Кара господня

Глава I. О хлебе, зрелищах и незнакомцах

Постоялый двор «Золотой павлин» в Могошая был заведением респектабельным. Напыщенное название и вычурная обстановка — позолота в каждом углу, громоздкая лепнина в виде снопов, желудей и виноградных гроздьев, ангелочки на потолках, пухлые и розовые настолько, что походили на откормленных поросят, слишком изукрашенная резьбой мебель, затканные золотым цветами и птицами занавеси — нередко вызывала насмешливую улыбку аристократов. Зато буржуа, купцы и богатые землевладельцы, падкие на такую роскошь, по пути в Бухарест и обратно непременно останавливались здесь. Но и те, и другие сходились в одном — кухня тут была отменная, самый привередливый гурман не нашел бы, к чему придраться. К тому же румяные сговорчивые служанки были не прочь погреть простыни щедрому гостю, и драк отродясь не случалось — разве что конкуренты, перебрав ракии[1], вцепятся друг другу в бороды. Даже начальник окружной жандармерии захаживал пропустить рюмку-другую и обсудить с проезжими столичные новости. В общем, «Золотой павлин» был местом солидным, поэтому шум и ругань удивили всех несказанно.

— Скряга! — наверху что-то грохнуло, затем будто бы покатилось пустое ведро. Постояльцы, засидевшиеся в общем зале за поздним ужином, отвлеклись: кто от наваристой чорбы, кто от кабаньей ноги с чесноком или румяного бараньего бока, — и с интересом прислушались. — Жид! Упырь!

— Это невестка Мирчи, — сообщил соседу по столу немолодой грузный купец. — Небось, опять пришла денег просить.

— А он что? — его щуплый собеседник, торговец шерстью, прибывший из Галаца, а потому в местных перипетиях не сведущий, отхлебнул пива и придвинул к себе блюдо с фаршированной черносливом пуляркой. — Не дает?

— Не дает, — покивал купец. — Денежки-то счет любят, раз дашь, другой дашь, так и разориться недолго. — Он погладил окладистую бороду. — Брат-то его, Томаш, голодрань голодранью, даром что во франциях да италиях учился. Говорят, все спустил на свои ниверситеты. Художник, пф! Ждет, когда знатные господа ему портреты заказывать будут, а жена в обносках ходит.

— А не заказывают?

— Кто станет заказывать у неизвестного оборванца, когда есть Исковеску и Негулич? Я уж не говорю про великого фон Амерлинга, он сейчас гостит у господаря, — купец многозначительно поднял палец. Мол, он-то понимает в искусстве и наслышан о дворцовых новостях. Затем оторвал покрытую хрустящей золотистой корочкой гусиную ногу и впился в нее зубами. Проглотив сочное мясо, он утер губы салфеткой и продолжил: — Я как раз еду в Бухарест, хочу ему портрет супруги заказывать, она у меня ой как хороша... А Томаш нет бы вывески малевал, а то и картинки срамные, — купец подмигнул соседу. — И был бы при деньгах.

Тем временем на лестницу выскочил дородный хозяин в сюртуке нараспашку, за ним — невысокая худая женщина со сковородой в руке.

— Брата родного разорил, теперь и в могилу свести хочешь! — она замахнулась, целясь тому в голову. — Господь тебя покарает!

— Помогите! Убивают! — завопил, срываясь на поросячий визг, хозяин, у которого на лбу уже красовалась солидная шишка, и кинулся к лестнице.

Женщина, подобрав заплатанные юбки, поспешила за ним, потрясая орудием возмездия.

— Спасите! — хозяин кубарем скатился по ступеням. — Убьет ведь меня стригоайка[2] клятая!

Однако ни постояльцы, ни слуги не торопились вмешиваться, только убирали ноги с прохода и отодвигались к стенам. Для гостей разворачивающаяся драма была неплохой приправой к завтраку, а слуги не питали любви к скаредному Мирче и были совсем не прочь полюбоваться, как его отделают. Вот если бешеная баба совсем уж разойдется, тогда можно будет и жандармов позвать. Не самим же лезть под горячую руку, да еще когда в ней сковородка.

— Пожалуй, надо за жандармами сходить, — торговец шерстью допил пиво, разгладил желтые от табака вислые усы и задумчиво посмотрел на недоеденную пулярку. — Эх, ведь остынет же...

Но выбирать ему не пришлось. Дверь отворилась, и на пороге возник высокий мрачный тип в черном потертом рединготе и широкополой шляпе. Позади него маячил второй, чуть пониже ростом и седой не по возрасту, в белой рубахе, кожаных штанах и короткой куртке со стальными набивками на манжетах, под которой виднелся жилет, крест-накрест перечеркнутый ремнями. Через плечо были перекинуты седельные сумки. Оба по самые брови были забрызганы грязью и совсем не походили на обычных гостей «Золотого павлина». Впрочем, и за нищих бродяг их принять было нельзя, скорее за тех, кто промышляет на большой дороге. Слишком уж вызывающе, напоказ, торчали пистолеты в кобурах на бедрах седого.

— Да, нужно жандармов, — пробормотал купец, нервно ощупывая кошель на поясе. — А то и впрямь пришибет Мирчу бесноватая девка...

— На помощь, люди добрые! — хозяин, уворачиваясь от сковородки, метнулся к двери. Ему сейчас было все равно, кто там стоит — солдаты, бандиты, да хоть призрак самого Князя, лишь бы спастись от разбушевавшейся невестки. — Убивают!

Та нагнала его у порога и уже готовилась приложить по лысеющей макушке, когда занесенную для удара руку перехватили.

— Пусти! — женщина дернулась, пытаясь вырваться, но тип в шляпе держал её крепко. — Пусти, говорю!

Хозяин тем временем ползком перебрался на ближайшую лавку и полулежал там, хватаясь за сердце и дыша открытым ртом, как вытащенная из воды рыба.

— Воды... — простонал он, махнув рукой служанке. — И капель анисовых... Ох, сердце...

— Что ты шумишь? — низкий, чуть хрипловатый голос приезжего звучал скорее дружелюбно и сочувственно, чем сердито. — Он тебя обидел?

— Он мужа моего, своего брата, в гроб хочет уложить раньше срока, — женщина перестала вырываться и теперь зло сверкала на незнакомца глазами. Коса ее растрепалась, на щеках горели красные пятна. — Мы голодаем, а он ни монетки, ни куска хлеба нам не дает. Наследство отцовское к рукам прибрал, пока Томаш учиться ездил, оставил нас ни с чем, а теперь совсем со свету сжить собрался!

— Врешь, бесовка! — хозяин, отдуваясь, пил из кружки воду. — Это была воля отца, Томаш против него пошел, когда уехал...

Тип в шляпе переглянулся со своим спутником, достал что-то из кармана и вложил женщине в ладонь, потом выпустил ее запястье и кивнул на дверь.

— Вот, возьми и ступай к мужу.

При виде трех дукатов у нее округлились глаза, она выронила сковородку и попыталась поцеловать благодетелю руку.

— Благослови вас Пречистая дева, господин!

— Иди, — прикрикнул тот и направился к свободному столу. Спутник следовал за ним чуть позади. — Эй, хозяин!

Женщина поспешила прочь, не забыв, правда, обернуться и, сплюнув на пол, погрозить кулаком Мирче. Тот перекрестился, с кряхтением поднялся и подошел к своим спасителям. Теперь, когда опасность миновала, можно было не церемониться с подозрительными приезжими. Очень подозрительными. Он оглядел обоих с ног до головы, раздумывая, не сказать ли, что мест нет.

— Овса нашим коням, лучшую комнату из свободных, горячей воды на помыться, бараний бок с розмарином, сармале[3], ракии, красного вина и закуски — нам, — велел тип в шляпе, запуская по столу дукат. Мирча, словно зачарованный, следил, как золотой кругляш катится к нему, но едва хотел забрать, как затянутая в перчатку рука накрыла его, припечатав к столешнице.— Сначала покажи комнату. И если в постели будут клопы, я заставлю тебя лично переловить всех до единого.

Седой, так и стоявший чуть позади, хмыкнул.

— Помилуйте, господин, у меня лучший постоялый двор в Могошая, — Мирча всплеснул руками. Судя по манерам, перед ним все-таки был не бандит, а самый настоящий аристократ. Хотя даже если и бандит — у него имелось золото, а это главное.

— Вот и посмотрим, — усмехнулся тот. Из-под полей шляпы сверкнули светлые, золотистые, как у волка, глаза. — Показывай, что у тебя есть. И пусть вычистят наших коней.

***

— Что, правда заставил бы переловить? — с любопытством поинтересовался Раду.

— И съесть, — Марджелату опрокинул чокань[4] ракии, закинул в рот крошечный пирожок с острой начинкой, довольно прищелкнул языком и с блаженным вздохом откинул голову на край импровизированной ванны. — Не запивая.

— Ну и суров же ты, святой отец, — хохотнул Раду.

Прозвище прилипло к Марджелату еще с того случая, когда они спасали немецкого посла с дочерью, и он поменялся местами с патером. Да и селяне, случалось, принимали его за священника — из-за черного редингота, белой рубахи и небрежно повязанного длинного шелкового галстука. С тех пор Раду не упускал случая съехидничать в ответ на очередную подколку, назвав его святым отцом.

— Хотя клопов я тоже не люблю, чешешься потом, как обезьян какой, — окунувшись, Раду вынырнул и встряхнул волосами, разбрызгивая воду.

После целого дня в седле, на ледяном ветру, когда по раскисшей из-за недавних затяжных дождей дороге им пришлось гнать сначала в Джурджу, затем в Снагов, возвращаться в Бухарест, а потом ехать сюда, протопленная комната, горячая вода, обильная еда и чистая постель были лучше райских кущ. Будь Раду один, удовольствовался бы миской мамалыги и брошенной на сено попоной в каком-нибудь амбаре. И безопаснее, и проще. Чтобы выследить нужного человека, необязательно останавливаться на том же постоялом дворе. Но заметив случайно, как Марджелату старается беречь правую руку, придержал эти соображения при себе. У того в плохую погоду или от холода нередко ныли суставы — последствия давнего пребывания на каторге и в турецкой тюрьме — так что о ночевке в сарае не могло быть и речи.

И теперь они отмокали в огромных бадьях, которые им притащили прямо в комнату. Можно было и в общую парную сходить, но там кто-нибудь излишне внимательный мог заметить старые следы на запястьях Марджелату, а уж рубцы на спине только слепой не увидит. Пошептавшись с одним из слуг, таскавших ведра с водой, и подкрепив слова монетой, Раду получил еще и бутылочку лошадиной настойки, содержимое которой вылил в бадью другу. При больных суставах, что у коней, что у людей — самое милое дело, это вам любой цыган скажет. Марджелату выгнул бровь, уголок рта дернулся, как всегда, когда он злился или раздражался, однако через несколько минут все-таки буркнул «спасибо». Раду только усмехнулся — давно привык к такой реакции на заботу.

— Что делаем дальше? — он вылез из бадьи, завернулся в оставленную служанкой простыню. Сама девушка тоже не прочь была остаться, о чем недвусмысленно давала понять, но Марджелату в ответ на вопросительный взгляд Раду качнул головой, и служанка с разочарованным видом удалилась. — Главное же — забрать векселя?

— Да, и передать курьеру, — Марджелату протянул руку за очередной стопкой. — Но сначала надо забрать, и вот здесь загвоздка. Ты же видел, сколько у нашего клиента багажа? А Эмиль не запомнил, в какой из саквояжей сунул бумаги. Слава богу, он пока разъезжает по своим лавкам здесь, а не прямиком в Констанцу отправился.

— Обыщем все, делов-то, — Раду пожал плечами. — Он же не будет сидеть у себя в комнате, выйдет куда-нибудь, тут мы и того...

— Зайчик, мы, конечно, того, — усмехнулся Марджелату. — Но господин Чеботари ездит с охраной, и сначала придется иметь дело с его людьми, которые остаются в номере стеречь тюки и кошели.

— Не мог этот растяпа кого попроще выбрать, — проворчал Раду, почесав в затылке. — Охрана, говоришь... Ладно, придумаем что-нибудь.

— Думаю, ему было не до выбора, жандармы на хвосте висели.

Марджелату тоже вылез из бадьи, прихватил со стула вторую простыню. Настойка и тепло сделали свое дело, плечо и запястье перестали ныть.

— Хотя в том, что он растяпа, я с тобой согласен, вечно влипает в истории. Отправил бы его уже Николя куда-нибудь, пока цел.

— Вот-вот, он влипает, а нам расхлебывать, — Раду тем временем заглянул во все горшки на столе, снял крышку с большого блюда, на котором благоухал присыпанный травами бараний бок. — Впрочем, если меня так будут всегда кормить, я согласен на расхлебывания. Еще бы стреляли поменьше...

Он покосился на Марджелату, поскольку минимум половина всех драк, перестрелок и погонь происходила по вине последнего.

— А не ты ли недавно говорил, что мы засиделись на месте? — Марджелату придвинул к столу пухлое кресло, обтянутое зеленой с золотом тканью, с сомнением повертел в руке посеребренный нож, отложил, вытащил из ножен свой и ловко нарезал мясо. — Теперь не жалуйся. Тем более что кормят здесь не хуже, чем у господаря, а то и лучше.

— А ты откуда знаешь, как там кормят? — поинтересовался Раду. — Доводилось сиживать за господарским столом?

— Где мне только ни доводилось сиживать, всего и не упомнить, — отмахнулся Марджелату, принимаясь за баранину. — Ты чем вопросы задавать, ешь лучше, а то прохлопаешь все. Я сейчас не только этот бок, слона готов проглотить.

Раду последовал его примеру, по опыту зная, что когда друг так отвечает, расспрашивать бесполезно. Но он бы не удивился, если Марджелату действительно бывал при дворе, происхождение сквозит во всем — в манере держаться, повелительном тоне, в разных мелочах, которые впитываются с младых ногтей. И предки там явно не из мелкопоместных бояр. Голубая кровь, да такая, что драгоценные сапфиры затмит. На такого хоть дерюгу надень, все равно стать и породу не скроешь. Что уж там случилось у Марджелату, почему он стал бродягой, как оказался на каторге, почему помогает Братству, и даже как его на самом деле зовут — неизвестно, а в душу Раду не лез. Кое-что он и так узнавал по крупицам, вот как про больные суставы случайно выяснил. А больше, если когда-нибудь захочет — сам расскажет.

В дверь постучали. Раду поплотнее запахнул простыню, отодвинул засов, и давешняя служанка, кокетливо улыбаясь, протянула ему выстиранные отглаженные рубахи и вычищенные штаны.

— Другую вашу одежу почистят к утру, — девушка стрельнула глазами в сторону Марджелату и, придвинувшись ближе, так что пышной грудью почти коснулась Раду, прошептала: — Твой господин, видать, тебя очень ценит, раз сажает с собой за один стол.

— Мы молочные братья, — ответил Раду, придерживая створку. — Тебя как зовут, красавица?

— Нелуца, — та разгладила оборки фартука, поглядывая на него из-под ресниц. Парень был видный, несмотря на седину, и не бирюк, как второй, хотя поначалу она была не прочь и ему погреть постель. Такие красавцы, да еще и дворяне, в «Золотой павлин» залетали нечасто. Но решила, что с нее хватит и слуги. — А тебе зачем?

— Должен же я знать имя голубки, что унесла мое сердце, — Раду улыбнулся ей и прижал ладонь к груди.

— Так уж и унесла, — девушка хихикнула, щеки ее порозовели от удовольствия.

— И я за ним обязательно приду, — пообещал Раду, подмигивая. — Позже.

Служанка ушла, послав ему на прощание многообещающий взгляд, а он запер дверь и бросил одежду на кресло. Потом забрал со стола рюмку с ракией, подошел к окну и отодвинул край тяжелой портьеры. Моросил дождь, стекло усеяли мелкие капли. Улица была пустынна, непогода разогнала по домам гуляк, которых здесь обычно было немало. Напротив постоялого двора фонарщик зажигал погасший фонарь. Послышалось громыхание колес по брусчатке, и вскоре проехала карета, за нею — несколько всадников.

— Твоя голубка нам может пригодиться, — заметил Марджелату.

Вытерев руки, он бросил салфетку на стол и налил вина в тяжелый граненый бокал.

— Я тоже так подумал, — усмехнулся Раду, салютуя ему стопкой. — Раз уж меня приняли за твоего слугу, мне и со служанками в сене кувыркаться, и добывать от них информацию.

— Можно подумать, тебе это не нравится. Девка — наливное яблочко, которое само в руки падает, — Марджелату хмыкнул, залпом выпил вино и поднялся. — И может оказаться полезна.

— Да, яблочки там очень... наливные, — Раду отошел от окна, подбросил в камин два полена, поворошил угли. — Но сейчас я думаю о мягких подушках и теплом одеяле. Два дня ж в седле спали. А с теми яблочками не спать, скакать надо.

Марджелату выгнул бровь.

— Неужто стареешь, Зайчик?

— Кто бы говорил, святой отец, — в тон ему ответил Раду, задувая свечи.

_________________________________________

[1] Ра́кия — крепкий алкогольный напиток, аналогичный бренди, получаемый дистилляцией ферментированных фруктов. Обычная крепость 40 %, но домашняя ракия может быть от 50 до 60 %. Ракия двойной дистилляции называется «перепеченица» или «препек», ее крепость иногда превышает 60 %. В сливовую и виноградную ракию часто после дистилляции добавляют анис, мёд, вишню.

[2] Стригоайка (ж. р., рум. strigoaică) — ведьма, колдунья.

[3] Сармале — блюдо, напоминающее голубцы и долму, фарш из риса и мяса, запечённый в мелких капустных или виноградных листьях.

[4] Рюмка для питья ракии, похожая на пробирку или маленькую бутылочку.

Глава II. О юности прекрасных порывах и прекрасных дамах

— Нет, нет и нет! — каждое слово Николя Дэйвос подкреплял хлопком ладони по столу. — Ты остаешься в Бухаресте. Будешь делать визиты, посещать балы и литературные салоны, ездить на охоту, назначать свидания, писать стихи, вздыхать под балконом... Под чьим ты там балконом вздыхал последний месяц? Вивианы Гицэ?

— Терезы Албу, — поправил красивый юноша, которому предназначалась эта отповедь. Разговор длился уже добрых полчаса, и ни одна из сторон не желала уступать. — Вивиана ее подруга, Николя, ну как ты мог перепутать, они ведь совсем не похожи!

— А, неважно, значит, под балконом мадемуазель Албу, — Николя наставил на него палец. — Эмиль, как твой кузен, опекун и старший по званию я запрещаю тебе выезжать из Бухареста, а тем более — соваться туда, где тебе заведомо свернут шею. Ты уже чуть не попался, и слава богу, что тебе хватило соображения спрятать бумаги хотя бы так. Где была моя голова, когда я разрешил тебе вступить в Братство и взяться за это задание! — он в упор посмотрел на кузена, который вызывающе вздернул подбородок, и мысленно выругался. «Вот же упрямец, проклятущая семейная черта». — Твоя тетка просила присмотреть за тобой, и ты сделаешь, как я сказал. Будешь заниматься тем, чем обычно занимаются светские люди твоего возраста. Чтобы все и дальше считали считать тебя романтичным и наивным щеголем, который мухи не обидит. Помимо всего, если ты влезешь в это дело, то подставишь Марджелату и Заячью Губу, — этот аргумент Николя приберег напоследок, зная, что кузен восхищается обоими, а в особенности Марджелату. — Они и так рискуют жизнями, а если им придется спасать еще и тебя... — он многозначительно замолчал.

Эмиль еще выше вздернул подбородок, чтобы выглядеть хоть немного мужественнее. Светлые, почти белые кудри, ясные голубые глаза и пухлая нижняя губа делали его похожим на ангела, тогда как он мечтал совсем о другой внешности. Хотя бы такой, как у Николя — волевой подбородок, резкие скулы... Он упорно тренировался с кузеном и лучшими учителями фехтования, отлично стрелял и ездил верхом, но люди все равно судили по ангельскому лицу. К тому же, он никогда не ввязывался в дуэли, считая, что все можно решить миром. Правда, в последнее время начал склоняться к мысли, что, возможно, стоит пересмотреть это мнение.

Эмиль настоял, чтобы Николя ввел его в революционные круги, и старался изо всех сил: несколько раз перевозил письма, а однажды ему доверили доставить в Вену ценности, которые должны были переправить в Париж для «Студенческого общества». Здесь его внешность и репутация играли на руку — жандармам даже в голову не приходило, что он связан с подпольем. И вот первое серьезное задание — получить у одного человека в Брашове векселя и несколько писем, а затем передать в Черницах другому, для отправки во Францию. Векселя были на баснословную сумму, а письма, попади они не в те руки, многим стоили бы жизни. Все шло прекрасно до встречи в Черницах. Эмиль не мог понять, где он себя выдал, а может, в Братстве был предатель, но по пути на постоялый двор заметил слежку и узнал одного из шпиков — его как-то показывал Николя. Он чудом заставил себя не бежать, а изображать праздно гуляющего: заглядывал в лавки, купил несколько безделушек, одна из которых очень пригодилась позже, на месте встречи. Курьера Эмиль увидел, но подходить не стал, а вместо этого начал флиртовать со служанкой. Купленный браслет окончательно сразил девушку, и она повела его наверх, в свободную комнату, пообещав прийти, как только освободится. Сначала он хотел сбежать через окно, но, выглянув наружу, увидел на улице несколько жандармов. И тут за дверью раздался шум — кто-то из постояльцев ругал прислугу за небрежное обращение с багажом. Эмиль высунул голову за дверь. Всего в нескольких шагах были свалены чемоданы и с десяток саквояжей. И никого рядом. Решение пришло мгновенно. Схватив первый попавшийся саквояж, он сунул руку внутрь, разгреб сложенные там вещи, вспорол край подкладки и засунул под нее пакет. Закинув саквояж обратно в кучу вещей, подождал немного и спустился вниз. Страшно ему было так, что колени подкашивались, он сам не знал, как умудрился напустить на себя беззаботный вид.

Задержали Эмиля почти сразу, как он вышел на улицу, доставили в жандармерию, где ему пришлось провести ночь в камере, пока обыскивали постоялый двор. Наутро за ним приехал Николя, устроивший спектакль с угрозами и обещаниями подать жалобу самому господарю. Дома Эмиль рассказал все, однако человека, в чей багаж он спрятал бумаги, на том постоялом дворе уже не было...

— Ты меня понял? — Николя продолжал буравить его взглядом. — Никакой самодеятельности. Иначе, клянусь, я сделаю то, что никогда не делал!

— Что? — Эмиль насупился. — Лишишь меня содержания?

— Нет, — Николя выразительно положил руки на широкий форменный пояс. — Я сниму ремень, спущу с тебя, дорогой кузен, штаны и выпорю так, что неделю сидеть не сможешь. И уверен, твоя матушка на небесах благословит меня за этот ужасный поступок. Так ты меня понял?

— Д-да, — пробормотал Эмиль, сглатывая. Николя всегда выполнял обещания, поэтому сомневаться в исполнении угрозы не приходилось. Но он тоже всегда держал слово, тем более — данное самому себе. В конце концов, путь героя и революционера не усеян розовыми лепестками, значит, придется пострадать за правое дело. — Никакой самодеятельности.

— Ну вот и хорошо, — облегченно вздохнул Николя. — Иди пока, сегодня вечером мы приглашены к Стурдза, придется ехать, это не то приглашение, которое можно отклонить.

***

— Проклятие, эти его бульдоги спят когда-нибудь? — проворчал Раду, спрыгивая с развесистого дуба на землю. Они с Марджелату полночи проторчали на ветру, наблюдая за окнами комнат господина Чеботари. Тот изволил заночевать в веселом доме, но оставшиеся на постоялом дворе слуги стерегли хозяйские вещи, не смыкая глаз, так что проникнуть в комнаты мер пока не удалось.

— Их же трое, меняются, — философски отозвался Марджелату. Он стоял, прислонившись к стволу, и привычно закидывал в рот семечки. Черная безрукавка из овчины, на которой настоял Раду, слиплась сосульками от влаги. — Ладно, пойдем пропустим по стаканчику, надо согреться. И подумаем, что дальше делать. Есть у меня одна мысль...

— Какая? — Раду подозрительно покосился на друга. Львиная доля возникавших у того «мыслей» заканчивалась очередной дракой и погромом. Нет, начинаться все могло вполне за здравие, но вот финал...

— Cherchez la femme, Зайчик, cherchez la femme, — с многозначительной улыбкой ответил Марджелату. Оттолкнувшись от дерева, он бросил пустой подсолнух в канаву и направился к черному ходу, которым пользовалась прислуга. Несколько серебряных монет открыли им эту весьма удобную дверь, тем более что в лохматых безрукавках, рубахах и штанах из плотной холстины их вполне можно было принять за крестьян, пригнавших скот на продажу. Служанка, за которой приударил Раду, рассказала, что когда хозяин уезжает на рынок, по лавкам и в банк, слугам выпадает возможность хоть немного передохнуть, и эта информация тоже была не лишней. Днем, в отсутствие Мирчи, они исследовали постоялый двор, намечая места, откуда можно пробраться в нужную комнату, а заодно — пути отступления. Непогода тоже играла им на руку, большинство постояльцев проводили время либо у себя в комнатах, либо в увеселительных заведениях неподалеку, в общем зале сидело всего два-три человека.

— Шер... чего? — переспросил Раду, почесав затылок. — Ты уж выражайся понятнее, я человек простой, этой вашей латыни не разумею, святой отец.

— Это не латынь, а французский, — Марджелату легонько щелкнул его по уху. — Означает «ищите женщину».

— А зачем ее искать? — Раду шагнул следом за ним в огромные полутемные сени, заставленные бочками с соленьями и всякой утварью. — Только подморгни — любая твоя будет. Или ты про ту бешеную, которой монет отсыпал? Или... — он резко остановился. — Агата?

— Нет, вряд ли на этот раз замешана Агата, во всяком случае, явно. — Марджелату стащил безрукавку и встряхнул. — А вот бешеная может и пригодиться. Я про нее как-то не подумал, молодец, Зайчик.

— Рад стараться, святой отец, — ухмыльнулся тот. — Надеюсь, мне за это положено отпущение грехов?

— Сначала еще немного нагрешим, а там и до отпущения дойдет, — Марджелату потрепал его по волосам и направился к двери во внутренние помещения. — И на всякий случай, пожалуй, раздобудь снотворного. Даже если не пригодится сейчас, оставим на будущее.

Они проскользнули в полутемный коридор, который вел к каморкам прислуги — там, где не было постояльцев, скупой Мирча экономил на свечах и ламповом масле — и вскоре свернули во второй, освещенный гораздо лучше. Однако дойти до своей комнаты не успели — их перехватила Нелуца.

— Ой, а я вас ищу, — девушка сделала неловкий книксен и придвинулась к Раду, перед Марджелату она робела. — Там молодой человек спрашивает господина Рейнеке.

— Какой молодой человек? — Марджелату насторожился. Это имя, которым он иногда пользовался, знал только лейтенант Дэйвос. Ну и Зайчик, конечно, но Зайчик здесь. Неужели что-то случилось, и Николя был вынужден спешно примчаться?

— Ох... такой... — Нелуца закатила глаза и мечтательно вздохнула. — Чисто ангел господень.

— Эмиль, — в один голос сказали Марджелату и Раду.

— Да-да, так он и назвался, — кивнула девушка. — Сказал, что непременно должен поговорить с господином Рейнеке. Его Матей встретил первый, а я рядом была и сказала, что вы велели не беспокоить, но я схожу и узнаю. Я ведь не знала, вернулись вы уже...

— Спасибо, милая, — Раду поцеловал ее в щеку. — Приведи его в комнату. А если кто про него спросит, скажи, мол, приезжал и уехал, — он понизил голос до шепота. — Это племянник друга моего брата, у него беда из-за любви. Его любимую хотят выдать замуж против воли, они решили бежать...

— Я так и знала, что здесь замешана любовь, — Нелуца прижала руки к груди, глаза ее горели восторгом. Настоящая драма, как играют на театре и пишут в тех книжицах, которые читала им с подругами знающая грамоту Ферса. — Вот те крест святой, никому ничего не скажу!

Она поспешила вниз по лестнице, а Марджелату, наконец, позволил себе тихий смешок.

— Беда из-за любви, значит? Тебе бы романы писать, Зайчик.

— Только если ты будешь за мной записывать, святой отец, — ухмыльнулся Раду. — Я же человек темный, в грамоте слаб.

— Пойдем уже, темный человек, надо выяснить, каким ветром этого ангела сюда занесло. Нутром чую, что принес он нам не благую весть, а проблем на... хм... шею.

***

— А Николя знает? — поинтересовался Марджелату, сверху вниз глядя на сидящего в кресле Эмиля. Тот сильно нервничал, но при этом взирал с таким восторгом, что Раду с трудом удавалось не смеяться и не подшучивать.

— Да... То есть, нет... — промямлил Эмиль, не зная, куда смотреть: в пол, на Марджелату или на едва сдерживающего смех Раду. Больше всего хотелось провалиться сквозь землю. Решимость, с которой он сюда мчался, испарилась, стоило встретиться лицом к лицу с человеком, которого он почитал наравне с героями древности и Великой французской революции. — То есть, я думаю, что он догадался...

— Я в этом уверен, — усмехнулся Марджелату. — И что ты собирался делать, приехав сюда?

— Я... должен сам все исправить, — выпалил Эмиль, сжимая кулаки. — Это было мое задание, а я не справился, и вы не обязаны рисковать из-за меня жизнью!

Он замолчал, окончательно растерявшись под насмешливым взглядом Марджелату.

— Похвальный порыв, — тот подошел к столу, плеснул в кружку ракии, протянул Эмилю. — Но, боюсь, обреченный на провал. Как ты собрался все исправлять?

— Ну... Обыскать багаж того господина, как его... Чеботари. Теперь мы знаем его имя, и он остановился здесь, — Эмиль, благодарно кивнув, взял кружку. — И забрать пакет. Я сунул его в саквояж, так что чемоданы можно не обыскивать.

Дорога заняла не так уж много времени, но ветер и дождь усилились, так что он промерз до костей. Сделав глоток, он закашлялся и хотел отставить кружку, но Марджелату покачал головой.

— До дна пей, а то свалишься с лихорадкой.

Эмиль с трудом допил огненную ракию, и щеки у него слегка порозовели.

— Значит, обыскать, — Марджелату сел на край стола. — Мысль-то правильная, но вот осуществить ты это не сможешь. Даже мы с Зайчиком пока не смогли. У него там охрана, которая стережет багаж, как дракон сокровища. Спят по очереди.

— Тогда... тогда... Напасть на них по пути! — выдал Эмиль. Он воодушевился, глаза заблестели. — Переодеться разбойниками. Вы меткий стрелок, и Заячья Губа, и я тоже. Мы остановим его карету, и пока двое будут держать всех на прицеле, третий обыщет багаж.

— В твоем духе, святой отец! — Раду все-таки рассмеялся.

— Вполне, сын мой, — Марджелату налил ракии и себе, опрокинул стопку. — Но на этот раз нам такое не подойдет. Слишком уж известный торговец, да к тому же поставщик господаря и его окружения. Будь мы на самом деле грабителями — это одно, но нам не нужно привлекать внимание. И так жандармы то и дело на хвост садятся, а после такого Бибеску всех на уши поставит.

— Это был мой запасной план, — упавшим голосом сообщил Эмиль.

— Ну, раз уж ты здесь... — Марджелату задумчиво потер подбородок, прикидывая варианты. — Сделаем так...

***

Томаш Лупу со вздохом отложил палитру. Вдоль стен выстроилось несколько десятков картин — пейзажи, два натюрморта, портреты людей, которых он встречал на улице и потом рисовал по памяти. Вот только что с того проку, если никто не покупает, не заказывает. Томаш перебивался случайной работой — иногда разукрашивал цветами беседки в садах, подновлял что-нибудь. Ему неоднократно предлагали рисовать срамные картинки, которые шли нарасхват у гостей веселых домов, но он отказывался, считая это ниже своего достоинства. Даже за вывески брался очень редко. Мирела только вздыхала и шла стирать белье для господ. Несколько раз он обращался за помощью к брату, но тот отмахивался, как от бездомного пса. Больше Томаш к нему не ходил, не желая унижаться и вымаливать то, на что и так имел право, хоть и не мог этого доказать. Зато ходила Мирела, и после этого с неделю над ним смеялись: мол, послал жену милостыню просить. Позавчера она вернулась с тремя дукатами, и они поругались, поскольку в ее историю Томаш не поверил, решив, что жена заработала деньги, продавая себя. Он уговаривал ее рассказать правду, обещал простить, даже плакал, но Мирела стояла на своем, и впервые заявила, что ему и самому пора позаботиться о семье. Томашу было стыдно перед ней, но он никак не мог заставить себя переступить через гордость, все мечтал, что вот однажды...

— Эй, хозяева, есть кто дома? — в дверь постучали.

Томаш вздрогнул, побросал кисти в стакан, схватил тряпку и, на ходу вытирая руки, поспешил открывать. Впрочем, Мирела как всегда успела раньше.

— Ой! — увидев, кто стоит на пороге, она прижала ладонь ко рту. — Вы...

— Что, неужели я такой страшный? — усмехнулся Марджелату. — Разрешишь войти, хозяюшка?

— Да, что ж я... — засуетилась Мирела, отступая в сторону. — Проходите, прошу, вот сюда, здесь печка, а вы промокли.

— Кто это? — спросил Томаш жену, напряженно глядя на незнакомца. По одежде его можно было принять и за дворянина, и за священника, и за вольного художника. Во Франции так одевалась просвещенная молодежь, подчеркивая свободные взгляды.

— Это господин, благодаря которому мы второй день за последний год едим досыта и греемся у печи, — сердито бросила Мирела. — Так что помолчал бы лучше.

— Значит, это он твой...

Томаш нахмурился, руки сами сжались в кулаки. Драться он не умел, но просто так все оставлять тоже не собирался. В конце концов, он мужчина, а этот негодяй имел наглость явиться сюда после того, как спал с его женой.

— Нет, я не ее любовник, если вы об этом подумали, — ответил Марджелату вместо задохнувшейся от возмущения женщины. Взгляд желтых глаз обдал Томаша таким презрением, что тот невольно попятился. — И мне даже жаль, что это не так. Будь у меня такая жена, я бы сделал все, чтобы ей не пришлось ни голодать, ни унижаться и просить для меня денег у скряги-деверя. Впрочем, я пришел не за тем, чтобы сказать вам это, — он повернулся к Миреле. — Мой друг попал в беду, и мне нужна ваша помощь. От вас не потребуется ничего опасного или плохого, всего лишь в нужное время отвлечь внимание.

— Я запрещаю... — начал было Томаш, но Мирела резко обернулась, так сверкнув на него глазами, что он осекся.

— Конечно, я помогу, — кивнула она, снова поворачиваясь к Марджелату.

— Благодарю, — тот отвесил изысканный поклон, словно Мирела была придворной дамой, а не женой нищего художника, и подмигнул. — Помимо всего, думаю, вы сможете немного посчитаться со своим деверем. И, конечно, ваша помощь будет по достоинству вознаграждена.

Глава III. О возмездии и снова о прекрасных дамах

Мирча Лупу, запершись в спальне, перед сном пересчитывал дукаты в сундучке. Каждую монету он гладил, пробовал на зуб, хотя здесь не было ни одной порченой, с примесью меди, все — полновесные золотые. Ему просто нравилось ощущать их вес и вкус. Серебро он отвозил в банк, часть вкладывал в выгодные предприятия вроде строительства железной дороги, а золото хранил здесь, не в силах с ним расстаться. Он не скупился на обстановку комнат для постояльцев, дрова для них, свежайшее мясо, яйца, лучшую муку — ведь это окупалось вдесятеро, принося еще больше денег. Зато на всем остальном экономил, считал каждый бань, выплачивая жалованье слугам. Глупый наивный Томаш так и не узнал, что отец простил и вернул его имя в завещание. Старик очень вовремя отправился на погост, а его письмо Мирча сжег.

Нотариус, получив кругленькую сумму, огласил старое завещание, согласно которому старший из братьев Лупу получал все, а младший — лишь крошечный флигель, который уже давно использовали под склад. Причем обставлено все было так, будто Мирча его этим облагодетельствовал, все-таки не чужие, не выгонять же родного брата помирать в канаве. И он считал, что действительно проявил благородство, отдав Томашу то, что могло пригодиться самому. В конце концов, отец ведь исключал младшего сына из завещания, а потом у него от старости и болезни просто помутилось в голове. Так что он, Мирча, исполнил истинную волю отца, забрав наследство себе, дабы преумножать семейное богатство и прославлять имя Лупу среди владельцев постоялых дворов по всей Валахии, Молдавии, Трансильвании и Бессарабии. А там и до остальной Европы недалеко. Томаш же спустил бы все в одночасье, он никогда не умел обращаться с деньгами и вести дела.

Эти мысли помогали Мирче заглушить просыпающийся голос совести, тонкий и едва слышный, но все же, все же... Этот проклятый голос возникал в самую неподходящую минуту, нашептывая, что кара господня неминуема. Да еще эта бесовка Мирела уже второй раз за месяц подливала масла в огонь. Может, сделать пожертвование в церковь святого Даниила? И в монастырь святого Амвросия подарить алтарный покров? Траты, конечно, большие и непредвиденные, но спасение души дороже. И надо бы сходить на исповедь, а потом поднести отцу Вафусаилу бутылку-другую греческого кагору на богоугодные дела.

Размышляя таким образом, Мирча записал полученную цифру, запер сундучок и сунул его в тайник под половицей, который прикрыл вытертым ковром. Еще десятка три монет, и можно будет новый сундучок собирать. А еще надо бы подумать о женитьбе, найти девушку победнее, красивую, скромную, работящую, руки в хозяйстве не лишние, и платить не надо будет. Да, жена — это хорошее вложение и экономия. Зевнув, Мирча перекрестил рот. Праведные труды, связанные с пополнением заветного сундучка, учетом накопленного, а также раздумья о делах духовных утомили его, и он решил вздремнуть. Тем более доктор Линденштраусс велел беречь сердце и рекомендовал непременный послеобеденный отдых.

Мирча забрался в постель, задернул полог и натянул на себя одеяло с горкой овечьих шкур. Вскоре ему уже снился новый постоялый двор, где останавливались аристократы со всей Европы, и даже короли; полные золотых дукатов сундуки; запеченный барашек с чесноком, базиликом и майораном, политый лимонным соком; и красавица-жена, которая за день одна успевала переделать работу десятков слуг, а вечером встречала его на супружеском ложе нежным поцелуем. Мирча зачмокал во сне, готовясь перейти к исполнению супружеских обязанностей, но это чудесное видение прервали самым безобразным способом: грохотом, воплями, топотом ног и, кажется, даже запахом дыма!

Мирчу как ветром сдуло с кровати. На ходу натягивая сюртук, он выбежал из спальни и поспешил на шум. Представшая взору картина заставила его схватиться за сердце и привалиться к стене.

Огромный камин в общем зале дымил, словно туда кинули сырой соломы, и в этом дыму творилось то, что Мирче и в кошмарах не могло привидеться — драка. Нет, не драка — побоище! Погром! Столы, стулья и скамьи были перевернуты, то и дело раздавался звон бьющейся посуды и непотребная брань. Человек пять или шесть жались к стенам, пытаясь пробраться через свалку и разруху к спасительной лестнице, поскольку выход на улицу перегородил упавший стол. Но и это еще не все. На ступенях с той стороны зала дама в элегантном голубом платье вцепилась в бороду господина Чеботари! Шляпка дамы валялась на полу, белокурые локоны разметались по плечам, а сама она рыдала и осыпала почтенного торговца проклятиями. Бедняга размахивал руками, мычал что-то невразумительное и пытался отодрать от себя изящные, но весьма сильные руки красавицы. Слуги господина Чеботари, выскочив из номера, старались помочь хозяину, но дама держалась, как клещ, да еще и пиналась.

— Негодяй! — возопила она глубоким контральто и снова дернула господина Чеботари за бороду, а каблучок изящной туфельки вонзился в ногу слуги, рискнувшего схватить ее за рукав. — Мерзавец! Ты обещал жениться на мне! Совратитель!

Что ответил господин Чеботари, Мирча не разобрал, все потонуло в грохоте — кто-то из дерущихся схватил стул и хотел приложить им противника, но удар пришелся по вовремя подставленной скамье, в результате чего стул почил в бозе, разлетевшись в щепки. Дубовый стул с резной спинкой, работы лучшего деревщика Бухареста! Мирча застонал. Надо, надо было раньше подумать про алтарное покрывало и пожертвования, нельзя экономить на спасении души.

Из камина в зале вырвались новые клубы дыма, потом еще и еще, и тут Мирча заметил знакомую женскую фигуру. Мирела бросала что-то в камин! Вот стригоайка! Бесовка! Наверняка и погром она затеяла, чтобы навредить ему, разорить, уничтожить. Каким образом женщина могла устроить такое, Мирче в голову не пришло.

— Матей! Йорга! — взревел он. — Зовите жандармов!

Ответа не последовало, слуги попрятались кто под лестницей, кто на кухне, не желая ради скупердяя-хозяина лезть в такую бучу.

— Мерзавцы! За что я вам плачу! — Мирча двинулся было вниз, но не успел преодолеть и трех ступеней, как у его ног вдребезги разбился горшок с углями. Он с воплем подскочил и замер. А там, откуда прилетел снаряд, стояла, подбоченясь, Мирела и показывала ему кукиш.

В клубах дыма промелькнула еще одна знакомая фигура — черный редингот, широкополая шляпа — и Мирча снова застонал. Нужно было доверять предчувствиям и не пускать эту подозрительную парочку. А теперь его прекрасный постоялый двор, его гордость и залог безбедной старости лежит практически в руинах! И придется тратить непосильным трудом нажитое золото, чтобы вернуть ему былое величие.

— Я отдала тебе свою честь! — раздался очередной вопль дамы, перекрывая ругань дерущихся и треск ломающейся мебели. — Я родила тебе сына! А ты!..

На этих словах господин Чеботари грузно осел на пол, в следующую секунду с оглушительным грохотом и звоном рухнул буфет, в камине что-то бабахнуло, полетели искры, и весь нижний этаж заволокло клубами черного дыма, которые поползли выше.

Сзади хлопнула дверь, заскрипели половицы. Мирча обернулся. В полутемном коридоре, куда уже добрался дым, возвышалась фигура в белом. А под мышкой был зажат... Сундучок! С дукатами! Мирча задушено взвыл, в голове помутилось. Фигура, воздев к потолку руку, грозно изрекла: «Кара господня!» И в клубах дыма вылетела в открытое окно.

Мирча рванул на себе волосы, бухнулся на колени и принялся биться лбом об пол, бормоча: «Господи, прости! Господи, пощади! Покаяние приму, епитимью, все брату верну, только отзови ангелов своих карающих, жизни не лишай!»

Кара господня, которую пророчила Мирела, все-таки его настигла.

Глава IV. Об удаче и справедливости

— А теперь что? — запыхавшийся Эмиль, сорвав парик с длинными локонами, принялся поспешно стаскивать порванное и перепачканное платье, под которым был охотничий костюм. Потом поплескал в лицо водой из дождевой бочки и потер атласной юбкой, чтобы смыть белила и румяна.

— А теперь — делаем ноги, мадам, — Марджелату шутливо поклонился. — Только Зайчика дождемся. Переобуйся вот пока.

Бросив Эмилю сапоги, он выбил об колено шляпу и несколько раз встряхнул редингот, с которого осыпалась сажа.

— А та женщина, Мирела? — спросил Эмиль. Избавившись от туфель, он облегченно вздохнул.

— Зайчик ее вывел, думаю, она уже на пути домой.

Марджелату приоткрыл дверь амбара, где они прятались, и осторожно выглянул. Из разбитых окон «Золотого павлина» валили клубы дыма, по двору бегали слуги с ведрами и постояльцы, уже собралась толпа зевак. Скрыться будет несложно, все заняты устранением последствий погрома.

Между забором и кустами мелькнула тень, и через несколько мгновений в амбар ввалился ухмыляющийся Раду.

— Ну и цирк ты устроил! — он хлопнул Эмиля по плечу. — Жаль, я занят был, не смог вволю полюбоваться.

— Да я тоже, — хмыкнул Марджелату. — Но кто же знал, что в нашем юном друге скрыты такие таланты.

— Все нашел? — Эмиль был польщен похвалой, уши покраснели от смущения.

— А то как же, — Раду вытащил из-за пазухи перетянутый бечевкой пакет. — В целости и сохранности, держи. Лошади оседланы и ждут, нужно торопиться...

Снаружи раздались быстрые шаги. Марджелату толкнул Эмиля себе за спину, а сам выхватил револьвер и занял позицию слева от двери. Раду с пистолетами наготове затаился с другой стороны. Шаги замерли у самого порога.

— Это я, Нелуца, — прозвучал дрожащий голос. — Господин Рейнеке, Заячья Губа, я одна.

— Какого дьявола? — Марджелату открыл дверь, ухватил девушку за шиворот и втащил внутрь. — Зайчик!

Раду недоуменно развел руками — мол, не при чем я.

— Он ничего не говорил, — девушка помотала головой. — Я сама догадалась, нечаянно. Дед Богдан как-то рассказывал про разбойника, который в огне не горит, в воде не тонет... Я и припомнила, что разбойник тот молодой, да седой. Я на задний двор убежала, вот и увидела, когда он Мирелу выводил.

— И что ты хочешь? — Марджелату продолжал держать ее за шиворот.

— Только предупредить вас! — зачастила Нелуца, теребя фартук. — Там жандармы, целый отряд, кто-то позвал, уходить вам нужно скорее!

— Так... — протянул Марджелату, наконец, отпустив ее. Девушка тут же перебралась поближе к Раду.

— И снова спасибо, голубка, — тот быстро поцеловал ее в губы. — А теперь ступай, пока тебя не хватились. И возьми вот, на память, — Раду вытащил из кармана мешочек, вытряхнул из него на ладонь браслет и серьги с ляпис-лазурью, вложил девушке в руку.

Марджелату высунул голову наружу. Около постоялого двора уже гарцевали жандармы, скоро наверняка начнут обыскивать все вокруг.

— Поздно, заметят ее, — он плотно прикрыл створку. — Планы меняются. Эмиль, ты едешь в Бухарест и возьмешь с собой Нелуцу. Она будет твоим прикрытием, а ты — ее. Увезти служанку — не преступление, остановят, будешь нести всякий романтический бред про охватившую вас страсть и тому подобное. А мы уведем погоню. Бумаги заберем, на этот раз, если попадешься, спрятать будет некуда.

— Куда же я там? — девушка всхлипнула. — Я никого в Бухаресте не знаю, только в веселый дом дорога!

— Не волнуйся, девочка, — Марджелату ласково потрепал Нелуцу по волосам. — Мой друг подыщет тебе хорошее место. Эмиль, скажи Николя, что я просил позаботиться о ней. Вот, это тебе на первое время, — он выгреб из кармана горсть монет и высыпал ей в карман фартука. — А теперь сматываемся.

— Вас ведь не поймают? — Нелуца обняла Раду за шею. — Я тебя еще увижу?

— Все может быть, — он чмокнул ее в щеку и подмигнул. — Я же в огне не горю, в воде не тону. А другу моему сам дьявол нипочем.

— Ну, удачи, — Марджелату отодвинул выломанные заранее доски в задней стене амбара.

Все четверо вылезли наружу. Эмиль посадил Нелуцу перед собой и, объехав амбар, направился прямо к жандармам. Смотреть, что там будет, Марджелату не стал, уверенный, что юноша справится. А им с Раду самим нужно уносить ноги.

Но выбраться из города не получилось — жандармы были повсюду, а не только около «Золотого павлина».

— Дьявол! — процедил сквозь зубы Марджелату, когда они едва успели нырнуть за вовремя подвернувшуюся телегу с сеном. — Обложили... Откуда их столько?

— Бросаем коней, уходим по крышам? — предложил Раду, высовывая голову из-за края воза. — Или хотя бы заляжем там на время?

— Я Беса не брошу, — буркнул Марджелату. — Ты-то свою Чэрген оставил у Димитру, копыто лечить...

Он не договорил — по брусчатке загрохотали колеса, и мимо проехала карета, в окошке которой виднелся очень знакомый профиль.

— Похоже, мы все-таки на хорошем счету у Сатаны, — усмехнулся Марджелату. — Останови-ка экипаж, Зайчик, а я побеседую с дамой.

***

— Я тебе это припомню, — прошипела Агата, едва карета миновала очередной пост жандармов, которые, как и предыдущие, не посмели задержать знаменитую актрису и подругу фаворитки господаря, а уж тем более обыскать ее карету и спутников. — Я сделаю так, что тебя будет ловить каждая шавка в Валахии! Меня ждут во дворце!

— Ничего, подождут, — Марджелату коснулся револьвером полей шляпы. — Нам нужно в ближайшее село, так что скажи кучеру, пусть гонит поскорее, — он одарил Агату самой обаятельной из своих улыбок. — А то Зайчик его ссадит, и будешь сама править по пути назад.

— Гони! — крикнула она, высунувшись из окна. Кучер хлестнул лошадей. Раду, который ехал за каретой верхом, ведя второго коня в поводу, довольно хмыкнул, когда те помчались галопом. Снятый с кучера сюртук и шляпа оказались отличной маскировкой, никто из солдат на последней заставе даже не смотрел в его сторону, сочтя лакеем знатной дамы.

До деревни они добрались, когда уже начало смеркаться. Раду спешился и вернул сюртук промокшему и продрогшему до костей кучеру. Марджелату вышел из кареты и придержал дверцу, поставив ногу на подножку.

— Твоя помощь была неоценима, дорогая, — с насмешливой вежливостью произнес он и поцеловал затянутую в лайковую перчатку руку Агаты. — Если твой кучер будет и дальше так же хорошо править, ты вполне успеешь во дворец к танцам, да и закуски наверняка еще останутся.

— Иди уж, волчара, — усмехнулась Агата, шлепнув его веером по плечу. — Следующая партия будет за мной, клянусь.

— Буду с нетерпением ждать встречи, — поклонившись, Марджелату захлопнул дверцу. — Зайчик, найди кузнеца, Беса надо бы перековать.

— Марджелату, — окликнула Агата.

— Что? — он остановился, оглянулся.

— Ты... его береги, — она кивнула вслед Раду. — Я тоже берегла... как умела, теперь ты постарайся.

— Постараюсь, — на этот раз в голосе Марджелату не было насмешки. Он махнул кучеру. — Гони!

Вскоре карета скрылась из виду.

— Нашел кузнеца, он и на ночлег согласился нас принять, и ракия у него хороша, — Раду протянул Марджелату чокань, пристроился рядом, плечом к плечу. — Или поедем дальше от греха?

— Заночуем, вряд ли за нами сегодня будет погоня, — Марджелату задумчиво посмотрел на друга. — Зайчик, ты бывал в Париже?

— Нет, — тот аж остановился от удивления. — А что?

— Я вот бывал... Но что-то мне снова туда хочется, — Марджелату приобнял его за плечи. — Да и бумаги эти надо же кому-то отвезти.

— Ну, значит, едем в Париж! — рассмеялся Раду. — Но это завтра, сейчас я жрать хочу.

***

— Ну, хотя бы насчет векселей я могу быть спокоен, — Николя вышагивал по гостиной перед Эмилем, который выглядел воплощением вины. Нелуцу увела экономка, взявшая на себя заботу о «бедной девочке», чьи злоключения он расписал яркими красками. — Раз Марджелату их забрал, он сам все доставит по назначению. Но ты нарушил мой запрет. Что я за это тебе обещал?

Николя принялся расстегивать ремень.

— Спустить штаны и выпороть, — пробормотал Эмиль. — Но я же помог им, и все обошлось. И еще вот... Марджелату просил передать.

Он протянул запечатанный конверт.

— Хм... — прочитав записку, Николя усмехнулся. — Ты, конечно, молодец, и проявил себя с хорошей стороны. Но... — он показал письмо Эмилю. Четким почерком на листке было выведено: «Пять ударов». — Так что, дорогой кузен, снимай штаны.

***

Мирела закончила просеивать муку и потерла рукавом зачесавшийся нос. Томаш с утра ушел рисовать новые вывески булочнику и портному — о чем с гордостью сообщил ей после того, как долго просил прощения и за подозрения, и за то, что отмахивался от работы. Похоже, жизнь у них налаживалась, если так пойдет и дальше, ей больше не придется брать у знахарки травы, и вскоре в этом доме зазвучит детский смех. Стук в дверь отвлек Мирелу от приятных мыслей. Открывала она с опаской — вдруг Мирча решил обвинить ее в погроме?

— Вы госпожа Лупу? — подросток-оборванец выжидающе уставился на нее.

— Да, это я, — она улыбнулась. — Ты голодный? Погоди, я хлеба принесу.

— Благодарствую, от хлеба не откажусь, — с достоинством ответил мальчишка. — Но сначала мне надо отдать вам. Они строго-настрого велели, чтобы прямо в руки.

Он протянул Миреле тяжелый холщовый мешок. Она заглянула внутрь и ахнула, прижав ладонь к губам — там оказался чугунный горшок, полный золотых дукатов.

— Кто велел?

— Заячья Губа и Марджелату, — мальчишка улыбнулся во весь рот. — Они сказали, что это ваше по праву, потому что наследство. Я дал слово, что передам.

— Ох, малыш... — мир внезапно расплылся, Мирела вытерла слезы тыльной стороной ладони. — Заходи, будем есть мамалыгу и мясо, ты принес радость в этот дом, я тебя просто так не отпущу.

— Меня Стан зовут, — тот поклонился. — Мне уже десять, я не малыш.

— Расскажешь мне про Заячью Губу и Марджелату, Стан? — Мирела пропустила его вперед и, все еще вытирая катящиеся градом слезы, закрыла дверь. — Ты хорошо их знаешь?

— Расскажу, — важно кивнул мальчишка. — Они самые лучшие. Вырасту совсем, и буду как они.

Эпилог

— Слышь, кум, Мирча-то, говорят, совсем умом тронулся.

— Чистая правда, кум. Все бормочет: «Кара господня, кара господня». Постоялый двор продает, в монастырь собирается, грехи замаливать. У брата при всем честном народе прощения просил, каялся, лбом об землю бился. Отписал ему половину добра, а половину монахам отдает.

— Вот ведь как оно... Сказывают, ангел ему явился карающий, и даже видели его, ангела-то. Черный весь, крылья черные, глаза желтым горят. Дым как повалил, и ангел спустился.

— А не диавол ли, кум? С дымом?

— Точно говорю, ангел! А дым — ибо карающий. С крестом в руке, так и сиял тот крест. Кто безгрешен, тому благодать, а грешникам — кара великая. И с ним еще двое, серафимы, один белый, другой золотой, во как! Потом все трое на небеса и улетели, в громах и молниях.

— Ну и дела, кум... Давай-ка еще по стаканчику.