Козлы отпущения

Глава 1

Утро в деревне начиналось не с петухов — с них оно кончалось. Петухи орали затемно, а настоящим утро становилось тогда, когда косой луч солнца протыкал мутное оконце и тянулся лоскутком на половицы желтым, неровным заплатанным кругом.

Изба наполнена родной деревенской тишиной, где не изредка слышно жалобный стон рассохшегося деревянного настила. Местами доски вытерты добела, а некоторые — темнее, то ли от времени, то ли от грязи.

Степан поднимался с печи тяжело, будто мешки таскал во сне. Скрипели половицы, скрипели суставы, скрипел весь белый свет. Накинув заплатанную рубашку на плечи, он первым делом подходил к иконе в углу. Образ, несущий в себе всё могущество человеческого сознания, с облупившимся краем нимба, глядел на него стро, выражая свою главность среди всех вещей в доме. Степан крестился, привычно, шевелил губами:

— Господи, помилуй... Господи, помилуй...

За этим следовало обязательное:

— И что же ты, мать честная, опять молока не дала? А? Я тебя спрашиваю!

Он обращался к иконе, но думал о козах, Оренбургской породы, которые были доставлены Степану в качестве памяти о умершем друге, ведь тот, завещая, знал, что степанская любовь и схожесть со скотом — его второе я (скорее, такая же упрямость и своенравность). Козы ждали его в хлеву — четыре рогатые тени, пахнущие пуховой шерстью и грехом. Степан был уверен: козу Бог не просто так рогами наделил. Чтоб знали, чьи.

Но какое же блаженное утро, если оно не начинается с долгого сидения на лавке?

Туман стоял над огородом белым, неподвижным озером. Репа мокла в гряде, крапива тянулась к небу, словно просила подаяния. Красота, да и только. Божья благодать.

Осторожно присев, Степан потянулся в карман, воодушевленный надеждой что-то нащупать. Со всей злостью высунул руку из кармана, вспомнил, как вчера, с приходом в город, на кищащий сплетнями и крестящимися от одного его вида бабками, он поругался с продавцом табачных изделий, из-за того что тот, гад, не хотел продавать ему тонких сигарет, с наполненым вкусом отчаяния жизни курящих, всего за пол цены! Да как так можно! Вошёл бы, что-ли, в положение! Это, мол, у ваших городских деньги есть на самые сладостные хотелки, вкусную еду и роскошные дома, что уж совсем позабыли о тех, кто за ваши души грешные воевал, без грамма хлеба жил целыми днями, и не хотите войти в положение!

Поразмышляв, и снова разозлившись на весь мир в округе, что не дают человеку «жить в свое удовольствие», со всей нехотью встал, дабы угомонить чертовых животных.

— Эй, бесовы души! — крикнул Степан в сторону хлева. — Будете сегодня брыкаться — в суп пойдете, поняли?!

В ответ раздалось обиженное «ме-е-е».

— Ну, конечно же. Нечего на меня рогами цыкать. Я тут главный.

Он глубоко вздохнул, на миг замер, подставляя лицо солнцу. В груди что-то даже заныло сладко — вот она, жизнь крестьянская, на земле, в трудах... Мысль о трудах тут же напомнила, что крыша в хлеву течет уже третий год, сена на зиму он накосил только половину, а корыто для коз не чинено с прошлой осени. Но это потом.

Сейчас бы их утихомирить.

Принеся им сена и старую охапку веников, Степан швырнул чью-то трапезу, со всем недовольством к этому действию, что читалось в его взгляде и нахмуренной роже.

— Сегодня много вам. Будете столько жрать — неделями не увидите ни одной засохшей травинки. Это мой труд, на который вы, дьяволы, наживаетесь. Бог даст, а я накоплю. Еды поменьше, дела побольше, скоро доить начну. Ну, через неделю.. две..

Впрочем, так всегда. Отложить дело на потом — самое лучшее его умение. А потом: «Да у соседа моего, Иваныча, коза даёт молока больше в два раза. Это ему бог помогает, а я — вечный мученник своей деревенской жизни. Была бы у меня в городе хоть маленькая хатка, я бы зажил на размашистую руку. Да вот только, привык я к хозяйской суматохе, уезжать не хочу в городские покои.»

Близится ужин, а буквально не из чего сварганить себе смаковую еду. Находит где-то в запасах у печки хоть какие-то припасы, ворча, что ничего не вкусно.

После своей недовольной трапезы, думая не о том: "Ну что ж? У меня так много власти, а питаюсь хуже козы!", возвращается под открытое небо.

Солнце садилось за лесом огромным, налитым кровью шаром. Длинные тени тянулись от избы, от покосившегося забора, от одинокой березы на небольшом холме — падали в овраг рядом, где вечно стояла вода. Красный свет заливал огород, полностью окуная в яркие, подходящие к своему концу дневной жизни лучи.

Степан сидел на завалинке и смотрел, как гаснет день. Рядом, в пыли, возились куры. Козы, наконец угомонившись, стояли в загоне темными силуэтами, похожие на четыре камня.

— Красота-то какая, Господи, — прошептал он, и в голосе его не было благодарности. Одно слово — рай.

Смотрит — за забором по протоптанной дорожке идет молодая вдова.

— Да — приговаривает — шикарная девица. Такое молодое тельце, стройная фигура, и волосы, аккуратно заплетённые в косу. — и сам начинает креститься и думать: «как же можно допустить такие мысли? Не по-христиански это. Хватит с меня вожделений. Спаси, Господи, и сохрани ее от греха» и тут же креститься.

— Непримечательных впечатлений сельской жизни на сегодня достаточно. Пора идти спать. Завтра, по утру, нужно выгулить чертовых коз до города. Может, и срублю, хотя бы с одной, монету, продав незнающему юноше по завышенной цене.

Спать Степан ложился с мыслью о завтрашнем дне — тягучем и бременным, и таком же привычном. Перекрестил подушку, буркнул «с нами крестная сила», и провалился в сон тяжелый, как в яму.

Степану снилось, что он стоит в церкви. Свечи горят, лики святых строгие, и батюшка размахивает кропилом — типичной церковной утварью. Подходит к Стёпе со свечкою, только та почему-то пахнет козьей шерстью. Батюшка подходит ближе к нему и говорит голосом его покойной матери: «Степан, а где козы-то? Где козы, Степан?»

— Какие козы? — вслух спросил Степан и проснулся.

В избе было серо, холодно, печь остыла. За окном виден рассвет. Он полежал еще минуту, прогоняя сон, потом, привычно потянувшись к иконе, перекрестился:

— Господи Иисусе, спаси и сохрани... Коз сохрани, — добавил он.

И тут услышал — не слышно н-и-ч-е-г-о.

Резко встал, со всей силой устримив ногами в пол (доски застонали тревожно, не так, как всегда), вышел на крыльцо.

Калитка висела на одной петле. Загон пустовал. Хлев мрачный — не как всегда. Степан смотрел на пустоту и не верил глазам. Потом перевел взгляд на лес — молчаливый, уходящий в никуда.

— Ушли... — сказал он тихо. И сам испугался своего голоса.

Неуспев накинуть даже заплатанной рубашки, он побежал в сторону этой темной и непроглядной рощи.

— Да черт вас побери, какие вы непослушные! Я знал, я знал! Я всегда знал, что вы, дьявольская живность, способы человека до смерти довести! Забегаюсь за вами, а что потом? Слягу от слабости и умру!

Господь боже, верни мне моих кормилец, я им такое устрою!

И, незамечая земное углубление, падает в проклятый овраг и слышит хруст. Скорее, не только веток, но и своих уже переломанных костей. Чувствуя ужасную боль в ноге, он бессильно падает и устремляет взгляд в небо. Наверное, от безвыходности, и впервые начинает каяться за все содеянное, словно это было криком души за долгие годы:

— Господь Великий, самый всемогучий и сильный! Ты прости меня за все мои проступки, которые только могут быть. Я ж не жил ведь. Я ж только делал вид, что живу. Крестился — да разве это молитва была? Я ж на тебя, Господи, грехи свои сваливал, как на козлов тех!... Господи, я... я корову соседскую ненавидел, потому что у нее молоко жирней. Я на закат молился, а сам думал, сколько водки осталось. Господи!..

Он всхлипнул, закашлялся, уткнулся лицом в мокрые листья.

— Ты прости меня, дурака. Я ж не знал, что так страшно будет... Я ж думал, Ты далеко. А Ты — вон оно, небо-то... Близко-то как... Господи, не дай сдохнуть здесь, как собаке. Я ж коз найду, честное слово, найду... Я крышу починю... Я... я жить хочу. По-настоящему. Господи, помоги...

И замечает небольшую кибитку, совсем близко, мужичок сидит.

Юноша оказался проезжим — из города, вероятно, торопился встретиться с родными из этой деревни. Увидел яму, тормознул, высунулся:

— Живой там, дед?

Степан хотел ответить, но из горла вырвался только хрип. Мужик чертыхнулся, достал веревку, спустился. Подхватил Степана и поволок наверх. Уже взобравшись, усадил нашего героя на траву, сунул флягу с водой:

— Пей. Сильно покалечился?

Степан пил жадно, вода текла по бороде, по шее, по грязной рубахе. Сквозь дрожащие зубы начал говорить:

— Спасибо... спасибо тебе, сынок... Господь тебя послал мне...

— Да ладно, наверное, нет — отмахнулся мужик — Тут ехал, увидел.

Степан огляделся. Лес, поле, дорога. Коз не было.

— А..а как же..козы? — спросил он тихо.

— Какие козы? — не понял мужик.

— Мои... четыре...

Мужик пожал плечами. Посмотрел по сторонам:

— Нет тут никаких коз, дед. Пустота кругом.

Степан замолчал. Посидел еще, потом с трудом поднялся.

— Садись, — мужик открыл дверцу. — Довезу до твоего дома.

Деревня встретила Степана тишиной.

Мужик высадил у косого забора, махнул рукой и уехал, оставив за собой облако пыли. Степан стоял посреди дороги и смотрел на свою избу. Калитка приоткрыта — так и осталась, как он выскочил тогда.

Он вошел во двор. Пусто.

Хлев распахнут, а внутри — ни единого звука. Только запах сена и веников. Степан постоял на пороге, потом прошел в избу, сел на лавку.

Тишина была такая, что в ушах звенело.

Он посмотрел на икону в углу. Она глядела на него тем же строгим взглядом. Степан перекрестился привычно, автоматически и вдруг рука замерла.

— А дальше что? — спросил он вслух — креститься — и дальше?..

Никто не ответил.

Он вышел на крыльцо, сел на нижнюю ступеньку. Солнце садилось за лесом, как тогда. Красный свет заливал огород, пустой загон, одинокую березу.

Степан снова сидел и смотрел, как гаснет день.

В голове было пусто и тихо. Мысли приходили медленно, тяжелые, как старые половицы под ногами: «Господи... Ты меня слышал? Там, в яме? Я ведь тогда по-настоящему... первый раз в жизни. А может, и нет? Может, это со страху?»

Он продолжал молчать, но ясное осознание не давало покоя

«Козы ушли. Может, это ты их забрал? Чтоб я без них... сам? Или это они от меня ушли? От грехов моих?»

Слеза скатилась по щеке, упала на рубашку. Степан ее не вытер.

«Я ведь думал: что правильно делаю всё. Молюсь, крещусь, в церковь хожу... А Ты мне показал: пустой я. Как этот хлев. Козы были — и те ушли. И остался я один. С тобой. Или без тебя?»

Он поднял голову к небу. Там загорались первые звезды.

«Господи... а если Ты есть — научи. Научи меня жить. Не креститься для вида — а жить. По-настоящему. Я ведь даже не знаю как...»

Он замолчал. Сидел долго, пока совсем не стемнело. Звезды высыпались, как маленькие крупинки. Холодные, далекие. Где-то в деревне залаяла собака. Хлопнула дверь у соседей.

А Степан всё сидел. И думал.

Впервые в жизни — не о козах, не о молоке, не об обидах. О себе. О Боге. О том, что делать зав

тра утром, когда проснешься в пустой избе и некого будет винить.

Только себя.