Край вечных ветров: караван на Ор-Капу

Глава 1

Охристо-бурые крылья пронеслись над головой почти бесшумно. Желтые круглые глаза приближались в кромешной темноте, словно две зловещие луны. Взгляд, несущий в себе древность веков, изучающий и одновременно жуткий своей немигающей настойчивостью. Хищный клюв, похожий на самый острый клинок, щелкнул совсем рядом. Повеяло нестерпимым холодом. Сова! Снова эта сова! Она преследовала, приближалась и отдалялась: огромная и неумолимая! Когда-нибудь она настигнет ее, когда не будет сил бежать и тогда…

Манефа резко очнулась от дрёмы. Обтянутая кошмой крытая арба, в которой ехали рабыни, остановилась. Послышались гортанные крики караванщиков, топот копыт по сухой земле, лошадиное ржание. Запах сопревшего сена, на котором сидела Манефа, обхватив острые колени чумазыми руками, казалось, въелся в кожу. Голова нещадно болела, губы потрескались. Где она? Где? Боже мой! Ах, да! Воспоминания, словно ворох сухих листьев, развеянный ветром, возвращались в ее помутненное сознание. Сколько дней длилась эта дорога по бесконечной сакме, так называли степь караванщики, сколько она и ее почти безмолвные спутницы ехали в крытой повозке по бескрайнему дикому полю? Впереди тянулась вереница обозов, позади - купцы в подпоясанных разноцветных чекменах с тюбетейками на головах. Рядом несколько молодых женщин и уродливая старуха с безумным взором. Она противно хихикала, что-то перебирая в скрюченных пальцах, похожее на четки.

Полог приоткрылся – по глазам резанул луч света, степное солнце нещадно палило, внутрь просунулась усатая голова в красной феске. Любопытный взгляд торговца окинул съежившихся женщин изучающим взглядом. Купец с одобрением посмотрел на Манефу, цокнул языком, улыбнулся, кивнул и осторожно опустил полог. Что ему нужно? К торговцу подъехал на лошади другой купец – грузный и пыхтящий от пота, катившийся градом по его круглому лоснящемуся лицу. Он тоже заглянул внутрь повозки, все также кряхтя и сопя. Манефа еще плохо понимала эту чужую гортанно-звучную речь, но догадалась, что караванщики говорили о ней – урус хатун, а еще произнесли знакомое ей имя – Малофей. Она знала этого Малофея, только память вырывала мелким калейдоскопом ее воспоминания, словно кто-то переворачивал ее сознание, как страницы завораживающей книги.

‒ Бекмет-бей, друг мой, как тебе эта русская, которую привезли эшкия, русич элбасары-разбойники? Мать родную продадут, ‒задумался купец в красной феске, ‒ а-а-а, не приведи Всевышний, они атамана своего чуть не удушили, скрутили, связали. Не хотел девицу нам отдавать, главарь их, которого Малофеем кличут. Они с ним сами расправиться хотели, но я решил и его купить у шайки, продам в Кафе. Янычаром ему не стать, конечно, ха-ха-ха, но на галеры в южные моря покупатели найдутся.

‒ Да уж, а где же он, Юсуф? Я что-то не вижу его среди мужчин-пленников? ‒ спросил толстяк Бекмет-бей.

‒ Он тащится в конце обоза, я велел привязать его к лошади, ‒ ответил Юсуф.

‒ А девушка и вправду хороша! Луноликая и белокожая, а глаза, будто медовые! Сколько акче ты лихим элбсарам заплатил?

‒ Ты смеешься, Бекмет-бей, золотой султани! ‒ воскликнул Юсуф. ‒ А продам ее в Кафе за два!

Они торгуются за нее! Манефе стала невыносима мысль, что о ней – дочери купца-промышленника, вхожего к самому великому князю Василию, говорят, словно о вещи. Она вслушивалась в их речь и подглядывала в узкую щель от полузакрытого полога.

‒ Девушка не из простых, это точно, ‒ прищурил глаза Юсуф, ‒ неужели досталось ей, у этих разбойников? Я видел ссадину на ее виске, все лицо исцарапано.

Манефа притронулась ко лбу ‒ вот почему все, будто в дымке! Ее ударили по голове. Малофей! Это имя стучало у нее в висках. Откуда она его знает?! Во сне ей привиделся отчий дом – богатые купеческие хоромы, ее светлица с большим окном, украшенным венецианским стеклом, совсем, как в княжьем тереме, просторный двор, амбары и конюшня.

Властный окрик матери, ее крепкая рука вдруг вцепилась ей в волосы, скрутив длинную отливающую золотом косу. Мать потащила ее по лестнице на нижний этаж в просторные сени, а потом вытолкала со двора:

‒ Неблагодарная! Как ты могла прекословить?! Как посмела сватов от боярина не принять? Я тебя растила, ночей не спала, позоришь наше купеческое имя!

‒ Матушка, помилуй, не люб он мне!

‒ Убирайся вон! ‒ крикнула мать и вытолкала дочь за калитку. ‒ Как смеешь прекословить!

‒ Неужто, не пустишь? Родную дочь? Что бы сказал отец?

Пожилая купчиха поджала тонкие губы и, сдвинув брови, замахнулась на девушку. Раздался звонкий звук пощечины. Манефа не стала сопротивляться – хочет мать показать свою власть, пусть показывает. Она оказалась за высокими деревянными воротами. Манефа постояла какое-то время молча, потом робко постучала в резную калитку. Никто не открыл. Мать, видно, не передумала. Манефе и не особо хотелось. Небо хмурилось. Нависли сизые облака. Пошел дождь. Тяжелые холодные капли падали на непокрытую голову, а по щекам катились слезы. Не хотела Манефа замуж за старого боярина, но мать – купчиха была неумолима. Думала научить непокорную дочь уважению. Она смотрела из высокого терема, выжидая, что дочь одумается, согласится на венчание со стариком, но Манефа решила иначе – возвращаться к деспотичной матери ей не было смысла, она могла пожить у двоюродного брата, в престольном граде, в его просторном доме ей уж точно места хватит. Только идти не близко. Только успеет ли? Манефа бросила тревожный взгляд на опушку леса с высокими соснами, стоявшими, словно великаны. Дождь не прекращался. Манефа вся промокла, дрожь охватила тело, единственное, что утешало ее, так это то, что богатый дом их, находился в отдалении, за деревней, и никто особо не мог посмеяться, видяее беспомощность. Она потопталась еще немного возле ворот и пошла, как говорится, куда глаза глядят. Дождь лил, застилая серебристой стеной изъезженную дорогу. По сторонам раскинулись золотистые уже сжатые поля, со сложенными снопами, а вдалеке виднелся перелесок. Манефа спешила прорваться сквозь водяную завесу, впереди размытой точкой она увидела телегу с возницей, она крикнула, но возница не отозвался, не услыхал, скрылся из виду. Манефа остановилась, чтобы перевести дух. Вдруг на ее вздрагивающие плечи кто-то набросил епанчу из красного сукна. Манефа обернулась: из пелены дождя рядом с ней оказался всадник на гнедом жеребце. Конь – весь промокший и встревоженный, тянул удила и раздраженно качал ретивой головой. Сам путник был довольно молод, на вид немногим старше самой Манефы, приятен лицом, окладист бородой и, судя по наряду, отороченному соболиным мехом и плащу, не беден.

‒ Красавица, ‒ послышался его громкий голос, ‒ откуда идешь? Ты, небось, замерзла?

‒ Благодарствую, ‒ прижала руку к груди Манефа. ‒ Спасибо за заботу, добрый человек. Откуда ты?

‒ В город направляюсь. Кто ж тебя отпустил в такую непогоду? ‒ нахмурился незнакомец.

‒ Я…я сама ушла. Как величать тебя, боярин?

‒ Малофеем. Да и не боярин я. С чего взяла? А тебя как зовут? ‒ добродушно усмехнулся новый знакомый.

‒ Манефой зови. Значит княжич? У тебя и меха соболиные, и сапоги сафьяновые, и держишься ты в седле, словно господин.

‒ Не князья я, красавица, кажется тебе, ‒ пояснил новый знакомый и широко улыбнулся. ‒ Садись на коня, довезу тебя домой.

Малофей усадил Манефу в седло, запрыгнул сам и направил коня рысью к купеческому подворью. Когда слуги открыли ворота, Малофей заходить отказался, сославшись, что торопится.

‒ Может, и свидимся еще! ‒ звонко крикнул он вслед Манефе…

…Наконец, она начала что-то припоминать. Несколько дней почти в бреду давали о себе знать. Каждую ночь ей мерещилась хищная сова, которая неумолимо приближалась к ней, пытаясь схватить толстыми цепкими когтями, а она бежала, спотыкалась и снова бежала от нее в каком-то древнем каменном городе с остроконечными башнями чужих иноверных храмов. Манефа даже не заметила, как в их кибитку попала мерзкая старуха в грязных лохмотьях. Она все время норовила примоститься рядом с Манефой. Очередной ночью в пути в прерывистом сне ей пришли жуткие воспоминания: перед глазами всплыли языки пламени, их терем горел в нещадном огне. Весь посад озарялся алым заревом. По светлице метались слуги. Мать приказала сенным девкам достать добро из сундуков. Манефе всунула в руки шкатулку с дорогими вещицами: жемчужным ожерельем, перстнями да брошками, что батюшка, когда-то дарил. Манефа боялась пламени, а мать орала на нее, чтобы она не выпускала шкатулку. Под окнами терема слышались громкие крики, чужеземная речь – внутрь, размахивая острыми кривыми саблями, вбежали трое воинов в кельмеках и фесах. Задыхаясь от дыма, один из них подхватил сопротивлявшуюся Манефу, кинул себе на плечо, будто мешок, и вынес на улицу.

‒ Ясырь! ‒ крикнул он, потрясая острой саблей. ‒ Яхши эдие! Хороший подарок!

Его голос потонул в сотнях других голосов – весь просторный двор был переполнен вооруженными татарскими конниками: сеферлю, наемниками, батырами в железных доспехах, словно рыцари, и их нукерами. Они бесцеремонно хватали дворовых людей, вязали их веревками, тянули домашнюю утварь, выводили из сараев скотину, а из конюшни лучших лошадей. Мать Манефы выбралась из огня, она бросилась не к ней, нет, не к Манефе, а к главному нукеру – здоровому детине с золотым диском на груди, державшемуся чуть в отделении от толпы. Он гарцевал на коне и не сразу понял, что хотела от него русская хатун. Мать что-то просила его. Нукер показал свернутой в руке плетью на Манефу. Мать, не раздумывая, кивнула. Нукер что-то прокричал своим воинам, и они покинули разоренный двор, разделившись на отряды. Одни отправились грабить дальше деревни под Москвой, а другие, с удачной добычей, решили вернуться назад, в османскую Таврию, прихватив с собой Манефу, сундуки с добром и десятки молодых полонянок. На пути татар черными стволами маячил лес. Тихо было в чаще, ни шороха, ни звука. Когда ехали через лес, густой и темный, которые местные старались обойти, полетели вдруг татар стрелы. Страшно сделалось Манефе, брошенная через седло, висела она вниз головой, каждая кочка мелькала у нее перед глазами, а сухие ветки цеплялись за роскошные волосы. Она видела все вверх ногами, слышала крики воинов, застигнутых врасплох. С деревьев на татар буквально спрыгнули лихие люди.

‒ Эй, ребятки! Заходи слева! Хватай добро! ‒ услышала Манефа зычный окрик откуда-то сверху.

Разбойники – пронеслось у нее в голове. Что хуже, она уже не понимала: быть ясырем у татар или достаться шайке головорезов! Они умело орудовали саблями, топорами, бились врукопашную. Вскоре на поляну вывалил разномастный разбойничий люд, они разгромили целый татарский отряд и теперь с остервенением принялись делить добычу: уводили уцелевших коней, копались во вьюках, мешках и вскрывали тяжелые сундуки. Манефу стянули с седла чьи-то сильные руки и поставили на землю. Она покачнулась, все поплыло перед глазами.

‒ Пить, дайте воды, ‒ прошептала Манефа запекшимися губами.

‒ Напоите красавицу, олухи, ‒ рядом послышался уже знакомый звонкий голос.

Перед глазами Манефы предстал… Малофей. Он был в лазурном бархатном кафтане, кудрявые волосы прикрывала мурмолка, отороченная мехом. Кто-то из лихих людей протянул ему кожаный бурдюк.

‒ Вот и свиделись, ‒ как-то грустно улыбнулся ее недавний знакомый и подал ей мехи с водой.

Он невольно потянулся к Манефе и осторожно убрал с лица прядки, закрывавшие ее красивое лицо.

‒ Не боярин ты, не княжич, ‒ Манефа жадно сделала живительный глоток, ‒ а лесной разбойник. Соболя-то и кафтан ладный с чужого плеча.

‒ Так не солгал я тебе, сразу сказал, что не боярин. Атаман я моих ватажников. Уж не обессудь, что так повидались. Зато разделались на раз с татарскими конниками, хуже лихих людей замучили они своими набегами. А хочешь, отпущу тебя?

‒ Терем татары окаянные сожгли, а мать отдала им сама меня в откуп, куда ж мне идти? ‒ с вызовом в голосе ответила Манефа.

Тут шайка столпилась вокруг атамана, зацокали языками, послышались недовольные выкрики, кто-то из молодых достал саблю и стал угрюмо начищать ее. Самые бойкие, подбоченясь, обратили свои взоры на испуганную Манефу.

‒ Атаман! Ты за нас все решил? ‒ выкрикнул один из разбойников – седовласый старик с длинной спутанной бородой.

‒ А как же общаг?! ‒ спросил низкорослый, щуплый ватажник, мигая круглыми глазами. ‒ Мы можем продать ее торговцам-караванщикам. За такую девицу и золотом не поскупятся.

‒ Если хоть волосок упадет с ее головы, ребятушки, дорогие мои! Будете иметь дело со мной! А вы знаете, что я не шучу! ‒ пригрозил Малофей, оглядывая толпу недобрым взглядом.

Разбойники нехотя разошлись по поляне. Манефу накормили похлебкой, впрочем, и других пленников атаман распорядился не оставить без ужина. А утром шайка двинулась к Дону, к бескрайним вольным степям, где могли затеряться целые народы, что и говорить о кучке ватажников.

***

В своем полусне Манефа пыталась уйти от действительности. Она не хотела воспоминаний, не хотела думать о матери. Сердце ее сжималось от несправедливости: мать почти без раздумья отдала ее в руки ордынской рати, лишь крикнув вслед, когда Манефу забросили на коня поперек седла, что найдет ее и вернет. Видел бы все это отец, но уж несколько годков, как пропал он без вести в одном из своих торговых походах, завещав все дочери. Но мать не хотела делиться властью, она пыталась сама управиться со всеми делами – подворьем, лавками, работными людьми, только приказчица из нее получилась неумелая – сварливая да гордая. Любое неповиновение Манефы было жестко подавлено, с детства Манефа чувствовала отчуждение матери, хоть и была единственным ребенком в семье. Когда-то та обмолвилась, что мечтала подарить мужу сына, а родилась дочь. Оставалось смириться, но принять, что ее отдали, словно безропотную дворовую девку, она не могла.

Вечерело. Солнце уходило за далекий горизонт, скоро караван сделает привал – подумала Манефа. Вдруг чья-то тонкая костлявая рука толкнула Манефу в плечо, послышался скрипящий старушечий смех. Другой тонкий голос что-то запричитал на непонятном Манефе языке. В полумраке звериным блеском на нее уставились глаза – продолговатые, медно- зеленые, как у лисицы. Манефа отвернулась, не могла смотреть на эту жуткую каргу в грязных лохмотьях. Что она делала в этой повозке? Неужели она кому-то нужна? В чем ее ценность, что она умеет? Старуха, словно читая ее мысли, сказала глухим грубым голосом:

‒ Сен анъламазсынъ! Тебе не понять! Мен тапмаджалар чезе биллем. Мен кечмишни корем. Я разгадываю загадки. Я вижу прошлое.

‒ Прошлое горазд каждый видеть, достаточно просто помнить, ‒ усмехнулась Манефа.

‒ Я вижу чужое прошлое. Русча? Исмин нэ? ‒ спросила старуха.

‒ Не разумею я, что ты хочешь? ‒ буркнула Манефа.

‒ А-а, вот как, ‒ протянула та, ‒ точно я угадала, землячка!

Манефа поморщилась, эта женщина в обносках, с растрепанными седыми волосами и худым смуглым лицом с глубокими морщинами, вызывала у нее страх и отторжение.

‒ Скоро привал, ‒ шепнула старуха. ‒ Хочешь сбежать? Я помогу. Тебя как зовут, золотце? У тебя красивые волосы, как у меня в былые годы…

‒ С чего мне тебя доверять? ‒ усомнилась Манефа и убрала с плеча русую косу. ‒ Что надобно тебе от меня? И некуда мне бежать.

‒ Хоть имя свое скажи?

‒ Манефа, ‒ нехотя прошептала девушка. ‒ Но дружбу водить с тобой я не собираюсь.

‒ Правильно, милая моя, а мое имя Закира, оно означает – та, которая знает, хотя когда-то давно меня звали совсем по-другому, ‒ кивнула нищенка. ‒ Никому не доверяй, никому, даже себе.

‒ Я думала, что ты с этих мест, ты такая смуглая и говоришь, как бусурманы.

‒ Внешность обманчива, я землячка твоя. Или не веришь? Я столько времени обитаю в Диких степях, что выучила их язык, переняла обычаи, но меня тянет на родину, я увидела тебя и вспомнила себя. В младые годы. Не повтори моей судьбы, красавица. Я вижу вокруг тебя роскошь и богатство.

Манефа промолчала. Соседство со старухой было ей неприятно. Она отсела в угол повозки и оказалась рядом с двумя молчаливыми похожими друг на друга молодыми женщинами. Они были в льняных рубахах с яркими передниками, украшенных вышивкой.

‒ Молдаванки, родные сестры, ‒ шепнула старуха, и глаза ее блеснули желтоватым блеском, ‒ не смотри, не помогут они тебе. Я помогу. Степные кочевники – ногайцы здесь промышляют. Увезут невесть куда.

‒ А ты почем знаешь? ‒ удивилась Манефа, и холодок пробежал у нее по спине.

‒ Степь раздольная. Много люда разного ходит. Ногайцы разграбят караван. Уж поверь. Бежать надо. Недалече Ор-Капу. Туда добираться, а не в Кафу.

‒ А какая разница? Тебе-то какое дело, поди, куда караван идет?

Старуха сощурила желтые глаза, улыбнулась краем рта и внезапно взяла Манефу за руку. Ладонь ее была шершавой и холодной. Скрюченные пальцы держали стальной хваткой. У Манефы перехватило дыхание, перед глазами вдруг яркой вспышкой показались незнакомые образы: ногайцы, крича и размахивая кылышами-саблями, окружают их караван, падают под ноги испуганным коням бородатые купцы, в их повозку влезают воинственные мангыты, хватают девушек себе на потеху. Манефа с трудом открыла глаза, ей стало не по себе от видения. Кто же эта безобразная старуха? Правду ли говорит?

Закира покачала головой, ее неубранные седые космы, словно львиная грива, торчали из-под цветной косынки:

‒ Вот, что будет, если не свернуть к крепости Ор-Капу.

‒ Чур, тебя! Говорила - прошлое видишь, а сама будущее показала, ‒ перекрестилась Манефа. ‒ С тобой не побегу, нет, я лучше этих караванщиков постараюсь убедить свернуть к крепости. Да и что мне тосковать по дому, где мой дом нынче?

Старуха хитро улыбнулась и стала перебирать свои странные деревянные четки из мелких бусин – кубиков. На каждой бусине были вырезаны разные незатейливые знаки в виде круга, остроконечных горных вершин и изображение…грозной птицы,…совы, которое, как показалось Манефе, начинало светиться, как только пальцы старухи дотрагивались до четок.

‒ Я вижу страх в твоих глазах! Не беспокойся, эта сова тебя не тронет. Мои четки из священного арчи – можжевельника, мне подсказали, что мудрая птица будет ждать тебя в Ферх Кермене - городе Радости. Заросший камышами берег…Запах моря…Плеск волн. Ты увидишь море…

‒ Где это город Радости? И откуда ты можешь знать про мои страхи, старуха? ‒ Манефа подозрительно посмотрела на Закиру. Скорее всего, когда она бредила, то говорила про сову. Иначе, как объяснить, что новая знакомая все знает?!

‒ Властитель Неба – Тенгри, дает мне дар видеть обратную сторону Луны. Твоя мать, словно из железа, а сердце ее подобно ледяной глыбе, ‒ пробормотала Закира, прикрыв сморщенные веки.

‒ Да кто же ты такая, если все это ведаешь? ‒ удивилась Манефа.

‒ Это мне четки нашептали.

‒ Колдунья ты, ‒ перекрестилась девушка. ‒ Язычница. У нас разные дороги, Закира. Я все равно пойду к главному торговцу. Этому, как вы говорите, эфенди, бею и постараюсь убедить его направиться в Ор-Капу.

‒ И как же? ‒ поинтересовалась старуха.

‒ С твоей помощью.

‒ Нет, хорошая моя, только не выдавай меня, ‒ вдруг взмолилась старуха. ‒ Просто сбежим ночью, вдвоем…

‒ А если скажу?! ‒ не дослушала Манефа.

‒ Нет, они расправятся со мной. Я же обещала молчать, не выдавать своего дара. Я нужна их повелителю.

‒ Повелителю?

‒ Да, хану Мехмеду, ‒ оглянувшись, прошептала старуха трясущимися губами. ‒ Меня не пощадят.

‒ Мне все равно!

‒ Мой дар никуда не денется, он найдет себе новую хозяйку, ‒ потрясла скрюченной рукой старуха.

‒ Кого же? – и, не дожидаясь ответа, Манефа высунулась из повозки.

‒ Тебя, ‒ шепнула старуха и закрыла глаза.

Караван остановился на привал. Погонщики верблюдов ставили юрты, всадники спешились с уставших коней, из кибиток вылезали уставшие пленницы. Закат окрасил разнотравье карминовыми бликами, ветер почти стих. Аромат травы и полевых цветов ударил в нос, караванщики зажгли костры, принявшись готовить нехитрый ужин. Манефа спрыгнула на землю и, потянув затекшие руки, глазами стала искать торговца Юсуфа в красной феске. А вот и он – возле самой большой юрты для купцов. Манефа осмотрелась, убедившись, что вооруженный охранник – конный лучник – отвлекся, пробежала от своей повозки к юрте.

‒ Эй, добрый человек! ‒ крикнула она. ‒ Юсуф – эфенди!

Польщенный вежливым обращением от полонянки купец заморгал глазами, улыбнулся и проговорил по-русски, почти не коверкая слова:

‒ Нельзя расхаживать по степь, урус-хатун, зачем ты прийти?

‒ Юсуф – эфенди! Я хотела предупредить, чтобы караван свернул к крепости Ор-Капу!

‒ Но нам нужно в другое место, ‒ нахмурился купец. ‒ Иди, женщина, иди!

‒ Погоди, я,…я видела, у меня было виденье, что в степи на караван нападут ногайцы.

‒ Мало ли что привидится во сне, ‒ махнул рукой Юсуф.

‒ Это был не сон, ‒ замотала головой Манефа, ‒ эта старуха в моей кибитке, она показала. Взяла за руку и показала.

‒ Как? Какая старуха?

‒ Закира.

‒ Ах, шайтан, не хотеть брать старуху. Думал, что хану интересны придутся ее предсказания. Не приведи Всевышний, она наболтала тебе всякой чуши! ‒ скорчил недовольное лицо купец. ‒ И как она показать тебе, что будет?

‒ Да вот так! ‒ Манефа схватила большую шершавую ладонь торговца.

Вдруг он дернулся, глаза его на мгновение закатились: словно прозрачной дымкой, пролетели безликие тени конных ногайцев, грабивших караван. Юсуф одернул руку и пришел в себя. Весь лоб его был в поту, Манефе самой стало не по себе – своим прикосновением она передала видение старухи.

‒ Что за наваждение? Она поделилась с тобой своим даром, урус-хатун? Гадалка или кто она, эта Закира, но обещать молчать. Она могла бы послужить повелителю, если бы уметь хранить тайны, ‒ с сожалением сказал Юсуф и задумался.

Манефа отступила на шаг и оглянулась на повозку, в которой ехала. Ей вдруг стало жаль старуху, сердце сжалось. Юсуф зашел в юрту и выбежал оттуда с толстяком. Тот вздыхал и качал головой. Юсуф крикнул стражникам:

‒ Карт кадын калдырмак сакме. Связать и бросить старуху в поле! Мы поедем без нее.

‒ Юсуф-бей, но тогда Закиру – хатун разорвут дикие волки или еще какие звери!

‒ Молчи, женщина! ‒ разгневался купец Юсуф. ‒ Она нарушить договор. Утром тронемся без старухи. Я все решил. Пусть будет так, как ты говоришь. Караван повернет к крепости Ор-Капу.

Стражники каравана тяжелой поступью направились к повозке, в которой ехала Манефа. Она опередила их, добежав первой.

‒ Беги, Закира! ‒ закричала Манефа. ‒ Спасайся!

Старуха выглянула из-за полога и, заметив приближающихся стражников, с укором посмотрела на Манефу:

‒ Я же тебе говорила, золотце, они не пощадят меня.

Охранники вытащили Закиру за волосы и связали веревкой руки и ноги. Они оставили ее лежать в высокой траве недалеко от костра. Манефе стало не по себе, она попыталась заступиться за старуху, но один из стражников ударил ее со всего размаху тяжелой плетью. Обжигающий удар был такой силы, что силы оставили ее, она упала рядом с Закирой и потеряла сознание.

Когда Манефа очнулась, то караван уже тронулся, женщины-попутчицы суетились вокруг нее в полутемной повозке. Раннее утро не давало много света. Небо стало низким и свинцовым. Краски поблекли. Роса лежала серыми каплями на примятых травах. Караван медленно отдалялся от места привала. Повозка, где ехала Манефа, оказалась в самом конце обоза, и внутри не было старухи. Манефа выглянула наружу: впереди бесконечной линией растянулись обозы, за вереницей верблюдов – этих диковинных гордых животных - молча шли босые пленники – мужчины, полуголые и избитые, среди них она узнала Малофея. Он поднял понурую голову и посмотрел на нее, словно почувствовал ее взгляд.

‒ Прости меня, Манефа! ‒ вдруг крикнул он и тут же получил кнутом от охранника. ‒ Прости меня, окаянного, за все! Знай, что запала ты мне в сердце!

‒ Молчи, Малофей, молчи, ‒ прошептала девушка, ‒ молю тебя.

‒ Полюбил я тебя Манефа! ‒ признался бывший атаман.

‒ Нет, Малофей, не надобно, молчи.

Купец Юсуф – бей услышал смелые признания своего пленника. Он с недовольством подскакал к охраннику, что-то шепнул ему на ухо, тот кивнул, сжимая рукоять турецкой сабли. Удары плетью сыпались на израненную спину Малофея с новой силой. Манефа не могла смотреть на это без слез. Малофей продолжал идти, лишь желваки играли на его хмуром лице. Тогда охранник каравана сшиб его на землю и вонзил саблю в самое сердце. Манефа вскрикнула. Атаман остался лежать один посреди бескрайней секмы, в глазах его отражалось синее небо, а степной ветер ласково играл с прядями светлых волос. Манефа отвернулась и оторопела: недалеко от потухшего костра, где вчера дергалась связанная и брошенная старуха Закира, копошилось какое-то существо – с несуразно длинными лапами, продолговатым худым телом почти без шерсти, с проплешинами и обвисшей розовой кожей. Высокий ковыль скрывал уродливую тварь. Манефа не могла разглядеть нечто, оно копалось в лохмотьях старухи, обрывки ветхих одежд летели по сторонам, вздымались комья земли, наконец, длинная узкая мордочка поднялась над травой, блеснули продолговатые глаза, животное, похожее на лисицу юркнуло в высокие травы, вильнув грязным облезшим хвостом. Манефа, не слушая никого, спрыгнула с повозки на ходу, волнение и любопытство не давали ей покоя. Когда она подбежала к кострищу, то увидела всего-навсего деревянные четки, валявшиеся в пыли. Старуха пропала, лишь несколько лоскутов от ее цветастой одежды разметались по земле, а сухой ковыль трепетал на ветру.

***

Степь…Беспредельная, как море, без конца и без края, сливающаяся с облачным небом тянулась повсюду и касалась горизонта. В степных травах, синих васильках и незабудках тонула равнина. Вольный ветер тянул протяжную тихую песню, ласково шевеля стебли разнотравья. Несся ветер и к высоко возвышавшимся каменным башням города-крепости Ор-Капу, покрытым ярко-рубиновой черепицей. Над воротами в крепость грозно возвышалась огромная высеченная из камня неизвестным ваятелем сова. Она зорко смотрела на всех гостей города. Здесь начинались владения великого Крымского царства! Широкий ров, заполненный темными водами, защищал от внезапных нападений врага. Скрытые подземные ходы пронизывали нутро крепости, дабы тайными тропами уйти от неприятеля или долго держать осаду. Все было продумано плененными мастерами Кафы и Мангупа, недаром Менгли I Гирей – потомок Чингизидов – решил основать внушительный форпост. Вокруг на много верст раскинулась бескрайняя равнина. Далеко виднелись степные просторы с четырехугольных башен. Ферх – Кермен или город Радости называли ханские люди неприступную цитадель. Уходящие в небо стены смыкались воедино так, что по боевому ходу перейти по пряслам не составляло труда. Снаружи – внушительная и грозная крепость, а внутри – обычная жизнь: рынок переполнен снующими покупателями, на центральной площади виднелась мечеть и мрачно серела резиденция Ор-бея Керима. Владыка Ор-Купу – называли его горожане, родственник самого Мехмед Гирея. Никого не боялся ханский наместник, славился среди народа буйным нравом. Разрешение на въезд в город давал Ор-бей. Без его ведома никто не мог попасть на северный форпост Крымского царства, кроме самого хана и его калги. От главной башни был перекинут мост, державшийся на толстых цепях. Во время нападения врага мост поднимался, и крепость становилась почти неприступной. В мирные дни по этому мосту почти каждый день проезжали торговые караваны, шли купцы с переполненными обозами, неслись отряды ханских конников, направлялись странники и местные жители.

Летние дни пролетели. Осеннее утро утонуло в тумане. Ор-бей Керим подошел к окну, поправляя чалму. Он нахмурил высокий лоб и почесал смоляную кудрявую бороду. Внизу было шумно, к базарной площади на нескольких повозках и арбах подъезжал караван из Дикой степи. Ор-бей решил самолично спуститься из своей высокой башни на рынок. Он облачился в простые одежды, чтобы не отличаться от толпы, взял двух прислужников в серых плащах с капюшонами и вышел через черный вход. Что же привезли купцы из дальнего пути? Ор-бей Керим надеялся найти что-нибудь этакое, чтобы обрадовать хана, подарить ему какую-нибудь редкую вещицу! Пройдя мимо торговцев овощами, гончарных лавок, мастерской кузнеца, Ор-бей очутился на базарной площади, вокруг сновали люди. Керим пробрался через толпу, велев одному из слуг остаться и поискать что-нибудь диковинное для хана, а сам вернулся в свою мрачную резиденцию. Ничего не привлекало его внимания. Он прошел в свой кабинет, уселся за резной деревянный стол – предстояло написать отчет хану и отправиться в Салачик, но как же без подарка?! В дверь постучали.

‒ Входи, мой тюфенкджи! ‒ крикнул Ор-бей Керим.

‒ Господин, ‒ поклонился воин в черном кожаном кольмеке - рубахе, ‒ есть кое-что интересное для вас.

‒ Что же?

Тюфенкджи поклонился еще раз и завел в комнату девушку. Голову ее прикрывала полупрозрачная накидка, персиковое изящного кроя платье подчеркивало тонкий стан. Девушка подняла глаза на наместника хана. Ор-Бей встал из-за стола, подошел к ней и остановился напротив.

‒ Она понимает по-нашему? ‒ спросил он у слуги.

‒ Да, господин, немного, ‒ вдруг послышался приятный девичий голос.

Ор-Бей стянул с ее головы полупрозрачную накидку. Славянка, очень красивая, с большими светло-карими глазами и белоснежным лицом стояла перед ним. Она смотрела на него, не отводя взгляда – смелая! В руке, заметил Ор-бей, девушка держала деревянные четки.

‒ Как зовут тебя? ‒ спросил наместник хана.

‒ Манефа.

‒ Урус-хатун, дочь богатого купца, ‒ кивнул тюфенкджи. ‒ Мы нашли ее для вас у торговца Юсуфа, его караван пришел издалека, из северных земель.

‒ Когда поеду в столицу, отвезу ее повелителю, ‒ с довольной улыбкой Ор-бей уселся за стол. ‒ Отведите ее пока в отдельные покои, приготовьте красивые одежды. Подарок должен радовать нашего хана!

‒ Как прикажете, ‒ поклонился слуга и увел за собой Манефу.

***

По дороге в Бахчисарай Манефа старалась ни о чем не думать, она перебирала в пальцах теплые четки Закиры, они успокаивали ее, давали надежду, уверенность. Она больше не боялась жуткой совы из ее снов, у нее были четки.

В обрамленье гор, в окруженье лесов, Бахчисарай поразил великолепным дворцом, золотой листвой деревьев, мечетями и прекрасными садами. Во дворце Манефу отвели в ханский гарем. Расписные стены, бесконечные арки, роскошь и праздность поразили Манефу. Ее встретил кизляр – ага, один из немногих мужчин, имевших доступ в гарем, Манефа удивилась чернокожим евнухам, но больше всего ей были неприятные взгляды и недоброжелательные перешептывания обитательниц гарема – жен и наложниц хана.

Мехмед I Гирей был в Золотом кабинете, там он и ожидал наместника Ор-бея Керима вместе со своим калгой Ахмед-Гиреем. Ахмед приходился хану младшим братом, но Керим недолюбливал калгу, считая его несдержанным и спесивым, недостойным быть наследником престола, хотя, конечно, у Мехмеда имелись сыновья, но все же, Керим не доверял брату хана. Наместник поклонился, входя в ханские покои:

‒ Повелитель, я привез вам важное донесение о ситуации на границах, а также о том, что происходит в Казанском ханстве и Московии.

Ор-бей протянул хану важные бумаги. В ханских покоях, наполненных роскошью, среди украшенных гобеленами стен и обтянутом золотым сукном троне, нависла щемящая тишина. Немолодой уже хан Мехмед – Гирей нахмурил седоватые густые брови и взял донесение:

‒ Я жду, когда мой младший брат Сахиб – Гирей займет ханский трон в Казанском ханстве! Мы вместе пойдем на князя Василия! Что ты скажешь, Керим-бей, как нам поступить с государем Василием? Он уже давно не платит дань, как его проучить?

‒ Повелитель, ‒ вдруг первым сказал калга Ахмед – Гирей, ‒ я полагаю, решить противоречия между вами и князем Василием нужно мирным путем. Направить посла…

‒ И что предлагаешь, наш брат, калга? ‒ поинтересовался хан, хитро прищурив глаза. ‒ Не так давно сын мой, Бахадыр-Гирей уже был в северных землях, дошел до Рязани, взял у непокорных все, что мог.

‒ Это неверная политика, осмелюсь предположить, ‒ улыбнулся Ахмед – Гирей.

‒ Помолчи, калга, ты несешь чушь! ‒ воскликнул хан.

‒ Повелитель, я должен поставить вас в известность, что до Ор-Капу доходят слухи, что ваш достопочтимый брат, Ахмед-Гирей, писал османскому султану письмо, а еще посылал гонцов к русскому князю Василию и вел с ним переписку.

‒ Калга – султан, подойди к нам! ‒ встал с бархатных мягких подушек повелитель. ‒ Я хочу посмотреть в твои чистые глаза, брат!

Ахмед – Гирей в душе был не согласен с политикой старшего брата, с князем Московии следовало бы считаться, ведь недаром он начал налаживать отношения с ним. Не показывая виду, он послушно приблизился к хану, решил не отводить взгляда, во что бы то ни стало, повелитель не должен догадаться. Испещренное морщинами лицо повелителя выражало много противоречивых чувств: гнев, обиду, недоумение:

‒ Это правда, Ахмед?

‒ Это слухи, повелитель, ‒ спокойно ответил калга. ‒ Наговоры злопыхателей. Все тут против меня!

‒ Такие же слухи, когда ты решил уехать в Ак-Чакум и задумывал недоброе? ‒ покачал головой хан.

‒ Как можно, повелитель, мы примирились, если вы помните, ‒ склонил голову Ахмед-Гирей.

Ор-Бей с опаской посмотрел на повелителя, но хан был хорошем расположении духа, поэтому словам наместника не особо придал значения.

‒ Я слышал, Керим, что ты приехал во дворец не с пустыми руками, ‒ ловко перевел тему Ахмед – Гирей.

‒ Ах, да, повелитель, простите, ‒ поклонился Ор-бей. ‒ Урус-хатун, надеюсь, вам понравится мой подарок.

Он кликнул слугу, и в ханские покои привели Манефу. В гареме служанки переодели ее в другие одежды, бирюзовая ткань струилась по прекрасной фигуре, она склонилась перед ханом. Повелитель был поражен красотой и статью девушки.

‒ Откуда такая неземная красота попала к нам? ‒ поинтересовался хан.

‒ Повелитель, я из русских земель, ‒ осмелилась ответить Манефа.

От своей дерзости руки ее тряслись едва заметной дрожью, но она сжимала в ладони заветные четки, ощущая каждый кубик, который впивался в ее нежную кожу. Вдруг глаза заволокло легкой дымкой, сквозь нее Манефа увидела, сотни тысяч ханских конников, они шли к ее родным местам, сжигая и громя всё на своем пути. Она даже увидела свою мать, которая шла одна, босая, по дороге. Позади – гореладеревня, впереди чернел голыми остовами обуглившийся лес. Мехмед – Гирей нападет со своими полчищами на ее родные места! А Ахмед – Гирей, тот высокий черноволосый господин рядом с ханом, предаст его, она это видела, она это знала! Но не будет им пощады, тем, кто ступит на ее родные просторы. Сгинут враги! Вот, что будет! Это она знала точно. Видела сражение у Астрахани, где Мехмед – Гирея настигнет гибель, недолго длиться нестерпимым набегам. Манефа покачнулась, дымка спала с глаз, не допустит она разорения, придумает, как избавиться от хана.

‒ Что с тобой, красавица? ‒ переглянулся Мехмед - Гирей с Ор-Беем.

‒ Меня зовут Манефа, повелитель, ‒ пришла в себя девушка. ‒ Немного устала с дороги, простите.

‒ Ничего, отдохни, а вечером ты придешь в мои покои, ‒ кивнул хан и улыбнулся.

Слуги увели Манефу, а Ахмед – Гирей уже успел позавидовать брату, красавица тоже пришлась ему по душе. Снова этот Ор-Бей Керим угодил повелителю. Как же он сумел узнать про его письмо султану Селиму? Он тайно послал его со своим надежным гонцом, а к зиме собирался отправить в Стамбул старшего сына, чтобы заручиться поддержкой султана – ведь его брат Мехмед – Гирей не достоин трона.

***

Безмолвна была южная осенняя ночь. Звезды торжественно сияли на темном небе. Манефа ощущала себя частичкой ночи, которая поделилась с ней всеми скрытыми тайнами. По длинным коридорам дворца она шла в покои хана. В складках одежды она прятала свои четки, да, уже не четки Закиры, а четки, которые сроднились с ней, свои. Они подстраивались под ее желания, то согревали теплом, то предвидели будущее, то становились оружием в ее руках. В ханской опочивальне горели свечи, трещал камин, на полу лежали богатые ковры, огромная кровать была срыта бархатным балдахином. Посреди комнаты к ней спиной стоял хан в атласных одеяниях. Слуги закрыли за Манефой массивные двери. Она осталась вдвоем с повелителем. Он повернулся к новой наложнице, улыбнулся, обнял за тонкую талию. Манефа решилась, она попытается изменить будущее. Хан провел рукой по ее длинным распущенным волосам, он любовался ею, а Манефа, тем временем, спустила четки на пальцы, она ощутила, что ребра кубиков стали острыми, словно маленькие кинжалы, четки закрепились на пальцах и превратились в опасный кастет. Манефа взмахнула рукой и прошлась по горлу хана острыми ребрами четок. Она успела шепнуть ему на ухо:

‒ Ваш брат предаст вас, повелитель! Ему нужна власть. А вас погубит ненасытная алчность, и не быть вам царем мира, если посмеете вторгнуться в русские земли.

Хан обомлел, замер и рухнул на пол. Манефа забралась на подоконник, распахнула ставни окна и спрыгнула вниз. Благо, что было невысоко, и она побежала по аллее сада. Все быстрее и быстрее мчалась она, перебирая четки, и чувствовала, как тело ее обретает ловкость и выносливость, запахи становятся отчетливее, звуки четче. В окнах дворца загорелся неяркий свет, послышались крики, слуги всполошились. Стражники, схватив факелы, гонялись за ней по городу, стреляли в темную пустоту ночи из луков, но стрелы пролетали мимо. Манефа бежала по каменной брусчатке пустынной площади, мелькали остроконечные башни мечети, и ей казалось, что она это все уже видела, что это уже было с ней, в ее изматывающих снах. Вдруг за спиной зашелестели крылья, тень их опережала ее в свете луны, а она все неслась, не зная устали, минуя ханские аллеи, увядающие сады, бежала в сторону перелеска, надеясь спрятаться от неумолимого взгляда каменной совы, взгляда из глубины веков.

***

В ханском дворце не спали, там царил переполох. Хана покалечила новая наложница и сумела сбежать. Везде искали, будто испарилась. Ахмед –Гирей обеспокоенно ходил по опочивальне повелителя. Ор-Бей Керим не смел даже глаз поднять, чувствуя свою вину, ведь это он преподнес такой подарок повелителю.

‒ Царапина, ничего страшного, ‒ бормотал хан. ‒ Я не боюсь женщин.

Он вспомнил слова Манефы про калгу-султана и посмотрел на взволнованного брата. Нет, доверять ему нельзя – русская посеяла семя сомнения на благодатную почву. Ахмед что-то скрывает и ведет двойную игру, но с сыном Бахадыр – Гиреем они придумают, что делать, если их предали, но это будет потом.

Через несколько дней хан надумал устроить охоту. Он позвал с собой важных беев, калгу – султана, Ор-Бея Керима, своего сына Бахадыр-Гирея. Знатная ожидалась охота. Для него борзые нагнали несколько крупных зайцев, выследили косулю. Счастью повелителя не было предела. Он держал лук и стрелы наготове. А потом кто-то из сопровождавших слуг заметил огненную тень среди кустов и веток, охотники бросились преследовать лисицу. А когда они почти нагнали ее, Ахмеду вдруг почудилось, что это не лиса вовсе, а светловолосая прекрасная девушка. Это было какое-то удивительное наваждение, он встретился взглядом с испуганным зверем – желто-зеленые глаза по-человечески с укором смотрели на него. На мгновение Ахмед увидел Манефу в карминовых одеждах, завороженный ее красотой, он натянул стрелу и выпустил ее в сторону, чтобы не попасть в чудное виденье…Лиса юркнула в чащу леса, а хан выстрелил, промахнувшись. Манефа спряталась в овраге, сердце выпрыгивало из груди. Охотники проскакали не останавливаясь. Манефа осторожно выбралась по пологому склону. На пути стоял полуразвалившийся пень, она, было, хотела его обойти, но вдруг ей показалось, что пень источает серую дымку, корни поползли к ней, словно щупальца. Они тянулись к четкам. Существо с вытянутой мордой и несуразно длинными голыми лапами привиделось ей, оно пряталось за пнем. Закира?! Она услышала глухой голос в своей голове: «Верни четки, верни…»

Нет уж! Манефа не станет, такой, как старуха Закира! Главное - победить оторопь, она сжала в пальцах квадратные бусины, и смело обошла препятствие, ее страх улетучился вместе с призрачной дымкой. Пень рассыпался мелкой трухой. Дорога в край ветров была открыта, ее ждала необозримая степь.

Лису не нашли. Зайцев упустили. Мехмед – Гирей был в ярости, тут он припомнил Ор-Бею Кериму его сбежавший подарок.

‒ Керим! ‒ позвал наместника хан.

Тот тут же подскакал к нему на вороной лошади и низко поклонился.

‒ Повелеваю, отныне ты не начальник крепости Ор-Капу, а едешь в Казанское ханство, будешь при дворе Шах-Али, мне нужны там свои люди, пока к власти не придет наш брат Сахиб-Гирей. А пока исчезни с глаз моих!

Керим, скрипя сердцем, почтительно склонился, принимая решение хана, а что он мог поделать, за такую выходку дерзкой невольницы, повелитель мог лишить головы.

Ахмед-Гирей сразу понял, что хан не оставил своих амбиций, он жаждет объединить свои войска с казанской ордой и двинуться в пределы Московии на князя Василия.

‒ А ты, наш калга! ‒ вдруг повелитель обратил свой грозный взор на младшего брата. ‒ Как посмел ты пустить стрелу первым?! Ты возвращаешься в свой надел. Ты огорчил меня!

Ахмед ожидал этого, он в который раз для себя убедился, что как только подуют северные ветра, он отправит старшего сына к османскому султану, будет просить о поддержке.

Охота не удалась, повелитель со своей свитой вернулся во дворец. Ахмед – Гирей все никак не мог забыть чудного виденья в лесу: светлоликой и желтоглазой красавицы. А Манефа, чувствуя прилив сил, бежала по золотой листве, радуясь солнцу, вдыхая свежий ноябрьский воздух, навстречу уходящему теплу, первому морозцу, яркому солнцу и вольному ветру, бежала в крепость Ор-Капу, чтобы оттуда вернуться в родную сторону, и пусть она будет лисицей, рысью или орлицей, преодолевая путь, но доберется домой. Она надеялась на это, пока тяжелые крылья голодной совы не зашуршали над головой, и немигающие глаза не превратились в зеркало лун.