Jована

1

15 ноября 1944 г.

Свершилось! Я уже не верила, что выберусь живой из этого проклятого лагеря. Но сегодня нас освободили. Пока у меня нет настоящей тетради для дневника, я пишу на полях газет, которые разносят по городу. Больно смотреть, во что превратился Печ — кругом обугленные руины, повсюду запах гари и смерти. Я как будто снова вижу перед собой колючую проволоку, бараки и часовых, которые следят за нами хищными взглядами.

Сейчас уже темно, но в больнице шум, как на базаре. Наверное, надо хотя бы немного поспать. Я решила пока остаться здесь. Чувствую, что не имею права бросить тех, с кем жила в одном бараке.

16 ноября 1944

Утром я осмелилась самовольно выйти в город, вернее, в то, что от него осталось. Улицы пестреют болгарскими знамёнами. Если бы я увидела их прежде, перепугалась бы не на шутку. Вчера, заметив на улице болгар, я содрогнулась от страха. Но наши быстро успокоили меня — болгары теперь за нас. Всё равно страшно попадаться им на глаза. Слишком свеж в памяти пятнадцатый год! Мне было бы гораздо легче, если бы сюда пришли русские.

17 ноября 1944

Кажется, сегодня я не смогу приступить к работе. У меня нашли истощение, поэтому сначала придётся подлечиться. Стоило съесть кусок хлеба, как меня скрутило пополам от резкой боли в желудке. В лагере я воровала еду, и как могла, поддерживала и себя, и товарищей по несчастью. Но о целом куске хлеба тогда можно было только мечтать.

Сейчас я спокойна за себя. С первого дня у меня была уверенность, что я выживу. Ради своего сына! Как хотелось бы узнать где он сейчас? Жив ли? Я не могу думать сейчас ни о ком другом. Пришлось отдать сына четникам, чтобы увезли его из Косова. О себе самой не переживаю — всё, что могла, я уже потеряла.

***

Болгары принесли ещё несколько больных. Мест не хватает, врачей тоже. Заведующий который день трезвонит коменданту, но тот лишь кормит его «завтраками». Ещё меня беспокоит Ами — девчонка, которая попала в лагерь в июле. Она совсем плоха, который день мечется и бредит в горячке.

18 ноября 1944

Этим утром было солнечно. Вчерашняя буря стихла, и небо стало ясным и чистым, как летом. Я видела в окно похоронную процессию — перед глазам прошла целая вереница гробов, накрытых болгарскими флагами.

Я настолько слаба, что вчера уснула под громкие стоны раненых. Сегодня стало лучше. Я так крепко стою на ногах, что даже помогаю медсёстрам ухаживать за больными.

Вот, кажется, и Ами пришла в себя! Она бледна, как бумага, под глазами чёрные тени. Но первые же слова девчонки поразили меня до глубины души:

— Я не Ами, я Марьям! Я снайпер.

Ничего себе! Всё это время под носом у фашистов была партизанка! Просто чудо, что ей удалось выжить! Помню, её закинули к нам в барак, как мешок с тряпьём. Избита она была так, что лица не разобрать, растерзанная одежда вся в крови… Раньше я ужаснулась бы такому зрелищу. Но, увы, эта девчонка была всего лишь одной из многих. Удивительно, как быстро люди привыкают к виду крови, как спокойно потом воспринимают смерть…

Но Марьям осталась в живых. Она рыдала и стонала от боли весь вечер, а я не знала, чем ей помочь. Разве что спрятать от часовых.

***

Я спросила у заведующего о состоянии Марьям. Он уверяет, что девушка выздоровеет. Мне настолько врезались в память его слова, что я запишу их здесь:

— Телесно она здорова. Главная проблема во-от здесь, — сказал он, приложив палец к виску.

***

Этим вечером, укрывая Марьям одеялом, я нечаянно коснулась её живота. Она вскинула голову и завопила так, что я растерялась. Вся дёргалась и выкрикивала сквозь рыдания:

— Я убью тебя!

Теперь она лежит колодой и продолжает плакать. Кажется, у неё опять жар.

Милая, прошу тебя, не делай глупостей! Живи, просто живи! Мы на свободе, и это главное!

Похотливые скоты в лагере наверняка вволю «наигрались» с ней. Увы, не одна Марьям прошла через этот кошмар. Сколько девушек стали жертвам надругательства — не сосчитать.

Когда же вы вдоволь напьётесь крови, твари?! Мало вас Рамиз помучил, мало!

19 ноября 1944

Наконец-то я нашла что-то похожее на тетрадь для своего дневника! В кладовке среди хлама обнаружилась пожелтевшая, ещё довоенная книжка учёта. Я перенесу в неё всё, что записала на полях газет, и буду пополнять дальше.

Снова слушаю сводки новостей. В который раз убеждаюсь, что болгары — настоящие цепные псы войны. Зависит лишь от того, кто им даст команду «фас». Шиптары пытаются ещё сопротивляться, но болгары их скоро задушат.

Думаю, я ещё нескоро перестану пугаться болгарских знамён и албанской речи. Но всё-таки чувствуется, что мы наконец-то вздохнули свободно. С болью, но свободно!

Господи, ответь мне, жив ли мой Синиша? Один он у меня остался! Я на коленях умоляла четников забрать его. Куда они его увезли, неизвестно. Как же я мечтаю снова обнять его, услышать заветное: «Мама», почувствовать себя настоящей женщиной — женой и матерью!

Нет, я ничуть не жалею, что стала связной у партизан. Досадно лишь, что меня схватили… С другой стороны, разве я не помогала своим товаркам по несчастью в лагере? Я выполняла свой долг даже в этой обители зла, среди голода, болезней и нечеловеческих издевательств.

***

Днём приходили парни из комендатуры. Из Белграда сюда командировали военного прокурора. Состоится суд над фашистским зверьём. Чего бы мне это ни стоило, я дам показания, расскажу обо всех изуверствах, которые творили проклятые палачи. Каждый из них заслуживает петли!

***

Марьям по-прежнему чувствует себя очень плохо. Она почти ни с кем не разговаривает, лекарства принимает только от меня. Бедная девушка осталась круглой сиротой, у неё нет ни одной близкой души. Неужели и товарищи похоронили еёживьём?

20 ноября 1944

Утром я проснулась от криков Марьям. Опять её мучают кошмары. Среди потока её бессвязных слов удалось разобрать: «Только покажись!». Позже я вышла из палаты и не видела, что происходило с Марьям. Одна из медсестёр рассказала, что девушку привязали верёвками, чтобы не свалилась на пол.

— Я убью это чудовище! — вопила Марьям, дёргаясь в своих путах. — Живот себе вспорю! Не позволю ему жить!

Я вся дрожала от страха, слыша эти жуткие слова. Боже мой, она уже ненавидит его! Может, лучший выход для неё — выкидыш?

***

У меня состоялся очень неприятный разговор с заведующим. Я хотела напоить Марьям отваром из чудо-трав, вызывающих выкидыш. Заведующий страшно разозлился и назвал меня дурой.

— Давай, я лучше сразу дам ей болиголова дам, чтоб померла и не мучилась! Ты хоть соображаешь, что предлагаешь? На таком сроке она помрёт от кровотечения!

— Но вы же видите, в каком она состоянии! — сердито возразила я.

— Вижу. Но ничего не могу сделать. Её надо бы отправить в психиатрическую больницу, но поблизости ни одной нет.

Я обиделась на его грубость. За что он ругает меня? Я всего лишь хотела избавить несчастную девушку от душевных мук. И я поняла, что не брошу Марьям в беде. Она должна чувствовать поддержку, понимать не останется наедине со своей бедой.

***

Разговорить Марьям — задача не из лёгких. Она до сих пор не верит до конца, что свободна. Кажется, её волнует только то, что внутри неё растёт «ЭТО». Она бледна и худа, как щепка, но живот увеличивается с каждым днём. Марьям всей душой желает избавиться от «чудовища». Но, видимо, чем сильнее хочешь, тем меньше получается… Бедная девочка, как мне её жалко!

***

Боже, что я пишу? Почему я желаю смерти невинному маленькому существу? Если бы такое случилось со мной, что бы я сделала? Неужто зарезала бы его? Наверное, не сдержалась бы… От таких мыслей я чувствую себя настоящим чудовищем.

Может, Марьям станет легче, если я заберу у неё этого ребёнка, как только он появится на свете? Я боюсь, что она просто задушит его или пустит в дело нож. Если даже мне, не державшей в руках оружия, приходят в голову такие жуткие мысли, то что же будет с Марьям — опытным снайпером?

Прошу тебя, девочка, не убивай беззащитное создание! Господи, не дай ей оступиться…

21 ноября 1944

Только что по радио сообщили, что подавлен последний очаг сопротивления. На улицах теперь разгуливают не только болгары, но и наши. Пока одни на радостях палят в воздух, другие хоронят товарищей под холостые залпы. Заведующий злится — слишком много шума от вояк.

— Раскричались, как на базаре! — ворчит он.

И не поспоришь! Я слышу, как опьяневшие от радости солдаты кричат: «Победа»! Адская смесь сербского языка с болгарским ещё долго будет звучать у меняя в ушах. С одной стороны, я рада, что наши раздавили гадов, а с другой — мне не нравится, что они тревожат больных. Среди них много тяжёлых — тех, кто с огромным трудом цепляется за жизнь.

***

Марьям сегодня сидит весь день тихо, не высовывая носа из палаты. Она ни с кем не разговаривает, молча смотрит то в стенку, то в окно. Я передала ей последние сводки. В ответ она лишь слабо кивнула.

Я пыталась спрашивать её о родственниках — остался ли у неё кто-то из близких? Она упорно молчит. Я едва слышу её дыхание. Прямо как перед освобождением — она тогда бормотала: «Нас всех перебьют… Сожгут, как дрова!». А по лицу потоком лились слёзы. Жить-то она хотела!

Теперь боюсь, она сотворит с собой что-нибудь страшное… Боже мой, могу ли я теперь притворяться, что ничего не случилось? Могу ли я бросить эту несчастную на произвол судьбы?

22 ноября 1944

В больницу снова принесли раненых. Я чувствую себя намного лучше и могу заботиться о товарищах по несчастью. Кажется, заведующий мне доверяет.

А ещё сегодня пришёл Рамиз. Он до сих пор плохо говорит по-сербски, но мне удалось понять, что он собирается уходить в Албанию. Рамиз давно симпатизирует Энверу. Марьям, кажется, тоже.

Она уже не трясётся, заслышав албанскую речь, но её состояние меня по-прежнему тревожит.

23 ноября 1944

Те из нас, кто достаточно окреп, пойдут собирать дрова. Ещё немного, и мы вырубим весь лес подчистую. Физической работы я не боюсь, как-никак, в деревне выросла. Заведующий трезвонит во все инстанции, и кажется, добился кое-чего. Скоро нам пришлют лекарства, и это очень своевременно. Запас медикаментов уже на исходе.

***

Вечером меня вызвали на допрос в комендатуру. Сама удивляюсь, с каким безразличием я рассказывала всё, что пережила и что видела. Может, я просто сплю? Или мне кажется, что ужасы войны были кошмарным сном? Как бы то ни было, я обязательно приду на суд!

24 ноября 1944

Я намеренно не пишу о том, как мы теряем своих товарищей. А ведь каждый день кто-то умирает. Ничего удивительного — куча людей лежит с ранениями, истощением и всевозможными болезнями. Сегодня приходил сам комендант. Заметно, что он растерян — большой помощи от центра пока нельзя ожидать.

Я ежечасно слушаю радио, узнаю о продвижениях войск. Русские уже в Венгрии! Господи, ответь, скоро ли закончится война? Нет больше сил терпеть! Как можно думать о жизни, когда вокруг только смерть?

***

Я позволила себе немного поплакать на заднем дворе. Не хотелось показывать свои слёзы тем, кому ещё хуже. Тем временем к нам принесли ещё несколько раненых. А потом ко мне подошёл Рамиз.

Я не прогнала его. Страха перед ним у меня совсем нет. В конце концов, он нас освободил, и убил этих гадов тоже он.

— Сербы были мне врагами, — хмуря брови, говорит Рамиз. — Пока не пришли те, кого я ненавидел больше.

Как жизнь меняет людей! Лет пять назад он бы назвал меня «шкия» и зарезал бы, а теперь защищает нас!

25 ноября 1944

Фронт от нас всё дальше. Я чувствую это. Раненых приносят гораздо реже, болгар на улицах меньше. Заведующий сейчас спокоен, я тоже. Такое чувство, будто нас охватила какая-то странная апатия. Наверное, она вызвана постоянным холодом. Дров не хватает, о нормальном отоплении можно только мечтать.

Марьям сегодня сидит тихо. Соседки по палате недовольны ею, жалуются, что она визжит по ночам, как юродивая. В этот раз, слава тебе, Господи, обошлось. Она говорит, что не видит снов, и это тоже хорошо.

Она уже оправилась от болезни, но по-прежнему выглядит плохо. Сказать по правде, настоящее чучело — растрёпанная, в мешковатой пижаме, лицо смертельно бледное, под глазами свинцовые круги.

***

Сегодня я решилась поговорить с Марьям. Спросила об отряде, в котором она воевала. Девушка сказала, как звали командира, назвала номер бригады. Сколько нежности и теплоты слышалось в её голосе, когда она произнесла имя командира: «Сретен!». Видно, что ждёт его с надеждой. И кажется, она в него влюблена.

Надо разузнать об этом Сретене. Может, с ним она быстрее придёт в себя. Вот только я боюсь его реакции — что он скажет, узнав о случившемся? Поймёт ли, что Марьям в этом не виновата?

Представляю, как он говорит ледяным голосом: «Мне не нужен фашистский выродок». И уходит, не глядя на Мариам. Чёрт возьми! Я и жду его, и боюсь его прихода...

Только Марьям пока лучше не говорить об этом. Страшно подумать, как она воспримет такой разговор.

26 ноября 1944

Боюсь сглазить, но, кажется, Марьям уже не собирается навредить себе или будущему ребёнку. Да, она постоянно молчит, с выражением полного безразличия помогает медсёстрам, а из палаты почти не выходит.

Я тоже помогаю врачам и медсёстрам. Работы хватает, а вот еды — нет. Часто чувствую, что силы совсем на исходе. Опять думаю о Синише… Где он там? Жив ли мой мальчик? Сыночек мой родной, всё бы отдала, чтобы снова тебя обнять!

27 ноября 1944

Марьям попросила достать ей карандаши и бумагу. Слава богу, одна из медсестёр принесла. Рисует Марьям медленно, точно во сне мочалку жуёт. Но получается замечательно! Пока простенькие рисунки, наподобие тех, что мы в школе рисовали — цветы, бабочек, лес. В каждый рисунок она вкладывает что-то своё. Бабочки у неё всегда с человеческими лицами, деревья всегда парами, словно женихи с невестами.

28 ноября 1944

Опять вояки заявились! Сверяли сегодня списки больных с перечнем узников. Да, не все выжили после освобождения. Но хотя бы на секунду страдальцы вновь обрели свободу…

— Ами Хюсай у вас находится?

— Она Марьям Алими, — говорил заведующий. — Чужим именем назвалась.

— Она снайпер! — вмешалась я. — Бывший.

Кажется, сейчас Марьям вызовут на допрос. Надеюсь, хоть не будут давить так, как на других. Знаю я, на что они способны.

***

Марьям вернулась с допроса на ватных ногах. Так и есть — все воспоминания разворошили, и хорошие, и самые что ни на есть страшные. Одно её держит — военные наверняка сообщат о ней товарищи узнают о ней! Я буквально молюсь об этом...

30 ноября 1944

Марьям опять кричала и извивалась во сне. Разбила себе голову о кровать. Снова медсёстрам пришлось связать её. Я прибежала, попыталась успокоить бедняжку. Даже развязала верёвки, а ведь риск был немалый. Мало ли, что придёт ей в голову в таком состоянии!

Перевязки, слава богу, не потребовалось, но… Марьям густо заштриховала свои рисунки, так, что вместо цветов и бабочек на бумаге остались бесформенные пятна. Я видела, как она сняла с кровати простыню и скручивала её в жгут. Да она же руки на себя наложит!

1 декабря 1944

Я сказала ей лишь одну фразу: «Даже не думай». Марьям прекрасно поняла, о чём я. Она ждёт ответа от товарищей. Немного рассказала о них. Да, не хотела бы я столкнуться с Марой — вот уж редкостная скотина! Ко всем придирается, всех унижает, сама особняком держится. А командир ей всё равно доверяет — не иначе как, видит в ней себя.

Марьям постоянно получала о Мары щелчки. В первый день службы в отряде Мара грубо растолкала её и влепила «наряд» за то, что не проснулась по команде. Когда Марьям попыталась спорить, влепила ещё и второй. Кем надо быть, чтобы срывать зло на товарищах? А ещё эта Мара — настоящий магнит для пуль. Сколько раз она лезла прямо под выстрелы, но выживала! А может, Марьям преувеличивает?

О Цыгане она хорошо отзывается. Да, с ним не всегда легко ладить, но он храбр и честен.

И снова она говорила о Сретене нежным задумчивым голосом. Взгляд при этом отводила, но я заметила, как искрились её глаза. Теперь яснее ясного, что Сретен для неё — не просто командир!

4 декабря 1944

Еще одна хорошая новость — Албания освобождена. Снова приходил Рамиз. Я попросила его найти в Шкодере бабушку Марьям. Кажется, её зовут Олбана Аголли. Может, она ещё жива… И этот… как его? Вроде бы, из тех агитаторов, что вербовал бойцов в Косово.

13 декабря 1944

К нам пришёл рыжий мужчина в военной форме. Спрашивал какую-то Машку… Что ещё за Машка? Боже, да ведь он имел в виду Марьям! Наверное, это он, тот самый командир!

Я видела, как Марьям помчалась к нему и повисла у него на шее. На глазах слёзы, а сама улыбается! Неужели она вернётся к жизни?

Я хотела рассказать командиру обо всём, но он перебил меня на полуслове.

— Я слышал о случившемся, — холодно проговорил он.

Выглядит он непрошибаемым. Надолго ли его хватит? Захочет ли он теперь общаться с Марьям, как раньше?

***

Бедная девчонка! Вернулась вся в слезах. Я сперва подумала, что он повёл себя, как козёл, и бросил её. Но всё оказалось сложнее. Сретен думал, что Марьям погибла. Теперь у него другая невеста. Господи, за что такое несчастной девушке?

Я понимаю, что никто из них ни в чём не виноват. Но чем Марьям заслужила участь остаться одной с нежеланным ребёнком на руках? И как сложится жизнь этого малыша? Каково ему будет узнать, что его отец — упырь, топивший нас в крови? А что люди скажут?

Боже, ответь, что мне делать? Наверное, я заберу этого ребёнка и скажу, что подобрала его в одной из деревень. Я не хочу, чтобы он страдал из-за того, что его отец — фашист и подонок.

14 декабря 1944

Марьям прямо ожила. С утра попросила газеты. Ей принесли целый ворох, и она принялась читать их с упоением. В номере за 20 октября она даже поставила отметку. Сглатывая слёзы, Марьям прошептала: «Победа». Хотя до победы ещё далеко, ой как далеко… Потом она повернулась ко мне и быстро спросила:

— А где сейчас русские?

Вроде, под Будапештом. Мадьярам недолго осталось отбиваться, да и немцам — тоже. Усташей тоже скоро придавим.

Марьям оживает прямо на глазах. Да, сердце её разбито, но она знает — за стеной есть жизнь. Впервые я вижу в ней живую девушку. Господи, как же хорошо, что Сретен приехал! Все-таки, хороший он человек. Хотя, мне кажется, он бабник высшей пробы — скачет от одной девушки к другой. Не иначе, тайком от невесты приехал. А она — та самая Мара, которая насмехалась над всеми и шпыняла Марьям.

Нет, я не ошиблась, всё-таки, Сретен — козёл. Не совсем мерзавец, но есть в нём что-то скверное.

23 декабря 1944

Марьям снова взялась за карандаши и бумагу. Почти всё время рисует — убивает время. То изобразила своего напарника Бошковича, то себя рядом с ним, то свою подругу с дочкой на руках. Она говорит, что просто представила, как выглядела бы Еванджелина.

Сейчас Марьям спасается рисованием, а заодно и нас спасает. Пусть сидит с карандашами хоть круглые сутки, лишь бы опять не начала закрашивать свои рисунки.

24 декабря 1944

Марьям принесли письмо. Написали её боевые подруги — целых восемь листов. И фотографии не забыли вложить. На одной Цыган рядом с русскими, на второй — подруги с медалями. Только Мары не хватает, она в госпитале лежит. Прямо чудеса творятся с этой Марой — под пулемёт полезла, и жива осталась!

Искала на войне смерти, бедняжка. Но не нашла. Теперь мне её жаль. Я сама теряла детей… Как вспомню, сразу в слёзы…

27 декабря 1944

Я уеду отсюда. Не могу больше оставаться в Косово, слишком много дурных воспоминаний с ним связано.

Взять хоть пятнадцатый год. Вся округа была в панике — говорили, к нам идут болгары, а соседнее село на днях разорили шиптары. Я тогда была совсем маленькой, но плакала от страха и спрашивала маму, за что они нас так ненавидят. Многого я тогда не понимала.

А потом и до нас докатилось… На нас хлынули воинские части, разбитые на фронте. Оборванные, голодные, обозлённые солдаты. Женщины отдавали им своих детей, просили спасти хотя бы их. И меня тоже мама отдала офицеру. Я плакала и просила её не уходить, но она, заливаясь слезами, крестила меня и умоляла солдат поберечь дитя.

Никогда не забуду тот ад — путь через Албанию. Горы, ливни, снежные бури и постоянные набеги разбойников. Офицер, который нёс меня, сперва вёл себя грубо, кричал: «Заткнись!», так, что от страха я боялась даже пикнуть. Потом, вроде как, подобрел. Говорил со мной ласковее, делился припасами. Я боялась брать еду у чужого человека. К тому же, чёрствый черный хлеб, сухой сыр и вяленая рыба выглядели не слишком привлекательно.

— Зря нос воротишь, малышка, — говорил он мне. — Подкрепись, путь не близкий.

Его звали Владан. Сейчас вспоминаю его с благодарностью. Я обязана ему жизнью. Если бы не Владан, я разделила бы судьбу моей бедной матери. Усадьбу нашу разграбили, маму убили. Отец где-то под Колубарой погиб…

Волей-неволей поверишь в судьбу. Говорят, проклятие действует до седьмого колена. Неужели и мне не суждено больше увидеть своего сыночка? Он — последнее, что у меня осталось. Господи, ответь мне, жив ли он? Если ты решил забрать кого-то из нашего рода, возьми лучше меня!

31 декабря 1944

Этот Новый год я встречаю с надеждой. Скоро закончится война, я уеду из Косова и увижу, наконец, моего дорогого сыночка!

Вернутся домой солдаты, пусть и не все, сотни тысяч женщин встретятся, наконец, со своими мужьями, сыновьями, отцами и братьями. Мы выстояли! Наша земля свободна!

Да здравствует свободная Югославия! Да здравствует товарищ Тито!

И да здравствуют русские солдаты! Сколько же им пришлось вынести, чтобы сломать хребет фашизму! Это ещё не победа, но до неё осталось недолго. Я надеюсь, этот год принесёт мир нашей стране, и военный кошмар наконец-то закончится.

Храни Господь всех погибших и тех, кто выжил в страшной бойне!

7 января 1945

Это Рождество я встречаю с надеждой и небывалым подъёмом. Знаю наверняка — скоро по всей Земле наступит мир, и каждый получит то, что заслужил. Страшно представить, сколько жизней оборвала эта война, сколько судеб сломала!

Но теперь у меня есть надежда — скоро зло будет окончательно раздавлено. Кто бы что ни говорил о коммунистах, но вместе мы, действительно — сила! Порознь враг нас разбил и чуть не уничтожил, а теперь, когда мы все будем под красным знаменем, нас никто не возьмёт!

Я чувствую, что всё больше склоняюсь в сторону «левых». Раньше меня совсем не интересовали политпросветы. Теперь же я думаю — а что, если Второе Пришествие уже случилось? И произошло оно в России, почти тридцать лет назад...

8 января 1945

Меня опять вызвали в комендатуру. Сегодня там были люди из генерального штаба. Тучный генерал зачитал мне длинную речь и вручил награды. А я и сама не знаю, за что. Вроде, ничего особенного не делала, просто сообщала партизанам разные важные сведения, делилась планами местности. И теперь я получаю за это боевые награды!

Сейчас я понимаю, почему солдаты не чувствуют себя героями — они знают цену своим медалям. И я тоже. Мне кажется, что никаких подвигов я не совершала, просто исполняла свой долг. Но всё-таки с гордостью ношу на груди красную ленточку. Я чувствую, как это важно — послужить своей стране! Я это делала ради сына, ради соотечественников. И снова сделаю, если потребуется!

11 января 1945

Марьям сегодня неожиданно разговорилась. Мы поболтали с ней по душам, и вдруг она произнесла с тревогой:

— Он почему-то не двигается… Уже три дня…

Неужели в ней пробуждается инстинкт? Если так, то всё может сложиться не так плохо. Держу пальцы крестиком, чтобы не сглазить!

13 января 1945

Сегодня мне пришло письмо. Точнее, адресовано оно Марьям — на конверте значилось: «Машка». Я нутром почуяла, что мне надо сперва самой прочесть это послание, а потом уже отдать Марьям. Я аккуратно вскрыла конверт и нашла там несколько листов.

Письмо настолько потрясло меня, что я процитирую его здесь.

«Здравствуй, дорогая моя напарница!

Помнишь меня? Это я, Бошкович. Когда-то я был таким, как наши юнцы — мечтал о славе, о звёздочках на погонах. А сегодня понимаю — никакие погоны, никакие ордена не стоят жизней дорогих мне людей. Мне объявили о присвоении звания капитана, но что мне дадут эти четыре звёздочки?

Победа близка, но я не чувствую её своей. Одолеть врага можно доблестью и стойкостью, но никак не малодушием.

Тогда, в июле, я струсил и этим обрёк тебя на мучения, а других товарищей — на гибель.

Я заметил активность в «зелёнке» — с той гряды всё было отлично видно, как на ладони. А они как налетели оттуда — один, два, три отряда конников… Как тараканы! За ними — пехота. Я насчитал не меньше двух рот. Сразу понял, что они знают о наших планах и готовят засаду для Шкрели. Потом, что они ведут за собой Хасана. Я даже не сразу узнал его, так сильно он был избит. Видно было, что он уже не жилец. Мне надо было либо облегчить его страдания, либо пристрелить кого-то из эсэсовцев.

Да, я нарушил бы приказ о том, что противник не должен поднимать тревогу. Но зато наши выиграли бы время, чтобы сориентироваться, принять меры. И Шкрели остался бы жив… Если бы я вызвал огонь на себя, то смог бы уйти сам, и другим бы дал шанс. Но я струсил. Я позволил им рассеяться и занять позиции. Сразу ринулся к Цыгану, потому что чувствовал — нас скоро окружат и перебьют. И оказался прав — связь пропала, а Шкрели получил ложный сигнал.

Эсэсовцы устроили настоящую облаву. Вот тебе и результат — Шкрели убит, Хасан убит, и ты чуть не погибла. А сколько наших там и осталось? Их кровь на моих руках. Вернувшись на базу, я сразу написал рапорт.

Командир прочёл и, ни слова не сказав, передал это в штаб. А потом сделал то, чего я никак не ожидал — сам потребовал снять себя с должности! Я был просто в шоке. Он решил заступиться за меня, да как ещё! Видимо, он думал, что я не должен оставаться крайним. Но разве не по моей вине случился этот провал?

Я готов был распрощаться с погонами и даже с жизнью, но судьба уготовила мне наказание похуже — жизнь с вечном грузом на совести. Жизнь и повышение. Я не заслужил эти звёздочки и ордена. Это не моя победа, не моя заслуга.

До сих пор не могу понять, почему и Любиянкич, и Цыган, и другие командиры устроили такой демарш. Да, все ошибаются. В обычной жизни разница между предательством по умыслу и предательством по глупости или трусости очень велика. Но на войне всё едино. И последствия — тоже.

Ты мне стала, как сестра или даже дочь. Тем больнее чувствовать себя предателем. Это как оторвать от себя кусок.

Я решил, что лучше будет, если я сам тебе во всём признаюсь. Если ты не ответишь, я пойму.

Андрей».

***

Когда я прочитала Марьям это письмо, она прямо-таки позеленела. Буквально разорвала от злости пододеяльник. Поразительно, откуда в ней столько силы? Даже спустя полгода она не потеряла хватку. Не зря ведь три года воевала…

Я не писала об этом, но сейчас вспомнила. Однажды, когда Марьям снились кошмары, она задёргалась во сне, и я попыталась её успокоить. Но она спросонья ударила меня наотмашь так, что я не устояла на ногах. Осталась с разбитым носом и огромным синяком во всю щёку. Просто поразительно — хрупкая с виду девушка, а удар, как у кобылы.

***

— Чтоб ты подавился своими звёздочками, тварь! — шипит Марьям.

Да, Бошковичу теперь жить с такой тяжестью на душе. Отчасти я понимаю его. Не так-то просто принять решение за пару секунд! Он не осмелился нарушить приказ, может, не успел сообразить, какие будут последствия. И ещё — если командир его спас, значит, он стоящий человек.

14 января 1945

Русские уже освободили Варшаву. Скоро и Будапешт возьмут. Вот-вот, и Берлин падёт! Я в этом не сомневаюсь! Дай Бог, чтобы весну мы встретили свободными! Храни Господь всех погибших и даруй сил живым!

***

Сегодня Марьям, очевидно, смягчилась. Видимо, решила, что не так велика вина Бошковича. Она рассказала, как командир передал её в подчинение Андрею, и как тот учил её снайперскому искусству.

А тогда, в сорок третьем… На пути снайперов была целая батарея, и они вызвались снять наводчиков. Стояли по колено в ледяной воде, в горной речке, где так легко поскользнуться. И они сделали свою работу! Потом Марьям ранило осколками, и она упала. Если бы не Бошкович, она утонула бы или погибла от потери крови. Он её тащил её на спине, под вражеским огнём.

Нет, зря Бошкович так клянёт себя! Он честно заслужил свои звёздочки. И ордена — тоже. Стоит ли осуждать его за одну-единственную ошибку?

***

Ещё вчера я написала Бошковичу ответ. Скоро отправлю ему. Получилось не очень складно, но честно. По-другому я просто не умею.

«Я не знаю, ответит ли вам Марьям, но лучше это сделаю я, прямо сейчас. Не люблю мучить людей неизвестностью.

Командир наверняка всё рассказал о ней, и мне, по сути, нечего добавить. Она страшно разозлилась, и это была самая настоящая, неподдельная ярость. Она чувствовала себя так, словно её предал самый близкий человек. Но ваше признание… У меня такое чувство, будто вас публично отхлестали по щекам.

Бог нас рассудит, а я не в праве. Но я считаю, что вашей вины в случившемся нет. Бывает, мы ошибаемся и выбираем между лёгким и правильным. Поверьте, я знаю, о чём пишу. Моя мать отдала меня, четырёхлетнюю девочку, чужому человеку. Тогда я не понимала, почему она не пошла со мной? Мне было грустно и тяжело одной, среди незнакомых людей. Я плакала и тосковала о маме, а потом, вернувшись, узнала, что её убили. У меня не осталось ни дома, ни семьи.

Для вас, Андрей, ещё ничего не потеряно. Очень хорошо, что вы нашли в себе силы признаться. Жить с этим камнем на душе нелегко, но надо. Если Богу было угодно, чтобы вы выжили, значит, он бережёт вас для будущих подвигов — тех, которые искупят вашу вину.

Самое сложное — простить самого себя. Храни вас Господь!

Йована Перкович

13 января 1945»

15 января 1945

Марьям написала ответ и попросила принести конверт. Вроде всё обошлось — она простила напарнику проявленную слабость.

Я тоже перепишу её ответ сюда, в дневник.

«Скажу честно, Андрей, вчера я была готова придушить тебя, желала тебе подавиться этими звёздочками. Если бы ты пришёл ко мне, точно не сдержалась бы. Такая уж я, не умею сдерживать гнев, если вижу несправедливость.

Но сегодня, остыв, я поняла, что ничего уже не исправить. Тебе пришлось принимать решение за долю секунды. Каждый солдат рано или поздно окажется в ситуации, когда надо сделать выбор — поступать по приказу, или по совести. Да, я ждала подхода Шкрели, отдала тебе снаряжение и стала на несколько дней Ами — невестой Хасана. Думала тогда — лишь бы никто не разглядел у меня отметины на руках…

Знаешь, даже если бы ты подстрелил кого-то из эсэсовцев, вряд ли я успела бы убежать. Конечно, жаль, что наши товарищи полегли напрасно. Раз уж мы в одном отряде, то и отвечаем за всё сообща. Могли ли мы предупредить Шкрели? Вероятно, да… Дороги были перекрыты, но горы оставались свободными.

Главное, что Цыган смог вывести наших. Я не сомневалась в нём. Ни на секунду.

А ты был мне самым близким человеком после Сретена. Ты честно заслужил свои звёздочки, как и всё остальное.

Кто из наших ещё жив? Напиши мне. Мне бы сейчас только бумаги и карандашей. А больше пока ничего не надо.

Береги себя! Тебе уже нечего терять, но живым ты нужен, в первую очередь, всем нам. И соотечественникам — тоже».

***

Только сейчас я обратила внимание на странную фразу: «Тебе уже нечего терять». Что же это значит? Что произошло с Андреем?

Я спросила у Марьям, что это значит, и она рассказала мне историю Бошковича.

Это было в Крагуеваце, в ноябре сорок первого. Жена Бошковича, Станка, работала учительницей. Прямо в разгар дня в школу пришли немцы и потребовали собрать всех учеников. Было ясно, что сейчас их либо отправят в концлагерь, либо расстреляют. И учителя решили разделить судьбу детей. «Закончить уроки», — как они сказали.

Станка нашла в толпе своих собственных детей и до последнего успокаивала их. Их было трое, младшему — всего три года…

Новость о гибели семьи сломила Андрея. Командир даже отобрал у него оружие, опасаясь, как бы он не покончил с собой. С тех пор он часто повторял: «Погибну, но парочку гадов с собой заберу». А перед каждым боем смотрел на небо и говорил:

— Я скоро буду, ждите!

Он знал, что каждый день может стать последним, он готовился к смерти. А ведь и я думала долго думала так же… Но у меня ещё есть надежда, что мой сын жив, а у Андрея уже никого не осталось. Как он теперь вернётся домой, зная, что его там никто не ждёт?

18 января 1945 г.

Сегодня снова пришли из комендатуры. Скоро начнётся суд. Проводить его будут в здании местного театра, чудом уцелевшего во время бомбёжек. Часть свидетелей погибла от болезней, другим слишком больно вспоминать обо всём.

Но я твёрдо сказала — приду. Дам показания, чего бы мне это ни стоило!

Рамиз тоже назначен свидетелем. Предварительные слушания назначены на следующий вторник.

***

Я познакомилась с материалами дела. Большей части тех головорезов уже нет в живых. Возмездие настигло их раньше суда. Но кое-кто уцелел… Ничего, скоро каждому воздастся!

23 января 1945г.

Слушания отложены, потому что суд так и не смог найти адвокатов для обвиняемых. А по закону они должны быть обязательно. Все адвокаты из Приштины или Белграда наотрез отказываются защищать фашистскую нечисть. И я понимаю, почему. Один и вовсе сказал, что лучше сдаст удостоверение, чем будет защищать нелюдей, которые убивали его земляков.

Чёрт возьми, ещё нянчатся с этими подонками! Пристрелите их уже в сарае и скормите свиньям, чтобы и следа от них на земле не осталось! Заслужили!

Но закон есть закон… Не я его принимала, и не мне выносить приговоры вместо суда.

1 февраля 1945г.

Я забываю обо всём, переписываясь с Бошковичем. Он оказался на редкость приятным собеседником, видимо, чувствует во мне родственную душу. С ним я могу забыть о суде и обо всём, что до сих пор снится в кошмарных снах.

***

Комендант сообщил, что прокурор дошёл чуть ли не до министра юстиции. Адвокатов всё-таки назначили. Слушания начнутся на следующей неделе.

5 февраля 1945г.

Наконец, началось. Я снова видела фашистских извергов . Все, как один, отнекиваются. Мол, никаких приказов они не отдавали, никого не мучили, во всём виновато начальство. Один и вовсе сказал, что тайком помогал узникам!

Вот свинья! Как изворачивается, как нагло врёт! Ишь ты какой — молодец среди овец!

Я не забыла девчонку по имени Станка, не забыла, как ты смотрел на неё, и как ты с дружками «наигрался» с ней! И ты не один такой был! Сделать бы с тобой то же, что ты с этими несчастными женщинами! Да и прочие подсудимые ничем не лучше…

6 февраля 1945г.

Первым допросили священника из местного прихода. В сорок первом эти головорезы разграбили и сожгли церковь, монахов убили, многих священников — тоже. Вели себя, как псы, спущенные с цепи.

Этому священнику повезло — успел уйти. С тех пор воевал в партизанском отряде. Рассказывал, как после освобождения, позвали его отпевать убитых. Он не мог даже прочесть молитву — настолько ужасающая картина предстала его глазам.

— Говорю перед всеми — это нелюди, это звери!

Адвокаты ведут себя, скорее, как прокуроры. Председательствующий судья делает им замечание. Сегодня выступила и я. Оказалось, что нас действительно планировали перебить, а документы — уничтожить. Наши верно предугадали события и сделали цепь отвлекающих манёвров — противник не мог точно знать, где и когда начнётся наступление.

Отдельное спасибо болгарам — они особенно позаботились об этом, создали целую сеть ложных позиций.

Один из офицеров выступил свидетелем. Не удержался от бахвальства, но я его не виню. Кто из нас хоть раз в жизни не впадал в тщеславие?

Атмосфера в суде накалилась до предела. Мне было страшно и больно вновь переживать весь этот кошмар.

7 февраля 1945г.

Новый день заседания. Перед судом Рамиз шепнул мне, что отыскал бабушку Марьям и рассказал ей всё, без утайки. Она обещала приехать, и кажется, не хочет оставаться в Албании. Говорит, при этом безбожнике Энвере жить не хочет. И при этом с вызовом посмотрела на Рамиза, словно будто ждала — арестует он её или нет?

Но Рамиз об этом и не думал. Он пришёл не наказывать противников коммунизма, а только весточку передать.

С нетерпением жду эту гостью! Живот Марьям вырос ещё больше. Она носит мешковатую пижаму, чтобы хоть как-то спрятать свой «позор». Я вспомнила об этом уже после судебного заседания и спросила Рамиза: «А что старушка об этом думает?».

Он сказал, что она примет ребёнка. Бабушка рассуждает мудро — ни её внучка, ни ребёнок не виноваты в случившемся.

8 февраля 1945г.

Есть! Приговор вынесен! Все фашисты, оставшиеся в живых, получили смертную казнь через повешение! Хвала всем, кто нашёл в себе силы дать показания! Вы проявили настоящее мужество!

Честно говоря, я бы предпочла, чтобы их по-тихому расстреляли, но к чему патроны тратить на эту мерзость? Пусть погибнут самой позорной смертью, какой в старые времена предавали воров и разбойников.

11 февраля 1945г.

Приговор привели в исполнение! Я была на месте казни и всё видела. Фашистское отребье больше не будет отравлять мир своим гнусным дыханием.

Горожане устраивают стихийные митинги, требуют отмщения и воодушевлённо слушают сводки с фронтов. Ну же, ещё чуть-чуть… Русские продолжают шагать семимильными шагами, теперь немцы долго не продержатся! Надежда и радость — вот, что придаёт мне сил!

Андрей говорит, что поможет мне найти Синишу. Если жив останется, конечно. Зря я ему написала о своих несчастьях. Не стоило так сразу открываться и жаловаться. Ему своих забот хватает.

Сейчас он уже в кадровой армии. Не в партизанском отряде, а в настоящем армейском полку! Часть отряда отправили в другие бригады, но основная сохранилась. И командует ими теперь уже бригадный генерал Любиянкич.

12 февраля 1945г.

Наконец приехала Олбана — бабушка Марьям. Она оказалась очень милой и приятной женщиной. Искренне благодарила всех, кто заботился о её внучке.

Но стоило ей упомянуть о ребёнке, как Марьям дёрнулась, точно её обожгло. С перекошенным лицом она закричала:

— Не говори о нём! Я убью это чудовище!

— Что ты мелешь, дура?! Такого даже о детях злейших врагов говорить нельзя, а ты о своём! — рассердилась старушка.

— Давить их надо! Из выродков потом вырастают упыри! — вопила Марьям.

Дело дрянь. Я надеялась, что Марьям оправилась. Но она всего лишь мастерски прятала свои страхи и злобу.

Придёт время, и я испытаю её, как Господь — праотца Авраама.

13 февраля 1945г.

У меня будто выросли крылья! Будапешт пал! Русские взяли город! С каждым освобождённым городом приближается победа! Я чувствую, как шаг за шагом мы всё ближе подходим к цели!

Дай Бог вам сил, ребята! Вы — наше спасение, наша защита!

11 марта 1945г.

Я почти на месяц забросила дневник. Не до того было. Рамиз ушёл в Албанию. Состояние Марьям остаётся прежним — вялая, замкнутая. Её бабушка всё ещё здесь. Она с удовольствием болтает о лечебных травах. Там, где она жила, больниц не было, и крестьяне лечились домашними снадобьями. Олбана хорошо помнит, какая трава помогает от кашля, расстройства желудка, бессонницы и кожных болезней. Кажется, наш заведующий тоже не против поговорить об этом.

А война всё не кончается… Русские продвигаются дальше на запад, но враг не добит окончательно. Немцы сопротивляются отчаянно, но их силы уже на исходе.

Вот-вот и фашисты будут повержены! Господи, ответь, скоро ли закончится этот ужас?

14 марта 1945г.

Марьям получила печальную весть — Цыган погиб. Восьмого числа он, штурмуя ДОТ усташей, вызвал огонь на себя.

Для неё эта новость была страшным шоком. Марьям оплакивала Цыгана, словно тот был ей близким родственником. Иногда он вёл себя с ней резко и несправедливо, но вместе с тем проявлял храбрость и изобретательность.

Рядом с ним стыдно было бездельничать. Он ни разу не ослушался приказа и во всём разделял участь бойцов. Считал, что не пристало командиру лопать мясо, когда бойцы перебиваются с хлеба на воду. Порой Цыган бренчал у костра на гитаре, напевая ромальские песни. Я всегда их любила — есть в них какая-то особая душевность…

Цыгану посмертно присвоено звание генерал-майора. Его с почестями похоронили на родине. Слава тебе, Господи, что уберёг его жену и сына! Он погиб не напрасно, как и все, кто воевал с фашистской чумой.

20 марта 1945г.

Я могу смело называть Марьям своей подопечной. Мы с ней столько пережили вместе, а как я возилась с ней после освобождения... Сейчас она чаще гуляет, рисует. Картины её становятся всё более радостными. Сегодня она нарисовала солдата-великана, несущего над поверженным Будапештом огромный красный транспарант.

Ещё один рисунок изображает гигантскую руку, которая давит свастику. Ей впору рисовать агитплакаты.

А я думаю стать партийной! Спросила у того священника, который выступал на суде — не противоречит ли вере то, что он воевал под знаменем коммунистов? Он ответил: «Ничуть. Ценности коммунизма близки идеалам Евангелия, которые мы проповедуем». Он не боится возможных гонений. В России ведь взрывали храмы и преследовали верующих.

У нас пока такого нет. Хотя я, как верующая, конечно, переживаю за это.

1 апреля 1945г.

У Марьям начались схватки, а до срока ещё почти два месяца. Преждевременные роды так опасны! Боже, только бы всё обошлось, только бы Марьям и ребёнок выжили… Сижу, скрестив пальцы и молюсь, чтобы врачи сумели спасти их.

Не могу больше писать, рука не слушается.

2 апреля 1945г.

У Марьям родилась девочка. И она слепая от рождения. Врач говорит, что причиной тому могла быть болезнь матери во время беременности. Лихорадка у матери очень вредна для плода. Возможны всякие последствия, в том числе, и слепота.

Марьям пока плохо себя чувствует. Она так слаба, что не может даже подняться. Потеряла много крови во время родов. Но врачи говорят, что она выживет.

4 апреля 1945г.

Марьям пришла в себя. Уже с трудом поднимается, но руки и ноги дрожат от слабости.

Я вспомнила, что хочу её испытать. Если решится, я удержу её руку, если нет — прекрасно. Лишь бы заведующий не узнал о моей задумке.

5 апреля 1945г.

Сегодня я сделаю это. Я дам ей нож и прикажу перерезать горло «выродку», как она называет своё дитя. Страшно, но деваться некуда. Я должна это сделать, должна пробудить в ней остатки человечности!

***

Она не смогла. С самого начала, когда я дала ей нож, я почувствовала, как дрожат её пальцы.

— Ты должна это сделать. Это — фашистское отродье, которому не место среди нас. Оно пожирало тебя столько месяцев. Ты должна с этим покончить. Давай, держи нож!

Я нарочно говорила строгим холодным голосом, чтобы она не заподозрила фальшь.

— Перережь ей горло. Это быстро, раз — и всё.

Марьям зажмурилась, стиснула зубы. Рука, державшая нож, мелко дрожала. Видно было, что она не может. Девушка-снайпер, отважно стрелявшая во вражеских солдат, не могла убить слепого беспомощного младенца? Неужели она уподобится фашистскому зверью?

— Чего стоишь? Живее!

И тут Марьям, не выдержав, в страхе попятилась назад, и выронила нож. Я заметила, что лезвие едва не соприкоснулось с крохотными ручонками, которые малышка потянула вверх… Не смогла! Слава тебе, Господи!

А ведь много месяцев подряд повторяла, как завороженная:

— Фашистский выродок… Я убью тебя, убью, убью... Я ждала этого… Ты не доберёшься до меня! Это выродок, это мерзкое отродье!

Не смогла. Рыдая, бросилась мне на шею.

— Я не могу… Не могу! — кричала она. — Тогда, под При́зреном… Они протыкали штыками, топтали людей. Твари! И женщину вместе с ребёнком… Подонки! Ненавижу! Ненавижу!

Это были слёзы очищения. Я чувствовала, что наконец-то в ней пробудились человеческие чувства. Теперь Марьям примет малышку, пусть и не сразу. Я знаю, в её душе остались зёрна доброты.

8 апреля 1945г.

Сегодня я проводила Марьям и её бабушку. Девочку они забрали с собой. Её назвали старинным восточным именем Малика. Марьям отказывается держать её на руках, смотрит тупо и отстранённо. Она как будто вернулась на несколько месяцев назад, когда её не волновало, что происходит вокруг.

Они собираются в Черногорию. В строй Марьям уже точно не вернётся. Она теперь лейтенант запаса — солидное звание в таком юном возрасте.

После их ухода мне стало очень грустно. Я успела сродниться с Марьям. Теперь на душе странная пустота. Она много рисовала в последнее время, и это помогало нам забыть об ужасах войны. Я и сейчас я вспоминаю её рисунки — яркие, немного наивные, но в каждом отражалось живое чувство. Несколько рисунков Марьям даже напечатали в газетах.

На политпросветы я хожу редко. Но я беспартийная, мне простительно. Хотя я не отказываюсь от мысли, что в будущем красное знамя объединит всех нас ради общей цели. Так оно объединяет людей сегодня.

9 апреля 1945г.

Комендант намекал заведующему, что надо чаще отдыхать. Я и сама это вижу — доктор уже не молод. Случается, что от переутомления у него прихватывает сердце. Но он отказывается от отдыха — кто ж будет людей лечить? Хотя сейчас дела налаживаются, заведующему быстро найдут замену. Думаю, скоро и меня «попросят» из больницы.

10 апреля 1945г.

Заведующий словно прочитал мои мысли. Он сказал, что моя помощь была бесценна, и спрашивал, где я жила раньше, остались ли у меня родственники, друзья... Я не знала, что ответить. Может, никого из знакомых нет в живых. Столько народу погибло от рук фашистских извергов! Но я ловлю себя на том, что скучаю по дому, хочу к себе, в Лепосавич…

***

При мысли о доме я невольно расплакалась. Вспомнила, как в восемнадцатом году застала на его месте лишь заросли бурьяна высотой в человеческий рост. Как ни тяжело было жить в лагере беженцев, вдали от дома, но возвращаться оказалось ещё горше. Мне было семь лет, и я не знала, куда пойти. Я просто бродила бесцельно по улицам Лепосавича, пока меня не забрала полиция. Много нас тогда осталось, беспризорных детей.

Потом объявилась Божена, моя родственница. Прежде я видела её сего один раз, и почти не помнила. Сперва подумала, что меня хотят украсть… Кто бы мог подумать, что двоюродная тётя, не видевшая меня столько времени, вдруг поедет в Косово, чтобы найти меня!

Она была женщиной религиозной, любила порядок во всём. Меня она считала диким, необузданным ребёнком. Поначалу держалась ужасно строго. Прямо как злая мачеха! А потом привязалась ко мне, стала ласковее, при случае баловала лакомым кусочком, гладила по голове. Однако заменить маму так и не смогла.

Жили мы небогато. Я ходила в школу, помогала тёте Божене с огородом и курами. Наверное, такой была бы моя жизнь всегда, если бы не война. Крестьянкой родилась, крестьянкой и умру. Судьба, ничего не поделаешь!

14 апреля 1945г.

Это решение далось мне нелегко. Я оставляю больницу и еду домой. Заведующий уверял меня, что так и должно быть. Я, мол, имею право, наконец, вернуться домой Но мне так тяжело бросать больных! Кажется, будто я их предаю.

Ещё доктор намекал мне, чтобы я сама прошла обследование. И правда, что-то я часто кашляю в последнее время. Простыла, наверное, ночью.

15 апреля 1945г.

Попрощалась с персоналом и с больными. Заведующего не оказалось на месте, он уехал по делам. Только перед самым выходом мы с ним встретились. Я попрощалась и пожелала ему крепкого здоровья, а он посмотрел на меня странным взглядом. Он явно чем-то озабочен, в глаза не смотрит, хмурится. Вроде бы, он сказал ещё что-то на прощание, но я не расслышала. Дай Бог ему здоровья и сил! А мне пора домой, в Лепосавич.

18 апреля 1945г.

Я в родных местах. Никакой радости нет и в помине. Наш дом разграблен, загажен, всё поросло бурьяном. Как и двадцать с лишним лет назад.

А у некоторых соседей дома сгорели дотла. Некому, да и некогда восстанавливать разрушения. Это город вдов — остались одни только девки. А из мужского пола — только старики да калеки. Здоровые мужчины все до единого на войне. Те, кто остался в живых, конечно.

Нашла Настасью, подругу детства. Поговорили с ней, поплакались о своей нелёгкой доле. У нас похожие судьбы, но сейчас между нами как будто выросла стена. Сытый голодного не разумеет, а гражданскому и подавно не понять партизана. Хотя я и не считаю себя настоящей партизанкой. Но мирной жительницей меня тоже не назовёшь...

***

Я только что вернулась от Наски. Оказывается, она сумела спасти часть наших семейных реликвий! Не может быть!Раньше я расцеловала бы её в знак благодарности. Но теперь мои чувства притупились, уже не тянет на сантименты.

Да, я сильно изменилась. В лучшую или худшую сторону — не знаю. Где прежняя, романтичная и мечтательная Йована? Нет её, убита четыре года назад. Теперь на её месте совершенно другая женщина, сполна хлебнувшая собственной крови.

А вот Наска пороху не нюхала. Она постоянно говорит о том, что же будет, когда коммунисты победят. Боже мой, ты делишь шкуру неубитого медведя, остановись, наконец! И чего бояться тебе, ходившей всё детство в одежде с чужого плеча? Я её совершенно не пониманию.

Кажется, нет больше той Настасьи Вукич, которую я помнила и любила. И нет больше той Йованы, которую знала и любила она. Что же, конец нашей дружбе? Вряд ли. Просто мы теперь разные, совершенно разные. Тем более, я уеду из Косова. Не могу больше жить здесь, где всё напоминает мне о семье, которой больше нет. Слишком много горя тут осталось.

Что-то мысли разбегаются. Устала, слишком долго бродила по городу. Завтра надо бы сходить в церковь. Не уходит из мыслей Синиша. Где ты, родной? Жив ли, здоров? Я найду тебя, сынок, обещаю! Нас больше никто не разлучит.

19 апреля 1945г.

Я окончательно вымоталась. Оказывается, Наска успела захоронить кучу вещей. Среди этого, с позволения сказать, клада, были и наши личные вещи. Наска верна себе. Прямо удивляюсь, когда же она успела спрятать всё это? Наверное, половину Лепосавича перекопала!

В школе её дразнили «сорокой», «барахольщицей» и тому подобными прозвищами — вечно она таскала всякую дрянь. Сломанные игрушки, битая посуда, выброшенные безделушки — Наска ничего не пропускала! Сейчас она ждёт своего мужа с фронта. На месте дома у неё землянка, которую Наска сама выкопала. Я тоже осталась бездомной, поэтому живу с ней.

Хорошо то, что я чувствую себя гораздо лучше. Уже не кашляю. Во всяком случае, не пугаю всех этим ужасным кхеканьем. Наска откармливает меня, как на убой, то картошку предлагает, то похлёбку. Я не могу так много есть. Но попробуй её переубеди!

Жизнь возвращается в город. И это прекрасно.

20 апреля 1945г.

Есть! Первые залпы по Берлину! Русские уже в городе! Ребята, добейте эту гадину! Наконец-то фашистская мразь получит по заслугам!

Боже, как медленно тянется время… Каждый час жду вестей, что Берлин пал. И понимаю, как это сложно — брать огромный город, ощетинившийся оружием, как злобный ёж. Чем ближе конец войны, тем невыносимее ждать.

21 апреля 1945г.

Что-то непонятное со мной происходит, я забываю самые простые вещи. С детским нетерпением жду новых сводок. Наска тоже постоянно на взводе. Мы с ней занимаемся ремонтом. Точнее, стараемся хоть немного привести дом в порядок. Но пока что у нас неважно получается.

Чёрт побери, что с нами происходит? Я не припомню подобного даже в начале войны! А сейчас она вот-вот кончится, и я… увижу его… своего сына! Развязка близка, и я молюсь за то, чтобы он был жив…

22 апреля 1945г.

Мы слушали очередные сводки. Я держала Наску за руку, и кажется, сжала её с такой силой, что она потом ничего ей держать не могла. Удивительное дело! Хотя что в этом странного? Руки у меня сильные, как-никак, я всю жизнь на огороде работала!

Наска сегодня снова сказала, что меня надо откормить хорошенько, а то ужасно выгляжу. Шутит, что посадит меня на откорм, как гуся. Ну-ну, удачи. На траве я точно превращусь в свинью.

23 апреля 1945г.

Наши освободили Ясеновац! То поганое место, где усташи мучили людей — морили голодом, сжигали в крематориях, резали ножами. Зверьё проклятое! Нет, даже дикие животные не поступают так с себе подобными! Им бы туда Рамиза — он с врагами не церемонился. Тех сволочей, что поймали, он убил на месте. Даже патроны побрезговал тратить — просто переломал им хребты.

Прошу прощения за ужасные подробности, но во мне так и бурлит ярость, когда я вспоминаю всё, что делали усташи с нами, сербами. Одни названия чего стоят — «серборезка», «сербомолот»… Что нам оставалось, кроме как бороться до конца? Что нам оставалось, кроме как раздавить эту гадину? Я верю, что каждого найдёт петля, что каждый ответит за загубленные жизни!

А я бы просто швырнула их на корм свиньям. Только такого они и заслуживают.

24 апреля 1945г.

Мы читали в газете подробности о Ясеноваце. Выжившие рассказывают такое, что у меня просто в голове не укладывается! Кажется, у меня точно прибавится седых волос. Наска и вовсе навзрыд ревела.

У меня руки трясутся, словно я вернулась на год назад… Боже, неужели весь этот кошмар закончился?

***

Эти новости отвлекли меня от того, что происходит в Берлине. А русские шаг за шагом приближаются к логову фашистов. Город вот-вот будет взят! Давайте, ребята, мы в вас верим! Вы непременно раздавите проклятую гадину! Храни Господь всех погибших и даруй сил живым!

Да здравствует свобода! Да здравствует Красная Армия! Да здравствует Югославия!

25 апреля 1945г.

Мы устали ждать. Прошло всего пять дней, а такое чувство, что это длится целую вечность. Ясеновац полностью не взят, в Берлине продолжаются бои, наши крушат последние очаги фашистской заразы. Скоро, совсем скоро… Я потеряла веру, что война когда-нибудь закончится и наконец-то наступит мир.

Тем непривычнее осознавать неизбежность конца. Я больше не буду жить бок о бок со смертью, не стану думать, что человек, с которым я сейчас разговариваю, в любую минуту может погибнуть.

А теперь об Андрее… Этим утром пришло от него письмо. Они идут на Триест. А я не могу уснуть, всё думаю, как он там? Жив ли? Знаю, что он сам ищет смерти, но старуха с косой редко забирает того, кто сам её призывает.

Я ведь и сама вела себя, как Андрей. Знала, насколько опасно помогать партизанам в Косово, но делала это. Думала — погибну, не бед, зато увижу на том свете увидеть и мужа, и детей, и родителей.

Но не судьба… Теперь я понимаю, почему Мара до сих пор жива. Смерть брезгует брать тех, кто её ищет — чувствует в них силу. Она подобна хищнику, который всегда сожрёт тех, кто его боится. Мара не боялась умереть, и Андрей не боится. Я уверена, что оба будут живы и здоровы.

Господь не принял их жертвы. И это справедливо — они ещё пригодятся здесь, на этом свете. Пока страна в опасности, они должны жить и защищать всех нас.

26 апреля 1945г.

Что со мной? Мысли разбегаются, не могу продолжать дневник. Наверное, я его отложу. Не буду писать, пока не произойдут действительно важные события.

30 апреля 1945г.

Есть! Берлин пал, Гитлер застрелился! Я бы, конечно, предпочла, чтобы эту мразь судили прилюдно и повесили, а лучше — отдали бы народу на растерзание! Русские раздавили фашистскую гадину! Мы, славяне, обречены были умереть под немецким сапогом. Что нам оставалось делать? Биться, крушить и побеждать.

Я надеюсь, души погибших обретут покой, узнав, что их жертвы были не напрасны. Они погибли, чтобы жили мы. Нельзя забывать их, даже через десять поколений, нельзя!

2 мая 1945г.

Берлин окончательно сдался. Ясеновац — тоже. Фашисты на последнем издыхании. Агония зла вот-вот закончится. Те, кто развязал эту войну, кто топил в крови целые страны, получит по заслугам!

Да здравствует Советский Союз! Да здравствует Югославия!

4 мая 1945г.

У меня кружится голова и дрожат руки. Наска говорит, что я проспала почти весь день. Она заметила, что я не шевелюсь. Пыталась добудиться — без толку. Думала, что я умерла во сне, побежала звать соседей. Неужели я и этого не слышала? Страшное дело. Не помню, когда я в последний раз так сильно уставала.

Я опустошена и морально, и физически. Наверное, такое было со мной через несколько дней после освобождения, когда я, наконец, осознала, что мы на воле и нам ничего не угрожает.

Последние сводки я пропустила мимо ушей. Берлин пал, и теперь вести с полей уже меньше волнуют меня. Чехословакия ещё пылает. И в Германия тоже не полностью сдалась. Триест капитулировал, Италия свободна… Как закончится война, я непременно схожу в церковь, поставлю свечки, помолюсь за упокой…

Помню, как я ощутила на себе силу молитвы. Сидела я тогда в укрытии и дрожала, как осиновый лист, думая, только бы меня не заметили! Жутко представить — целая свора врагов, а я сижу прямо у них под носом! От страха не соображала, что делать, и бессознательно начала читать про себя молитву. Удивительно, но мне удалось унять одышку! Может, в тот момент я просто подумала о чём-то другом?

Священник, тот самый, что ушёл в лес к партизанам, с улыбкой пояснил, что тогда я осознала действие обычной молитвы. В те мрачные дни разговоры о Боге, о вере помогали мне отвлечься от унылых будней, на время забыть о войне, голоде и смерти.

Помню, меня пугали тем, что коммунисты — безбожники и могут убить меня за то, что я верующая. Ну, и пусть убивают! Зато я буду знать, что моя земля снова зацветёт, что там, где сейчас обугленные руины, снова появятся дома, что наши дети снова пойдут в школы. Кроме того, батюшка сказал мне, что коммунисты, сами того не ведая, несут народу те же ценности, что проповедует христианство.

В конце концов, разве не красное знамя нас сплотило? Разве не под ним фашизм был раздавлен? Я верю, что красное знамя принесёт Югославии мир. Конечно, страна уже не станет прежней. Но кто знает, может, наши дети увидят новую Югославию — сильную, богатую и процветающую. Я верю, что они достигнут того, чего не смогли мы.

5 мая 1945г.

Ловлю себя на мысли, что каждый день жду почтальона. Андрей обещал мне прислать открыточку, когда будет освобождён Триест. А я написала ему ответ… Господи, почему я не перечитала это письмо?! Я ведь написала: «Тебя ждут родные». Как я могла забыть? Не дай Бог, Андрей подумает, что я издеваюсь над ним. Хоть бы он не обратил внимания на эту злосчастную фразу...

***

Работа не спасает. Я постоянно думаю о своей ужасной ошибке. Наска говорит, что я стала слишком рассеянной и забываю самые простые вещи. Неужели я настолько поглупела?

8 мая 1945г.

Победа! Победа! Победа!!! Утром Наска растолкала меня с криком:

— Вставай! Победа!

Не могу передать, что произошло в моей душе. Радость и одновременно странное опустошение. Словно с души упала огромная тяжесть, но я тоскую о ком-то... Не знаю, как это описать.

Мы обнялись и долго сидели так, смеясь и плача. Я… я потом напишу…

10 мая 1945г.

Наконец-то я провела день нормально. Поставила свечки, помолилась за упокой погибших. Наски дома не было, и может, это к лучшему — никто не мешал спокойно поплакать. Может, я так зачерствела за время войны, что разучилась отпускать свои чувства на свободу. А может, не хотела показаться самой себе слабой.

Война закончилась! Даже не верится. На улицах толпы абсолютно не знакомых людей поздравляют друг друга. Какой-то солдат-калека сам доехал до площади на самодельной деревянной каталке… Немыслимо!

Господи, неужели конец? Храни, Боже, всех погибших и даруй сил живым!

11 мая 1945г.

Вечером мы вместе с Наской сходили в церковь. От храма остались рожки да ножки. Стены разбиты взрывами, колокольню снесло начисто, но служба идёт. Прихожан довольно много. Снова молилась за упокой погибших. Сходить бы к моим родителям, мужу, детям, да где они теперь? Там, где лежат мои малютки, наверняка всё заросло бурьяном. А где теперь Владо? Его тоже не отыскать и не отпеть.

Чувство радости от победы испаряется при мысли о миллионах искалеченных судеб, о мальчишках, которые умирали за нас в окопах. Тысячи и тысячи юнцов вставали под пули, чтобы мы жили. Неужели теперь мы сдадимся? Наска будто угадала мои мысли, и мы, не сговариваясь, поклялись быть сильными. Война позади, надо учиться жить заново.

12 мая 1945г.

Удивительное дело — даже пресные лепёшки на воде кажутся мне пищей богов! Опять я покашливаю, но это пустяки. Работа кипит, мы на огороде с утра до вечера. Только ближе к сумеркам могу сесть за дневник

Письмо от Андрея в этот раз дошло быстро. Точнее, это была открытка. Вот он, с товарищами, на улице Триеста! Война для него окончена, он ждёт разрешения ехать домой. Точнее, ко мне…

Опять я перечёркиваю фразы в дневнике… Нет-нет, нельзя так, нельзя! О чём я вообще думаю?

13 мая 1945г.

Время собирать камни. Надо узнать, жива ли моя тётя Божена. Да, она не заменила мне родителей, но искренне привязалась ко мне, кормила, одевала. Растила, как умела, и я благодарна ей за это. На нашей с Владо свадьбе она была первой гостьей.

Не знаю почему, но я уверена, что тётя жива. Я обязательно приеду к ней. Хотя бы просто в гости. А может, если повезёт, мы с сыном останемся у неё. В тесноте, да не в обиде.

21 мая 1945г.

Сегодня я проснулась от визга Наски. К ней вернулся муж. С первых дней он был на фронте. А сегодня явился, живой и здоровый. И карточку принёс с собой — они с товарищами в Триесте.

Наска болтала с Миланом всё утро. Я почувствовала, что закипаю от раздражения. Почему я раньше не замечала, что моя подруга такая клуша? Всё о себе, да о себе! Сколько можно?

И опять тараторит, что скоро коммунисты отберут всё, оставят ни с чем. Да пусть забирают, господи! Может хоть твой хлам, что ты вечно с дом тащила, пойдёт в дело! Всю жизнь ты ходила в заплатках, а теперь тебе что, хуже станет? Пусть оберут до нитки, тебе будет полезно.

***

Господи, зачем я так… Хорошо, что я вслух всё это не сказала, иначе быть беде. Вот её муж вернулся, скоро и дети приедут. А где мои? Лежат в земле. Все до единого.

Признаюсь честно, я завидую Наске. Завидую, что у неё есть всё, что отняли у меня. Кажется, я поняла, почему так сильно привязалась к Марьям. Надо бы узнать её адресок. Может, съезжу к ней потом, поплачемся вместе о нелёгкой женской доле…

25 мая 1945г.

Сегодня вернулись дети Наски, четверо так рано повзрослевших малышей. Смотришь в их глаза и не веришь, что им едва ли больше двенадцати. Столько сейчас должно быть моему Синише. Наска вся в слезах от радости, завалила стол едой, даже пирогов напекла. Ума не приложу, где она умудряется доставать продукты? У кого она всё это покупает?

Теперь дома шумно. Прежде мы вместе сажали картошку глазками и всё надеялись — взойдёт. Взошло! Не знаю даже, переживём ли мы это время, или съедим, пока клубни ещё не дозреют…

Пишу о картошке, а у самой мысли о детях. Вот Вера, на годик младше моей Аники. Помню, как дочка умирала у меня на руках. Мы слышали, что изверги идут к нам придёт к нам и пытались убежать. Но нас нашли. Аника перепугалась, бросилась вперёд, и её подстрелили...

Бедняжка мучилась почти сутки. Я не знала, как извлечь эту чёртову пулю. А рядом никого, кто мог бы помочь. Ночью у неё был жар, она бредила, а под утро угасла… Я похоронила её в лесу, поставила на могилке самодельный крестик из веток. Теперь наверняка не найти это место. Не осталось ни малейшего напоминания о моей дочке. А потом и Деян заболел… Только Синиша остался, единственная моя кровинка.

Наска видела, как мне больно, пыталась подбодрить, успокоить, заверить, что мой сын жив… А я чуть не накричала на неё… Господи, как мне стыдно, я чувствую себя настоящим зверем! Почему, когда я вижу её дочь, мне обязательно кажется, что сейчас её застрелят? Почему рано утром мне мерещится, будто дети не дышат, что губы у них посинели, а лица смертельно бледные? Звучит дико, но я боюсь к ним приближаться.

3 июня 1945г.

Наске теперь не до меня. Я и сама не хочу тут больше жить. Невыносимо видеть, как Наска часами разговаривает с детьми, хлопочет рядом с мужем. Я должна бы радоваться за подругу, ведь я бы даже заклятому врагу не пожелала бы похоронить родных детей. А теперь охватывает жуткое желание повалить забор, который мы с грехом пополам починили!

Я не могу и не хочу тут оставаться. Мне невыносимо просыпаться под детский смех. Кажется, что вот-вот загремят выстрелы и оборвут эти хрупкие жизни.

Не знаю, как дальше быть. Идти-то мне некуда...

4 июня 1945г.

Теперь я понимаю, почему Мару так раздражали её товарки, особенно Татьяна. Счастливая молодая мать, пусть и вдова, постоянно говорит о семье, о том, чего уже не вернуть. И рядом с ней Мара, потерявшая сына по собственной неосмотрительности… Наверное, на месте Мары я тоже загоняла бы Татьяну в нарядах. Так, чтобы голову поднять не могла и даже «му» сказать. Слишком уж мягко обращалась с ними товарищ Краньец, слишком мягко.

Очистить бы свою душу, сходить бы на могилы родителей, мужа, детей… А где они? Не к кому идти. Там, у Колубары, осталось множество безымянных холмов, поглотивших сотни солдатских жизней. Там и отец лежит. Уже тридцать лет прошло… Что бы он сказал, увидев всё это?

Знаешь, Наска, лучше бы ты не возвращалась в Лепосавич. Никогда!

7 июня 1945г.

Какое-то наитие привело меня сегодня вместо обеда на вокзал. И как оказалось, не зря! Наконец радость после целой череды тяжёлых дней.

Например, вчера я нашла у Веры целую коллекцию гильз. Девочка собирала их всю войну. Увидев гильзы, я вдруг нервно расхохоталась и предложила Наске сделать из них бусы. Все посмотрели на меня, как на сумасшедшую. Не знаю, что на меня нашло. Я как будто пьяная была… Или, правда, с ума схожу?

А сегодня я вспоминаю об этом с улыбкой. Он, наконец, приехал! Вот он, мой Андрей! Почему мой? Мне просто приятно так думать. Я узнала его сразу. Он был одет с иголочки, при погонах, при орденах. Майор запаса, звучит солидно! Я с трудом удержалась, чтобы не броситься ему на шею. Господи, я же его едва знаю, а встречаю, как будто своего мужа!

С ним рядом мне надёжнее. Я помню, как он писал, что поможет найти моего сына. Он уверен, что Синиша жив. И я верю ему. Иначе и быть не может! Я найду своего сына, и мы заживём новой, мирной жизнью.

9 июня 1945г.

Землянка Наски превратилась в настоящий муравейник. Андрея уговорили остаться на постой. Он быстро подружился с Миланом, теперь они вместе травят байки о войне. Служили они в разных бригадах, но оба закончили войну в Триесте.

Андрей рассказал, что его комбриг собирается увольняться в запас. Решил заняться тем, чему учился. Сам Андрей пока не знает, что будет делать дальше. Думал пойти в народную милицию или вернуться в Крагуевац и попытаться начать жизнь заново. Я вижу, что он — потерянный человек, такой же, как я сама…

В предчувствии моего отъезда Наска решила откопать все оставшиеся вещи, которые вытащила из нашего дома. Где-то на окраине у неё остался ещё один схрон. Она мигом отыскала его. Когда ты только копать успевала, дорогуша?

11 июня 1945г.

Сегодня мы с Андреем строили планы поиска Синиши. Он не стал меня обнадёживать и уверять, что мы наверняка отыщем мальчика. Андрей надеется на удачу, но явно боится подвести меня. Я ведь ему доверилась...

Сегодня Наска вдруг рассказал историю, о которой прежде молчала. Оказывается, она едва не погибла, когда в город нагрянули шиптары. Они стали жечь дома, убивать всех подряд. Народ бежал в ужасе, но Наска не успела скрыться. Схватила мотыгу и приготовилась… С мотыгой — на пулемёт, страшно даже представить.

— Одному хорошо врезала, — сказала она. — А второй успел пырнуть меня ножом. Да так ударил, что ребро сломал.

Мерзавцы не добили Наску. Видимо, посчитали мёртвой. Она с трудом выбралась из-под завалов и пыталась звать на помощь. К её счастью, поблизости оказались четники. Они увезли её и других уцелевших горожан в госпиталь. Они спасли ей жизнь. А потом Наска случайно услышала их разговоры. Её хотели убить за то, что она жена партизана!

Тут Андрей принялся трясти Наску, умоляя вспомнить номер или название полка. И она вспомнила. Полковое знамя — первое, что она увидела перед тем, как снова потерять сознание.

Я была готова расцеловать её! Боже,подружка моя, ты не представляешь, как ты нам помогла! Теперь хотя бы не придётся искать вслепую! Мы легко вычислим полк и отследим его боевой путь! Только так можно выяснить, куда четники уводили беженцев. Наска, прости, что считала тебя клушей! Я и подумать не могла, что ты способна на такое.

— Почему ты сама не ушла в лес? — спросила я.

— Глупой была, — растерянно произнесла она, разводя руками. — Боялась невесть чего. Если бы не страх, может, и отбилась бы от этих собак.

Тут я с ней согласна. Сколько было людей, боявшихся даже помыслить о том, чтобы выстрелить в человека, а перед лицом смерти они теряли всякий страх и били врага, словно обезумевшие! Андрей сказал, что надо бы Наску тоже к медали представить, он бы так и сделал, будь он генералом.

Сегодня уезжаем. Странно, но я плачу, расставаясь с подругой в очередной раз. Надеюсь, увижу её снова. Будь счастлива, Наска! И пусть твои дети никогда больше не узнают, что такое война, голод и смерть. А нам с Андреем нужно учиться жить дальше.

1 июля 1945г.

Через неделю мы едем в Белград на свадьбу Сретена и Марии. Андрей буквально роет носом землю, пытаясь найти хоть какие-то сведения о моём сыне. Каждый вечер он возвращается хмурым и озадаченным. Пока наши поиски не продвинулись ни на шаг.

Зато мы нашли тётю Божену. Как она постарела, Господи! Сухая стала, бледная. Но всё такая же волевая и решительная. Когда мы пришли к ней, она с порога ошарашила меня вопросом:

— За благословением моим пришла?

От смущения я потеряла дар речи. А Божена смотрела на нас с беззлобной усмешкой, словно сразу раскусила нас. Если подумать, то… Да, Андрей надёжный человек. Ему можно доверять, он не бросает слов на ветер и не кормит пустыми обещаниями. Разве не такого мужчину каждая хотела бы видеть своим мужем?

3 июля 1945г.

Сегодня я снова увиделись с Любиянкичем. Он, наконец, получил увольнительную. Теперь он — генерал запаса. Говорит, что повторил путь своего отца. Тому ещё сорока не было, когда его произвели в генералы.

В пятнадцатом году отец Любиянкича спас остатки дивизии от верной смерти — принял на себя обязанность командующего. Отбивался от болгар, пока патроны не кончились. А потом в штыковой скольких перебил! Его дивизия с трудом вырвалась из окружения, долго петляла по горам, пока не нашла путь к своим. Албанская голгофа… как знакомо!

Я сразу вспомнила про Владана, офицера, который спас меня в детстве. Всё никак не могла вспомнить его фамилию, а теперь она сама всплыла в памяти — Тошич! Увы, он погиб. Почему на самом взлёте карьеры его вдруг «попросили» в отставку?

Оказалось, он замешан был в том же скандале, что и генерал Любиянкич. Ходили слухи, что их завербовала советская разведка, и они готовили покушение на Врангеля, если он появится здесь. Правда это или нет, но дыма без огня не бывает — Матье Любиянкич успел в Венгрии повоевать за Белу Куна.

А когда пришли в штаб командования, стали допрашивать и самого генерала, и подчинённых. Офицеры все, как один, признались в подготовке мятежа. Что же, отдавать целый корпус под суд? Вот был бы скандал, и ничем его не скрыть! К тому же в кабинете генерала обнаружилась коммунистическая литература…

Не сносить бы Любиянкичу головы, но его решили по-тихому отправить на пенсию. А заодно и других офицеров, включая Тошича.

— И что же, отец был неправ? — с жаром спрашивал меня Сретен. — Эти собаки потом нас так отблагодарили! Это же они нас кровью умыли… Я таких на месте добивал.

Признаться, я далека от политических страстей. Как была, так и осталась политически безграмотной. Цыган, оказывается, тоже таким был — далёкий от всех идеологий и интриг. А ведь был заместителем командира! Выходит, его прямо на ходу всему учили? Андрей рассказывал, что Цыган зубрил речи и обращения, и у него отлично получались выступления. Громовой голос, актёрские задатки, — ну что ещё нужно хорошему оратору?

Андрей совсем заболтал Сретена. Я не знала, как задать волнующий меня вопрос, но, к счастью, закашлялась. Тут они обо мне вспомнили. Оказывается, Сретен уже знает о наших поисках. Обещал помочь. У него в военной полиции есть кое-какие связи. Что ж, будем ждать. Досадно, что я опять плохо себя чувствую. Может, это от нервов? Да ещё этот гадкий кашель, чтоб его…

4 июля 1945г.

Ночью я проснулась вся в испарине. Может, из-за духоты или из-за чадящей лампы. Андрей клевал носом над кипой бумаг. Сретен помог раздобыть кучу документов. Надо изучить их и вернуть в целости, нам ведь дали всё это под честное слово. Будет обидно, если очередной выстрел будет в «молоко».

Я не решилась тревожить Андрея. Опять чувствую страшную слабость. Не к добру это.

7 июля 1945г.

Мы в Белграде. Завтра погуляем на свадьбе Сретена и Мары. Хоть отвлекусь немного. В последнее время я чувствую, словно между мной и Андреем выросла стена. Он постоянно молчит, и с каждым днём напряжение нарастает. И по дороге в Белград ни слова не проронил. Только уже когда мы добрались, сухо проговорил: «Идём».

Честно говоря, я бы предпочла, чтобы нас кто-нибудь встретил. Страшновато мне в таком огромном городе. Андрей тоже бывал в Белграде лишь несколько раз. При виде огромных улиц и бесконечных толп народа я невольно вжимаю голову в плечи. Дожила!

8 июля 1945г.

В это утро Андрей был на удивление бодр и весел, словно и не было нескольких дней странного молчания. Он разбудил меня с утра и велел собираться как можно скорее. Куда он так торопится? Времени-то до свадьбы полно!

***

Теперь нас встретили. Этого парня я никогда раньше не видела. Роста небольшого, говорит с сильным акцентом. Как оказалось, он мадьяр из Воеводины. Вместо имени назвал нам своё прозвище — Маленький Феликс. Война отняла у него старших брата и сестру. Они молчали под пытками, но не выдали его. Когда-то он воевал в отряде Ражнатовича. Почти всех бойцов перебили, а уцелевшие влились в отряд Любиянкича. Феликс выглядит, как рано постаревший мальчик. И не скажешь, что ему двадцать три.

Мы шли по Белграду, а я не теряла ощущения, что мы попали в какой-то иной мир. Улицы полны народа, и все спешат по делам. Повсюду расчищают руины, строят, местами попадаются даже цветочные клумбы. Удивительное дело! Город оживает, во взглядах людей светится надежда.

***

Феликс много рассказывал о своём боевом пути. Когда-то он подобрал щенка, надрессировал его. На войне пёс Гектор стал ему надёжным боевым товарищем. И погиб, как герой, спасая хозяина. Гектора хоронили под холостые залпы, как солдата.

Трудно представить, что испытал этот юноша. Вот так, через кровь, слёзы, смерть и рождаются настоящие герои.

***

Мы ждём виновников торжества. Собралась целая толпа гостей. Женщины сбились кучкой и весело болтают о своём. Татьяна выглядит, как настоящая франтиха. Всё в зеркальце смотрится, прихорашивается… Да, и не скажешь, что это — партизанка! Ну, совсем ей не место на войне! Если бы я не знала, ни за что не поверила бы, что эта модница — бывший стрелок противотанкового расчёта.

Только походка её выдаёт. Ещё бы — столько лет носить сапожищи! Это всё равно, что утюги на ноги нацепить.

Татьяна оказалась удивительно словоохотливой. Рассказала всё о своей дочери, о муже, о том, как решила уйти к партизанам.

— Я ведь не говорила родителям, что беременна, боялась, что рассердятся. А сестра заметила, всё повторяла — какой у Татьяны живот… Ой, вы не представляете, что потом было! Мама в слёзы, всё о позоре причитала, а Христина вдруг говорит спокойно: «Мама, ну будет тебе трагедию устраивать! Так даже на похоронах не плачут!» Потом Миле убили на войне. И сестру мою тоже… Не уберегла она себя. Тогда я встретилась со связным и попросила проводить меня в отряд. Оставила родителям дочку, и всё. Потом написала, что ушла в лес. Четники время от времени приходили к ним, расспрашивали обо мне. А мама и папа просто смеялись им в лицо. Думали, собаки, мы боимся их! Я от танков не бегала, неужто от этих шакалов побежала бы?

— А кто ночами метался, изводил себя? — вдруг спросила крепко сбитая рослая шатенка с резкими чертами лица.

— Было дело, — согласилась Татьяна.

И замолчала. А та женщина, Цеца, потом нашептала мне, что однажды у Татьяны чуть не случился срыв, и с ней долго беседовал Цыган. Терпеливо объяснял, что надо заставить смолкнуть все семейные чувства, как это сделал он.

Не хотела бы я видеть Татьянин срыв. А Мара… Да разве ж от неё дождёшься поддержки? Она только осыплет насмешками и наряд влепит. Да, кого ни послушаешь — со всеми Мара была резкой и грубой. Придирается по мелочам, унижает. Но она никогда не подвергала подчинённых испытаниям, которых не выдержала бы сама.

Цеца показалась мне крепким орешком. Я чувствую в ней огромную силу, даже оробела, когда она пожала мне руку. Цеца спросила, в какой я бригаде и кем служила. Чёрт, она уже третий человек, который задаёт этот вопрос! Может, зря я свои медали нацепила? Неудобно объяснять женщине, уничтожавшей танки, что я всего лишь связная.

— Дай-ка я тебе порядок на голове наведу, — вдруг говорит она.

Оказывается, у неё здорово получалось делать причёски. Она и мне красиво так красиво уложила волосы! Я прямо сама себя не узнала! Золотые у тебя руки, Цеца!

Она оказалась тёртым калачом. Когда пришла война, её отец увёл всю семью в лес, а дом сжёг, чтобы его не разграбили. Цеца Ковачич была одной из немногих, кто решался спорить с Марой. Другие побаивались её и ненавидели. Но с Цецой Маре пришлось считаться. Она даже назначила её своим ординарцем, а потом заместителем.

Вскоре она заприметила Феликса. Оказывается, они земляки! Цеца вспоминала со смехом его нелепые попытки ухаживаний, и как он краснел при её появлении. Хорошо, что Феликс нас не слышал, он бы точно сквозь землю провалился.

Не знаю, сколько бы мы ещё проболтали, но тут, как гром среди ясного неба, раздалось:

— Ну-ка, девки, бегом марш!

От этого голоса все непроизвольно вскочили и отпрянули назад. Мне тоже не по себе стало.

— Мара, чёрт тебя дери! — воскликнула Цеца. — Только посмей ещё раз так напугать!

Мара рассмеялась в ответ. Выглядела она по-настоящему счастливой. Совсем не похожа на ту угрюмую женщину с карточки, которую я видела в альбоме Андрея.

— Наряд за угрозы старшему по званию! — резко отчеканила Мара.

Тут-то она и приметила меня.

— А вы как здесь? Какая бригада? А звание?

— Простите, я не воевала. Я только связная…

От тона Марии я растерялась. Даже сейчас она продолжала оставаться такой же властной и энергичной, как в отряде. Ростом она меня повыше будет. На фотографиях Мара казалась мужеподобной. А сейчас совсем иная картина — светлое платье, завитые локоны, даже губы накрашены.

— Ну что же вы, связной — тот же солдат, — заверила она, пожимая мне руку. — Мария Кра… Любиянкич.

— Йована Перкович, — смутилась я.

— А вас, наверное, Сретен пригласил?

— Ну… Я с Андреем приехала.

— Понимаю, — лукаво подмигнула Мара и удалилась.

Цеца за ней. Видимо, хочет последние штришки красоты навести. Что ж, у неё это здорово получается!

Я опять осталась наедине с Татьяной. Насколько всё же люди разные! Татьяна остаётся мечтательной и восторженной… Даже Наске до неё далеко.

Мы заговорили о Машке. Она пришла осенью сорок первого. Мара её приняла холодно, сразу стала высмеивать.

— Куда тебе такие лохмы? Гранаты в них вплетать будешь? Клоп какой-то… Ты хоть снаряжение-то унести сможешь? А ручки-то… Рахитом болела? Ну?

— Дайте мне ножницы, — неожиданно ответила Машка.

Без всякого сожаления обрезала себе волосы и потребовала выдать оружие.

— Я бы тебе и рогатки не доверила, — усмехнулась в ответ Мара, но всё же дала винтовку. — Ну, что поделаешь, будем учить!

Мара своих солдат не жаловала, но Машка стала главной мишенью для её издёвок. Дня не проходило без очередных щелчков. Сретен даже назначал Маре наряды за внеуставные отношения, но куда там — никакие взыскания не могли её угомонить!

Истории, конечно, интересные. Можно хоть сейчас садиться за книгу. Кажется, Сретен собирался написать мемуары. Я думаю, Мара ему поможет. Я видела, как она любуется собою в карманном зеркальце, с каким нетерпением ждёт своего жениха. А у меня внутри закипал протест. Так и хотелось крикнуть: «На твоём месте должна быть Машка!».