Княгиня Женька Шаховская

Глава 1

Первая серия

Начало двадцатого века. Женька (20 лет) в мотоциклетных очках, гоночном шлеме и кожаной куртке стоит перед автомобилем. Капот автомобиля откинут, в нём копается Механик. Неподалёку Человек с киноаппаратом настраивает киноаппарат. Много публики, много автомобилей. Очень шумно: треск моров, гул толпы и ещё оркестр. Мужик, чуть-чуть похожий на Маяковского, кричит:

Мы, пешеходы, шагаем пылью, где уж нам уж, где уж бедным лезть в карету в автомобилью, мчать на хребте на велосипедном. Нечего прибедниваться и пешком сопеть! У тебя — не в сон, а в быль — должен быть велосипед, быть автомобиль.

(стихи В.Маяковского)

К Женьке подходит Репортёр, чуть-чуть похожий на Гиляровского.

— Евгения Михайловна, вы обещали.

— Что?

— Интервью.

— Ах да! Но мы не успеем, скоро ведь уже старт.

— Всего пару вопросов.

Женька кивает, Репортёр достаёт блокнот и карандаш. Секунду подумав, он спрашивает:

— Зачем вам всё это?

— Гонка?

— Не только эта гонка, вообще, — Репортёр крутит в воздухе карандашом, показывая это «вообще». — На прошлой неделе вы принимали участие в скачках, до этого фехтовали на турнире, позавчера держали пари с Мордвиновым, кто из вас нынче разовьёт большую скорость. Вот наши читатели, я в их лице, интересуемся — зачем?

— Ну не крестиком же мне вышивать?! — Женька хохочет, но быстро становится серьёзной. — Нет, я понимаю. Многим кажется, что не бабье это дело: в моторах ковыряться. Там же грязь и копоть, а запах? Фи-фи-фи… Но они не понимают, что пришло новое время. Время скорости, время покорения пространства! Жизнь невероятно ускорилась, уже нельзя жить, как раньше.

Репортёр смотрит на Женьку с иронией и жалостью.

— Как вы пришли к таким выводам, Евгения Михайловна?

— Это долгий разговор, я ведь не сразу пришла к моим сегодняшним убеждениям, я много над этим размышляла. А потом мне попалась статья авиатора Уточкина. Он пишет о влиянии скорости на человеческий организм, о том, что всех нас губит недостаток движения и скорости. Но вам лучше у него самого об этом спросить.

— Хорошо, тогда просто скажите, с чего всё началось?

— С чего началось?

Женька вспоминает…

***

Женькина квартира (роскошная), много гостей (роскошных), только двое имажинистов одеты как имажинисты. Они чуть-чуть похожи на Есенина и Мариенгофа. Яков (12 лет) в костюме прислуги тащит поднос грязной посуды. Открыв рот, застывает возле рояля, заслушавшись. За роялем Аккомпаниатор аккомпанирует Певцу, чуть-чуть похожему на Шаляпина. Все слушают Певца. Восторженно внимают. Женька (14 лет) зевает и потягивается. Скучает. Папа Женьки и Мама Женьки поглядывают на неё с тревогой.

Певец поёт:

Жило двенадцать разбойников, Жил Кудеяр-атаман, Много разбойники пролили Крови честных християн. Господу Богу помолимся, древнюю быль возвестим! Так в Соловках нам рассказывал инок честной Питирим.

Днём с полюбовницей тешился, Ночью набеги творил, Вдруг у разбойника лютого Совесть Господь пробудил.

(стихи Н.Некрасова)

Женька громко хохочет. Певец замолкает, аккомпанемент обрывается. Все фраппированы, только двое имажинистов с интересом смотрят на Женьку. Она делает круглые глаза, закрывает рот ладошками, втягивает голову в плечи: как будто испугалась.

Мама Женьки шёпотом говорит Папе Женьки:

— Отец, скажи ей.

Папа Женьки тоже шёпотом отвечает Маме Женьки:

— Ты же мать, вот сама и скажи.

Мама Женьки тихонько пихает Папу Женьки, и Папа Женьки трагически восклицает:

— Евгения!

— Ну, папа, ну, смешно же, ну, правда, сам посуди, — виновато потупившись, отвечает Женька. — У разбойника совесть пробудилась. Кровь проливал, тешился с «полюбовницей», а потом — раз! и совесть. Смешно.

Имажинисты переглядываются и одобрительно кивают.

— Вам не понравилась песня? — спрашивает Певец у Женьки.

— Нет, вы очень хорошо пели, простите, что я не сдержалась.

— И всё же. Какую песню вы бы предпочли?

— А вот.

Женька подскакивает к роялю, отталкивает Аккомпаниатора, садится на его место и выдаёт:

Когда я пьян, а пьян всегда я, Ничто меня не сокрушит, И никакая сила ада Моё блаженство не смутит. Я возвращался на рассвете, Я весел был и водку пил, И на цыганском факультете Образованье получил.

(народная песня)

Все ещё более фраппированы, Женька хохочет, Папа Женьки держится за голову. Имажинисты яростно аплодируют.

— Пошла вон, — зло говорит Мама Женьки.

Женька встаёт из-за рояля, делает книксен.

— Да, мама.

Мама Женьки поворачивается к имажинистам.

— И вас, господа поэты, тоже попрошу. Вон.

Мама Женьки показывает им пальцем, куда именно вон и имажинисты уходят, на ходу рассовывая по карманам бутерброды, выхваченные со стола. Женька выходит из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. Папа Женьки с Мамой Женьки извиняются перед гостями. Гости респектабельно расходятся.

***

Женька, прильнув ухом к замочной скважине, подслушивает.

***

Папа Женьки держит Певца за пуговицу и с жаром ему объясняет:

— Простите нас, дружище. Не понимаю, где она этого нахваталась. Ведь мы дали ей самое лучшее воспитание, самое великосветское. Прекрасная наездница, держу ведь элитных скакунов. Стрельбой вот увлеклась, ведь целую коллекцию оружия приобрёл. Всё для неё! А она как будто ждёт случая оскандалиться и нас оскандалить. Что делать, ума не приложу.

— Это не моё дело, я в этом совсем не разбираюсь. Но вот, что я вам скажу, мой старый друг. Натура у вашей дочери, без всякого сомнения, артистическая. И голос очень, очень не дурён. В этом я как раз кое-что понимаю, это как раз моё дело. Так вот. Ей бы учиться пению. Толк будет, я вас уверяю.

— Мне кажется, она нас стесняется. Что мы хоть и первой гильдии, а всё же купцы. Боится, что про неё скажут: купчиха.

— А, по-моему, она вообще ничего не боится, — усмехается Певец.

***

Мимо Женьки проходит Яков.

— Мальчик! Мальчик с грязной посудой. Ты сын кухарки?

— Племянник, Яков. Мне твоя мама по тридцать копеек платит, когда помогаю. Когда гости приходят. Когда тётка не справляется.

— Ты, Яшка, почему на меня так смотрел?

— Как так?

— Зверёнышем. Я видела.

— Ты песню не поняла. А песня хорошая. Правильная.

— Что же я не поняла?

— Ты не поняла, что у разбойника совесть не вдруг, не сама собой пробудилась, а Господь пробудил.

— Госпо-о-одь?

Женька хохочет. Затем подает Якову медную копейку.

— На вот тебе копеечку, маленький дурачок.

Женька убегает.

***

Мама Женьки беседует с дамой в платье с воротником-стойкой, пышными рукавами, турнюром и шлейфом.

— Душенька, вы что-то говорили о том, что князь Шаховской подыскивает себе приличную партию?

— Если вы про Женечку, то это был бы прекрасный альянс! Он в годах, беден, служит инженером на железной дороге. Но титул, титул…

***

Яков моет посуду и шепчет:

— Не дурачок, не дурачок…

По щекам его текут слёзы.

***

Женька (20 лет) за рулём автомобиля. Мчит. Рядом с ней на пассажирском сиденье Механик.

— Не гоните так, Евгения Михайловна, радиатор закипит.

— Скажете тоже. Не гнать. Зачем тогда автомобиль, если не гнать?

— И так пятьдесят вёрст в час несёмся. Вот это скорость!

— Вот у него скорость, — кричит Женька и показывает на летящий в небе аэроплан.

— У него вёрст сто, не меньше.

— Сто? Всего сто? Это же совсем мало…

— А вам, сколько бы хотелось?

— Мне надо больше. Двести вёрст. Триста. Нет, тысячу!

— Тысячу? Это же невозможно, Евгения Михайловна. Человеческий организм не в состоянии выдержать такую скорость. Полопаются барабанные перепонки в ушах, а потом и сердце разорвётся. Научный факт.

— Это у трусов от страха всё полопается. А если страха в человеке нет, то никакая скорость ему не страшна. Это факт. Просто факт.

Из-под капота Женькиного автомобиля начинают хлестать струи пара. Двигатель глохнет. Машина останавливается. Механик выскакивает, открывает капот, снимает кепку и машет ей, разгоняя облако пара. Женька беззаботно наблюдает, как их объезжают гоночные автомобили.

***

Яков (18 лет) смотрит на Женьку из подворотни. Видит, как к Женьке подходят Городовой и Полицейский, показывают ей фотографическую карточку, что-то говорят. Их не слышно, потому что по улице один за другим проезжают гоночные автомобили. Они бибикают клаксонами и гудят моторами. Яков видит, как Женька отрицательно дёргает подбородком и раздражённо отмахивается от Городового. Тот почти насильно вручает ей карточку.

Яков проходит через подворотню и через соседнюю улицу, через подвал, через железную дверь попадает на конспиративную квартиру. Сильно накурено. Поскрипывает печатный станок, на котором революционеры штампуют листовки. Яков берёт листовку, читает.

— Вот это хорошо, — говорит Яков. — Я бы взял пачку для товарищей на заводе, но за мной следят.

— Тогда вам лучше у нас не задерживаться, — сурово произносит пожилой революционер и выпроваживает Якова на улицу.

***

Женька задумчиво рассматривает фотографическую карточку Якова.

Глава 2

Вторая серия

Ресторан. Мало публики, уже поздно, официанты скучают. Женька за столиком справа в компании Распутина и его уныло пьянствующей свиты. За столиком слева Первый имажинист и Второй имажинист. За столиком в тёмном углу Яков (18 лет).

— Ты узнаёшь ту даму в перьях? Ту, рядом с Распутиным, — говорит Первый имажинист.

— Да, я сразу её вспомнил. Это же было лет пять-шесть назад? Да, нам тогда жрать было нечего, и мы с улицы забрели на какой-то дурацкий приём в купеческом доме. И там эта милая девочка пела гусарскую песню. Женя? Да, Женечка Андреева.

— Теперь она графиня Шаховская.

— А! Граф женился на деньгах?

— И приобрёл огромные проблёмы.

— Ты знаешь про неё?

Первый имажинист, заметно смутившись:

— Читаю газеты. Училась пению в Италии, наскучило.Вернулась и увлеклась автомобилями. Сама копается в моторах, участвует в гонках, ставит рекорды скорости. Фехтует, боксирует и ещё чёрт знает, чем занимается. Муж её не видит, дома она не бывает. Вот, теперь это: Распутин её новое увлечение.

— Странная графиня.

— Она явно не гналась за титулом. Родители постарались выпихнуть замуж, думали угомониться.

— Конечно, зачем ей титул с такими деньжищами!

— Нет, не в деньгах дело. Она…

— Дело всегда в деньгах.

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Да — да.

— В ней есть что-то созвучное эпохе, может быть именно то, что мы ищем в своих стихах.

— О, брат, да ты заинтригован. Напиши про неё поэму! Нет, правда: вот если бы ты стихи про неё писал, какой взял бы образ? Нарисуй её одним единственным словом!

Первый имажинист размышляет, а Женька встаёт из-за стола и идёт к имажинистам.

— Она улётная, — говорит Первый имажинист, глядя на Женьку.

Женька подходит.

— Господа поэты!

Имажинисты встают и раскланиваются. Распутин падает бородой в ботвинью и засыпает. Женька бесцеремонно усаживается за стол к имажинистам. К ней подскакивает официант, но она небрежным жестом отсылает его.

— Я вижу, что прошли те времена, когда вы бутерброды таскали со столов в чужих домах, — ехидно говорит Женька.

Первый имажинист стремительно краснеет, а Второй имажинист с ещё большим ехидством отвечает Женьке:

— Да, у нас недавно вышел совместный сборник, получили изрядный гонорар. А у вас я вижу, тоже прошли времена, когда вас маменька от гостей прогоняла. Вы я вижу, нынче в прекрасной компании.

Он кивает на Распутина и его свиту, которая суетиться вокруг старца, оттирая ему бороду. Женька рассеянно смотрит на них, как будто не понимая, что это за люди и почему она с ними.

— Мы не с того начали, — говорит Женька имажинистам. — Я рада за вас. И я рада вас видеть. А эти мне ужасно надоели. Говорят, у вас намечается литературная дуэль с Маяковским? Это так интересно.

— Да, — говорит Первый имажинист. — Маяковский предлагал назвать это английским словом «батл», но мы решили придерживаться традиций.

— Батл? Чудовищно интересно. Вы меня приглашаете?

— Да! — Первый имажинист подпрыгивает на стуле от восторга.

— Да, Евгения Михайловна, обязательно приходите, — Второй имажинист более сдержан.

— Я приду. Я может быть, даже выступлю. Я ведь и сама немного сочиняю. Вернее, перевожу. Вот, например, из Элюара:

Из одиночества вдруг вылезла химера,

Закрыла тугой сиськой жизни мразь,

И распустив косу, заманчивой шпалерой,

Со мной играла в подлинную страсть.

И постепенно, в разжиревшей форме

Я растворился телом и душой.

Гниенье и упадок стали нормой,

Я примирился с грязью и войной.

Теперь я у химеры бесформенной в плену.

Могу ли говорить, что равнодушья сердцем не приму?

Женька выжидательно смотрит на поэтов, Второй имажинист отворачивается, а Первый имажинист говорит:

— Очень темпераментно.

— Манерно, Евгения Михайловна, манерно. Декадентов начитались, а они уже не в моде, — говорит Второй имажинист.

— Вам тоже не понравилось? — спрашивает Женька у Первого имажиниста.

— Уж очень вольный перевод, Евгения Михайловна. Я ведь помню этот текст. Там у Элюара: «Смогу ли сказать, что сердцем я против глупых причуд, рождённых одиночеством?». А про химеру там, извините, ничего нет.

Женька лишь презрительно усмехается.

В ресторан заходят Полицейский и Городовой. С ними ещё несколько полицейских в штатском, они держат руки в карманах, карманы оттопыриваются. Городовой показывает пальцем на Якова:

— Так вот он, ваше благородие. Точь-в-точь, как на фотографии. Он.

— Не тычь в него, дурья башка, — шепчет Полицейский и хватает Городового за рукав, но поздно — Яков их заметил и выхватил браунинг.

Полицейские в штатском тоже достают оружие. Яков опрокидывает стол и, прячась за столешницу, начинает пальбу. Ошалевшая публика в панике разбегается из-за столов, Женька визжит от восторга. Полицейский орёт:

— Не стрелять! Не стрелять!

Но все стреляют. Городовой упал на четвереньки, вынул из ножен саблю. Он саблей показывает полицейским в штатском, что надо подкрадываться с двух сторон.

Распутин прячется под стол и кричит:

— Эсеры! Эсеры меня убивать пришли!

Яков, перезаряжая браунинг:

— Кому ты нужен, старый козёл.

Яков лихорадочно озирается, замечает Женьку, которая, встав на цыпочки, показывает ему: «Оглянись, оглянись!». Яков оглядывается и замечает позади себя окно, задёрнутое плотной портьерой.

Яков стреляет из браунинга, срывает портеру, выпрыгивает в окно.

— Я узнала его. Это же мальчик с грязной посудой! — восхищённо шепчет Женька.

***

Канцелярия, полумрак. Большой стол с телефонными аппаратами. Человек в военном мундире и Человек в партикулярном костюме негромко беседуют.

Человек в военном мундире:

— Война дело решённое, вопрос лишь в том, как скоро мы в неё ввяжемся.

Человек в партикулярном костюме:

— И на чьей стороне.

Человек в военном мундире:

— Это как раз не вызывает сомнений. Его Императорское Величество будет верен союзническому долгу.

Человек в партикулярном костюме:

— Но кайзер его дядя! Они дружны…

Человек в военном мундире:

— Поверьте, когда загрохочут пушки, о родственных чувствах придётся забыть.

Человек в партикулярном костюме:

— Пушки это да, пушки это аргумент. А у нас много пушек?

Человек в военном мундире:

— Смею вас заверить, вполне достаточно. И пушек, и винтовок, и даже аэропланов.

Человек в партикулярном костюме:

— Аэропланов? Разве они имеют какое-то значение на театре военных действий?

Человек в военном мундире, усмехаясь:

— Сразу видно, что вы человек не военный. За аэропланами большое будущее. Как и за подводными лодками. Поверьте мне: в грядущих войнах баталии развернуться не только на суше и на море, но и в воздухе, и под водой.

— И под землёй, и под землёй! — весело шутит Человек в партикулярном костюме, но осекается под взглядом Человека в военном мундире.

— Коли прикажут Его Императорское Величество, то и под землёй, — очень серьёзно произносит Человек в военном мундире. — И под землёй, и над Луной, и в самоём Солнце, коли потребуется. Смею вас уверить.

***

Гараж. Стол, на столе самовар. За столом, уронив голову на руки, спит Механик. У откинутого капота автомобиля Женька. Она с упоением копается в моторе, закатав рукава нарядного платья, руки по локоть в мазуте. Входит Яков.

— Евгения! Евгения Михайловна!

Женька стремительно оборачивается:

— Ты?

— Хотел вас поблагодарить.

Женька, вытирая руки ветошью:

— Ну так благодари.

Яков, смущённо:

— Я… Крайне признателен. Вы, можно сказать, спасли меня.

— Ну так и говори.

— Да. Вы спасли меня. Благодарю вас.

— Почему тебя ловит полиция? Ты разбойник?

— Я революционер.

— Вот дурачок. На тебе конфетку.

Женька берёт со стола конфету и протягивает Якову. Он стремительно выходит. Просыпается Механик:

— Евгения Михайловна, вы бы хоть фартук надели, право слово.

Глава 3

Третья серия

Авиашоу. Человек с киноаппаратом настраивает киноаппарат. Много публики, много аэропланов. Очень шумно: треск моров, гул толпы и ещё оркестр. Раймонда де Ларош летает на аэроплане. Публика стоит, задрав головы вверх. Человек с киноаппаратом снимает. Женька, расталкивая публику, пробирается к ограждению.

— Это Раймонда де Ларош! — кричит Женька.

Она аплодирует, свистит, хохочет, ведёт себя малоприлично. Её замечает Певец:

— Евгения Михайловна! Идите к нам, отсюда лучше видно.

Женька пробирается к Певцу, рядом стоит Репортёр.

— Кто такая эта Раймонда? — спрашивает Певец.

— Как же вы не знаете? Это известная французская авитресса, — восклицает Женька.

— Ну да. А ещё она пассия знаменитого французского авиаконструктора и летчика Габриэля Вуазена, — говорит Репортёр.

— Ах, как бы и я так хотела! — кричит Женька.

— То есть? Сойтись с Вуазеном? — нейтральным тоном интересуется Репортёр, а Певец морщится от его сальности.

— Да нет же, — совсем не смутившись, отвечает Женька. — Я бы хотела летать. Да, теперь я точно знаю, чего мне не хватало всю жизнь. Летать.

Раймонда де Ларош пилотирует неуклюжий биплан. Она аккуратно набирает высоту, делает плавный разворот над полем, машет публике шарфиком.

— Только она неправильно всё делает, — говорит Женька. — Она же в воздухе, там же нет колеи, там свободно можно влево-вправо и вверх, и вниз! Как птица! А она всё ровненько, да ровненько… Надо вот так! Вж-ж-ж, вж-ж-жжж…

Женька руками показывает, как надо. Репортёр с интересом наблюдает за пируэтами, которые выписывают Женькины ладошки и спрашивает:

— Вы слышали про поручика Нестерова?

— Нет.

— Поинтересуйтесь.

Раймонда де Ларош совершает посадку. К ней бегут с цветами. К ней бежит Человек с киноаппаратом. К ней устремляется Женька. Раймонда де Ларош ловко ускользает от толпы, скрывается в ангаре. Люди в кожаных комбинезонах оттесняют толпу. Женька, сильно подобрав юбку (это «хромающая» юбка Поля Пуаре), бегом огибает ангар, пробирается внутрь.

***

Ангар. Раймонда де Ларош перед зеркалом стирает с лица моторную копоть.

— Hé, Madame! (Эй, мадам!) — тихонько зовёт её Женька.

Раймонда де Ларош стремительно оборачивается:

— Oh! Vous m’avez fait peur.… (Ой! Вы меня напугали…)

— Mais peut-on vous faire peur? (Но разве вас можно напугать?)

— Et comment. Je suis une lâche effrayante. J’ai particulièrement peur des souris. Et les araignées! (Ещё как. Я жуткая трусиха. Особенно боюсь мышей. И пауков!)

— Madame, mais voler? Est-ce effrayant? (Мадам, но летать? Это страшно?)

— C’est genial! (Это восхитительно!)

— Je le pensais, je le savais! Apprenez-moi. (Я так и думала, я так и знала! Научите меня.)

Раймонда де Ларош смотрит на Женьку с интересом, Женька смотрит на Раймонду де Ларош вызывающе.

— Vous voulez voler. Mais ce n’est pas facile. Et notamment pour une femme. Après tout, vous devrez porter un pantalon. C’est suffisant pour que les gens vous désapprouvent. (Вы хотите летать. Но это непросто. Особенно женщине. Ведь вам придётся носить штаны. Этого достаточно, чтобы на вас глядели неодобрительно.)

Женька приходит в восторг:

— Штаны! А ведь я даже не подумала… Штаны это же просто грандиозно!

Раймонда де Ларош:

— Qu’avez-vous dit? (Что?)

Женька:

— Pas d’importance. (Неважно.)

Раймонда де Ларош:

— Peu importe? Qu’est-ce qui compte pour vous? (Неважно? А что для вас важно?)

Женька запрыгивает на верстак и декламирует:

Летун отпущен на свободу. Качнув две лопасти свои, Как чудище морское в воду, Скользнул в воздушные струи.

Его винты поют, как струны… Смотри: недрогнувший пилот К слепому солнцу над трибуной Стремит свой винтовой полет…

Раймонда де Ларош:

— Assez. Je connais ces poèmes. Alexander Blok me les a cités lui-même. C’est bien, mais avez-vous de l’argent? La formation est chère. (Достаточно. Я знаю эти стихи. Александр Блок мне сам их рассказывал. Это прекрасно, но есть ли у вас деньги? Обучение дорого стоит.)

Женька кивает. Раймонда де Ларош произносит с чудовищным акцентом:

— Eh bien, alors: милости просим в авиацию.

***

Женька выходит из ангара. Поодаль стоят Папа Женьки и Мама Женьки.

Мама Женьки:

— Вот она!

Папа Женьки:

— Да.

Мама Женьки:

— Иди, скажи ей.

Папа Женьки:

— Ты же мать, вот сама и скажи.

Мама Женьки сильно пихает Папу Женьки, но Папа Женьки лишь с достоинством одёргивает на себе элегантную крылатку:

— Не пойду, — очень твёрдо заявляет Папа Женьки. — Сколько можно? Если она так решила, то уж пусть.

Мама Женьки:

— Как это пусть?!

Папа Женьки:

— А вот так.

Мама Женьки:

— А что скажут?

Папа Женьки:

— А пусть говорят.

Мама Женьки:

— Ненавижу тебя. Тебе всегда было плевать на меня. То есть на неё. На нас!

Она отталкивает Папу Женьки и бежит к дочери.

Мама Женьки:

— Евгения!

Женька, ничуть не удивившись, делает книксен:

— Да, мама.

— Что ты вытворяешь?

— Что, мама?

— Ты бросила мужа, бросила дом. Ты путаешься с этим чудовищем, с этим, Господи прости, с этим, так называемым, старцем…

Женька делает губы трубочкой и начинает насвистывать «На сопках Маньчжурии». Мама Женьки ещё что-то говорит, лицо её покраснело, но её не слышно из-за пролетающих над ними аэропланов. Женька весело машет им рукой. Аэропланы пролетают и Женька говорит:

— Я ушла от Распутина, на этот счёт ты можешь быть совершенно спокойна. Но к мужу я не вернусь, я уезжаю. Я буду теперь учиться пилотированию. Буду летать.

Мама Женьки крестится:

— Господи прости.

Женька:

— Хватит. Пожалуйста, хватит.

Мама Женьки бросается на колени, хватает Женьку за руки:

— Женечка, умоляю! Побойся Бога, вернись домой.

Женька вырывается:

— Бога? Нет, не побоюсь. Я ничего не боюсь!

Женька разворачивается, уходит, останавливается и снова поворачивается к Маме Женьки, по-прежнему стоящей на коленях.

Женька:

— Совсем забыла. Мне нужны деньги. Много.

Мама Женьки:

— Конечно, Женечка…

***

Яков на лётном поле вместе с пожилым революционером наблюдают за полётами аэропланов.

— А вот было бы недурно приспособить их для дела революции, — говорит пожилой революционер.

— Это как? — скептически интересуется Яков.

— Например, с них получилось бы совершенно прекрасным образом разбрасывать листовки. Прямо в гущу трудящихся. Представляете?

— С трудом. Но могу лишь предположить, что моя деревенская бабушка померла бы от страха, если бы с неба на неё посыпались прокламации.

Пожилой революционер смотрит на Якова очень недовольно:

— В который раз поражаюсь, насколько вы, молодёжь, приземлённо мыслите. Но смотрите в этот самый момент именно что в небо! Так воспарите. Вообразите, как через каких-нибудь пару десятков лет эдакие аппараты будут у каждого трудящегося стоять на крыше сарая. Не будет ни карет, ни паровозов, ни пароходов, а одна сплошная авиация. Одни сплошные аэропланы. Разумеется, после победы социалистической революции.

— Не будет этого, — убеждённо сообщает Яков.

— Чего не будет? Революции не будет?!

— Революция будет. А аэропланов у трудящихся не будет. Все аэропланы у военных будут.

Пожилой революционер, только что собиравшийся что-то возразить, задумывается.

***

Женька на лётном поле вместе с Репортёром и Первым имажинистом наблюдают за полётами аэропланов.

— Вы напрасно не пришли на батл. Мы вас ждали, — чуть обиженно говорит Женьке Первый имажинист.

— Это всё вздор! Вы знаете, с кем я сейчас говорила? Нипочём не догадаетесь. С самой Раймондой де Ларош.

— Вот как…

— Она мне сказала, что управлять аэропланом не так уж и сложно, каждый может научиться. И знаете что? Я буду немедля учиться, я буду летать!

— Евгения Михайловна, — чуть насмешливо говорит Женьке Первый Имажинист. — Вы ведь уже на лошадках скакали, из пистолетиков стреляли, на автомобильчиках гонялись…

— Не смейте разговаривать со мной в таком тоне, — почти шёпотом произносит Женька, но Первый имажинист сразу затыкается.

Женька некоторое время молча разглядывает аэропланы в небе, а затем говорит Первому Имажинисту:

— Вы не понимаете. Вы думаете: богатенькая барыня с жиру бесится. А это не так. То, что я делаю, очень важно. Не для меня. Для всех.

— А что вы делаете?

— Подождите, это трудно объяснить. Вот это всё: гонки, скачки, стрельба — это же всё вещи, как бы сказать? — ну, страшные что ли… Этого боятся, особенно женщины. А я давно уже дала себе слово ничего не бояться. Поначалу я думала, что жизнь это скорость. А потом думаю: а что нас всех тормозит? Не знаете? Страх! А ведь бояться грешно. Но все вокруг чего-то боятся. Особенно чужого мнения, пересудов, сплетен. Боятся жить не как все. И тогда я приучила себя бросаться навстречу страху. И вы знаете? : сразу стало легче, как будто цель у меня появилась. Как будто мне очень надо показать людям, что жить вовсе не страшно, а очень даже интересно. В особенности если ты наполняешь эту жизнь настоящей скоростью. Тогда так много можно успеть…

Неожиданно монолог Женьки прерывается криком Репортёра:

— Смотрите!

Он показывает пальцем в небо. Они видят, как один из бипланов, только что летевший высоко в воздухе, вдруг накренился, задымил и начал стремительно терять высоту.

Женька:

— Что это? Почему из него дым?

Репортёр:

— Видимо, перегрелся двигатель. В моторах у них используется касторовое масло, и оно сильно выплёскивается на нижнюю плоскость. Если туда попадёт искра от двигателя, то быть беде.

— Касторка? — изумляется Женька.

— Да представьте себе, обычная касторка. И она очень горюча. Вот! Я же говорил…

Женька и Репортёр видят, как пламя охватывает аэроплан, и он падает на поле. К рухнувшему аэроплану бегут люди.

Женька в ужасе:

— Как же так?!

Репортёр лишь пожимает плечами:

— Пилоту надо внимательно следить, чтобы двигатель не перегревался. Иначе… Сами видите.

Мимо них проносят на носилках обгоревшего лётчика.

Женька шепчет:

Самолёт, самолёт.

Унеси меня в полёт.

А в полёте пусто,

Выросла капуста.

Глава 4

Четвёртая серия

Гараж. Механик сидит за столом перед самоваром и пьёт чай из блюдечка. Входит Женька.

— Давно вас что-то не видно было, Евгения Михайловна, — говорит Механик и, вытянув губы трубочкой, с утробным шкворчанием отхлёбывает из блюдечка.

Женька садится за стол, берёт конфету, шуршит обёрткой.

— Я теперь в лётной школе, буду получать патент пилота, — говорит Женька, откусывает конфету, забирает у Механика блюдечко и шкворчит ещё пуще Механика. Механик смотрит на неё с ободрением.

— Выходит, нашли себе, где самая быстрая скорость, — резюмирует Механик.

Женька задумывается.

— Нет, это всё же ещё не максимальная скорость, — говорит Женька. — Аэропланы ограничены слоем земной атмосферы, а я недавно читала работы Константина Циолковского… Впрочем это всё неважно. Скоро я куплю аэроплан и начну выступать с показательными полётами. Мне нужен механик. Вы согласны?

— Нет, — не задумываясь, говорит Механик.

— Но почему? — изумлена Женька.

— Уж больно вы, Евгения Михайловна, бесшабашная. Погибнете. Да ещё и меня с собой в могилу утянете. А не меня, так кого другого. Не хочу.

— Вы боитесь?! — Женька просто шокирована, очевидно, что она совсем позабыла о существовании людей, которые чего-то боятся.

— А хоть бы и так. Что с того?

— А вы знаете, в какой круг ада Данте поместил трусов?

— Я, Евгения Михайловна, в ремесленном учился, какой уж там Данте Алигьери, — говорит Механик, и начинает аккуратно собирать конфетные фантики, разбросанные Женькой.

***

Ресторан. Мало публики, слишком рано, официанты скучают. За столиком справа авиатор Уточкин спит, откинувшись на стуле, на глаза надвинут козырёк лётного шлема. За столиком в тёмном углу Папа Женьки также дремлет над пустой пивной кружкой. За столиком слева Первый имажинист и Второй имажинист.

— Ты знаешь, кто вон тот дремлющий господин в дурацкой шапке? — спрашивает Второй имажинист. — Это известный авиатор Уточкин.

— А также велогонщик, автогонщик и, кажется даже подводный ныряльщик. Да, я читал про него.

— А его вздорных статей начиталась наша общая знакомая. Помнишь Женечку? Вижу, что помнишь. У него была эдакая декларация, воспевающая покорение скорости и пространства. Вот Женька теперь где-то и покоряет. В лётной школе.

— А почему он в Петербурге? Он же с юга…

— Представь себе, говорят, совершенно помешался. Лежал в лечебнице, натуральная мания преследования. Может головой ударился, может скорость его излюбленная так на психику повлияла. Теперь вот приехал, ходит по чиновникам, требует наказать обидчиков и клеветников, которые в психушку его упекли.

— Как это печально.

— А что ты хотел брат? Авиация. Это тебе не метафору анапестом насиловать, это в небе летать. Это страшно.

Последние слова Второй имажинист произносит театрально-громко-пафосно и его слышит Уточкин. Он вздрагивает, поправляет свой шлем, смотрит по сторонам осоловелым взглядом. Замечает имажинистов, громко произносит:

— Нет, не страшно. Авиация это здорово, господа. Если ничего не понимаете, так уж и молчали бы.

Его в свою очередь слышит Папа Женьки и, встрепенувшись, бормочет:

— Авиация… Пропади ты пропадом… Была дочь, нету теперь, всё… На коняшке скакала… Песни пела. Авиация! Прострация-кастрация, вот твоя авиация! Дочь мне кто вернёт?

Уточкин сочувственно спрашивает:

— Ваша дочь погибла в авиакатастрофе?

Папа Женьки:

— Ты что, дурак?! Как это погибла? Она в этой вашей поганой школе, на авиатора тренируется.

— Что же вы, чудак-человек, авиацию тогда ругаете? Ваша дочь станет пилотом, ей все завидовать будут.

Папа Женьки хватается за сердце:

— А вдруг и вправду погибла? Да как же это? Господи…

Он вскакивает, выбегает из ресторана, слышно, как он кричит на улице: «Извозчик! Извозчик!».

Второй имажинист шёпотом, как бы по секрету говорит Уточкину:

— Просто, знаете ли, он не любит авиацию.

***

Аэродром лётной школы. Женька около аэроплана. Подходит Владимир:

— Здравствуйте, сударыня. Позвольте представиться: шеф-пилот фирмы Райт. Меня зовут Владимир Павлович Всеволодов. Я буду вашим лётным инструктором.

Женька молча смотрит на Владимира, хлопая ресницами.

— Вы Шаховская? Евгения Михайловна? Графиня? — уточняет Владимир.

Женька медленно кивает, не сводя с Владимира глаз.

— От вас отказались другие инструкторы, поэтому я должен взяться за ваше обучение. Но мне тут уже говорили, что вы совсем не слушаете инструктора, управляете аэропланом неровно, дёргаете рычаги. Это совершенно недопустимо. Давайте пройдём к макету.

Владимир подводит Женьку к макету аэроплана и показывает, как надо двигать рычагами управления:

— Надо вот так и вот так. Видите? Плавно. Иначе произойдёт заваливание аппарата.

— А вот и не произойдёт! — заявляет Женька и с озорством всем телом наваливается на рычаг.

Владимир очень рассержен:

— Вы же, кажется, Евгения Михайловна, раньше изволили учиться пению? Вот и пойте. В авиации вам делать нечего. Я лично буду хлопотать, чтобы патента пилота вам не выдавали.

Владимир резко поворачивается и уходит от Женьки, весь такой подтянутый и элегантный, в роскошном кожаном реглане, канотье и ещё усики у него аккуратно подстриженные… А Женька стоит вся такая одинокая на огромном взлётном поле и только губы от досады кусает, а высоко в небе гудят аэропланы. И она не выдерживает и бросается бегом вслед за Владимиром:

— Владимир Павлович, Владимир Павлович! Володя… Постойте! Да стойте же вы. Ну, Володенька…

Владимир останавливается и в некотором изумлении смотрит на подбегающую Женьку.

— Я больше не буду, клянусь вам, — заявляет она, ещё не отдышавшись от бега. — Я буду все ваши правила выполнять и слушать вас беспрекословно. Только давайте полетим…

Владимир поправляет канотье, снимает и снова надевает перчатки, достаёт портсигар и снова прячет его в карман.

— Вы. Очень. Необычная женщина, Евгения Михайловна. Я буду вас учить. Но только впредь без баловства, вы обещали.

Женька в полном восторге часто-часто кивает.

***

Механик из-за забора наблюдает, как над лётным полем кружит аэроплан. Подходит Папа Женьки.

— Видали? — спрашивает у него Механик, показывая на аэроплан, который опасно пикируя, начинает заходить на посадку. — Знаете кто это? Шаховская Евгения Михайловна. Графиня. Моя ученица, если хотите знать. Да. Мы с ней на автомобиле знаете, какие рекорды скорости делали? Да. Теперь вот на аэроплане. Звала меня к себе. Механиком. Без вас, говорит, невозможно. Только вам, говорит, могу двигатель доверить. Да. Но я отказался. Нет уж, говорю, увольте. Да. Это дело без меня, как-нибудь.

— То есть, как это отказался? — возмущается Папа Женьки. — Если она вам доверяет, так немедля идите к ней! Что же вы? Как можно было отказаться?

Папа Женьки начинает подталкивать Механика к лётному полю.

— Да вы чего, сударь? — отбивается Механик.

— Идите, прошу вас, — уже умоляет Папа Женьки. — Вы же видно, что человек опытный, не безрассудный. Может, убережёте её, может, спасёте. Может вам денег надо? Я дам.

— Э, да вы сударь… Я понял. Да уберите деньги. Я бы взял. Так ведь прогнала она меня. Да. Я ходил. Просился. Сперва, верно, сам отказался, но после ходил к ней. Нет, говорит, кто один раз струсил, тому веры больше нет. И вас прогнала?

— Нет. Сбежала.

— Ну ничего. Ещё сама назад прибежит. Ишь, какая. Подождём, ещё приползёт прощения просить.

— Она такая, — с тоской произносит Папа Женьки. — Она не приползёт.

***

Женька и Владимир летят на биплане Говарда Райта образца 1910 года. Кабины нет, не предусмотрена; они сидят рядом друг с другом, перед рычагами управления, как на лавочке. Моторный отсек с воздушным винтом у этого аэроплана расположен позади пилота, поэтому перед ними нет капота, ничего нет, кроме синего неба с редкими облаками.

— Вы готовы взять управление? — спрашивает Владимир.

— Да, я готова, — неуверенно отвечает Женька.

— Тогда скажите: какое у нас давление масла в двигателе, какая у нас скорость и на какой мы высоте?

Женька молча отворачивается и смотрит, как за линией горизонта солнце медленно поднимается над пушистыми облаками.

— Отвечайте, Евгения Михайловна, я вас спрашиваю, — настаивает Владимир. — Вот же у вас приборы перед глазами.

— Я люблю вас, — очень тихо в сторону одними губами произносит Женька.

— Что вы там шепчете? — кричит Владимир.

— Я люблю вас, — уже громче говорит Женька, повернувшись к Владимиру.

— Что?!

— Я люблю вас! — орёт Женька, заглушая шум двигателя. — Володя, я люблю вас, люблю.

Женька радостно смеётся и дёргает на себя рычаг управления. Аэроплан обиженно дёргается, Владимир в ужасе отбирает у Женьки управление:

— Сумасшедшая, сумасшедшая, — бормочет Владимир, а Женька обнимает его за плечи и целует. Тогда Владимир наконец-то забывает про рычаги и тоже начинает целовать Женьку. Они целуются, а аэроплан летит сам, стремительно набирая высоту и точно придерживаясь курса между облаками. Он летит прямо к солнцу, уверенно гудя двигателем. Под музыку Вивальди, Вивальди, Вивальди.

***

Яков на лётном поле. Прячется за ангаром. С ним пожилой революционер.

— Хорошее место, — говорит пожилой революционер. — Отсюда и можно нападение организовать. Визит Столыпина ожидается послезавтра, в штабе вы получите всё необходимое и подробные инструкции.

В этот момент они видят, как в ангар заходит Женька.

— Нападения не будет, — заявляет Яков. — Больше я не подчиняюсь штабу, у меня свои планы.

— Что?! Да как вы смеете?

— Смею. Штабу я не доверяю. После разоблачения Азефа мне вообще непонятно, как вы можете что-либо планировать.

— Мне говорили о ваших симпатиях к большевикам, — презрительно говорит пожилой революционер. — Нашли себе новых друзей? Не прогадаете, товарищ.

— Я никогда не гадаю, я действую наверняка. А здесь нападения не будет, могут пострадать случайные свидетели.

***

Ангар. К Женьке подходит Репортёр немного похожий на Гиляровского.

— Кажется, брать у вас интервью становится для меня доброй традицией, Евгения Михайловна.

— Вы давно видались с нашими друзьями поэтами?

— Они теперь знамениты, к ним так просто на чай теперь не зайдёшь! — смеется Репортёр. — Но я хотел поговорить с вами о другом. Вы теперь летаете… Женщин авиаторов совсем не много, какие трудности вы испытываете?

Женька томно:

— Авиация не трудна — не требует ни физической силы, ни особенных познаний. Она только опасна, но если человек пренебрегает этим обстоятельством, то авиация не является чем-то особенным.

Репортер записывает слова Женьки в блокнот, но тут появляется Владимир, он берёт Женьку за руку и уводит.

Репортёр:

— Сударь, позвольте! У нас интервью!

Владимир отводит Женьку в сторону.

Владимир:

— Не трудна? Эдакие рассуждения до добра тебя не доведут!

Женька:

— Это же просто для газеты.

Владимир:

— Но твои слова про небрежение опасностью мне очень не понравились.

Женька:

— Не сердись. Ну не сердись, не сердись, не сердись.

Она обнимает Владимира.

***

Женька пилотирует биплан. Прекрасная погода, яркое солнце, Женька наслаждается полётом. Она смотрит на приборы, усмехается, произносит:

— Чтобы двигатель не перегрелся?

Женька тянет на себя один из рычагов, и двигатель начинает звучать громче и натужней, Женьку всё сильней обдувает воздушным потоком.

— Нет, ещё быстрей, — произносит Женька и вытягивает рычаг до отказа.

Биплан начинает вибрировать, Женька смеется. Двигатель глохнет. Это биплан Говарда Райта образца 1910 года, двигатель у него расположен позади пилота и, обернувшись, Женька видит, что моторный отсек объят пламенем. Всё так же улыбаясь, Женька круто бросает биплан вниз, почти в пике и почти сбивает пламя встречным воздушным потоком. Продолжая оглядываться на тлеющий двигатель, она выравнивает биплан и, мягко планируя, совершает посадку на большое поле.

***

Женька и Владимир едут на извозчике. Они счастливы. Он покупает ей цветы. Она целует его. Она машет букетом, проходящим мимо имажинистам. Он покупает газету у мальчишки-газетчика, начинает читать, хмурится и выбрасывает газету. Они заходят в кафе. Они едят пирожные. Они пьют шампанское. Они очень счастливы.

Под музыку Вивальди.

***

Женька и Владимир взлетают над лётным полем на биплане Говарда Райта образца 1910 года. Неожиданно аэроплан сильно кренится, Женька дёргает управление, они теряют высоту и падают. Крушение. Владимир лежит с закрытыми глазами. Женька стягивает с него шлем и видит, что вся голова Владимира залита кровью.

— Володя! Володя! Володенька…

***

Ресторан. Репортёр рассказывает имажинистам:

— Она пилотировала биплан Говарда Райта образца 1910 года. Владимир сидел на пассажирском сиденье. Пролетевший над ними в опасной близости другой биплан сбил их своим воздушным потоком. Их аппарат утратил устойчивость, сильно накренился и стал терять высоту. Она потеряла управление, но до последней секунды пыталась выровнять аэроплан. Но не хватило высоты, они были в каких-нибудь метрах пятнадцати над землёй, этого недостаточно для полноценного манёвра. Аэроплан рухнул, Владимир погиб сразу, а она отделалась ушибами, даже ничего себе не сломала.

— И что она теперь? — спрашивает Первый имажинист.

— Пьёт, — отвечает Репортёр.

Глава 5

Пятая серия

Гостиничный номер. Лучи солнца прибиваются сквозь тяжёлые портьеры. Повсюду валяются пустые бутылки, окурки, битая посуда. С люстры свисает гирлянда сосисок. В цветочной вазе торчит чей-то штиблет. На полу раскинулся молодой человек в офицерском кителе. Он в сапогах, но без штанов, в одних кальсонах. На кровати в ворохе простыней спит Женька. Она просыпается от настойчивого стука в дверь.

Женька отрывает голову от подушки и хрипит:

— Кто? Пошёл вон. Все вон…

Из-за двери слышится голос Первого имажиниста:

— Евгения Михайловна, это я. Откройте.

— Какого чёрта? — хрипит Женька и, замотавшись в простыню, встает, перешагивает через молодого человека в офицерском кителе и открывает дверь.

— Я спрашиваю: какого чёрта вам надо?

Первый имажинист очень смущен, но не уходит.

— Евгения Михайловна, вы, должно быть, не помните, но вы же сами вчера меня приглашали.

— Я?!

— Велели быть непременно с самого утра.

— Да? — Женька распахивает дверь и делает реверанс. — Тогда милости прошу.

Первый имажинист входит и видит молодого человека в офицерском кителе. Женька пьёт воду из графина. Первый имажинист спрашивает у неё:

— Кто это?

Женька толкает ногой молодого человека в офицерском кителе. Тот мгновенно просыпается, бодро вскакивает.

— Ты кто? — спрашивает Женька.

— Поручик Нагель.

— Пошёл вон.

Нагель уходит, печатая шаг.

— Евгения Михайловна, позвольте, — бормочет Первый имажинист. — А как же это он?

— Что?

— Ну. Он же это. Без штанов.

— Эка невидаль. Тут на днях ко мне на улице нищенка подходила, интересовалась, как бы ей познакомиться с Распутиным. Так у неё носа не было. Представляете? Совсем без носа. А этот всего лишь без штанов.

— И что вы ей сказали? Про Распутина.

— Что понятия не имею. Она, должно быть, перепутала меня с Татьяной Фёдоровной Шаховской, нас вечно путают. А я давно про Распутина ничего не знаю. Я вообще сейчас мало чем интересуюсь… Слушайте, а зачем я вам велела прийти?

— Вы заинтересовались моими связями в министерстве обороны.

— Да? А зачем это мне ваши связи в министерстве обороны?

— Вы хотели подать прошение, — терпеливо объясняет Женьке Первый имажинист. — Чтобы вас зачислили в действующую армию. Чтобы воевать. На аэроплане.

Женька закрывает глаза и трёт ладонью затылок.

— Война, — устало говорит Женька.

— Да, началась война, — подтверждает Первый имажинист. — С Германией.

— Замолчите. Я помню. Я всё помню. Я поеду на фронт.

— А вот это, оказывается, совершенно невозможно, — заявляет Первый имажинист. — Я всё разузнал, вас не возьмут, вы никуда не поедете!

Первый имажинист говорит это преувеличенно уверенно, преувеличенно безапелляционно. Женька смотрит на него недоверчиво.

— Я решила, и я поеду, — говорит Женька. — Вы не понимаете. Война, это как раз то, что мне сейчас нужно.

— Но вас не пустят!

— Я государю императору напишу!

***

Война, жара, дым. Под грохот канонады Яков в окопах агитирует пехотинцев, раздаёт прокламации, его прогоняет поручик Нагель (в штанах).

Под музыку Вивальди штабс-капитан Нестеровна аэроплане «Ньюпор» делает мёртвую петлю. Над окопами поднимаются дирижабли. Пехотинцы стреляют в них из винтовок. Четырёхмоторный, неповоротливый, как «Титаник», биплан «Илья Муромец» ведёт воздушный бой с немецкими истребителями, отстреливаясь из пулемётов. Первый имажинист в форме санитара в санитарном поезде делает перевязку Якову. Смертельно раненый фон Рихтгофен из последних сил сажает свой триплан «Фоккер» и умирает. Поручик Нагель поднимает пехотинцев в атаку. Штабс-капитан Нестеров на биплане «Моран» совершает воздушный таран и погибает.

И тишина. И окопы с мертвецами после газовой атаки.

***

Начало Первой мировой войны. Женька в мотоциклетных очках, гоночном шлеме и кожаной куртке стоит перед аэропланом. Капот моторного отсека аэроплана откинут, в нём копается Механик. Неподалёку Человек с киноаппаратом настраивает киноаппарат. Много публики, много аэропланов. Очень шумно: треск моров, гул толпы и ещё оркестр играет «На сопках Маньчжурии». Транспарант: «Показательные выступления российских авиаторов». Мужик, чуть-чуть похожий на Маяковского, кричит:

Гремит и гремит войны барабан. Зовет железо в живых втыкать. Из каждой страны за рабом раба бросают на сталь штыка. За что? Дрожит земля голодна, раздета. Выпарили человечество кровавой баней только для того, чтоб кто-то где-то разжился Албанией.

(стихи В.Маяковского)

— Снова вы? — спрашивает Женька у Репортёра, который, как ему казалось незаметно, подошёл к аэроплану.

— Куда вы, туда и я, — шутит Репортёр, но Женька серьёзна.

Она отворачивается к Механику и что-то показывает ему в моторе.

— Тут вот подтяни. И тут, — говорит Женька Механику.

— Вы надолго куда-то пропали, — говорит Репортёр. — После того, как…

Он замолкает, но Женька продолжает за него:

— После того, как неумелым пилотированием угробила своего инструктора? Так, кажется, писала ваша газета?

— Никто не писал «угробила», — протестует Репортёр.

Механик, налегая всем весом на гаечный ключ, срывает резьбу гайки.

— Ты что?! Ты резьбу сорвал? Ты что же это делаешь, дурья башка… — орёт Женька.

— Вы же сами говорили, подтяни да подтяни… — оправдывается Механик.

— Пошёл вон. Вон пошёл, говорю.

Механик понуро уходит, Женька зло бормочет:

— Взяла на свою голову. Нет, ну прекрасно же с автомобилем справлялся, а тут как подменили человека.

Репортёр деликатно кашляет, и Женька вспоминает про него:

— Вы? Да, что?

— Вы, Евгения Михайловна, вернулись в авиацию после длительного перерыва и нам известно, что вы рвётесь на фронт. Кем вы видите себя на театре военных действий? Воздушным наблюдателем, разведчиком? Авиация и война… И то, и другое опасно, а вы уже не единожды подвергали свою жизнь риску.

Женька задумчиво крутит в пальцах гайку.

— Я займусь воздушными рекогносцировками, посажу сзади себя вооруженного несколькими бомбами берсальера и полечу высматривать неприятельские позиции. Это, действительно, сильное ощущение — лететь над пустыней, сеять панику во вражеском лагере с высоты пятьсот метров и слышать, как жужжат мимо пули охотящихся за нашим аэропланом неприятельских стрелков. Даже погибнуть при таких условиях — красивая смерть, а все равно я погибну рано или поздно. Я — обреченная.

Репортёр, старательно записывающий за Женькой в свой блокнот, на последних её словах отрывается от блокнота и внимательно смотрит на Женьку. Женька усмехается и, насвистывая: «На сопках Маньчжурии», уходит.

К Репортёру подходит Механик.

— Что же вы за человек такой? — спрашивает Механик у репортёра.

— Какой?

— А такой, что души в вас совсем нету. Она любимого человека похоронила. Она ведь, когда они с аэропланом падали, прямо на него, на Владимира свалилась. Да. Не знали? Точно вам говорю, я сам видел. Она без сознания прямо на нём лежала, а он мёртвый. То есть он своей смертью, можно сказать, её спас. Да. И она это знает, и с этим живёт. А вы с вопросами лезете. Эх.

***

Резиденция Николая II. Большой стол, заваленный бумагами. Николай II что-то читает. Ему докладывают Человек в мундире и Человек в партикулярном костюме.

— Княгиня Шаховская? — спрашивает Николай II.

Человек в мундире: Да, Ваше величество. Она по-прежнему заваливает нас прошениями.

Николай II: На фонт?

Человек в мундире: Не просто на фронт, Ваше величество. Княгиня желает воевать на аэроплане.

Николай II: Чё-чё?

Человек в военном мундире: Да-с. Так сказать, парить над театром военных действий. Я не точно цитирую, но что-то такое она высказывала, это было в газете.

Человек в партикулярном костюме: Ну, она же имеет патент пилота. А в газетах чего только не понапишут.

Человек в военном мундире: Это, смотря в каких. Газеты, которые курирует наше ведомство, чепухи писать не станут.

Человек в партикулярном костюме: Знаем мы ваше ведомство…

Человек в военном мундире: Это вы о чём намекаете?

Человек в партикулярном костюме: Да я не намекаю…

Николай II: Господа, господа! Она, кажется, потеряла мужа в авиакатастрофе?

Человек в военном мундире: Не мужа, Ваше величество, вовсе не мужа…

Человек в партикулярном костюме: Она потеряла любимого человека.

Николай II замолкает и отходит к окну, в задумчивости наблюдает и сад, покрытый летними цветами, и небо, где летит аэроплан.

Николай II: А ведь и мне приходилось терять свою любовь. Это очень печально, господа. Впрочем, это было ещё до моей женитьбы. Теперь я совершенно счастлив в браке.

Он проходит к столу, берёт бумагу, подписывает и передаёт бумагу через стол Человеку ВВМ и Человеку ВПК:

— Пустите. Пустите Женьку на фронт. Пусть воюет.