах позвякивали жетоны с шей чужаков. Девушки многообещающе улыбались, но меня интересовала только Луна. Луна выскочила из толпы к Змею и, увидев тискающую его ведьму, попятилась. Сразу всё поняла.

Женщины развесили фонарики, украсили стены венками и развели костры. Старики жарили мясо и не припоминали столь удачного похода со времён пробуждения. Ритмично постукивал барабан, озорно пищали дудки, пробивала на слезу флейта. Старухи пели хором о павших героях и не дождавшихся их жён. Суетились дети, алчно посматривая на оружие.

Вождь хмуро взирал на то, как молодые братья скандируют имя Змея и объявляют его первым героем. Ведьма ему тоже не понравилась.

– Кулак! – подозвал отец. – Что там случилось?

В своём рассказе я умолчал только об ирмах. Мне было стыдно, что чака опорочили себя временным союзом с тварями.

– Чужаки так просто это не оставят, – напророчил он.

– И что? У нас будет чем их встретить. Разве ты не этого хотел?

Отец нетерпеливо дёрнул плечом. Мол, иди, дурак! Пей, гуляй!

На площади кружили пары, и даже холодный к развлечениям Змей танцевал с ведьмой. Она сплела венок по нашему обычаю и надела на его голову. Он поцеловал в ответ и накрыл своим плащом. Теперь они муж и жена. Поженились и многие из молодых братьев, пользуясь обретённой славой. Разве что Шатун громогласно объявил, что не свяжется с женщиной, пока не срежет триста ушей. Я тоже остался один. Меня интересовала только одна девушка на свете.

Я подошёл к Луне. Она сидела на краю обрыва. За спиной светили фонарики, трещали угли, в небо поднимались искры и терялись на фоне бесконечных звёзд. Братья и сёстры пели, переговаривались, хвастали и любились. А она совсем одна в тишине и на холоде. При моём приближении Луна утёрла слёзы.

– Чего тебе?

– И что дальше? Всю жизнь сожалеть? Мир такой, какой есть, а не такой как хочется.

– Да знаю я!

Змей просто слепой дурак! Каменный болван! Ну разве можно первой красавице на свете предпочесть безумную чужеземку? Ведьму? Она же с ирмами миловалась!

– Пойдёшь танцевать?

– Пойду.

Мы кружили на площади и мне хотелось, чтобы вечер никогда не кончался. Я – герой и победитель, обнимаю первую девушку города и у нас всё впереди…

Утром пожаловали чужаки. Держались они уже не так развязно, как в первый раз. Походили по городу, внимательно рассматривая наше новое оружие и тряпки. От их глаз не ускользнули даже жетоны на моём поясе.

– Вождь, – сказал их старший. – До сих пор мы закрывали глаза на ваши шалости, но всему приходит конец.

Отец молча отвёл чужаков к выжженным окраинам. На месте амбаров и коровника остались чёрные пятна и груды мусора.

– Хотели ли бы – уничтожили! – ничуть не смутился чужак. – Мы гасим и зажигаем звёзды по собственному желанию. Пересекаем половину звёздного неба в мгновение ока. Что для нас ваша деревушка?

Отец молчал, сохраняя спокойствие. Братья сжимали копья и карабины побелевшими пальцами.

– Но мы забудем старые обиды и начнём заново, – предложил чужак. – Если вы и пойдёте навстречу. Выдайте всех участников преступного нападения, и мы в расчёте.

Вождь бросил взгляд на Змея и его лицо просветлело. Но потом отец посмотрел на меня. Я ведь тоже был в отряде.

– Ты ошибся, чужак, раз вздумал торговаться, – произнёс вождь. – Чака воины, а не презренные торгаши. Хочешь мира? Просто протяни руку! Сейчас, без условий!

Но чужак жаждал мести, а не мира. Он ушёл, обронив напоследок:

– Вы ещё пожалеете.

Утром в город прибежали пастухи с дальних пастбищ с тревожными вестями. Оказывается, со стороны леса шла колонна броневиков. Скоро они достигнут города. Мы не успели организовать оборону. Небо заполонили блуждающие звёзды. Они кружили над городом, сбрасывая зажигательные бомбы. Мы стреляли в воздух, но их было слишком много. Всё заволокло дымом пожарищ. Вождь приказал уходить, а сам со стариками остался прикрывать отступление.

– Есть и другой выход, – заметил Змей.

– Вот им и воспользуешься, когда станешь вождём, – оборвал отец.

Напоследок мы встретились глазами. Мать отказалась расставаться с отцом и молчала, чтобы не смущать меня. Больше я никогда её не видел и старался не вспоминать, потому что боль утраты буквально разрывала сердце.

– Зачем? – спросил я.

– Разве ты маленький, что до сих пор не понял?

Опять эта старая песня о внутреннем понимании долга. Чтобы быть чака недостаточно просто родиться. Важно делать, что должно.

Змей раздал половину взрывчатки детям. Уходя, мы слышали одиночные взрывы и беспорядочную стрельбу.

– Что ты сказал детям?

Змей лишь ухмыльнулся.

Нам было некуда податься. Стада рассеяны, припасов минимум. Я полагал, что мы вольёмся в состав соседей, но у Змея было своё видение. На привале он взял слово:

– Разве этого хотели предки? Чтобы мы как бедные родственники пресмыкались перед соседями в надежде на место за столом? С новой силой нам не придётся унижаться. Нет, это соседи почтут за честь породниться с нами!

Я не спорил, он всё равно умнее меня, тем более на его стороне ведьма. А за меня был только отец. Вечно суровый и немногословный для меня и такой щедрый и весёлый к друзьям. Думаю, по-своему он любил меня, просто хотел сына получше. И ещё была мать. Я стёр костяшки об шершавое бревно, лишь бы не разрыдаться.

– Вождь! Вождь! – кричали братья.

Луна коснулась плеча и объяснила, что я обязан поддержать приятеля. В пути она согласилась стать моей женой и уже смело командовала. Нрав у неё суровый…

Соседний город мы захватили, если называть вещи своими именами. Чтобы сохранить лицо, местный вождь предложил Змею побороться на поясах и проиграл.

– Зачем так рисковать? – удивился Бегун. Он был похож на меня, в смысле, тоже недалёкий. – А если бы он выиграл?

Шатун расхохотался и сделал вид, что стреляет. Местный вождь всё правильно понял.

К сожалению, чужаки не оставили нас в покое. Их армия шла по пятам за нами. Мы подчиняли соседей и тут же уходили. Сегодня ночуем в тёплой постели, завтра ютимся в пещере, а то и вовсе под открытым небом. Число братьев постоянно увеличивалось. Одни шли за Змеем из желания получить оружие, а другие из долга. Ведь кто, кроме него мог остановить чужаков?

Змея боялись, любили, уважали, но я не мог разобраться, кто он лично для меня? Друг детства, брат по оружию или конкурент? Я и сам мог стать вождём, пусть и не таким великим. Мне не нравилась походная жизнь, да и война, если она длится больше недели. Я хотел осесть вместе с Луной и растить детей. Но Змей лишь посмеялся над моими желаниями:

– Ну, осядешь ты, хорошо. Сколько пройдёт дней, прежде чем чужаки заберут твой дом? Изнасилуют жену, продадут детей? Кочереги хотели с ними мира и потеряли землю. С нами будет тоже самое, если не сражаться. Если сейчас их не изгнать, то уже никогда не получится.

– Это твоё собственное мнение? Или ведьмы?

– Не называй её так, у Искры есть имя! Без Искры мы бы давно перемёрли с голоду от того, что чужаки убили весь скот. Напомню, это не я начал войну! И даже не твой отец. У нас изначально не было выбора. Ты думаешь чужакам было дело до тех тварей? Им нужен повод, чтобы отобрать землю. И что теперь? Хочешь сдаться и положиться на честное слово? Вот только чужаки не соседи, не доросты или кочереги. С ними нельзя договориться. Да и зачем им договариваться, если они верят, что раздавят нас одним пальцем?

– А они могут?

– Вот это мы и проверим.

Я нахмурился. Неужели он пожертвует целым народом ради проверки? Это точно осознанная необходимость?

Я всё чаще сомневался в поступках и словах вождя. Нет, сам-то Змей мудр и герой, но что, если ведьма просто заморочила ему голову? Луна всегда поддерживала вождя. Это вызывало во мне тайную ревность. Может, она до сих пор любит Змея? При этих мыслях я до боли в суставах сжимал кулаки и старался забыться в рутине.

Как-то мы поймали пленного. Броневик подорвался на мине, водителя убило на месте, а его напарника контузило. Шатун вытащил трясущегося пленника из груды раскуроченного металла и бросил перед вождём.

– Я всё расскажу, всему научу, – бормотал чужак. – Я за вас, за вас! Я не виноват, никого не убивал, просто механик.

У меня было о чём его расспросить. Как оседлать дракона и парить в облаках, видеть чужими глазами, говорить с теми, кого не видишь. Но Змей меня даже близко не подпустил. Вождь тихо переговорил с механиком и даже погладил того по голове. Пленник едва не запрыгал от счастья.

– Что ты ему сказал? – хмуро спросил я.

– Что скоро он вернётся домой.

Разумеется, домой он вернулся холодным. Шатун свернул ему голову, а после мы вызвали помощь по рации чужаков и установили растяжки у тела.

Но чем больше мы убивали чужаков, тем больше их увязывалось вслед за нами. Небо постоянно гудело от блуждающих звёзд и пролетающих драконов. Мы отступали и отступали, пока не достигли бесплодных высокогорных районов. Здесь не на кого было охотиться, а наши стада повыбили. Беды следовали одна за другой. Чужаки подкупили доростов. Эти вырожденцы перекрыли снабжение с моря. Чтобы раздобыть провиант нам приходилось чаще нападать на чужаков, но враг быстро учился и фокусы с плёнкой больше не увенчивались успехом. Кроме того, враг знал о наших перемещениях и беспокоил обстрелами. В отряде оставалось всё меньше знакомых по детству лиц. Подорвался на мине Бегун, убили Молчуна. Сыкун с голодухи сожрал не те грибы и помер.

– Разделимся! – решил Змей. Он разложил на камне подробную карту и ткнул пальцем в наши исконные владения. – Кулак, вернёшься за подкреплением, а мы прорвём блокаду доростов. Встретимся в убежище, если выживем.

С вождём не спорят. Я попрощался с братьями, поцеловал на прощание Луну и ушёл с горсткой людей. Так мне повезло вернуться в родной город. Он, конечно, произвёл гнетущее впечатление – ни одного целого дома и тишина, даже собаки не гавкают. Изрешечённые осколками стены, груда ржавого хлама в котловане, выжженные пятна, выделяющиеся на фоне высокой травы. И всё же даже здесь была жизнь.

Навстречу вышел старик и молча поманил за собой. Часто оглядываясь на небо, он увёл нас в подвал, где и ютился. Жил старик крайне бедно. Соломенные полати, бочки вместо мебели, натасканный с поверхности мусор.

– Зачем ты остался? – спросил я.

Старик посмотрел на меня как на дурака и ничего не ответил.

– Куда ушли остальные?

– А кроме вас никто не ушёл.

Старика будто прорвало, он бесконечно жаловался, трепался про чужаков и моего отца. Наговорившись, старик отвёл нас на кладбище. Убитых закопали в общей могиле. Я пытался вспомнить лица тех, кто остался. Отец, мать…

– Когда вы ушли, был бой и наш вождь погиб в числе первых, – рассказал старик. – В город прибыли броневики с пехотой. Чужаки забрали мужчин из тех, кто не успел убежать, а потом вернулись за женщинами. Кто-то нацепил на собак бомбы и надоумил бросаться под колёса. Тогда земляне…

– Что за земляне?

– Небесные люди, чужаки. Тогда земляне перестреляли всех собак. Но взрывы продолжились. Дети… заменили собак. Тогда чужаки убили и их.

И кто надоумил собак бросаться на броневики? Змей, конечно! Кому бы ещё это пришло в голову? Но дети… дети, это перебор. Тогда ясно почему чужаки нас преследует. Это что-то вроде кровной мести.

– И куда они забрали мужчин?

– Наверное, к себе на небо, не знаю. Никто не вернулся. Меня бы тоже забрали, но я притворился мёртвым и спрятался под обломками.

Стало понятно, что пополнения не будет. Набирать братьев просто неоткуда. Нам больше некуда возвращаться.

– Мы уходим, старик. Присоединяйся, если хочешь. Но не взыщи – обуза нам не нужна, тащить не станем.

Старик не задумывался.

– Я ещё могу быть полезным.

Мы скрытно передвигались, избегая открытых пространств. Не хватало, чтобы чужаки перехватили нас на марше. Все были измучены переходом. У нас осталось мало патронов, которые мы берегли как зеницу ока. Дошло до того, что охотники вновь добывали дичину стрелами и копьями. И всё же отряд постепенно увеличивался. Из союзного городка к нам присоединилось несколько стариков с ребёнком. Старики спрятали ребёнка в подвал, пока жителей расстреливали с броневиков.

Утром я заметил блуждающую звезду. Она была почти невидима на фоне солнца.

– Подъём! – скомандовал я. – Нас заметили.

Солнце отчаянно мешало прицелиться, и я попал, только расстреляв всю обойму. Теперь у нас чужаки на хвосте и балласт из стариков и детей.

Мы идём вереницей, шагая вдоль скал по неприметной тропке. Внизу пропасть, над головой пики, покрытые снежными шапками. Куда ни посмотри – сплошные камни, жрать нечего. С непривычки не хватает воздуха, да и холодно. Сильный боковой ветер продувает до костей. Зато через камни не пройдут транспорты чужаков, да и блуждающих звёзд нет. Зато в долине распускаются огненные цветы. Бьют по старой стоянке, а заодно и гвоздят предполагаемые пути отхода. Но мы уходим вверх, где постоянные ветра и снег, в старое убежище чака, где наши предки пересиживали вторжения ирмов.

Я оборачиваюсь, чтобы проверить отстающих. Может, отряд Змея уже разгромили и это всё, что осталось от чака – десяток старых развалин, ребёнок и пять братьев. Даже Шатун устал, чего говорить о стариках. Ребёнок вот-вот упадёт и его бросят. Такие уж у нас нравы: выживем – новые родятся, а станем трястись над каждым слабаком, все сгинут. Но даже старики держатся. Мы выстоим, справимся любой ценой, ведь чака никогда не сдаётся.

Вход в убежище подозрительно чистый – камни растащены в стороны, заметны свежие следы жизнедеятельности. Отправляю Шатуна на разведку. Он быстро возвращается:

– Наши!

– Что они тут делают?

– Тоже прячутся от чужаков.

Наши – это хорошо, в смысле, что не чужаки. Но запасы ограничены, лишние рты не нужны. На всякий случай, говорю братьям приготовиться к худшему.

Само убежище это пещера с замаскированным входом и укреплёнными балками переходами. Оборудованный очаг, немного провизии, чтобы пересидеть вторжение, одеяла, запасы угля. Заходим – внутри три семьи без детей. Вижу знакомые лица, все из неприсоединившихся соседей. Таких можно и в расход, если понадобится. Нечего с ними нянчиться, жировали, гады, пока мы кровь проливали!

– Чака превыше всего! – гаркаю. Они вздрагивают и отворачиваются. – Я – Кулак, правая рука вождя.

Мужчины молчат, опустив головы. Лица омертвевшие, безрадостные.

– Ваша война нас не касается, – наконец, отвечает какая-то женщина. Она старше меня лет на десять.

– И всё же коснулась, раз вы здесь.

– Из-за вас они убили детей.

– Из-за нас? – возмущаюсь я. – Ты совсем потеряла разум от горя? Ну, отвечай, женщина, раз уж ты единственная сохранила голос!

Чака убивают друг друга, только если это нужно для общего блага. В голодный год избавимся от калеки, старика, в зависимости от степени их полезности. Мы – народ сильных, нечего слабакам красть нашу еду.

– Чужаки, – срывая голос, говорит женщина. – Приехали в наш город. Увидели детей… открыли огонь… убили. Мы бежали, а они стреляли вслед.

И что? Пожалеть бедняжку? У нас тоже нет дома. Шатун вскидывает карабин. Он ненавидит трусов и безгранично верен вождю.

– Сражайтесь или умрите! – рычит брат.

– Вам же предлагали вступить в отряд? – продолжаю я. – Вы отказались. Всё случившее исключительно ваша вина и чужаков, естественно. Но если в вас ещё теплится жизнь, если горит огонь Чака, то присоединяйтесь! Кровь павших жаждет мести! Если же огонь потух, то к чему трепыхаться, словно бабочка в паутине? Зачем продлевать страдания, если вы и так сдались? Разве вы кочереги?

Мужчины пробуждаются из забытья, встают.

– Мы с вами.

Жму руки новым братьям, довольный, что не пришлось убивать. Отряд увеличивается. Но что за пополнение я приведу? Стариков, трусов, женщин и детей. Это и есть наш народ, больше никого не осталось. Да, мы ведём справедливую и правильную войну, но враг необорим. И чака неизбежно сгинут, как уже исчезли эльки. После нас ничего не останется. С одной стороны, это правильно. Слабаки должны умереть, а чака превратиться в легенду. Но кто расскажет эту легенду, если все погибнут?

Три дня мы прячемся в убежище, пока чужаки наблюдают за долиной. Наконец, им это дело надоедает, и они отзывают блуждающие звёзды из долины. Согласно уговору, мы возвращаемся в общий лагерь. В лагере безопасно, но тоже жрать нечего. Вокруг голые камни и снег.

Навстречу выходит Луна. У неё заметно округлился животик.

– Тебя слишком долго не было, – дразнит она, поглаживая себя.

У нас было так мало общих ночей! Обнимая, с удовольствием вдыхаю сладкий запах её волос. Змей просто слепой дурак, раз упустил сокровище! Позарился на чужестранку, да ещё и ведьму.

– Вождь тут? – спрашиваю.

Луна ощутимо напрягается:

– Только о нём и думаешь? У нас ведь будет ребёнок. Ты это понимаешь?

Понимаю ли я? Понимаю. Но не кричать же на каждом шагу. Ребёнок – это естественно, как и дыхание. Какой болван радуется дыханию?

Я сильнее прижимаю жену.

– Щекотно! Зарос как боров! Займись собой, ты мне лицо расцарапаешь! У-у-у, медведь, рёбра сломаешь, отпусти!

Нехотя отрываюсь от жены. Дела не ждут. Проверяю посты, слушаю донесения разведчиков, осматриваю запасы. Скажем так, не разжиреешь. Змей вернулся раньше меня и опять ушёл в долину. Будет взрывать транспорты, расставлять ловушки, убивать отставших чужаков. Раньше мне это нравилось. Я считал, что моё место рядом с вождём. Теперь у меня семья и собственный отряд, я больше не могу бездумно искать славы.

До меня за главного в лагере был Хмурый. Он старше на пару лет и держится особняком от братьев. То ли важничает, то ли ему так удобно. Хмурый с мрачным видом смотрит на облака под ногами.

– Ждём три дня и спускаемся, – говорю.

Хмурый пожимает плечами:

– Это как решит Змей.

– Змея нет. У тебя своей головы нет? Через три дня мы начнём жрать друг друга.

– Если Змей решил, что так надо, значит, будем жрать.

Я подтягиваю его за шиворот и прислоняю кулак к подбородку.

– Тогда молись тёмным, чтобы он пришёл. В противном случае, я потащу тебя силой.

Одно хорошо в Хмуром, он не обидчивый, в спину не пальнёт.

Два дня я милуюсь с женой, а на третий объявляется посыльный от Змея с сухпайками чужаков. Это сухопарый мужчина с чёрными волосами до плеч и крючковатым носом.

– Кулак! – хохочет он и лезет обниматься.

– Ворона!

– Кто ещё из наших остался? – спрашивает Ворона и начинает перечислять. – Змей, ты, Хмурый…

– Шатун! – говорю. – Он уже от скуки извёлся.

– Ничего, будет работёнка! Вождь всё придумал. Мы теперь, брат, чужаков в порошок разотрём.

Я перебираю в памяти лица стариков в отряде. И с этой армией Змей сотворит чудеса?

– Вытянем в долину и смоем. А вы зайдёте с тылу и добьёте беглецов.

Смоем? Чем? Змей что ли запрудил реки?

– Звучит как сказка, – говорю.

– Рядом с вождём каждый день сказка.

Да он фанатик! Как и я когда-то. Вспоминаю последнюю встречу с вождём – Змей здорово исхудал и постарел, его глаза нездорово блестели. Ведьма из него соки тянула, не иначе.

– Сделаем, что должно.

Что должно, я решу на месте. Ворона раздаёт сухпайки, немного отдыхает и уходит. Он с лёгкостью перескакивает с камня на камень и исчезает за склоном. Лучше бы его назвали горным козлом.

В ожидании перехода в последний раз возлежу с Луной. За колеблющейся от сквозняков шторкой другие семьи. Слышны приглушённые разговоры.

– Чего ты постоянно хмуришься? – спрашивает жена.

Перед иной женщиной не стоит раскрываться полностью, иначе она воспользуется твоей слабостью. Луна не такая.

– Ты никогда не думала уйти со мной?

– Куда? – Луна повышает голос. – К доростам в услужение? Чтобы сделали из меня портовую девку? Такого хочешь будущего?

Мы могли бы жить вдвоём в ледниках. Охотиться на лохматых быков, топить печь сушёным навозом. Но она засмеёт мои предложения.

– Хорошо, пусть будет, как будет, – сдаюсь я и засыпаю. Мне снится прекрасный город у моря. Белые домики, увитые плющом и виноградом, цветущие сады, розы на узких улочках. Вытащенные на песчаный берег рыбацкие лодки, сети на просушке. Здесь никогда не ступала нога чужака. Этот город только для чака...

Ждём в траншеях, прикрытых ветками и плёнкой. Над головой, жужжа, проносятся блуждающие звёзды. Периодически выползаю на утёс. Долину внизу заволокло дымом. Мерцают вспышки и запоздало раскатывается гром. Чужаки наступают. Можно догадаться, чем их встретят – волчьими ямами, рвами, минами. Цепи землян наталкиваются на засады и залегают под перекрёстным огнём. С неба бьют блуждающие звёзды и взрывами расчищают дорогу. Наши откатываются, теряя братьев. Каждая смерть – невосполнимая потеря для племени. Скоро чака совсем не останется.

К полудню громыхает так, что подо мной качаются вековые камни утёса. Горы вздрагивают от боли, обрушивая со склонов лавину из воды и грязи. Пора!

Возвращаюсь в траншеи – со мной десяток братьев и много больше женщин, старики и два ребёнка. Змей приказал идти всем. На детях пояса со взрывчаткой. Дети мелкие, неприметные, прошмыгнут куда следуют и взорвутся. От стариков меньше толка. Они тяжёлые на подъём, быстро выдыхаются. Их не жалко бросить на убой. Кто пойдёт первым, кто прикроет отход. Луна во главе женщин. Их задача вытягивать наших раненных и добивать чужих.

– Вождь назначил меня предводителем, – говорю. – Пока вождь не выберет другого, моё слово закон. Клянитесь, что сделаете, что должно! Что выполните приказ.

У чака нет нужды в клятвах, мы и так чувствуем необходимость. Но они клянутся – небом, землёй, детьми, памятью, здоровьем… Думают, что я брошу их в самое пекло. А я брошу? Раньше бы не колебался.

Спускаемся в долину. Противника просто смыло, в низинах мешанина из снесённых стволов деревьев, мусора и грязи. Брошенные броневики с открытыми люками, перевёрнутый транспорт. Но чужаки почему-то не сдаются, и перестрелка продолжается. Дальняя, противоположная сторона долины усеяна всполохами. Взрывы следует один за другим. Впервые чака нашли равного по несгибаемости противника.

– Кулак! – окликает Шатун. – Почему стоим?

Действительно, почему? Почему не идём на зов битвы? Не шагаем вслед за братом, вождём? Почему?

По вспышкам можно понять, что наших осталось мало, а новые партии чужаков постоянно прибывают с неба. Фланги Змея вот-вот охватят и сомнут. Он вынужден отступать.

Идём цепью в противоположном от боя направлении. Шатун бурчит, едва сдерживая гнев. Старики молчат, радуются каждому мгновению жизни. Дети храбрятся, чувствуя себя героями. Стараюсь не оглядываться на женщин, страшась вида Луны.

У края разлившегося болота лагерь чужаков. Их здорово потрепало потоком. Машины утопли в жиже, разворотило заборы, облепив колючку мусором. Множество палаток. Охраны нет, видимо, на Змея бросили всех. Заходим. У входа горы тел в чёрных мешках. В палатке столы с раненными, суматоха. При нашем виде чужаки в белых и синих халатах жмутся к койке, закрывая больного. Кричат, молят, угрожают. Слова бесполезны! В них нет силы, особенно, если не понимаешь. Откидываю слабаков, чтобы посмотреть кого они прячут. На койке чужак – чернокожий, с мокрым от пота лицом. Правой руки нет, вместо ноги огрызок. Он рывком поднимается и рычит, не сводя глаз. Кровь проступает через бинты.

Чёрный, без сомнения, уродлив – неправильный, чуть сплющенный нос с расширенными ноздрями, красные белки глаз, странный цвет кожи. Он рычит, бьёт себя в грудь, дразнится. Я впервые вижу истинного брата чака среди чужаков. Протягиваю руку. Может, калека и не переживёт день, но он достоин. Мы обмениваемся рукопожатиями, и калека опадает на койку. Глаза его закатываются. Меня настойчиво отстраняют от койки белые халаты. В этих немощных чужаках тоже есть немного силы. Мы научимся жить вместе.

– Главного позовите! – говорю. – Мы сдаёмся!

Шатуна приходится успокоить в висок. К брату тут же бросаются белые халаты. Для них нет разницы между своими и нашими. Шатуна перекладывают на соседнюю койку, вроде шевелится.

– Мы сдаёмся этому чёрному! – оборачиваюсь к братьям. – Вы обещали подчиняться и сделать, что должно. Сейчас необходимо выжить.

Молчание вместо ответа. Братья тоже хотят жить, но никогда не признаются. Старики благодарны. Дети не понимают, для них я опасный безумец. Женщины… не оборачиваюсь, не смотрю на Луну, чувствуя затылком её обжигающий взгляд. Она никогда не простит. Ещё бы – я величайший предатель в истории.

С наступлением темноты стрельба прекращается. Лагерь постепенно наполняется солдатами. Их здорово потрепало. Пару десятков свежих тел в чёрных мешках.

– Мы не можем здесь высадиться, – объясняет замухрышка со стёклами на глазах. Я мог бы убить его одной левой. – Придётся идти пешком.

– Хорошо.

– Вас подберут. Оденут, накормят. Надо подчиняться, выполнять все требования.

– Что потом?

Замухрышка поджимает губы.

– Скорее всего, резервация под надзором. Или переселят на равнину. Не мне решать. Но жизнь сохранят, не беспокойтесь!

Мы сдаём карабины, взрывчатку, копья и ножи. Идём в колонне, отступая из разорённой долины. Чужаки далеко светят огромными фонарями и ночью видно лучше, чем днём. Медленно, сбавляя шаг, обходим очередную пропасть на пути.

– Кулак! – слышу окрик Луны и останавливаюсь.

Она замирает на краю обрыва.

– Ты позор чака! Трус и предатель! Ты слабый. Ни одна женщина не возляжет с тобой. Ты не увидишь своих детей и род твой прервётся.

Она не даёт и слова сказать и бросается в пропасть. Я быстро возвращаюсь в голову колонны, чтобы никто не заметил мои слёзы. Чака не плачут.

Чужаки неплохо кормят, только уйти нельзя и всегда на виду. Каждый день мы бродим по огороженному проволокой лагерю, задираемся с солдатами – они все чёрные, вроде того отважного калеки. Вечером отмечаемся. Говорят, скоро выдадут бирки и погонят на работы. Говорят это охранники из доростов. Эти ублюдки куда хуже чужаков. Специально провоцируют на побег, чтобы застрелить. Но Шатун всё равно сбежал, как вылечился, да ещё и карабин отобрал.

Меня называют каким-то генералом, а вслед за этим подхватили и наши. Хороший повод лишить имени. Плевать я на это хотел! Со мной и так всё кончено.

Изучаю язык чужаков. Те ещё полиглоты – у них тысяча племён и каждое со своей речью. Слова даются тяжело, но другого занятия всё равно нет. Время от времени водят на допросы. Сижу за столом в окружении белых халатов и камуфляжных курток. Расспрашивают про убежища, подземные галереи, шахты, особенно их интересует вождь. Змея так боятся, что запрещают называть по имени. Для них он преступник. Разве вождь нарушал законы? Наши вынуждены подыгрывать. Теперь он Сын Отца или просто Сын.

– С ним была баба, – пыхтит мне в лицо из трубки молодящийся старик. Все чужаки его боятся, а мне смешно. Я ведь могу старика об колено переломать, а он даже пикнуть не успеет.

– Куда эта баба делась?

Ведьму ищут, объявляют награды за любую информацию. Но мы ничего не знаем.

– Она никогда не разговаривала с нами, – говорю. – Постоянно увивалась за вождём.

– Вождём? – повышает голос молодящийся старик. Тычет в лицо своим слабеньким кулачком. – Никакой он не вождь, а бандит.

– Как скажете, – сдаюсь я и меня отпускают.

Через две или три недели в лагерь прибывает почти сотня наших, все из отряда Змея. Я ожидаю мести или хотя бы оскорблений, но братья молчаливы и подавлены.

– А вы почему сдались? – спрашиваю.

– Вождь сказал, что всё кончено. Приказал сдаться, а сам с женой ушёл в лес.

Вполне в его стиле – сделать, что должно, но самому не сдаться. Тоже понял, что обязан сохранить народ, даже ценой позора. Жаль, что от него не отстанут, не будет у него счастливой жизни. А может он ещё поднимется, объединит дальние поселения и отомстит, что, впрочем, вряд ли. Меня это не касается – я изгнан, лишён имени, больше не чака. Совсем один, никто не назовётся моим братом. Ничто не напоминает обо мне прежнем. Война, любовь, смерть – это случилось с другим человеком, который следовал за Сыном. А нынешний я – это Генерал, наполовину чужак. Моё дело выводить отряд на построение, пересчитывать и передавать списки коменданту. Иногда мне снится прежняя жизнь, полная приключений, но, пробудившись, я понимаю, что обратной дороги нет.

Папина дочка

У Эни намечено тысяча и одно дело на сегодня. Перво-наперво хорошенько прибраться: снять паутину по углам, да и пора сменить постели, вернуть, после визита племянников, приличный вид гостевой, отмыть пролитый отцом кофе на плиту. Отец ужасно старомоден. Весь цивилизованный мир давным-давно пользуется машинами, а он до сих пор варит в турке по-турецки. По-турецки, в его понимании, это как можно больше сахара и дать три раза спасть пене. Ну, а так как отцовская голова постоянно забита всякими глупостями, вроде политики и курса акций, то обычно пена спадает прямо на плиту. По будням он за собой не убирает, некогда – его водитель ждёт. Отец ведь важный консультант по всем вопросам на свете, от количества чертей на острие иглы до молодёжной политики режима тридцати тиранов.

Эни, конечно, немного льстит быть дочкой признанного обществом специалиста, но сама она считает подобные вещи глупостью. Какая политика, если природа под угрозой? В Гренландии тают льды из-за мясоедов! Ради прихоти мясоедов содержат огромные коровьи фермы на сто кварталов. Эти коровы выделяют столько метана, что в Гренландии льды тают, чего говорить об Антарктиде. Под пастбища вырубают лес, сокращают степь, осушают болота – зелёные лёгкие планеты. А ещё киты… такие одинокие в пустом грязном море, что от тоски бросаются на отмели. Об этом и не только ей подружка рассказала, они вместе ходят на митинги. В общем, Эни не какой-то там объект сексуализации, а образованная девушка с активной жизненной позицией. Сейчас на каникулах, а потом уедет в столицу штата. Отец уговорил поступить на юриста, хотя, конечно, её больше тянуло изучать львов в Африке.

– Львы никуда не денутся, – успокоил родитель. – А вот диплом не помешал ни одному исследователю.

Юриспруденция, пожалуй, скука смертная, да и глупость изрядная. Но эта глупость обеспечит достойную жизнь, тем более, Эни привыкла к комфорту. На митингах она познакомилась с разными людьми сходных взглядов и удивилась, узнав, что далеко не все из них живут в двухэтажном особняке на зелёной улице с белым заборчиком и личным водителем. За своё будущее Эни не беспокоилась – отец уже нашёл ей место в хорошей фирме.

Столько несделанных дел, а она оттёрла только плиту. Сложная это работа – приглядывать за отцом в отсутствии мамы. Он ведь такой неприспособленный, в облаках витает, под ногами ничего не видит. А мама опять на курсах в Индии, чакры раскрывает. Как-то мама уговорила Эни поехать вместе и это были худшие две недели в жизни. Для духовной страны Индия оказалась слишком шумной и грязной. Да и зачем так далеко ехать, если один мудрец сказал, что у всех людей есть всё от рождения и надо только вспомнить? В соседнем округе ашрам не хуже индийских, только с кондиционером, чистыми спальнями и торговым молом через дорогу. Всего-то два часа езды.

Эни автомобили не любила. Вредоносные выхлопы, экология, все дела. Но если вместо бензина в жилах машины течёт электричество, то почему и нет? Отец по старинке любил подымить, порычать мотором, но это ничего, рано или поздно она его переманит на сторону добра.

Выжимая тряпку, Эни мельком глянула в зеркало над раковиной. Миленькая, как неизменно говорили мамины подруги при её виде. Ровная линия каштановых волос, чистая кожа, большие глаза, выделяющиеся на фоне худенького личика. Сама Эни хотела бы куда более героическое лицо с широким подбородком, чувственными губами и густыми чёрными бровями. То ли женская версия Че Гевары в джунглях Боливии, то ли Рипли, собирающаяся взорвать челнок с чужими. Но что поделать – сказывались отнюдь негероические гены трёх поколений учительниц и нянечек по линии матери. Порода!

У дома напротив остановился фургон. Вышел, хлопая дверью, водитель в синей кепке. Отодвинулась дверь, выпустив группу разновозрастных мужчин. Помявшись у заборчика, они непринуждённо расселись на газоне. Эни вспомнила давнишний разговор. Кажется, соседка предупреждала о ремонте. То ли ей надо залить бетоном дорожки, то ли трубы переложить, то ли и то, и другое. Эни быстро потеряла интерес к рабочим и вернулась к делам.

Что по списку? Она связалась с подругой по софтбольной лиге, уточнила расписание тренировок, а заодно и поздравила, как оказалось, именинницу. В середине дня встреча в моле, соберётся вся команда. Девчонки хорошие, жаль не интересуются экологией, но это ничего, Эни перетащит их на правильную сторону. Короткий разговор с парнем. Его с ребятами срочно отправили в другой штат на учения. Ничего серьёзного, парни выпустят пар, постреляют по банкам, побегают в лесу и потом будут вспоминать свои приключения до конца жизни. Он хороший, такой же рослый, как и отец, серьёзный, любит оружие. Иногда даже казалось, что куда сильнее, чем её. Договорились, что обвенчаются минимум после года работы в фирме. Отец убедил, мол, так надо для карьеры, а парень и не возражал, понимал.

Время с подружками течёт совсем по-другому – вроде только приехала, даже и не поговорили толком, а уже пора возвращаться. Напоследок, Эни показала подружкам фотографии панд. Это такие медведи, только забавные и едят бамбук вместо мяса. Целыми днями звери обнимаются, грызут стебли, раскачивают качели и потешно падают. Сами по себе панды не выживут, да оно и не мудрено с такой неуклюжестью. Им помогать надо. Некоторые медведи даже размножаться разучились. В природе ведь как – повсюду заросли бамбука, укромные местечки, вроде тех, где она целовалась на выпускном. А в зоопарке, даже самом хорошем, пустые пространства. Уединишься тут! Иногда Эни приходили в голову радикальные мысли – раз уж в Дальний космос слетать едва ли не легче, чем в соседний штат, то может людям переселиться, а планету оставить пандам? Разумеется, Эни о таком вслух не скажет, эти мысли её саму пугают.

Когда Эни подъехала к дому, отец, судя по занятой половине гаража, уже вернулся.

– Я дома! – сказала она, переступив через порог.

Обычно отец выходил навстречу. Она целовала его в щёчку, он крепко обнимал и выслушивал длинный рассказ о событиях дня. Сам отец немногословен. Что делал? Играли в гольф с коллегами, перекусили. Пока ехал на работу, сочинил статью.

Отца в гостиной не было. Он стоял, заложив руки за спину, в спальне на втором этаже и пристально наблюдал за рабочими. Эни проскользнула в комнату и приобняла отца. Он был настолько погружён в мысли, что не сразу заметил дочь.

– Ой, ты уже вернулась? – спохватился отец. – Что-то я совсем потерял счёт времени.

Эни обняла его крепче. Такой умный и сильный, но при этом абсолютно беспомощный. Не будь её или мамы, он бы умер с голоду при полном холодильнике.

– Ты хоть поел?

– Да-да, конечно.

У Эни оставались незавершённые дела, вроде ведения дневника, удалённого сеанса с психологом, кормления виртуального питомца и наблюдения в режиме реального времени за птенцами белоголового орлана где-то в горах на западе. На выходе из спальни, она обернулась. Отец неотрывно смотрел в окно. Сложенные за спиной пальцы побелели от напряжения.

Утром отец остался дома. Мол, у приятеля по игре прихватило поясницу, а в офисе сегодня делать нечего, да и из-за жары нет вдохновения писать. Но от внимания Эни не ускользнуло то, что отец поднимался на чердак и вернулся с армейским биноклем, о котором не вспоминал со времён службы. И за кем только он собрался подглядывать? Надеюсь, не за соседкой?

Как оказалось, отец дожидался соседских рабочих. Когда за окном послышался знакомый скрип тормозов, он оживился и отложил книгу. Чтение определённо не шло, потому что за утро отец ни разу не перевернул страницу. Он поднялся к себе и очень скоро Эни уловила запах табака. Отец закурил, да ещё и в доме! Такого не было со времён её рождения! Она не поверила своим глазам. Он сидел в кресле, подтащенном к окну, дымил сигарой. На полу пустой стакан и початая бутылка джина.

С отцом что-то случилось, но Эни не могла спросить напрямую. Люди старой закалки даже к врачу обращаются за мгновение до смерти. Нечего и думать, чтобы заставить его поделиться проблемами! Отец всегда ограждал семью от негатива. Никогда не позволял крепкое словцо и другим не советовал, не повышал голос. Как-то пьяный лихач протаранил его на перекрёстке, да так, что отца отправили на неотложке с подозрением на сотрясение. Он позвонил маме из больницы и заявил, что останется с друзьями на ночную рыбалку.

Эни стала наблюдать за рабочими. Ничего примечательного – четверо мужчин, все дочерна загорелые и мокрые от пота. В фургоне, скорее всего, и кондиционера-то нет. Она пыталась видеть глазами отца, бывшего военного, подмечая мелочи. Старик – морщинистый, седой, но жилистый, сильный. Ходит враскорячку, будто отсидел пятую точку. Второй старик – далеко за тридцать, красное лицо и припухшие глаза. Склонен к выпивке или не высыпается, или и то, и другое. Худощавый лобастый парень. Малолетка – наверное, только школу закончил или заканчивает. Много он тут явно не заработает, соседка скряга каких мало. Однажды Эни предложила ей поучаствовать в сборе средств на черноморских дельфинов, а соседка просто рассмеялась в лицо и закрыла дверь. Четвёртый рабочий коренаст и темнокож, дреды, приспущенные штаны, фу! Ходит, размахивая руками, словно мелкий уличный гангстер из комедии.

За кем наблюдал отец? Скорее всего, за темнокожим парнем. Не то, чтобы Эни была расисткой. Она никогда не считала себя лучше или хуже других народов и рас, просто рассуждала логически. Сильнее всего выделялся темнокожий. Он походил на преступника. Может, в отце взыграли охранные рефлексы? Решил, что на их приличной улице появился наркоторговец? Отец старой закалки, откуда ему знать, что наркоторговцев не осталось? Каждый несчастный больной может по рецепту бесплатно получить лекарство в аптеке. Или отец переживал, что работник дурно повлияет на Эни? Затащит в банду, соблазнит и, ха-ха, опорочит? Откуда грабителям и наркоторговцам взяться на их приличной улице?

Эни так задумалась, что пропустила момент, когда один из рабочих решительно пересёк дорогу и оказался на их участке. Она вздрогнула от стука в дверь. Ей даже захотелось затаиться, чтобы незваный гость потерял терпение и ушёл. И всё же Эни повернула ручку. Она всё же дочь полковника, активист, защитник животных и не испугается каких-то мелких бандитов. Попробуют повысить голос, она живо вызовет полицию!

На крыльце стоял худощавый паренёк, одетый в майку и шорты. Если чем он и выделялся от своих ровесников, то высоким лбом и, пожалуй, излишне тяжёлой челюстью.

– Здравствуйте! – улыбнулся паренёк, подняв руку с пустой пластиковой канистрой. – Можно воды набрать? Ужасно хочется пить, а трубы мы уже перекрыли.

– Конечно! – сказала Эни и собралась пригласить рабочего на кухню. Но едва девушка открыла рот, чтобы сказать «иди за мной», как послышались тяжёлые шаги. Отец почти сбежал по лестнице.

– Гони прочь этого попрошайку! – прогремел голос. Эни покраснела от стыда. – Наверняка, он что-нибудь украдёт.

Эни молча взяла канистру и жестом попросила парня подождать. Она не стала спорить при свидетелях. Если отец и несправедлив, то только из-за излишней заботливости и старомодности. Ничего, она его перевоспитает.

Парень получил свою воду и пробормотал слова благодарности. У него оказался приятный голос, пусть и с заметным акцентом, напоминающим восточно-европейский.

– Не обращайте внимания на отца! Так-то он добрый, просто не с той ноги встал.

Парень наклонил голову, будто прислушиваясь. Его мокрая от пота чёлка прилипла ко лбу.

– Ничего, я и не такое слышал. Слова не убивают.

Эни с этим бы не согласилась. Слова ещё как умели убивать! Но она хотела разрядить конфликт, а не спорить.

– И кто же вам говорил такие ужасные вещи? – спросила девушка и наградила паренька самой милой из своих улыбок.

– Да проще перечислить, кто не говорил. Вы, например. Меня, кстати, Пулей зовут, а вас, если не секрет?

– Пулей? – Эни так удивилась, что забыла представиться. – Это какая-то кличка? Вы из гангстеров что ли?

Неужели отец прав и перед ней бандит? Она ведь не может оказаться настолько наивной, чтобы не почувствовать угрозы?

– Ну какой из меня гангстер? – Парень развёл руками. – Я и оружия-то никогда не держал. Вот почему.

Он извлёк из-под майки цепочку с пулей вместо крестика.

– Эни! – Девушка протянула руку. Парень осторожно, словно боясь повредить, пожал кисть. – Ещё увидимся?

– Было бы здорово, – согласился Пуля. – Мы здесь ещё неделю проработаем.

Эни буквально физически ощущала присутствие отца за дверью, поэтому помахала на прощание и вернулась в дом.

– Это что ещё было? – возмутилась девушка.

На лице отца не было ни капли раскаяния.

– Думай, кого приглашаешь в дом! – прогремел он. – Это же оборванец, бандит! Я сразу узнал мерзавца! В войну подобные ему убили немало честных людей.

– В войну? – удивилась Эни. – Да ему лет пятнадцать. Где он воевал? В песочнице?

– Ты удивишься, – понизил голос отец. – Узнав с какого возраста чака вступали в армию. Помню, как одного, обвешанного бомбами, мы срезали у самого нашего танка. Ставлю тысячу, что подонку не было и десяти!

Эни покачала головой. Отец говорил о каких-то безумных вещах. Ребёнок возле танка? Что это за Вьетнамские флешбэки? Отец просто перебрал или заболел. Ну, ничего, поспит, пропьёт курс успокоителей и всё вернётся как прежде. Но как прежде уже не было.

С утра пораньше отец закатил сцену. И ведь всё начиналось нормально – сидели, перекусывали, ни разу не обмолвившись о вчерашней размолвке. Эни ещё решила, что ему стыдно перед дочерью.

Отец обнаружил, что Эни забыла вынести мусор и сам подхватил корзину. Он вышел во двор и буквально лоб в лоб столкнулся со вчерашним рабочим.

– Проклятье! – услышала Эни и выскочила на улицу.

У отца тряслись руки, а лицо побелело, словно он увидел призрака. Пуля преградил ему дорогу. Он был ниже на голову и легче, но ничуть не боялся.

– Где моя сестра, мастер? – спросил рабочий.

Отец отшатнулся, словно от прокажённого.

– Что ты тут делаешь? – спросил он, повышая голос. – Это моя земля! Частная территория, знаешь такое слово, дерьмо? Оборванец, вор, проваливай отсюда! Вон с моего участка или я за себя не отвечаю!

Пуля отступил с газона на тротуар.

– Теперь я на общественной территории. Так, где моя сестра?

Паренёк не дождался ответа и протянул с издёвкой:

– Ма-а-аст-е-ер!

– Я тебе покажу сестру! – пообещал отец и бросился в дом. – Сейчас тебе всё покажут… во всех позах.

Он пролетел мимо остолбеневшей Эни и схватил телефон. Она слышала разговор – и как отец вызвал полицию, и как требовал посадить нелегала, ворующего рабочие места у честных налогоплательщиков.

– Пап, – окликнула его дочь. – Что происходит?

Этот разъярённый мужчина ничем не напоминал её любимого и заботливого отца. Он говорил настолько ужасные вещи, что она не решилась спорить.

– Я тебе скажу, что происходит. Животные понимают только силу! Ты проявила мягкость, поговорив с ним как с человеком, и он почувствовал нашу слабость. А слабые у этих тварей вроде как нелюди. Их можно ограбить, изнасиловать, даже съесть, если нужда прижмёт. Воруют всё, что к полу гвоздями не приколочено, а если стащить не могут – портят. Понаехали в нашу страну! А этих мразей прикрывают другие воры, которые задёшево нанимают нелегалов, чтобы своим не платить. Ведь свой может и пожаловаться. А этим животным кому жаловаться? Иммиграционной службе? Сама посуди – заливать бетон могли бы и наши студенты. А теперь студенту негде подработать. Рабочие места заняты нелегалами. Только вот наш студент закончит учёбу и станет полноценным гражданином, специалистом. А нелегал в лучшем случае деньги в свой гадюшник вывезет. Но, скорее всего, разведёт его здесь.

Приехала полиция, долго разбиралась. На всякий случай парня положили лицом на тротуар, и какой-то плотный служака давил ему коленом в шею, пока напарник записывал показания отца. Эни сгорала от стыда, укрывшись в своей комнате.

Она слышала показания отца. Будто бы он видел этого парня, смотрящего ночью на окна их спален. Наверняка, парень решил их ограбить, а то и вовсе убить. Чего ещё ждать от чака? Все они безумные звери и место их в клетке.

Что ещё за чака? Какая-то мексиканская банда? Откуда на их тихой улице могли взяться мексиканцы? Бред, сюрреализм, Кафка…

Оставалась надежда, что после приезда полиции кошмар закончился. Но каково же было удивление Эни и, в особенности, отца, когда утром из фургона вновь вылез знакомый паренёк. Пуля наравне со всеми разгружал мешки и вытаскивал бетономешалку.

– Какого чёрта? – воскликнул отец, отодвинув чашку кофе в сторону. Он быстро набрал номер полиции. – Говорит полковник в отставке Лукас Беверли. Я вчера вызывал…

Эни отвлеклась на звук сработавшей микроволновки, а когда вернулась с тарелкой, отец уже закончил разговор и сидел с удручённым лицом.

– Представляешь… – пробормотал он. Таким поникшим она его не видела. – Говорят, что он не нелегал, будто бы у него рабочая виза, а той ночью не выходил из своей комнаты и куча народа может это подтвердить. Конечно, подтвердят! Неудивительно, что одни преступники покрывают других. У них же круговая порука, все замазаны, из одной банды. А это не полиция, а олухи на жаловании. Курам на смех! Им бы только пенсионеров за превышение скорости штрафовать.

– Пап, – Эни взяла его за руку. – Может, хватит? Не принимай так близко к сердцу, пожалуйста! Закончат они ремонт и уедут, во всяком случае, с нашей улицы. Всё будет хорошо.

Отец улыбнулся кончиками губ и поднялся. В его глазах была стальная решимость, как будто бы он поднимался не из-за стола, а из окопа по свистку офицера.

– Всё будет хорошо. Тут ты права.

К сожалению, ничего хорошего не произошло. Отец полез на чердак и долго возился с коробками. Эни устала караулить под лестницей и вернулась на кухню. Как обычно у неё была запланирована тысяча дел, не считая встречи с подружками.

– Я в город! – крикнула Эни, прошмыгнув к себе в спальню за ключами. На обратном пути она заглянула в комнату отца. – Тебе купить что-нибудь?

Оказывается, отец не просто так поднимался на чердак. Из оружейного шкафа он принёс винтовку и пистолет. Видимо, оружие успело заржаветь, потому что отец разложил винтовку на клеёнке и аккуратно смазал механизмы. Не торопясь, скупыми движениями зарядил обоймы.

– Что это?

Отец пожал плечами:

– Разве неочевидно?

– Зачем оно в доме?

– Чтобы спасти наши жизни. Тот парень наверняка наводчик из банды. Сейчас они думают, как нас ограбить, а ещё лучше убить. Нет свидетелей, нет и преступления.

Эни остановила его жестом.

– Пап, это ненормально! В тебе говорит болезнь. Давай, я вызову врача! Никто не узнает, если ты боишься огласки.

Отец вздохнул и отложил винтовку. Теперь она казалась новой, будто только что выпущенной с конвейера.

– Единственное, чего я боюсь, это потерять вас. Уверяю, я совершенно нормальный, насколько это возможно для человека, прошедшего войну и повидавшего такие вещи, о которых не расскажешь любимой дочери. Я видел изнанку жизни и порченных людей. Да, сладкая, не все люди хорошие. Существуют и сорняки, которые необходимо выполоть, чтобы они не захватили сад.

– Обещай, что не наделаешь глупостей, когда я уеду.

– Эни, я уже взрослый мальчик.

Ни к каким подругам Эни, конечно, не поехала. Да и какие подруги, когда «взрослый мальчик» разложил целый арсенал в спальне? Это было словно в дурном сне. И почему с отцом – самом правильном, самом спокойном человеке на свете? Чем она может помочь? Вызвать врача? Зачем? Чтобы отец выставил её дурой? Если это и болезнь, то для лечения следовало разобраться в причине. А причина пряталась в той войне.

Сначала Эни позвонила маме. Мать только посмеялась над её тревогами:

– Дай нашему мальчику поиграть в войну.

– Мам, он превратил спальню в арсенал оружия!

– Сколько бы не было лет мужчине, он всё равно останется мальчишкой. А мальчишки сходят с ума от своих игрушек. Не волнуйся так, от этого на лице возникают морщины. Ты же не хочешь преждевременно подсесть на инъекции? Лучше расскажи, как мои цветы поживают? Поливаешь их, как я просила?

– С цветами всё в порядке. Мам, а что ты знаешь о его службе? О той войне?

– Да ничего особенного. Лукас мало рассказывал, только в общих чертах. Мотался по гарнизонам где-то в Европе, у нас тоже, так мы и познакомились. Когда я была на втором месяце, он уехал в командировку, куда-то в Дальний космос. Слава Создателю, там были Врата, иначе бы ты лицо отца увидела только на фотографии. Он никогда не распространялся о службе, но, если интересно, скину номера его товарищей по клубу. Там все из военных. Уж с ними он точно был откровенен! Но опять же – не бери в голову! Поливай цветы и следи за чистотой постельного белья. И всё образуется!

К сожалению, клуб собирался только по воскресеньям и Эни лишь впустую потратила время. Она позвонила, представилась и сказала, что хочет написать статью об отце.

– Мы все были героями, – произнёс голос в трубке. – А особенно Беверли. На его плечи была взвалена слишком большая ответственность для одного человека, но, видит Господь, он справился. Мы гордимся им. Эни, да? Приезжайте в воскресенье. Посмотрите кино, фотографии. У нас и образцы оружия есть. Копья чака, луки, мины-растяжки…

– Чака?

– Да, чака. Понятное дело, на Малой Алии и без чака хватало врагов, но эти запомнились как особо зловредные твари.

– Спасибо, я обязательно приеду! До свидания!

Значит, чака не были мексиканской бандой. Эни поискала информацию в Сети. Вроде как народ из Дальнего космоса. Сведения разнились. Одни писали, что это обычные люди, только одичавшие, а другие видели в них исчадия зла и тупик эволюции. Была война и чака, понятное дело, проиграли. Их пытались заставить жить в резервациях, но они постоянно совершали побеги и их переселили в города, смешав с другими народами. Кроме того, в её городе был работный дом, специализирующийся на поставке гастарбайтеров из Малой Алии. Эни почувствовала, что вышла на след.

В работном доме не забалуешь – режим как в тюрьме. Камеры во всех комнатах и строгая дисциплина, малейшая оплошность и депортация. Обо всём этом Эни узнала, пока читала информацию на сайте работного дома. Они предоставляли услуги на все случаи жизни – от стрижки газонов до работы в распределительных центрах.

Она оставила свой автомобиль перед серым зданием с решётками на окнах. На проходной стоял охранник.

– Да, мэм?

– Мне бы поговорить о ваших рабочих.

– Вам назначено?

– Нет, но разговор важный.

– Подождите здесь.

Ждать пришлось недолго, максимум, минут десять. За это время Эни оценила камеры, турникеты и систему пропусков на входе, высокие заборы с колючей проволокой. Отец пожаловался полицейскому, что Пуля якобы ночью был под их окнами? Как же, отсюда не выбраться! Отец и впрямь сошёл с ума.

К девушке вышла немолодая женщина с жёстким лицом.

– Э… мисс? Вы что-то хотели?

– Беверли. Добрый день! Я могу поговорить с одним из ваших рабочих?

– Можете, мисс Беверли, если он не против. У нас существуют часы посещений. С кем именно вы бы хотели поговорить? Надеюсь, вы не собираетесь пронести на территорию ничего запрещённого? Не то, чтобы я угрожала, просто предупреждаю – у нас охрана и камеры с онлайн-трансляцией в полицию.

– Мне просто поговорить. Он сказал, что его зовут Пуля. Думаю, это какое-то прозвище. Он сейчас работает по адресу…

Женщина отвлеклась на списки и кивнула, что знает такого.

– Да, помню! Намедни забирали из полиции. Надеюсь, он ничего не натворил? У него и без того хватает предупреждений. Ещё одно – и отправится домой на первой же ракете.

– Нет, что вы! Мне просто поговорить.

Женщина обновила статус рабочего.

– Их бригада вернулась со смены. У него есть час личного времени. Если, конечно, согласится поговорить. Если нет, то извините – встречи только по решению суда. Как вас представить, мисс Беверли?

– Девушка с водой.

Видимо, Пуля согласился поговорить с таинственной девушкой, потому что пришёл охранник и серыми коридорами повёл Эни к жилым помещениям. Работный дом мало чем отличался от тюрьмы. Решётки, камеры, охрана. Жили более чем скромно – двухэтажные нары в комнатах, металлические шкафчики с номерами на дверях. Общая комната – длинный стол, стулья, пустое пространство. Веселись как умеешь! Кто читал, кто играл в карты или дремал. Среди рабочих были и женщины, одетые и постриженные по-мужски.

Эни сразу привлекла внимание. Молодая приличная девушка, явно из местных, и в таком-то месте!

Пуля нахмурился при её появлении.

– Привет! – помахала рукой Эни. – Помнишь меня?

Он кивнул.

– Я бы хотела поговорить. Мой отец… он как-то странно на тебя среагировал. Вся эта брань, угрозы, звонки в полицию. Он ведь тихий человек, а теперь будто с ума сошёл. Возможно, что и сошёл, но есть одно «но», не дающее мне успокоиться. Вы ведь были знакомы?

– К сожалению! – признался Пуля. – У меня от него одни проблемы, не сегодня, завтра депортируют. Чего ты ждёшь от разговора? Извиниться хочешь? Зачем? Не ты же, надеюсь, обвинила меня в подготовке взлома? А извиняться за других просто бессмысленно.

– У меня осталось ощущение, что мы поступили несправедливо. Может, сделаешь одолжение и поделишься своим виденьем? Я спать нормально не могу, голова пухнет. Одни и те же мысли по кругу. Не понимаю, что происходит.

– Рассказать-то я могу, но сестру это не вернёт…

Пуля считался счастливчиком, всё-таки выжил, да ещё и не один – с сестрой. Тайя уберегла. Отца убили в начале войны, а мать угорела в собственном доме, задремала от усталости перед печкой и заслонку не открыла. Тайя проснулась от головной боли, разбудила брата, вытащила на улицу. А мать уже всё, поздно… Пуле было десять, если считать на манер чужаков. Странный возраст, вроде и не ребёнок, но и за взрослого не примут. Друзья ушли мстить. Было за что – за смерти отцов и старших братьев, за бомбёжки, за голод… Он бы тоже ушёл, да Тайя не разрешила, заманила в подвал и заперла. Пуля честно разбил кулаки, пытаясь выбить люк, но сестра сверху ещё и сундуком подпёрла. Без шансов. Друзья погибли в первом же бою. Он видел, как фрагменты их тел разносят шакалы. Некому хоронить. Тайя решила перебраться к дальней родне, да куда там – бежать некуда, везде война. А потом пришли чужаки – всякое было, и хорошего, но всё больше плохого. Забрали их с Тайей, а чтобы не сбежали, сожгли дом. Некуда возвращаться.

Лагерь – это такое стойбище, где женщины, мужчины живут отдельно. Сестра в одном бараке, он в другом. Но Тайя всё равно приглядывала, не давала в обиду. Он ведь младший, значит, слабак. Чака слабаков не жалуют, поблажек не делают. Будни – жизнь от кормёжки до кормёжки. Колючая проволока, выгребные ямы, прогулки в колонне по кругу. Более-менее рукастых чужаки пристроили на промыслы. Чего-то пилят, строгают, точат. Пулю не приглашали – он ничего такого не умеет.

Был особый барак, туда простым людям ходу не было, да никто и не стремился. Ходила о бараке дурная слава, мол, все кто туда попадают, больше не возвращаются. А на окраине стояло другое здание – кирпичное, с огромной трубой. По ночам из трубы валил чёрный дым и нестерпимо смердело, будто перо жгли.

Формально в лагере заправлял Генерал – здоровенный мрачный мужик с пустыми глазами. Он улыбался только, когда видел кровь на боях. Оживлялся – порыкивал, одобрительно цокал. На боях дрались все – чужаки это дело поощряли. Бойцы сражались до отключки или признания проигрыша. Победителю давали усиленный паёк, освобождали от нарядов на ямы и лесопилку. Генералу очень хотелось подраться, но ему не положено, он ведь вопросы решал. Самые разные – от записи на следующий бой до нарядов на работы. Но главным Генерал был только среди чака. Охранники на него плевать хотели. Доросты они – а это гнилая порода, нелюди. Смотрят на чака как на животных, презирают. А чего презирают? Ведь сами под чужаков легли, под их дудку пляшут. Доросты могли застрелить без предупреждения, если к проволоке подойдёшь. Говорят, даже специально приманивали, якобы случайно у ограды подкидывали ничейный паёк. Наклонишься подобрать – и тут же выстрел с вышки. Генерал с охранниками постоянно ругался, но они слушались только чужаков.

Главный чужак если и показывался в лагере, то только в сопровождении воинов. Идут такие, с винтовками наперевес, глаза свирепые. Вовремя не расступишься, сразу прикладом в ухо.

В тот день Пуля как обычно шатался по лагерю.

– Ты! – услышал он. – Подойди!

Он не хотел подходить. Чисто из принципа, пусть чужак лучше собаками командует! Но уйти не дали, схватили за шиворот, подтащили. Вломили, конечно, по ушам надавали. Потоптались по шапке, чтобы запомнил.

– Чего надо? – огрызнулся Пуля.

– Чего надо, мастер! – поправил солдат и, не дождавшись извинений, выкрутил ухо.

– Погоди! Ну-ка, что это за зверёныш?

Холодные пальцы бесцеремонно подняли его за подбородок, проверили зубы. Пуля хорошенько разглядел своего мучителя. Мужчина за тридцать, короткая стрижка с прямыми висками, прямой нос, крупный подбородок. Фуражка. Нескрываемое презрение в голубых глазах.

– Сорок седьмой, сэр. Группа А+. Можно проверить на совместимость.

– Какую ещё совместимость? – взбрыкнул сорок седьмой. Ему немедленно выкрутили руку, так что он едва не вспахал носом землю.

– Ты забыл добавить «мастер», – ухмыльнулся сэр. – Ладно, не повреди донора. В барак!

Пулю поволокли в сторону того самого особенного барака, из которого не возвращаются. Он, конечно, пробовал вырваться, но что сделает мальчишка против взрослого?

– Оставьте его! – сказала Тайя. Он увидел сестру, преградившую чужакам путь. «Беги!» – хотел выкрикнуть Пуля, но слова застыли на устах. Страх и надежда на спасение парализовали тело. Всю оставшуюся жизнь он будет сожалеть о слабости.

– А ты ещё кто?

– Сорок восемь, сэр. Группа А+. У них общие родители, сэр.

Мастер приценился к девушке, поцокал языком.

– Тоже подойдёт. Ну, дикарка, а ты на что готова? Я так и так заберу одного, вопрос кого.

– Забери меня! – решила сестра.

– Тогда пойдём, время – деньги.

Пулю отпустили, и он буквально сполз на землю. Изломали так, что ноги не держали.

– Уходи! – приказала Тайя. – И не попадайся им на глаза. Я вернусь.

Мастер хмыкнул. Глаза его выдали – он-то знал, что она не вернётся. Знал и посмеивался. Знал это и Пуля. Знала Тайя. Он должен был пойти сам – как последний мужчина в семье, как чака. Чака всегда жертвуют собой. Но страх парализовал его язык, отнял ноги, сделал слабыми руки. Пуля молча смотрел, как её уводят. Смотрел и плакал без слёз. Больше он сестру не видел.

– При чём тут мой отец? – нахмурилась Эни. – Ему откуда знать, что случилось с твоей сестрой?

Парень ответил не сразу, собираясь с силами, чтобы голос не дрогнул.

– Он и есть тот самый сэр. Мастер.

Это неправда! Клевета! А за клевету, между прочим, статья и реальные сроки. Но зачем ему лгать? Пуля не похож на преступника, такой спокойный, такой печальный. И его история, казалось, шла от души, хоть и явно выдуманная. Какие ещё лагеря для женщин и детей? Отца зачем-то приплёл. Отец – герой, защитник страны, эксперт, автор статей. Все его любят – и сослуживцы, и семья, друзья, соседи, читатели.

– Нас перевели на поселение. Меня приютила дальняя родня. Они обращались в земную администрацию с запросом о Тайе, но она словно сквозь землю провалилась, как будто не существовала. Я устроился на ферму, отработал контракт и увидел предложение о вахте на вашу планету. Думал, что найду здесь сведения о сестре. Но оказалось, это невозможно, нас не выпускают после работы. Поэтому каково же было удивление, когда однажды мне показалось, будто я увидел знакомое лицо. Я напросился к ним, то есть, к вам, чтобы пополнить воду. Мне хотелось понять, тот ли это человек или память подводит.

Эни вспыхнула. Её использовали! Этот чака и в самом деле подкарауливал отца. Не такой уж Пуля и невинный! И всё же, если отец действительно увёл его сестру? Что тогда?

Она ушла. Долго плакала в машине, прежде чем уехать. Слёзы застилали глаза. Что теперь? Все её представления об отце оказались ложью. Конечно, существует презумпция невиновности. Это значит, что каждый считается невиновным, пока факт преступления не будет доказан. Какие доказательства есть у Пули? Слезливый рассказ? Вряд ли хоть один суд в мире это примет. И всё же – что, если отец преступник? Он распоряжался в лагере и разбирал детей на органы? Зачем? Может, его заставили, с начальством не поспоришь. Но отец сам был начальником! Тогда зачем?

Эни вспоминала свою жизнь – беспроблемную и приятную. У неё всё было, причём, по первому желанию. И собственный пони, новые куклы, образование, модные тряпки. Машину купили, путешествовала в Европе, даже в Индии была, пусть и с мамой. Мама, опять же, исколесила весь земной жар. У них всё было и есть. Многие ли семьи военных похвастают достатком?

Нестерпимо жарило солнце. Рабочие сделали перерыв: блестящие на солнце, обливающиеся потом мужчины спрятались в тени деревьев. Эни оценила их труды – обновили соседке заезд, залили дорожки, сделали беседку. Скоро они уедут и кошмар закончится, боль со временем притупится, стыд забудется. А сейчас было особенно тяжело. Ведь их богатство, уважение построено на крови! Всё вокруг ложь, фальшивка. Нормального человека депортируют по запросу убийцы. Этот убийца и есть её отец. Но ради кого он старался? Ради семьи. Эни выросла на кровавых деньгах. Значит ли, что она и сама немножко убийца?

Пока рабочие отдыхали, Пуля пересёк дорогу и встал на краю участка, не приближаясь, чтобы не дать повода вызвать полицию. Он неотрывно смотрел на окна второго этажа, будто чувствуя убийцу сестры.

– Я тебе покажу, щенок, как людей изводить! – рявкнул отец, хлопнув кулаком по столу. Эни услышала быстрые шаги вниз по лестнице.

Отец пролетел мимо дочери, словно и не заметив. У него было красное лицо и такое же мокрое, как у тех рабочих на солнце. Отец что-то держал в руке, но он пронёсся столь быстро, что Эни не рассмотрела. Хлопнула входная дверь.

– Ты! – проревел отец.

Прогремели выстрелы. Один, два… четыре. Эни бросилась на улицу, роняя стулья. Уже было поздно. На асфальте распростёртое тело. Отец тяжело дышал. В его руке чернел пистолет. При виде дочери, отец как бы опомнился, скосил глаза на оружие и бросил на землю. Звякнул металл. Мужчина присел на ступеньки крыльца и закрыл голову.

Пуля лежал ничком, крови не видно. Казалось, это шутка, всё понарошку. Сейчас встанет, отряхнётся и уберётся обратно на свою Малую Алию. Но он почему-то не вставал и не дышал.

– Вызови полицию, – попросил отец. – Лучше мы сами, чем… эти.

Эни как сомнамбула вернулась в дом, коротко переговорила с диспетчером. Скоро будут.

Бесконечно хлопали двери. Соседи выходили посмотреть на причину шума. Это было первое убийство на их улице.

– Пойдём в дом! – проговорила Эни, обхватила отца за плечи и поволокла в дом. – Нечего на солнце сидеть.

Он неохотно подчинился, плюхнулся на стул в гостиной. Она налила ему стакан холодного сока, сама освежилась. Издалека послышалась сирена. Скоро приедет полиция.

У Эни запланировано тысяча и одно дело на сегодня. Нанять адвоката, переговорить с правильными людьми, чтобы выпустили под залог. Нечего с уголовниками сидеть! Свидетелей обойти. Покойный ведь угрожал и оскорблял отца, шёл на конфликт. Да, это не оправдывает стрельбу, но папа не железный, пожилой, да ещё и бывший военный. Переклинило, сработали отработанные на службе рефлексы. Может, ощутил себя на войне, семью, опять же, защищал. Как-никак смягчающие обстоятельства. Маме позвонить, встретить в аэропорту. Пусть подтянет связи из учительского профсоюза. Лишняя помощь не помешает, пусть прокурор увидит – они не одиноки. Ничего, главное не опускать руки! Эни поднимет город, поставит эмигрантов на место, добьётся справедливости. Впереди тысяча и одно дело…