КРОН54

Глава 1

Он зажал гашетку пушки и пулемётов, достреливая то, что осталось от боекомплекта. Самолёт противника взорвался за мгновение до столкновения. Пётр не помнил самого удара. В памяти остался только резкий рывок, когда самолёт тряхнуло так, что ремни врезались в плечи, а перед глазами на миг всё почернело.

Потом он, стиснув зубы, перевёл рычаг газа назад, выпустил посадочные щитки и схватил ручку управления самолётом двумя руками, стараясь удержать машину ровнее.

Шасси он не выпустил, зная, что на мягком поле колёса вынудят истребитель капотировать. Самолёт приземлился на брюхо, пробороздив землю. Удар был такой силы, что в глазах потемнело, и Пётр на несколько мгновений потерял сознание.

Когда очнулся, почувствовал нестерпимую боль почти во всём теле. Двое техников волокли его от разгорающегося самолёта — они буквально вытащили его из огня.

— Живой! — крикнул один из техников. — Он живой!

Его уложили на носилки и быстро понесли к медицинской палатке.

Его взгляд встретился с взглядом девушки в белом халате. Она стояла рядом, бледная, с дрожащими руками, покрытая копотью и брызгами чужой крови на халате; на щеках виднелись свежие дорожки от слёз.

Она уже не плакала. Она работала аккуратно, даже нежно: промывала, смазывала и бинтовала его обожжённые руки, ноги, шею и грудь, шептала что‑то утешительное.

Позже он узнал, что она пряталась за машиной, а её мать — доктор — побежала и попала под пули. Очередь прошла по всей машине, убив водителя и чудом не попав в девушку.

— Вы спасли мне жизнь, — тихо сказала девушка, когда Пётр уже лежал в палате.

Её звали Лида. Она родилась в 1918 году в крепости Нарва, где тогда кипели бои и где её отец, белый офицер, до последнего держал оборону. Он погиб, прикрывая эвакуацию гражданских, среди которых была её мать, вынесшая её ещё младенцем на руках. Мать Лиды оставалась одинокой вдовой до того дня, когда американские пули прервали её жизнь.

Каждый день Лида размачивала повязки и аккуратно отрывала их от сочащегося сукровицей обнажённого мяса ожогов. Это была настоящая пытка — и для него, и для неё.

Просто так снять намертво прилипшие бинты с ожогов невозможно. Эта процедура требует особой аккуратности. Каждый ожог нужно обработать, чтобы не дать ему загноиться.

Дни складывались в недели. Ожоги заживали медленно, оставляя на коже следы, которые останутся навсегда. Но Пётр не жаловался. Для него самым главным лекарством было то, что Лида всегда была рядом.

Едва Пётр смог ходить, всё ещё в бинтах, он пришёл доложить о своей готовности продолжить службу. Командир даже не поднял глаз от бумаг.

Командир аэродрома не стал устраивать разбирательств. Он вообще редко говорил лишнее, а в тот день и вовсе был непривычно молчалив.

— Садись, — коротко бросил он. — Ты знаешь, сколько лечат такие ожоги?

— Нет, — ответил Пётр.

— На это уйдут годы. Иди и лечись.

— Я иду на поправку, — возразил Пётр.

— Ты сделал, что должен был. Теперь лечись до тех пор, пока не пройдёшь ВВК.

Командир достал из ящика конверт.

— Вскроешь только после того, как пройдёшь комиссию и будешь допущен к полётам. Плёнка с твоего фотокинопулемёта очень понравилась кое‑кому из Москвы. Но про тот бой забудь и никому не рассказывай.

— К тебе как к коммунисту и советскому гражданину претензий нет. Но если эта информация попадёт не в те руки, разбираться будут не с ними, а с нами. А у нас и без того дел хватает.

Он выдвинул ящик стола, достал катушку плёнки фотокинопулемёта и, не глядя, бросил её в печку. Пламя на мгновение вспыхнуло ярче, потом опало, и от улики не осталось даже пепла.

— Про тот бой забудь, — сказал командир.

— Ставлю тебе боевое задание — лечиться и выздоравливать. Свободен, — строго сказал командир.

— Есть, товарищ командир, — сказал Пётр, развернулся и вышел из кабинета.

А потом пришёл приказ об отпуске аж на 180дней. И Пётр, не раздумывая, направился родную в Сибирь — к маме и деду Пантелею.

Лида без раздумий согласилась поехать с ним.

— Там всё другое, — предупреждал Пётр. — Там люди живут по‑своему, дружно и крепко, без лишних слов. Дед мой — человек прямой. Если что не так, скажет в лицо.

— Я не боюсь, — ответила Лида. — Я столько всего уже видела.

Они ехали домой, в родную для Петра Сибирь.

Они сидели в вагоне и смотрели как мимо них пробегают леса, реки, села, станции и города.

Ночью стук колес убаюкивал, и даже свет ночных фонарей то появляющийся то уходящий в даль не мешал.

В селе их встретили радушно. Дед Пантелей вышел на крыльцо, посмотрел на Петра, потом на девушку рядом с ним и только кивнул — так, как умел только он: коротко, но так, что в этом кивке было и одобрение, и принятие.

И Пётр понял, что большего благословения и не нужно.

— А где мама? — спросил он у деда.

— Она работает в школе, скоро будет.

— Проходите, теперь вы дома, — сказал Пантелей.

Дед усадил гостей за стол и поставил на него большую кастрюлю окрошки.

Окрошка у деда была особая. Как он говорил, единственно правильная. Никакого кваса, никакого кефира — только святая вода и уксус в правильных пропорциях. Резаная картошка, яйца, редиска, огурцы, натуральная говяжья колбаса, немного сметаны и зелень.

— Вкус неописуемый, — сказала Лида, — никогда ничего подобного не ела.

Пантелей довольно улыбнулся в бороду:

— Древний фамильный рецепт.

Дверь резко распахнулась, и на пороге появилась мама Петра, раскрасневшаяся от бега.

— Сыночек! — воскликнула она и бросилась к нему.

Сын встал и обнял родную, не находя слов.

— Что же с тобой случилось, весь в бинтах! — плакала мать.

— Всё пройдёт, мам, всё пройдёт, — попытался он её утешить.

Пётр и Лида зарегистрировали брак в загсе как было предписано согласно Указа Президиума Верховного Совета СССР от 8 июля 1944 года.

Но позже венчались в маленькой сельской церкви, у дьякона Никифора. Лида надела простое платье, а в волосы вплела полевые цветы. Она влюбленно смотрела на Петра не обращая внимание на шрамы от ожогов.

После свадьбы Пётр долго стоял у старого забора, глядя на закат. Лида подошла, обняла его, прижалась щекой к плечу.

— О чём думаешь? — тихо спросила она.

Он улыбнулся ей в ответ и сказал, - скоро кончится война и начнется новая жизнь.

Это было раннее утро 9 мая 1945 года. Всю страну ждала разностная весть и новая мирная жизнь.

\\\

Однажды утром в дверь постучал почтальон. Он принес конверт в котором оказалось официальное предложение для Петра продолжись летную службу в КБ Микояна в роли летчика испытателя. Необходимо было лишь пройти медицинскую комиссию и собеседование.

Петр стоял с листком бумаги в руках а Лида прочитав текст из за плеча, грустно спросила.

- Значит, опять в небо?

- Опять, кивнул он.

\\\

Первые полёты на реактивных машинах производили неизгладимое впечатление. Вместо привычного рокота поршневого мотора — оглушительный рёв турбины, бешеная тяга, которая вжимала в кресло, и скорость, при которой земля внизу сливалась в одну серую ленту.

МиГ‑9 был непривычным в управлении, требовательным, иногда упрямым. Он не прощал ошибок, и Пётр это понимал. Он подолгу сидел в кабине ещё до запуска, водил пальцами по рычагам, а потом заново учился летать.

Была у МиГа одна неприятная особенность: при стрельбе из 37‑мм пушки глохли обе турбины. Однажды после такого полёта, когда Пётр с трудом перезапустил двигатели почти у самой земли, он приземлился и выбрался из кабины, мокрый от пота.

К нему подошёл ведущий инженер и сказал:

— Решено: пушку переносим в правую часть фюзеляжа, и газы при стрельбе в воздухозаборник больше попадать не будут. Две пушки НС‑23 будут слева. Двигатель — один РД‑45, и крыло стреловидное.

— Это же совсем другой самолёт, — ответил Пётр воодушевлённо.

— И‑310, — ответил инженер гордо. — Скоро будешь его испытывать.

Стремительно шло время, занятое постоянными полётами, и так незаметно приблизился 1949 год. Про капризный МиГ‑9 все уже успели забыть.

Однажды Пётр проснулся от телефонного звонка. Он поднял трубку, коротко ответил и тут же положил её обратно. На вопрос Лиды бросил лишь:

— Срочная командировка.

Быстро оделся, взял удостоверение и восемнадцати зарядный пистолет конструкции Воеводина. Лида едва успела обнять его на пороге.

— Я вернусь, — сказал он и вышел.

Лида долго смотрела ему вслед, но он так и не обернулся.

На аэродроме стоял гул турбин. Инструктаж был коротким: Ил‑28 — ведущий, тройку МиГ‑15 — на сопровождение.

Первым взлетел увешанный антеннами бомбардировщик. Следом стартовала тройка истребителей, которые стремительно набрали высоту и догнали ведущего. Ил‑28 взял курс на восток.

— Я‑54, вижу цель. Это Б‑29.

— Цель — уничтожить.

— Выполняю.

Пётр отклонил ручку управления от себя, немного уменьшил тягу и начал пикировать на четырёхмоторный американский бомбардировщик.

Очередь из 37‑мм пушки прошла от хвоста до кабины, разворотив всё внутри. Огромный самолёт начал разваливаться на глазах.

— Цель уничтожена, — доложил Пётр.

— Зафиксируйте точное место падения.

— Принял, выполняю.

Глава 2

Хроника одного наблюдения. Жёлтое море, 12–15 сентября 1950 года

1.Двенадцатое сентября, ночь.

Лодка шла надводным ходом, на дизелях. Полный ход — двенадцать узлов. Командир — капитан 3-го ранга Доронин — стоял в рубке, прижимая к глазам бинокль ТБ-1. Ночь была светлая, видимость миль на восемь. Доронин знал это лучше, чем хотел бы.

Картинка, на навигационном столе в центральном посту — Жёлтое море от Порт-Артура до Инчхона. Глубины нанесены в метрах. Весь подход — тридцать, тридцать пять, кое-где двадцать. Для «С-117» — лодки серии IX-бис, семьдесят семь метров длиной, четыре метра осадкой — это как ползти под потолком. Вертикальный манёвр почти исключён. Уйти глубже некуда — грунт. Подняться выше — голова перископа торчит из воды, как флаг.

Шестьдесят километров от подходных каналов Инчхона. Дальше двигаться нельзя так как глубина падала.

Квадрат 38, по-прежнему глубина тридцать два метра на отливе, тридцать восемь — на приливе. Хватит, чтобы лечь на грунт и не дышать.

— Шесть кабельтовых до точки, — сказал штурман, старший лейтенант Колокольцев, из рубки в люк. — Курс два-семь-пять.

— Добро, — ответил Доронин. — Малый ход. Готовиться к погружению.

В три часа ночи, когда на востоке обозначился первый проблеск зари, «С-117» ушла под воду. С дизелей — на электромоторы. Тишина. Только гул вентиляции, плеск воды за бортом и поскрипывание набора.

Лодка легла на грунт на глубине тридцати трёх метров. Киль — в мягком иле. Над рубкой — двадцать семь метров воды. Перископ в этом положении бесполезен: голова уйдёт в воду только при подъёме на перископную глубину, а это — двенадцать-пятнадцать метров, практически поверхность.

Значит, ждать. И слушать.

2. Тринадцатое сентября.

Гидроакустик — старшина 2-й статьи Гусев — сидел в рубке гидроакустики, прижав наушники к ушам. Перед ним — пульт ПАГ-3, советская пассивная станция шумопеленгования. Прибор грубый, капризный, но на него вся надежда. На экране — круг с курсовыми метками. В наушниках — шум моря.

С самого утра тринадцатого Гусев начал различать далёкие винты. Много винтов.

— Командир, — сказал он в переговорную трубу. — Шумы на курсовом триста двадцать. Дистанция — большая, точнее не берёт. Групповая цель. Винтов — не менее десяти-двенадцати. Скорость по звуку — узлов десять-двенадцать.

Доронин поднялся в рубку акустика. Прислушался.

— Транспорты, — сказал он. — Тяжёлые. Обороты низкие, лопасти большие. Это не эсминцы. Эсминцы звенят.

— Товарищ командир, — Гусев сдёрнул наушники, — там ещё есть. Рисунок другой. Высокие обороты, лопасти меньше. Четыре цели, отдельные пеленги.

— Вот это — эскорт, — Доронин кивнул. — Лёгкие силы. Тралят, наверное.

Он вернулся в центральный пост. Расстелил на столе карту, наложил палетку.

— Если пеленг триста двадцать, — сказал он Колокольцеву, — и дистанция хотя бы сорок миль, то идут курсом на Инчхон. Вход в Восточный канал. Две группы: тяжёлые — десант, лёгкие — охранение.

— Думаете они все-таки решатся? — спросил Колокольцев.

— Вот это, — Доронин постучал пальцем по карте, — нам и нужно выяснить.

3. Радиоперехват

На борту «С-117» стояла радиостанция «Кван-2» с приставкой для перехвата. Радист — главный старшина Соловьёв — дежурил у приёмника круглосуточно, пока лодка лежала на грунте. На перископной глубине можно было поднять антенну — короткий шест на выдвижном устройстве. Рискованно: на глубине пятнадцати метров в тихую погоду заметен бурун от рубки. Но ночью — возможно.

Ночью тринадцатого Доронин приказал: всплытие на перископную глубину. Двадцать минут на антенне.

Соловьёв записывал всё, что ловил. Американцы работали в открытом эфире — голосом, кодовыми словами. Радиодисциплина у них была хорошая, но не идеальная, особенно в таком масштабе, невозможно проводить только по закрытым каналам. Много участников — авиация, флот, десантные группы, штаб Макартура на «Маунт Мак-Кинли».

Соловьёв поймал несколько фраз. Кодовое слово «Хромит» повторялось.

Доронин знал английский на уровне военной терминологии — этому учили в Ленинграде, на курсах в Военно-морской академии.

Перехваты были отрывочны. Но к утру четырнадцатого накопилось достаточно, чтобы сложить картину:

Десантная группа разделилась на два отряда: транспортный и огневой поддержки.

Авианосная группа «Сайпан» и «Бадён-Стрейт» обеспечивала воздушное прикрытие с запада.

Передовые тральщики уже начали разминировать подходы.

Бомбардировка Вольми-до (острова, прикрывающего вход в порт) назначена на утро пятнадцатого.

И главное: Соловьёв перехватил циркулярную передачу, в которой говорилось о приливном графике. Высадка первых волн — на утреннем приливе, пятнадцатое сентября, около семи утра. Вторая волна — вечером, на вечернем приливе.

Доронин записал в блокнот:

15 сент. 06:59 — прилив. Удар по Вольми-до — 05:00–06:00. Высадка — 06:30–07:00. Транспортный отряд — подход в ночь с 14 на 15. Тральщики впереди проводили очистку каналов от морских мин.

Всё сходилось. Они были в шестидесяти километрах от точки, и перед ними разворачивалась армада — десятки кораблей, тысячи людей. Лодка лежала на дне и слушала, как американцы концентрируют силы для высадки.

4. Четырнадцатое сентября, день.

Днём четырнадцатого шумов стало больше. Десантная группа подошла ближе. Теперь Гусев различал отдельные корабли: тяжёлые, средние, эсминцы, лёгкие — быстроходные.

Доронин рискнул кратковременное всплытие на перископ. На глубине тринадцати метров он поднял перископ «ПА-10» и сделал один, быстрый обзор — секунд тридцать.

— Вижу, — сказал он тихо, будто его могли услышать. — Пеленг три-два-пять. Кильватерный строй. Транспорты — шесть единиц. На флангах — лёгкие крейсера, два. Эсминцев — не менее четырёх. Дистанция — 6 миль. Курс — на Инчхон. Скорость — десять узлов.

Он опустил перископ. Лодка легла обратно на грунт.

— Идут, — сказал Колокольцев.

— Идут, — подтвердил Доронин. — Завтра утром.

5. Пятнадцатое сентября, 05:30.

Лодка лежала на грунте. Над ней — тридцать метров мутной жёлтой воды. А там, в шестидесяти километрах, корабли ООН утюжили остров, за которым был вход в порт. Всё было точно: прилив в 06:59, высадка — через полчаса после начала бомбардировки.

Доронин не наблюдал. Не мог. Перископ бесполезен на такой дистанции. Но он слышал — весь центральный пост слышал — как грохочет в отдалении, и каждый удар отзывался в корпусе лодки лёгкой вибрацией.

— Товарищ командир, — сказал Соловьёв, — ловлю передачу. Открытым текстом. Американцы говорят об успешной высадке.

Доронин посмотрел на часы. 07:14.

— Вот и высадка, — сказал он. — В семь утра, как и предполагалось. Всё.

Он закрыл блокнот. Записи — четырнадцать страниц: пеленги, скорости, время, кодовые слова, состав сил. Достаточно, чтобы штаб флота в Порт-Артуре — а через него и Москва — знал: ООН провела десант в Инчхоне.

— Готовиться к отходу, — приказал Доронин. — Срочное погружение на малую глубину. Курс — один-два-ноль. Малый ход. Отходим на северо-запад. Ночью — всплытие, переход в надводном положении.

6. Пятнадцатое сентября, 14:00. Контакт с эскортом

Они отходили два часа на электромоторах, тихо, на двух узлах. Гусев слышал, как позади, на расстоянии, гудит и гремит десант. Но в трёх милях на левом траверзе он засёк новое: высокий, ровный шум. Эсминец. Один. Скорость — двадцать пять узлов. Курс — пересекающийся.

— Товарищ командир! — Гусев выскочил из рубки. — Эсминец, пеленг два-восемь-ноль, дистанция миль пять. Скорость большая. Идёт к нам.

Доронин мгновенно оценил. Эсминец из состава охранения десантной группы. Вероятно — противолодочный патруль. Американцы знали, что советские ПЛ базируются в Порт-Артуре, и выставили дозоры на вероятных путях отхода.

— Глубина — двадцать пять. Курс — один-пять-ноль. Тихий ход. Один узел. Всем — боевая готовность номер один.

Лодка поднялась с грунта. Двадцать пять метров — это всё, что давала здешняя вода. Над рубкой — двадцать один метр, это критически мало.

Гусев докладывал непрерывно:

— Дистанция — три мили. Две. Скорость та же. Пеленг — в нас.

Эсминец шёл прямо на лодку.

— Стоп моторы. Лечь на грунт. Вентиляцию — вырубить. Гальюн — закрыть. Полная тишина. Не дышать.

«С-117» замерла на илистом дне, на тридцати двух метровой глубине. Люди замерли в тишине, прижавшись к переборкам. Доронин стоял у штурвала, держась за медную рукоятку. Лоб — в поту, но лицо — спокойное.

Шум винтов эсминца неумолимо нарастал.

Гусев, бледный, шептал:

— Проходит прямо над нами.

Доронин чувствовал вибрацию через стальную палубу на которой стоял.

Звук винтов начал удаляться.

Гусев прислушался, — эсминец разворачивается. Пеленг меняется. Возвращается.

Эсминец, судя по всему, засёк что-то — может, навигационную аномалию на сонаре, может, бурун от всплытия. Или просто «прочёсывал» квадрат. Он возвращался.

7. Атака

Эсминец снова прошёл над лодкой — левее, в кабельтове. Потом — третий заход. И на этот раз Гусев услышал то, чего боялся:

— Сбрасывает! — крикнул он. — Глубинные бомбы!

Первый взрыв был далеко — правее, в полумиле. Глухой удар, потом — волна. Лодку качнуло. Свет мигнул. Лампочки — тусклые, аварийные — замигали.

— Мелкие, — сказал Доронин. — Ставка — мелкая. Десять-пятнадцать метров. Не наш глубинный уровень.

Вторая серия — ближе. Два удара, подряд. Корпус содрогнулся. Где-то в корме — звон и лязг: упал и разбился плафон, посуда из камбуза посыпалась на палубу. Кто-то выругался шёпотом.

— Глубина установки — мелкая, — повторил Доронин. — Они не знают нашу глубину. Ищут на десяти-пятнадцати метрах. Мы — на тридцати двух.

Третья серия. Четыре взрыва. Один — близко. Очень близко. Лодка подпрыгнула на грунте. В центральном посту — лёгкий хруст: треснула изоляция на переборке. Снизу — в трюме — плеск: появилась течь по сальниковому уплотнению гребного вала. Небольшая. Но течь.

— В трюме — вода! — доложил из кормы трюмный машинист.

— Задрайить сальник. Аварийная партия — в корму, — приказал Доронин. — Доложить.

— Воды — немного. Задраиваем.

Эсминец прошёл ещё два раза. Сбросил ещё две серии. Взрывы — болезненные, но рассредоточенные. Американцы «накрывали» площадь, не точку. Они не имели точного контакта — иначе бомбы были бы выставлены на тридцать метров. А они работали по верхнему слою.

Доронин понимал что это случайный поиск. Эсминец в составе патруля, не получивший целеуказания. Он точно не знал, что лодка здесь.

После шестого захода шум винтов начал удаляться. Гусев, прижав наушники, молчал. Потом сказал:

— Уходит. Дистанция — две мили. Три. Скорость — двадцать узлов. Курс — на юг.

Доронин не ответил. Он ждал. Пять минут. Десять. Пятнадцать.

— Три мили. Четыре. Шум — слабый. Уходит.

Доронин выдохнул.

— Тихий ход. Один узел. Курс — один-два-ноль. Продолжаем отход.

8. Ночь 15–16 сентября.

В 22:00, когда стемнело окончательно, Доронин отдал приказ на всплытие. Лодка поднялась на поверхность. Открыли вентиляцию, запустили дизели. Наконец то можно было вдохнуть свежего воздуха. Люди вышли на мостик подышать, после восемнадцати часов в закупоренной трубе.

— Курс — один-четыре-ноль, — сказал Колокольцев. — До Порт-Артура — сто семьдесят пять миль. Ход — полный, десять узлов. Прибытие — к полудню шестнадцатого.

Доронин стоял в рубке и смотрел на юг. Там, далеко за горизонтом, догорала зарева бомбардировки. Инчхон был взят. Десант удался. Десятки тысяч людей высадились на берег, который несколько часов назад защищали северокорейские части.

А «С-117» шла домой, неся в железном брюхе четырнадцать страниц записей — пеленги, время, кодовые слова, состав сил. Небольшой факт. Крошечный. Но в Москве, в Генеральном штабе, его соединят с другими фактами — с радиоперехватами других лодок, с данными авиаразведки, с сообщениями военных советников в Пхеньяне — и картина станет чуть яснее.

Подводная лодка С-117» пришла в Порт-Артур 16 сентября 1950 года, в 11:40. Донесение капитана Доронин передано по каналам штаба Тихоокеанского флота. Дальнейшая судьба экипажа и судна — по данным, не подлежащим раскрытию.

Глава 3

1 сентября 1950 года. Флагманский корабль USS Mount McKinley (AGC‑7). Жёлтое море.

Капитан 2‑го ранга Роберт Хейс — офицер разведки Оперативной группы 77 — стоял на мостике и смотрел на море. Серое, мелкое, мёртвое. Глубина — тридцать метров. Под килем «Маунт Мак‑Кинли» — илистое дно и тридцать два метра воды. Авианосная группа «Вэлли Фордж» — в десяти милях к югу. Эсминцы охранения — кольцом. Над головой — патрульные «Корсары».

Хейс знал то, чего не знали на мостике. В сейфе его каюты, в папке с грифом TOP SECRET — RESTRICTED DATA — лежал документ на сорока страницах. Обложка — без названия. Внутри — три слова: «Dropshot — Contingency Assessment — Far East».

План «Дропшот» был утверждён Объединённым комитетом начальников штабов в декабре 1949 года. Триста атомных бомб на сто советских городов. Восемьдесят пять процентов промышленности — одним ударом. Дата — 1 января 1957 года. Но в августе 1950 года, когда северокорейцы прорвали периметр Пусана и весь Дальний Восток зашатался, комитет приказал: оценить возможность ускоренной реализации. Не полного «Дропшота», но его дальневосточного сегмента. Удар по советским базам на Тихом океане: Порт‑Артур, Владивосток, Находка.

Хейс был одним из трёх офицеров на театре, кто знал об этом. Остальные двое — адмирал Стрэубл, командующий Седьмым флотом, и полковник Уиллард из штаба Макартура.

На Гуаме, с 5 августа, стояли девять бомбардировщиков B‑29 из 9‑го бомбардировочного крыла. На борту — атомные бомбы в сборе, без плутониевых ядер. Ядра хранились отдельно, в Соединённых Штатах. Но приказ на их доставку мог поступить в любой момент.

Задача Хейса была простой и чудовищной: обеспечить, чтобы советская сторона не узнала о масштабе подготовки, пока не будет принято решение о нанесении ядерных ударов. Если Москва увидит, что американцы выстраивают нечто большее, чем десант в Инчхоне.

Поэтому всё, что приближалось к ударной группе, должно было быть уничтожено.

4 сентября. 05:30.

Лейтенант Джеральд Коуэн — офицер радиоразведки — разбудил Хейса в пять тридцать.

— Сэр. Радиоперехват. Порт‑Артур. Повышенная активность. Один самолёт вышел на юго‑восток. По пеленгу — в нашем направлении. По сигнатуре — двухмоторный бомбардировщик. По данным наземной радиолокации — А‑20.

Хейс сел на койке.

— Сопровождение?

— Два истребителя. По сигнатуре — «Кингкобра». Р‑63.

— Высота?

— Тысяча двести метров. Скорость — триста миль. Дистанция — сорок миль и сокращается.

Хейс оделся за тридцать секунд.

«Вэлли Фордж» была в сорока милях к юго‑западу. Эсминец «Эндикотт» — в пятнадцати милях к западу, на патруле. А‑20 шёл прямо на него.

Хейс поднялся на мостик. Адмирал Стрэубл уже был там — в халате, с кофе.

— Что у нас? — спросил адмирал.

— Советский разведчик. А‑20. Два Р‑63. Идут на «Эндикотт».

— Цель?

— Разведка, сэр. Для опознание корабля. Они делают это раз в неделю.

— На этой неделе — не будут, — сказал Стрэубл. — Скажите «Вэлли Фордж»: поднять перехват. Одиннадцать «Корсаров». Если советский самолёт приблизится к группе ближе двадцати миль — сбить.

Хейс кивнул. Он понял. Раньше оставляли. Фотографируют, уходят, все довольны. Но раньше не было B‑29 на Гуаме. Не было «Дропшота». Не было осознания того, что эта война может перерасти в нечто другое.

4 сентября.

Доклад с «Эндикотта» пришёл на флагман в 10:15: «Неизвестный самолёт опознан как А‑20 ВМС СССР. Идёт курсом на группу. Дистанция до авианосца — двадцать пять миль. Поднимаете перехват?»

Хейс сидел у радиоприёмника. Стрэубл сказал одно слово:

— Да.

«Корсары» с «Вэлли Фордж» — VF‑53, одиннадцать машин — поднялись в 10:20. Ведущий — лейтенант Лэйни. Погода — ясная, видимость — неограниченная. А‑20 виден на радаре, курс — на авианосную группу.

В 10:35 «Эндикотт» доложил: «Контакт визуальный. А‑20 облетает эсминец. Дистанция — двенадцать миль. Огня не открывает».

Хейс слушал переговоры «Корсаров» — по закрытому каналу, с дешифровкой:

— «Красный лидер — вижу цель. Двухмоторный. Бомбардировщик. Два истребителя — выше и сзади. Серебристые, красные звёзды. Курс — на группу. Дистанция — восемнадцать миль».

Стрэубл слушал. Молчал.

— «Красный лидер — цель прошла двадцатимильную черту. Сближается. Семнадцать. Шестнадцать».

— Огонь, — сказал Стрэубл.

— Сэр? — переспросил Хейс.

— Вы слышали.

Хейс передал.

Через тридцать секунд — треск пушек. «Корсары» зашли сверху и сзади. А‑20 — медленный, неуклюжий, с двумя моторами и экипажем из трёх человек. «Кингкобры», которые должны были его защищать, развернулись и ушли.

Хейс услышал только голос Лэйни:

— «Цель горит. Левый мотор. Правый горит. Снижается. Падает. Цель в воде. Конец».

Тишина.

— Подобрать выживших? — спросил Коуэн.

— Нет, — сказал Стрэубл. — Море — тридцать метров. Если выпрыгнули — не выплыли. Продолжить операцию.

Хейс записал в журнале: «04.09.50. 10:42. А‑20 ВМС СССР — сбит F4U VF‑53, USS Valley Forge. Экипаж — три человека. Выживших нет».

Потом добавил другим почерком, мелко, на полях: «Защита DROP».

4 сентября.

В 14:00 Коуэн постучал в дверь каюты Хейса.

— Сэр. Гидроакустика «Эндикотта». Подводная цель. Пеленг — северо‑восток. Дистанция — неопределённая. Вероятно — советская ПЛ. Вышла из Порт‑Артура после гибели А‑20.

Хейс взял трубку прямой связи с адмиралом.

— Сэр, подводная лодка. Вероятно — ответная реакция. Идёт на юг. К нам.

— Тип?

— По предварительным данным — класса «М». «Малютка». Маленькая, тихая. Идёт надводным ходом.

— Откуда информация?

— Радиоперехват. Порт‑Артур передал приказ на выход. Мы дешифровали.

Хейс не сказал адмиралу, что он думал на самом деле. Он думал: лодка идёт не искать выживших. Она идёт узнать, что за группа стоит в Жёлтом море. И если она увидит то, что увидит, — не только авианосцы и эсминцы, но и танкеры с авиационным топливом, и транспорты с боеприпасами, и — главное — если она услышит радиопереговоры о B‑29, о Гуаме, о «специальных грузах», — Москва получит данные, которые изменят всё.

«Дропшот» был планом на 1957 год. Но если Советы увидят, что американцы уже в 1950‑м выстраивают ядерный контур на Тихом океане, — они ускорят свою собственную готовность. И план, рассчитанный на внезапность, потеряет смысл. Или превратится в гонку, которую никто не выиграет.

— Сэр, — сказал Хейс, — рекомендую: не дать лодке приблизиться к группе. Отправить эсминец. Держать дистанцию. Если зайдёт в тридцать миль — атаковать.

— Какой эсминец?

— «Пирс». Ближайший. На антиподлодочном патруле.

Стрэубл помолчал.

— Роберт, — сказал он, — вы понимаете, что это значит?

— Да, сэр.

— Если мы потопим советскую подводную лодку — и Москва узнает — это может стать casus belli.

— Если мы не потопим — Москва узнает, что мы готовим. И casus belli будет другим.

Тишина.

— Отправьте «Пирс», — сказал Стрэубл.

4–5 сентября.

Эсминец USS Pierce (DD‑753) шёл на северо‑восток, навстречу предполагаемому курсу лодки. Скорость — двадцать пять узлов. На борту — сонар, глубинные бомбы Mark 6, экипаж — двести двадцать человек.

Лейтенант‑коммандер Фрэнк Олдридж — командир «Пирса» — получил приказ в 15:00:

«Советская ПЛ, класс М, вероятный курс — 180, скорость — 8 узлов, надводный ход. Задача: обнаружить, отогнать. Если войдёт в зону 30 миль от группы — уничтожить. Не дать установить состав сил».

Олдридж был ветераном — четыре года на Тихом океане, охотился за японскими лодками. Он знал, что советская «Малютка» — не японская I‑200, но в тридцати метрах воды не всё решает глубина. Здесь мелко. Лодке некуда спрятаться.

Ночь четвёртого сентября. «Пирс» шёл в темноте, без огней. Радар работал. Море спокойное. Луны нет. Идеальная ночь для подводной лодки, идущей надводным ходом. Идеальная ночь для эсминца, который её ищет.

В 23:40 — первый контакт. Радар «Пирса» засёк цель. Маленькую. Низкую. В полторы тысячи ярдов. На поверхности.

— Мостик, это радарный пост. Цель — пеленг ноль‑три‑пять. Дистанция — тысяча пятьсот ярдов. По размеру — рубка подводной лодки. Курс — сто восемьдесят. Скорость — восемь узлов.

Олдридж не колебался.

— Общая тревога, к бою!

Прожектор вспорол темноту. Белый луч — по пеленгу цели. Рубка подводной лодки маленькая, низкая, с антенной и перископом. Советская подводная лодка. «Малютка». Тридцать семь метров стали на тридцати метрах воды.

На мостике лодки — фигура. Человек. Увидел прожектор — и нырнул. Лодка начала погружение. За секунды рубка ушла под воду. Последним исчез флаг — с красным серпом и молотом на белом фоне над синей полосой.

— Погрузилась, — доложил радист.

— Гидроакустика — контакт?

— Есть. Шум винтов. Курсовой — ноль‑три‑пять. Дистанция — тысяча ярдов. Уменьшается. Уходит на глубину. Очень мелко — двадцать метров.

Олдридж развернул «Пирс» и пошёл по следу.

5 сентября.

Первая серия — четыре глубинные бомбы Mark 6. Установка — пятнадцать метров. Олдридж знал, что в тридцати метрах воды советская лодка может лежать на грунте, а пятнадцать — слишком мелко. Но он не знал глубины погружения цели. Стандартный поиск: накрыть площадь, посмотреть, что выйдет.

Бомбы ушли за корму — по две, с интервалом. Всплески. Потом — удары. Глухие, басовые, отдающиеся в корпусе «Пирса». Столбы воды — серые, в свете прожектора.

— Гидроакустика?

— Шум винтов продолжается. Скорость — три узла. Ходит по кругу. Дистанция — пятьсот ярдов.

Вторая серия — установка двадцать пять метров. Четыре бомбы. «Пирс» содрогнулся.

— Гидроакустика?

— Шум винтов ослаб. Скорость — один узел. Или меньше. Возможно, легла на грунт.

Тишина. Минуты. Олдридж ждал. Море чёрное, тихое. Прожектор выключен. Радар работает.

— Контакт! — гидроакустик почти закричал. — Всплывает! Всплывает! Курсовой — ноль‑два‑ноль! Дистанция — триста ярдов!

Олдридж увидел её в бинокль: рубка — мокрая, чёрная, выползла из воды. Лодка всплыла.

В свете прожектора было видно капитана субмарины, смотрящего через бинокль прямо в душу, и как три моряка советской подводной лодки готовят 45‑мм пушку к бою. Один срывал чехол, другой подавал снаряд, третий уже крутил маховики наводки. Флаг был высоко поднят.

—fire, fire! — нервно выкрикнул Олдридж.

Пятидюймовое орудие «Пирса» ударило трижды. Первые два — перелёт. Третий — попадание. В рубку. Корпус вздрогнул, качнулся. Из пробоины — дым. Рубку разорвало, а моряков выкинуло за борт. Подлодка начала крениться и разгораться.

— Сэр? Отправить спасательную команду? — спросил вахтенный.

— Нет, приказ — уничтожить.

5 сентября.

Олдридж доложил на флагман:

«Потоплена советская ПЛ, класс М. Экипаж уничтожен. Записи, документы, кодовые книги подняты с лодки перед затоплением. Запрос инструкции».

Ответ Стрэубла пришёл через двадцать минут:

«Документы — немедленно на флагман. О походе — молчать. О потоплении — не докладывать в Вашингтон до отдельного распоряжения».

Хейс читал перехваченные документы в своей каюте. Кодовая книга — советская, военно‑морская, образца 1948 года. Журнал наблюдений — частично обгоревший, но читаемый. Блокнот командира — мокрый, но записи восстановимы.

В блокноте — пеленги, скорости, курсы. Корейская разведгруппа: авианосцы, эсминцы, транспорты. И одна запись, сделанная на грунте, в конце: «Группа идёт на Инчхон. Высадка — 15.09».

Советский командир — Северов, как выяснилось из документов, не знал о B‑29 на Гуаме и плане «Дропшот».

Хейс закрыл блокнот. Сжёг его в пепельнице. Кодовую книгу и журнал положил в сейф.

«Дропшот» — пока это только план. И я молю Бога, чтобы он остался на бумаге, подумал Стрэубл.

черный четверг

=в этой главе будет описано самое ярное поражение американцев в Корейской войне=