Кира

Глава 1

За окном туман — такой плотный, словно кто вывесил белую материю на просушку. Кира сидит в горнице, быстро-быстро вышивая домашнюю кофточку хозяйке. Иголка в умелых ручках так и мелькает. Это она умеет, да еще как! Стежок к стежку, ниточка к ниточке. Если бы хозяйке не приспичило срочно в обновке перед мужем покрасоваться, вышивала бы Кира изящные воздуха в храм божий. То-то радость! То-то благодать!

Кира с серьезным видом прислушивается к тому, как у нее бурчит живот, откладывает работу и спускается в кухню, где в это время кухарка обычно выдает еду. После трапезы она вернется в горницу и закончит работу, а дальше… Весь день Кира в хлопотах, с утра до ночи она трудится не покладая рук, не зная пустой праздности, но это ее даже успокаивает. Приятно жить в большом, хлопотливом доме, хорошо кушать, прилежно работать. Еще Киру обучили всегда одеваться в чистое и следить за своими волосами и ногтями. Руки вышивальщицы должны быть без заусенцев или мозолей, иначе она испортит шелковое полотно. И тогда ключница поставит ее на всю ночь на коленки в угол или лишит ужина.

Утром Кира одевается и какое-то время заплетает волосы в длинную косу, смачивая волосы водой, чтобы выходила безупречно гладкая прическа. Последнее совершенно не идет ей, и молодые барышни уже много раз объясняли Кире, что с ее круглым лицом лучше будет смотреться, если она не станет так сильно стягивать волосы и чуть ослабит прическу, чтобы смотрелось более естественно. Но Кира знает, как надо: волосёнки у нее светлые и тонкие, коса смотрится точно длинный-предлинный крысиный хвост. Глаза у Киры голубые и ясные, словно небо, головку она немного запрокидывает, отчего кажется, что девушка постоянно прислушивается к шёпоту ангелов за облаками.

Никто доподлинно не знал, каким образом и откуда в семействе столбовых дворян Сабуровых появилась Кира. Сабуровы проживали в Москве, в добротном каменном доме; в стольном граде Петербурхе такие дома с большими ухоженными участками и множеством хозяйственных пристроек называются усадьбами, в прежней же столице их продолжали по старинке величать теремами.

Если подойти к дому не с парадного крыльца, а с черного, для прислуги, то сначала попадаешь в просторные сени, где любой странник-богомолец или просто нищий завсегда мог получить кусок хлеба и жидкий суп или кашку на воде, а кто-то оставался и ночевать, ибо в этом доме божьим людям во все времена были рады и никогда не отказывали ни в еде, ни в ночлеге, а случалось, и денежкой калик перехожих хозяйка одаривала. Кушанья для странников выносили из кухни, которая начиналась сразу же за сенями. Входить в кухню или бродить по дому без особого благоволения хозяев этим гостям строго запрещалось. Но они и так были рады-радешеньки возможности не платить за лавку в трактире и за пусть хоть и постный, но а все же обед.

Как-то на день памяти Иоанна Богослова[1], святого апостола и евангелиста, в дом, на гостевание, набилось около двух десятков странников, калик перехожих. Когда же они наконец ушли в классной комнату, где обычно проходили занятия сразу со всеми Сабуровскими чадами, а детишек на тот момент времени уже было, как в сказке, семеро по лавкам, в означенной классной комнате вдруг обнаружилась посторонняя, никому не известная девочка!

По виду девчуле было года четыре; толстенькая, опрятная, в длинной, до пола, чистенькой рубашечке, поверх которой чьи-то заботливые руки надели на малышку шерстяной удобный салоп. На ногах не лапоточки, а сапожки!

Тут же выяснилось, что некоторое время назад один из сабуровских мальчиков приметил незнакомую девочку в библиотеке, где она сидела под родительским столом и внимательно рассматривала картинки в книге. Мальчик спросил о чем-то, девочка улыбнулась. Тогда хозяйский сын взял малышку за руку и отвел ее в классную комнату.

На расспросы, кто она, чья и откуда взялась, девочка сначала молчала, преглупо улыбаясь, а потом вдруг четко произнесла: «Либера!»

— Из немцев, что ли? А может, из итальянцев? На христианское имя не похоже, разве что фамилия.

— А как твое святое имя? — вновь попытались спросить у девчушки.

— Либера, — четко произнесла пигалица, а потом закатила глазки и завела «Ки-ри-е элей-сон…»

— Кирия! — наконец догадался отец семейства. Посмотрели в Святцах — была святая мученица Кириакия Римская, мученица Кириакия (Кирия) Кесарийская (Палестинская), мученица Кириакия Никомидийская. Имя, конечно, редкое, но в Москву какой только народ не приходит из разных земель! Кто знает, может, Кирию родители привезли из Литвы; недалеко от дома Сабуровых целая артель рижских мастеров-шорников лавку с мастерской открыли. Правда, все как один староверы, но да покупателю не все ли едино, кто ему конную упряжь мастерит — степенный старообрядец, француз-католик или вовсе турок, — если все изделия качественны и красивы.

Тем же вечером, благословив малышку на сон грядущий, с нее сняли одежду, и на шее девочки обнаружился обыкновенный оловянный православный крест, после чего стало понятно по крайней мере то, что Кирочка крещеная и православная.

Но вот как и с кем она умудрилась проникнуть в дом? Первая версия: богомольцы пришли с чадом, а ушли без оного. Но так получилось, что именно в этот день народу на дармовое угощение припожаловало превеликое множество и кухарка, как ее ни расспрашивали, ни улещивали, ни угрожали, не могла припомнить, был ли кто с детьми.

Кроме того, Кира была прилично одета и, главное, обута в самые настоящие сапожки, поэтому идея о том, что она дочь одной из пришедших за куском хлеба нищенок, казалась невероятной.

Ребенка мог подбросить Сабуровым их бывший квартирант. Сдавали они флигель молодому офицеру Панкрату Семеновичу Шишкову, который вполне мог прижить дитя с какой-нибудь модисткой или артисткой, и та, устав ждать, когда кавалер наконец исполнит свой долг и женится на ней или начнет регулярно выдавать деньги на девочку, взяла да и подбросила ребенка нерадивому папаше. Тот же как раз в это время съезжал от Сабуровых и счел за благо подкинуть дитя в семью, где за ней бы присмотрели, а не тащить за собой в полк.

Эта версия казалась более правдоподобной, так как книготорговец с Маросейки, который как раз в тот день принес заказанную книгу, за отсутствием хозяина был приглашен в библиотеку, где и оставил заказ, и на обратном пути он коротко переговорил с Шишковым, с которым приятельствовал по совместной склонности к бильярду и хмельной медовухе.

Кинулись Сабуровы искать Шишкова, да того и след простыл, да и он ли это был? Приказчик из книжной лавки утверждал, что встретился с Панкратом Семеновичем, когда тот выходил из библиотеки, и они немного поговорили, но девочки с ним не было. И в библиотеке приказчик тоже никого не встретил. Так что оставалось только гадать, успела ли в то время малышка попасть в дом или еще нет.

Внешне Кирочка показалась Сабуровым достаточно пригожей. Малышка была толстенькая да ухоженная, она твердо стояла на крепеньких коротких ножках, так что со стороны можно было подумать, что малютка не ходит, а натурально перекатывается по горнице. На совершенно круглом, как луна, личике выделялись носик пипочкой и голубые открытые, точно два окошка, полные наичистейшего неба, глаза под чуть приподнятыми арочками золотистых бровей. Все хорошо было в этом Богом данной девулечке, все как надо, вот только эти глаза, в которых плескалось небо. Было понятно, что девочка с такими глазами будет сильно отличаться от всех остальных детей и вряд ли когда-либо сможет завести свою семью, да что там — нормально говорить.

Кирочка и правда после того первого дня года два не произнесла ни слова, а потом вдруг заговорила, да не отдельными словами, а сразу длинными предложениями. Так как Кира обычно вела себя очень тихо, рассматривала картинки в книге или молча вглядывалась в икону Богоматери, ей позволяли находиться в классе во время учебы сабуровского выводка. Удивительное событие произошло, когда старшенький Ванечка Сабуров отвечал заданный ему урок. Начал он даже очень бодро: «В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет».

А потом Ванюша, должно быть, запамятовал, и как дьячок-учитель ни просил его, как ни подсказывал, не мог продолжить. И тут из-под стола раздался тоненький голосочек: «И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы. И назвал Бог свет днем, а тьму ночью. И был вечер, и было утро: день один. И сказал Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды. И создал Бог твердь, и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью. И стало так. И назвал Бог твердь небом. И был вечер, и было утро: день второй».

Ошарашенный дьячок заглянул под стол, а там Кира. Вытащил ее, посреди горницы поставил, пока остальные детушки домочадцев по дому кликали да на чудо посмотреть зазывали. Когда же собрались все, учитель, ласково обращаясь к Кире, произнес: «И был вечер, и было утро: день второй». После чего ободряюще улыбнулся и погладил чадо по головке.

Девочка недолго думая тут же пропела: «И сказал Бог: да соберётся вода, которая под небом, в одно место, и да явится суша. И стало так. И назвал Бог сушу землею, а собрание вод назвал морями. И увидел Бог, что это хорошо. И сказал Бог: да произрастит земля зелень, траву, сеющую семя, дерево плодовитое, приносящее по роду своему плод, в котором семя его на земле. И стало так. И произвела земля зелень, траву, сеющую семя по роду её, и дерево, приносящее плод, в котором семя его по роду его. И увидел Бог, что это хорошо».

Что тут началось! Киру же до этого все чуть ли не немой почитали, потому как ничего, кроме заморского слова «Либера» и ее имени, от нее до сих пор не слышали. Посадили девоньку на лавку перед столом, учитель трясущимися от смущения руками ей книгу подвигает. А она, умница такая, оказывается, не только со слуха выучила, но и все буквы давно знает, и читает без малейшей запинки. Вот диво-то! Вот благодать!

Но очень скоро выяснилась еще одна особенность Киры, ее талант: оказалось, что чудо-девочка всего раз прочтет или услышит, то навсегда в ее память входит, можно потом ее в любой момент от дел отвлечь или посреди ночи разбудить и спросить. Все ответит и ни малейшей малости не упустит. Благодаря этим ее талантам, детишкам Сабуровским сразу же стало легче уроки твердить: дадут раз прочитать Кире, она все запомнит, а потом по строчке подсказывает, пока барчук заданного не вызубрит. И ни злобы в ней при этом нет, ни досады на бесталанность или беспамятность других детей. Сколько нужно повторить, столько и повторит.

На радостях, что Кирочка такой талант проявила, госпожа Сабурова велела ей прочитать кулинарный рецептник, и после они втроем с кухонной девушкой отправились на кухню, где Наталья Николаевна решила заняться варкой царского варенья из крыжовника. Кира же была нужна ей для того, чтобы подсказывала, что и после чего делать. Все удобнее, чем то и дело книгу в руки брать. Не ровен час, вареньем страницы заляпаешь.

Сначала все получалось даже очень хорошо.

— Очищенный от веточек, сполосканный, зеленый, неспелый крыжовник сложить в муравленный горшок, перекладывая рядами вишневыми листьями и немного щавелем и шпинатом, — читала по памяти Кира. — Затем, залить водкою, — Наталья Николаевна показала кухонной девушке, куда нужно наливать водку, — и закрыть крышкою, — продолжала равнодушно вещать Кира. — Потом обмазать оную тестом, вставить на несколько часов в печь, столь жаркую, как она бывает после вынутия из нее хлеба. На другой день… — равнодушно долдонила Кира.

— Ну, что на другой день, то не сегодня, — Наталья Николаевна сняла фартук, наказав прислуге следить за вареньем. Она была очень довольна, что нашла Кире столь правильное применение.

Но на другой день случилось несчастье.

Когда наутро Наталья Николаевна и Кира спустились в кухню, Кира начала читать рецепт: «Вынуть крыжовник, всыпать в холодную воду со льдом, через час перемешать воду и один раз с ней вскипятить, потом второй раз, потом третий, потом опять положить ягоды в холодную воду со льдом, которую перемешивать несколько раз, каждый раз держа в ней ягоды по четверти часа, потом откинуть ягоды на решето, потом разложить ягоды на скатерть льняную, а когда обсохнет, взвесить, на каждый фунт ягод взять два фунта сахара и один стакан воды».

— Что же, все как будто понятно, — кивнула Наталья Николаевна, и они вместе с кухонной девушкой принялись за работу.

Когда все, что нужно сделать, было сделано, Наталья Николаевна устала командовать.

— Ну, Кирочка, что у нас там дальше? — вяло поинтересовалась хозяйка, вытирая полотенцем ухоженные белые руки.

— «Сварить сироп из трех четвертей сахара, прокипятить, снять пену и в сей горячий сироп всыпать ягоды, поставить кипятиться, а как станет кипеть, осыпать остальным сахаром и три раза вскипятить ключом, а потом держать на легком огне, пробуя на вкус. После всего сложить варенье в горшочки, завернуть их вощеной бумагой, а сверху пузырем и обвязать».

Они тут же отсчитали три четверти сахара, залили водой.

— Следи, когда сахар растает, и тогда можешь всыпать ягоды. Все ли тебе понятно, горлинка?

— Все. — Кира радостно закивала, еще раз без малейшей ошибки повторив рецепт.

— Ну и ладно, я сейчас ненадолго отлучусь, а ты за сахаром проследи. Да гляди пену не забывай снимать.

Когда Наталья Николаевна вернулась, по кухне разливался запах горелого сахара, а Кира стояла над почерневшим тазом, весело разглядывая дело рук своих.

— Что же ты, дура, за сахаром-то не уследила?! — заорала на Киру Сабурова. — Это же надо такую прорву добра известь!

На что немало удивленная недовольством хозяйки Кира еще раз с готовностью отбарабанила весь рецепт, не упуская ни одного слова, словно книга лежала перед ней. Выражение лица у нее при этом оставалось такое умильное, словно девочка была горда своим нерадением, и даже больше, за нерадение сие не почитала. Она ведь отвечала перед хозяйкой, как всегда, без малейшей ошибки, а стало быть, и гневаться на нее никто не мог.

— Плохо то знание, которым человек владеет, а применить не может, — жаловалась мужу Наталья Николаевна.

Однажды Киру похитили. Как девку со двора свели, никто ни сном ни духом не ведал. Произошло это, когда Кире уже четырнадцать исполнилось, если, конечно, изначально ее возраст правильно угадали.

Как уже упоминалось выше, в сабуровской усадьбе каких только странников да богомольцев не перебывало, всех и не упомнишь. Но одну странницу, Марфой ее звали, Наталья Николаевна среди прочих отличала и привечала. Всякий раз, как та на Москве объявлялась, Сабурова ее в гости звала, за свой стол сажала, самыми лучшими яствами потчевала: «Кушай матушка, на здоровье». Домочадцы были обязаны кланяться неряшливо одетой Марфе и вежливо с ней разговаривать. Прислуге же вменялось в обязанность все приказы уважаемой гостьи исполнять в точности и все, что та ни потребует, без промедления и утайки подавать.

За трапезой Наталья Николаевна расспрашивала Марфу, где та побывала и что повидала. Много Марфа такого рассказывала, чему ни в одном университете не научат, потому как по свету ходила с отверстыми очами, все примечала да на ус наматывала.

[1] Память апостола Иоанна совершается в Православной церкви (по юлианскому календарю): 8 (21) мая, а также 30 июня (13 июля) — Собор двенадцати апостолов. В данном тексте имеется в виду 30 июня (13 июля).

Глава 2

Вот однажды решила Наталья Николаевна драгоценную свою Марфу собственным дивом попотчевать, повелела пригласить Киру, а дальше они с Марфой по очереди ей разные места из писания зачитывали: начнут, а потом вдруг посреди строки остановятся, а девочка тут же без запинки их фразы и продолжит.

Марфа была очень увиденным поражена и, недолго думая, стала упрашивать Сабурову отпустить с ней девоньку в Новгород, где собиралась молиться в храме Святой Софии.

Наталья Николаевна уже много лет как просила мужа показать ей Святую Софию, но все никак Господь не удостаивал ее этой радостью, чуть ли не всякий год одаривая Сабурову то сыночком, то доченькой. Вот Марфушка и начала ее уговаривать: мол, Кира храм запомнит и потом зарисует для нее или вышьет. Кира к тому времени работала у Сабуровой при мастерской и дело свое знала не хуже лучших золотошвеек да вышивальщиц, и могла бы справиться с такой работой. Но отправлять девоньку, которая никогда не покидала дома, в эдакую даль, да еще и пешком… Нет, на это Наталья Николаевна никак пойти не могла. Конечно, Кира в доме жила при людской и Сабуровы не собирались удочерять невесть как и откуда попавшую к ним в дом малютку. Но и губить чадо — Боже сохрани.

На нет, как говорится, и суда нет. Вечером Марфа выглянула из сеней, где за загородками странникам разрешалось спать, тишком прошла в кухню, хотела себе там кружку молока стребовать, а к ней калачик или пряничек. Прислуга-то, зная о том уважении, которое госпожа к страннице Марфе во все времена выказывала, завсегда старалась той услужить. И надо же так случиться, что именно в это время в кухне сидела Кира. Склонилась девонька над тарелкой с кашей и вкушает в полном одиночестве. Обычно Кира с прислугой трапезничала, но в тот вечер задержалась в мастерской, расшивая воздуха и покровцы, которые потом Наталья Николаевна в церковь бы снесла.

Марфа возьми да и обратись к ней:

— Дочка, дай-ка мне молока.

Кира тяжело поднялась, толстые губы ладошкой отерла, степенно вышла из кухни и через пару минут вернулась с кружкой густого, холодного молока.

Марфа видит — девушка послушная, да и спрашивает:

— Хочешь со мной в Новгород пойти? Свет поглядеть, себя показать?

Кира отвечает:

— Не знаю.

А Марфа не отстает:

— Хочешь Храм Святой Софии поглядеть?

Кира подумала. Церковь она любила и всегда была рада там оказаться.

— Хочу.

— А в Новгород со мной пойдёшь?

— Наталья Николаевна прикажет ­— пойду.

— А если я прикажу?

Кира задумалась. Хозяйка всегда Марфу отличала, велела ее слушаться и любое приказание выполнять.

— Пойду, — кивнула.

— Ну и славно. Собирай свои вещички и ложись спать прямо здесь на лавке, чтобы завтра я тебя чуть свет могла разбудить. Поняла ли, касаточка?

— Поняла. А почему чуть свет?

— Так чем быстрее выйдем, тем скорее до Святой Софии доберемся.

На том и порешили. Кира поужинала, помолилась перед сном, да и заночевала, как приказано, на лавке в кухне, а Марфа — в сенях. Еще до света поднялась коварная Марфа и тихо, чтобы никто не прознал, вывела со двора едва продравшую со сна глаза Киру. Никто в такую рань пропажи не хватился. Марфа велела своей спутнице быстрее идти, но той пешее путешествие было в новинку. Так что не прошло и получаса как девица истомилась и выдохлась. Села на паперти Спасского собора Андроникова монастыря и сидит, от усталости с места встать не может. Ну что за рохля, всего-то ничего и прошли! Пришлось Марфемужика с телегой крикнуть и попросить подвезти их на другой конец города, от скорой на расправу Сабуровой подальше. О том, чтобы тащить Киру в Новгород, она уже боялась и подумать. Да и правда, Спасский-то собор всего в тридцати минутах ходьбы от сабуровского дома.

Сняла Марфа комнатушку в трактире, дабы передохнуть там и что-нибудь придумать. А Кира тоже ничего понять не может: сначала шли, потом везут куда-то. Она проголодалась и давай Марфу спрашивать, когда же завтрак подадут. Марфа в трактире ее в комнату поместила, завтрак велела туда же подать, а чтобы девица не скучала, приметила на прилавке книгу басен господина Ломоносова, которую хозяин трактира припас на обертки, и сунула ее Кире, чтобы пока чтением развлеклась.

Теперь Марфа и сама была не рада своей затее. По всему выходило, что, похитив ни на что не годную девушку, она — Марфа теперь теряла знатную покровительницу, Кира же решительно не могла идти пешком, а стало быть, они должны были оплатить места в телеге, и если никто не едет в сторону Новгорода, продолжить ожидание в трактире, прячась от гнева Сабуровой.

Замучилась старушка, несколько раз к рынку бегала, куда мужики товар из деревень привозят, насилу с одним договорилась, чтобы назавтра забрал их и хоть полдороги провез. С Кирой тоже у нее не заладилось, так как девушка вела себя странно, да и Марфа до этого вообще не больно-то общалась с юными девицами и не знала особенностей своей подопечной. После завтрака Кира как будто бы забыла о том, что они в трактирном номере, продолжая считать, что живет у Натальи Николаевны. Ходила от стенки к стенке, да на каждый предмет дивилась, отчего он не на месте, Марфа уже устала ей объяснять, что это не дом ее госпожи и благодетельницы, что теперь они в другом месте, и здесь все как здесь, а не как дома. Кира ничего понимать не желала, только ходила из угла в угол да удивлялась, а то вдруг требует подать ей вышивку, мол, осталось немного, и уже давно пора за работу приниматься. Что ты тут будешь делать?

Марфа так разогорчилась, что ночью померла.

А Кира осталась одна. Утром горничная зашла комнату убирать, увидела мертвую и к хозяину побегла. Когда Киру из их с Марфой комнаты вывели, чтобы тело вынести, девушка подошла к столу и велела дать ей поесть, потому что время как раз было для завтрака и она уже успела помолиться и проголодалась. Хозяин, который вместе с прибывшим на осмотр тела полицейским обнаружил в Марфиных вещах кошелек, передал его Кире, посчитав девушку Марфиной родственницей и наследницей. Поэтому в просьбе ей не было отказано. Когда же он поинтересовался, желает ли барышня и дальше занимать номер, та только отрицательно головой помотала. Марфин же кошелек дЕвица оставила на столе, где завтракала, так как не могла признать его своим, а чужое брать грех.

Вышла из трактира и побрела куда глаза глядели. А поглядеть-то было на что. Вокруг Киры возвышались незнакомые двухэтажные и одноэтажные дома с мезонинами; недалеко от трактира бурно цвел розовым иван-чаем, голубыми колокольчиками и золотыми лютиками пустырь, что образовался на месте сгоревшего во время пожара и затем снесенного дома. Тем не менее пустырь каким-то чудесным образом продолжал оставаться двором при доме. При доме, которого давно уже не было. Но этот дом ощущался как нечто вполне реальное. Кира зашла в открытый двор без заборов и ворот, с разросшимися, давно забывшими хозяйский уход яблонями. Поклонилась незримо присутствующим здесь хозяевам, постояла напротив места, где когда-то находилась собачья будка. Вздохнула и потопала дальше. Пройдя заросший сад Кира приметила обшитое зелеными досками одноэтажное строение, в котором прежние хозяева, должно быть, содержали скот. Кира ясно представила себе выглядывающие из окон рогатые коровьи головы. Нынче здесь жили люди, это было заметно по лежащему на крылечке коврику и занавескам на окнах. Стояла благословенная летняя теплынь, и в воздухе витали теплые вьюги тополиного пуха, вокруг ног Киры тут же закружились пушистые облачка, и девушке показалось, будто бы она вознеслась на небо и ходит по самым настоящим облакам.

Сегодня пешее путешествие уже не показалось ей трудным, все было дивным и прекрасным, и Кира думала, что, явившись к Господу, непременно расскажет Ему про этот удивительный летний день, такой прекрасный и такой волшебный. И что Господу, наверное, будет лестно услышать, что Кира повидала созданный им мир и осталась им довольна, как всякому мастеру и художнику приятно, когда хвалят дело рук его. А потом Кира отдыхала на скамеечке под дикими яблонями, смотря на кружащиеся в воздухе пушинки, и была счастлива. Отдохнув, она снова пошла куда глаза глядят и набрела на церковь, такую маленькую, словно была игрушечной. Но, а это Кира сразу же определила, в церкви жил Дух Божий, присутствие которого ощущалось в воздухе.

Девушка внимательно оглядела два придела, такие низенькие, что взрослый человек без труда мог бы достать до свода рукой, впитывая в себя древнюю красоту, которая запечатлелась теперь в ее душе, дабы храниться там до лучших времен в том виде, в каком застала их странная девушка с большими глазами, в которых плескалось небо. У Киры не было денег, чтобы купить свечку, но она жарко помолилась обо всей семье Сабуровых и дворне. Выйдя из церкви, Кира низко поклонилась и пошла дальше.

Шла-шла да и услышала колокольный звон, и пошла на этот радостный зов, и добралась до большой церкви. Смешалась с толпой, отстояла службу. Кто-то свечку ей в руку вложил. Какая-то девочка тишком сунула пряник. Кира спрятала и после службы подкрепилась.

Ей бы дом благодетелей Сабуровых сыскать, но Кира же о них больше и не помышляла, а просто шла от церкви к церкви, наполняясь такой радостью, что чуть ли не летела. Кто-то краюшку хлеба ей подал, кто-то луковку — вот и обед. К вечеру, когда все дела следует заканчивать да, помолившись, ко сну готовиться, оказалась Кира на улице. Одна-одинешенька. Куда голову приклонить, не ведает. И хоть было достаточно тепло, но только ни разу в жизни не ночевавшей под открытым небом девушке с непривычки трудно.

Села Кира на паперти; как быть дальше, про то не знает, не ведает. И тут в доме напротив ворота отворились, и коляска, тройкой запряженная, выехала. В коляске бабища огромная, степенная восседает, точно сама царица. Нищие, что на паперти вместе с Кирой в эту пору оказались, перед коляской живехонько выстроились гуськом, точно ждали благодетельницу. По очереди подходят, кланяются, а она всем денежку дает, а с кем-то разговоры разговаривает, о житье-бытье спрашивает. Дошла очередь до Киры — бабища и ей денежку в ладошку положила.

— Не мои это, — ответила Кира. И вернула милостыню огромной старухе.

Та, понятное дело, удивилась, спросила, где Кира живет, та только плечами пожала. Офросимова, а это была именно она, Кире велела в карету к ней сесть. А Кира что — ей велели, она и рада стараться.

Приехали на огромный двор, домина в три раза больше, чем у Сабуровых. Киру в людскую отвели, перво-наперво как следует накормили, после чего Офросимова приступила к допросу. Но ничего путного от гостьи узнать не удалось, кроме того, что та наизусть знает все писание и к вышивке приучена.

В покоях у Настасьи Дмитриевны духота жуткая, комнаты сутками не проветриваются, повсюду приживалки, богомолки, собачки и служанки, что при собачках, подушки, одеяла, много еды и питья и много молитв.

Когда Кира откушала, велели ей к госпоже идти. Девочка босоногая смеется, ей дорогу показывает. Пошла Кира, видит: зала широкая, но вся в коврах да ковриках, на каждом столике шкатулочки да короба с разной разностью. Интересно. Посреди комнаты стол большущий, за столом восемь баб сидят, и Офросимова во главе стола, как башня посреди города, возвышается. А на столе карточки и бочоночки с цифрами — лото. Кира лото знала, часто в него в сабуровском доме играли. А вокруг стола собачки забавные в разноцветных платьицах да уборчиках бегают, и при них девочки крохотные в сарафанчиках и сафьяновых туфельках тоже на четвереньках ползают, а у одной из них красивый коричневый с зеленым петух на цепочке. Живой, важный, ходит по господским комнатам себе на уме, клюет рассыпанное ему подношение — семечки подсолнечные, орешки да марципан.

Офросимова Киру ручкой поманила, а девочка босоногая возьми да и толкни гостью: мол, что стоишь, дурища, не видишь, что ли, госпожа призывает. Кира качнулась, потеряла равновесие, схватилась за что первое под руку попало ­— да и смела со стола карточки у трех ближайших играющих.

Вот визгу-то было, вот переполоха. Бабы визжат, собачки лают, девочки в стороны разбежались, боятся, как бы пришлая, что такой разор учинила, их, сиротинушек, не потоптала.

Офросимова басом потребовала тишины. Кира один глаз открыла, другой. Вроде никто ее не бьет.

— Что ж ты, мать моя, учудила, — сокрушенно пробасила огромная старуха. — Платонида Сергеевна, по моим расчетам, как раз должна была выиграть, а тепереча что?

— Я помню свои карты, вот те крест помню! — плакала Платонида, утирая платочком слезки.

— А кто за твои слова поручится? Я тоже сейчас все свои клетки закрою и скажу, что выиграла. Что же — все выпавшие бочонки ради тебя одной перебирать? — потешалась над неудачливой Платонидой ее товарка в кружевном, давно не стиранном чепце.

— Да хоть бы и проверить. Глянь, какие деньжищи на кону! Настасья Дмитриевна, миленькая, давай проверим, голубушка, ну ты же сама видела, что я выигрываю, ну, когда в следующий раз-то сподоблюсь такого фарта?

— Я сейчас все как было разложу. — Кира подняла с пола карточки и, не думая ни секунды, разложила их все на столе, после чего закрыла какие-то цифры специальными фишками. Все это гостья проделала с таким скучным выражением лица, словно вытирала пыль или перебирала горох.

— Все так, как было. Вот те крест, мать-благодетельница. Это же чудо! — воскликнула счастливая Платонида, осеняя себя торопливыми крестами.

— И у меня вроде все как надо, — неуверенно вторила ее соседка.

— Позвольте, я раскатившиеся бочонки как было расставлю, — потянулась Кира, но ей не дали такой возможности.

Вместо этого Офросимова проверила карты у светящейся счастьем Платониды, сверяясь с вышедшими номерами. Кира не ошиблась ни в одном номере. Не закрыла ни единой лишней цифры и никакую не пропустила.

Тогда Настасья Дмитриевна решила еще раз испытать Киру. На этот раз со стола были забраны все картинки и фишки, Офросимова вытрясла половину мешка с бочонками, и, дав Кире пару секунд разглядеть их, быстро накинула сверху узорный платок.

Кире велели отвернуться, после чего девушка назвала все номера.

С неделю Кира жила в гостеприимном доме Настасьи Дмитриевны Офросимовой. Работой ее особенно не донимали, зато Кира обнаружила в комнате госпожи оды и басни Ломоносова и тут же выучила их все.

Однажды в гости к Настасье Дмитриевне приехала ее давняя знакомица — старая девушка Любовь Яковлевна Булгакова с племянницей Ириной Александровной.

— Посоветоваться я к вам, Настасья Дмитриена. Послушайте да подскажите неразумной, как дальше жить, — едва войдя, запричитала гостья.

Офросимова милостиво велела продолжать.

— Замужем я, как вы знаете, никогда не была, — начала Любовь Яковлевна, устраиваясь перед величественной хозяйкой на резном стульчике. — Ирочку мне брат прислал, когда его сожительница скончалась в родах, с самого раннего возраста я племянницу воспитываю. Вот. — Гостья заплакала. — Брат же мой как отдал мне свое чадо, так ни одного разика не явился на дитя родное поглядеть. Деньги, правда, исправно слал, тут не буду отпираться: желал, чтобы Ирочка получила образование, учителей оплачивал. Но представьте, Настасья Дмитриевна, родненькая, ведь за все четырнадцать годочков ни строчки родной дочери не написал. — Гостья тяжело вздохнула. — А вот теперь присылает за ней, за моей Ирочкой, мол, намерен наконец познакомиться с дочерью и выдать ее замуж.