История Грозновых

Глава 1 Печка или Грознов

Глава I: Печка

Говорят, аннотация к жизни — это не пересказ судьбы, а крючок, на который ловится вечность. Мой крючок заброшен глубоко в новгородские туманы, в те времена, когда память была единственным документом, а слово — крепче гербовой печати.

Я часто думаю о том, где я мог накосячить перед небом. В моих мечтах я видел себя старым дедом, который в окружении внуков распутывает узлы нашей родословной. Но жизнь распорядилась иначе, и теперь мои «побасенки» рискуют остаться тишиной. Поэтому я беру бумагу. Пусть внуки, которых мне не дал Бог, увидят этот мир моими глазами.

Все началось с бабы Тани и её путаных рассказов о деревнях Райцы и Молочково, что стояли в Нижне-Шелонской волости.

Роспись храма Успения Пресвятой Богородицы

Странник

В те «лохматые» годы, когда границы между губерниями были длиннее, а люди — молчаливее, в нашу деревню пришел человек. Пришел он с юга, принеся на сапогах пыль чужих дорог и зной, который никак не вязался с прохладным дыханием Шелони.

Звали его странно — Печка.

Был ли он печником, умевшим усмирять огонь, или просто искал тепла, отогревая застывшую в странствиях душу — теперь не вспомнит никто. Но Печка не прошел мимо. Он остановился в доме, где жила семья по фамилии Грóзнов.

В этом было что-то мистическое. Чужой человек, пришлый, вдруг врос в эту землю, как вековой дуб. Он не просто остался жить — он принял фамилию хозяев как дар или как высшую присягу. Баба Таня вспоминала, что Печка становился страшен, если кто-то пытался назвать его иначе или путал ударение.

— Я — Грóзнов! — отрезал он, и ударение на первый слог падало тяжко, словно удар кузнечного молота.

Он ревностно охранял это имя, будто оно было его единственной настоящей кожей. От него, от этого пришельца с южным говором и северным упорством, и пошел наш род.

Глава 2 Мои прабабушка и прадедушка

Мои прабабушка и прадедушка

Я хорошо помню своих прабабушку и прадедушку.

Прабабушка Акулина была матерью моей бабушки, Татьяны Васильевны Грозновой (в девичестве Архиповой). Читать и писать она не умела. Шутила, что хорошо считать умеет только деньги. Когда её спрашивали, когда она родилась, отвечала: «Акулина — на кривые огурцы». Это день памяти мученицы Акулины Анкирской, который отмечается 26 июня — как раз тогда, когда появляются первые маленькие «кривые» огурчики.

Прожила она сто четыре года. Часто приезжала к нам в гости в город Силламяэ, в Эстонию. Обычно после нас она летела в Воронеж к другой своей дочери на самолёте. Бабушке тогда было больше девяноста годиков, а она летала — вот здоровье было! Царствие ей Небесное.

Прадеда своего, Алексея Грознова, я помню намного лучше. Дед был тот еще интересный человек. Он был отцом моего деда, Ивана Грознова. Человек он был глубоко верующий, очень гордился тем, что был церковным старостой при церкви Успения Пресвятой Богородицы в селе Молочково.

Историческая справка: Церковь Успения Пресвятой Богородицы, построенная примерно в 1815 году, стояла у погоста, обнесенного каменной стеной. В писцовых книгах Шелонской пятины за 1539 г. упоминается «церковь Успения Пречистые с игуменом Корнилием». Это указывает на то, что в XVI веке на месте нынешней церкви, по всей видимости, существовал монастырь. Также в летописи было написано, что метрах в 200 к юго-востоку от церкви, под горою, недалеко от речки Мильца, стоит деревянная крестообразная в плане часовня с колодцем внутри. Это «Часовня-купальня праведного Феодора Ушакова», расположенная на месте, где была явлена почитаемая икона Успения Божией Матери.

Знаю, что прадед учился в церковноприходской школе на Васильевском острове в Санкт-Петербурге. Когда он помогал мне делать уроки, дед учил меня ставить титло над буквой «т» и черточку под «ш» (как в старой кириллице). Не разрешал чертыхаться мне, малолетнему октябренку, а я глупый был — спорил с дедом на тему, есть ли Бог на свете.

Курить он никогда не курил. Помню, приехали мы в очередной отпуск в деревню в гости. Как водится, старшие сели выпить за встречу. Батя расслабился и закурил. Дед молча облизал свою деревянную ложку (алюминиевых он не признавал) — да как треснет сына по лбу! Батя перепугался, начал чесать ушибленное место, а старший в роду гневно пророкотал: «Пацан, мальчишка! Курить, да еще под образами, охальник! У меня семь сыновей было — ни один не курил!» «Пацану» тогда было всего сорок лет, так до конца отпуска и бегал курить за баню.

Курить прадедушка не курил, а выпить был совсем не против. Бабушка Таня, его невестка, вспоминала: бывало, вечеряют они за семейным столом, дед Лёха на хлеб намазывает маргарин (это он делал из экономии), а жена его Мария кушает булочку со сливочным маслом. «Кушай маслице, Машенька, ты же так любишь, а я маргаринчик помажу». Любил он её сильно.

Ели они, как и было положено, из одного чугунка, хлебали строго по старшинству. Чай пили «до полотенец» — это когда пот градом, и надо вытираться рушником; выпивали стаканов по 10–12 каждый. Сахар потребляли только кусковой, колотый специальными щипчиками. Пили «вприглядку» — когда на кончик хлеба кладут кусочек рафинада и, съедая хлеб, постепенно подбираются к сладкому. Или кладут кусочек на середину стола, смотрят на него и пьют пустой чай. Если семья побогаче — пили «вприкуску», макая сахар в чай, налитый в блюдце. Вели задушевные беседы:

— Вот скажи, Мария, в кого наши сыновья такие пьяницы?

— Да в тебя, батька!

— Нет, Маша, я не такой.

— Такой, батька, такой! Тебе рюмку покажи — до Поташкина сзади побежишь!

(Поташкино — соседняя деревня в пяти километрах от Молочково).

Приезжая в гости в Силламяэ, дед любил ходить с внуком Мишей в пивную, прозванную в народе «У бабы Дуси». Дед выглядел колоритно: тулуп, борода по пояс, цепочка от карманных часов на животе, валенки с галошами. Входя в буфет, крестился (якобы в красный угол) и громогласно здоровался: «Привет честной компании!» Подвыпившие мужики одобрительно гудели в ответ, каждый пытался угостить деда. Тот снисходительно принимал подношение, отвечая на увещевания внука: «Миша, внучок, не шуми. Посмотри, как мужчины уважение дедушке оказывают».

В те годы в Силламяэ была сильная хоккейная команда, и мы не пропускали ни одной игры. Мужики часто грелись под трибуной «народным способом». В тот раз дед Лёха пошёл с нами посмотреть, что за игра такая. Старейшина рода несколько минут удивленно смотрел за игроками, а потом начал хохотать.

— Деда, ты чего смеешься?

— Смотри, внучок, сколько глупых мужиков бегает по льду!

— Почему глупых?

— Да чего они за одним пятачком гоняются? Взяли бы чурочку, да напилили бы каждому штук по десять...

Прожил он долгую, трудную жизнь. Пережил всех своих сыновей, Октябрьский переворот, Первую мировую, Гражданскую, Великую Отечественную, голод и разруху. Но на жизнь никогда не жаловался — оптимистом был дед.

Глава 3 Семейные хроники: От колхозного строя до Силламяэ

Семейные хроники: От колхозного строя до Силламяэ

Колхозный строй фактически повторял крепостничество: каждый крестьянин был привязан к земле. Без паспорта уехать из деревни можно было лишь с разрешения председателя и только по серьезному поводу. Вместо документов выдавали временную справку, по которой невозможно было официально устроиться на работу или прописаться на новом месте.Мой прадед родился еще в XIX веке, а в 40-х годах двадцатого вышел на пенсию. Перестав быть колхозником, он стал свободным человеком и переехал к детям в Калининград.Справка из баниЗима в деревне — время затишья. Баба Таня уговорила председателя отпустить её навестить тестя в город на берегу Балтийского моря. Там, по своей временной колхозной бумажке, бабуля устроилась уборщицей в городские бани. Работала она на совесть, и в благодарность директор бани выдала ей новую справку — о том, что Татьяна Васильевна работает в Калининграде. С этой «филькиной грамотой» они превратились из колхозников в «городской пролетариат» и перебрались в Силламяэ к бабушкиному брату — деду Васе Архипову. В Советском Союзе везде не хватало рабочих рук, поэтому Татьяну Васильевну приняли на работу даже с такой сомнительной бумажкой: все всё понимали.Калининградские зарисовкиОтец в Калининграде устроился монтером. В те времена были популярны радиоточки — розетки для репродукторов. Штука простая и удобная, вот папа и прокладывал для этих «гаджетов» провода. Организация была огромной, у них даже была своя футбольная команда, игравшая на городском первенстве.Татьяна Васильевна, как настоящая мать, пошла болеть за сына. Вход на стадион был платным, но тратить деньги на пустяки было не в её правилах. Она ловко пристроилась к толпе болельщиков и дошла до ворот.— Тетка, ты куда? Билет давай! — строго окликнул её контролер.— Куды, куды... — включила она «дурочку».— Да пусти ты её, видишь — деревня, — вмешался другой страж.Пройдя на трибуны, мать футболиста обернулась и бросила через плечо:— Дура не дура, а бесплатно прошла!Был и другой случай. Модным аксессуаром тогда считались часы «Победа» — первые «народные» часы, выпускавшиеся с 1946 года. За ними отец с бабушкой отправились на рынок (в магазинах был дефицит). До этого с аванса папе уже купили модную кепку-восьмиклинку, а к образу не хватало еще брюк-клеш. В их низ зашивали свинец, чтобы при ходьбе штанины «штормило» — это считалось высшим шиком. Часы купили с получки, но радость была недолгой: уже в трамвае по дороге домой «Победа» остановилась.Дед Коля и атомный проектМой дед по материнской линии, Николай Михайлович Назаров, прошел войну сапером. До войны он был председателем колхоза в Псковской области, дома его ждали жена Мария и двое детей. Победу он встретил в Чехословакии. Человек мудрый, он не поехал сразу в разоренную деревню, а завербовался столяром на стройку в эстонский Силламяэ. Там бывший шведский завод перестраивали под производство ядерного топлива. Приоритет у стройки был высочайший — и в снабжении, и в людях.

Мама Валентина и бабушка Татьяна

Отработив полгода, дед Коля получил документ: он имел право завербовать 12 человек, а местные власти обязаны были ему содействовать под угрозой ареста за саботаж. Когда Николай вернулся в родную деревню Гром, радовались все. Пришел и новый председатель. После тостов он пригласил Николая в контору:— Завтра выходи на работу, дам тебе бригаду баб — мужиков-то нет.— Ты, Егорыч, не спеши, — спокойно ответил дед. — Дай мне паспорт жены и справки на детей. Через три дня мы уезжаем на стройку.Председатель начал было кричать, но дед положил на стол ту самую бумагу:— Ты почитай сначала. Не дашь паспорт Марии — двенадцать человек из колхоза уведу. Люди спят и видят, как отсюда сбежать. А ты поедешь лес валить.Так в 1946 году семья мамы оказалась в Силламяэ.Оккупация и сахар из оврагаОба моих родителя пережили оккупацию. Папа вспоминал, что у них в избе в деревне Райцы на постое жил 19-летний немецкий солдатик. По ночам он плакал и звал маму, а когда получал посылки из дома — всегда угощал маленького Мишу конфетами и яблоками.Но в целом было страшно. Днем грабили немцы, ночью приходили партизаны — если не дашь еды, сожгут дом. Когда немцы в очередной раз забирали последнее, бабушка Таня в отчаянии бросилась к офицеру:— Господин офицер, оставьте хоть что-нибудь, у меня пятеро детей! (На самом деле сын был один).Офицер в хорошем настроении решил пошутить:— Если утащишь этот мешок из оврага наверх по грязи — он твой.Бабушка вцепилась в самый большой мешок и, скользя по осенней жиже, падая и поднимаясь, затащила его наверх. Там оказался сахар. Этим сахаром, разведенным в кипятке, они и спасались всю зиму.ПамятьОтец так и не освоил дроби — война не дала учиться, он окончил всего 6 классов. Писали тогда на газетах вместо тетрадей. Из детства он помнил только собаку Боню и травлю со стороны детей полицаев. Когда немцы ушли, полицаи быстро «перекрасились», но папу продолжали задирать за то, что его отец был в Красной Армии.От бабушки нам достался крест. Во время артобстрела жители бежали в лес через кладбище, мимо церкви. От взрыва крест сорвался с ворот и упал бабушке прямо в руки. Так он и остался в семье как оберег.А мама вспоминала, как их колонну гнали в Германию. На привале к детям подошел офицер в черной форме. Он отпустил всех подружек, а маму оставил — достал циркули и начал замерять череп. После каких-то подсчетов отпустил. Глядя на ее детские фото, понимаешь, почему он выбрал именно её для своих «антропологических» замеров — истинно арийский типаж.Последнее мамино воспоминание о той дороге: вокзал, мама дает ей монетки на сдобную булочку. Беспризорник пытается вырвать лакомство из рук маленькой Вали, но она, перепуганная, вцепилась в сдобу и не отдала. Эту булочку она помнила всю жизнь.

Глава 4 Две коровы — кулаки

Две коровы — кулаки

В общинной системе земля делилась «по душам» (обычно только на лиц мужского пола). Чем больше в семье было мужчин («работников»), тем больше земли получал двор. Это стимулировало стремление к многодетности.

В семье бабушки Тани было 18 человек. В те времена это было традиционно и экономически обусловлено: за скотиной ходить, сено косить, пашню пахать, дрова колоть и Бог знает что ещё делать. Вспомните потешку про Сороку-белобоку: «Этому дала, этому дала...» — и это только чтобы кашу сварить! А ведь были ещё скотина, огород, сенокос, дрова, ремонт крыши. Такой большой семье было легче выжить. Батраков не держали — своих работников хватало. Работали с утра и до позднего вечера, зато были сыты и одеты, что по тем временам значило немало. Сытно есть тогда было — как сейчас иметь джип или дорогой айфон.

Держать батраков и не кормить их мясом считалось таким позором, что хозяину лучше было самому остаться голодным. Были и свои «понты»: дома могли есть лук с солью и запивать водой, но на людях делали вид, что семья наелась мяса или сала. Была и другая «фишка»: по осени возили продукты на продажу в город Сольцы, и чтобы показать, что съездили удачно, разыгрывали комедию. Когда дорога начинала спускаться вниз, отец командовал: «Ванька, ссы с телеги! Пусть думают, что мы пьяные».

Было трудно, но жили привычно, как поколения до них. Но пришла беда: Первая мировая, затем Октябрьский переворот и самое страшное для простого селянина — коллективизация.

Бабушка Татьяна Васильевна Архипова вспоминала это так: её отец каким-то чудом был большевиком. История умалчивает, как его туда занесло, но мне кажется, это был ход, чтобы легче было выжить. Как-то дед Василий пришёл с очередного собрания:

— Ну что, Акулина, завтра пойдём корову продавать.

Что тут началось! Такого скандала дочка Таня не помнила. Корова в те времена была кормилицей: молоко, сметана, масло, творог — и так каждый день на 18 человек. У них в семье было аж две коровы, а тут — продать!

— Ну, не хочешь продавать — через неделю так отдашь, — отрезал дед.

Его слова сбылись: газета «Правда» принесла известие, что началась коллективизация и всех надо раскулачивать. Началось с коров: как это — две коровы на одну семью? Кулаки! Сами себя кормили, батраков не держали, а ещё — о ужас! — у них был железный плуг, который они давали соседям в долг. Точно эксплуататоры. Саму семью не тронули — наверное, потому что дед был «при партии», но крепкое хозяйство разорили.

С маминой стороны я знаю мало. У деда Николая Назарова был родной брат. Когда мы приезжали в гости в деревню Стехново Новоржевского района Псковской области, они всё спорили, какая фамилия правильная: Ершов или Назаров. У родных братьев были разные фамилии (у меня и сейчас есть троюродный брат в Питере, так он — Ершов). У того деда была проблема: в молодости ногу поцарапал ржавым гвоздем, так она всю жизнь у него гнила.

Я спрашивал:

— Дедушка, а почему у вас телевизора нет?

— А зачем он?

— Кино смотреть.

— Кино я видел. В 1927 году видел на белой тряпке, как мужики бегали.

Уже после перестройки мой дядя Петр Назаров рассказал, что помнил, как у его деда на кухне висела карта. На ней были отмечены земли, принадлежавшие нашей семье. С его слов, это было не меньше четверти всего Новоржевского района.

Глава 5 Как я воспитывал старейшину района, или Метод сожженной картошки

Пока по телевизору рассуждают о «молодёжной политике» и новых патрулях в парках Таллина, я смотрю на это с ностальгией. Потому что один из тех, кто эти патрули сейчас расставляет — мой сын Никита. И я хорошо помню, как закладывался этот фундамент.

Я пожарный. Полжизни в дыму и огне. Жена тоже вечно на работе. Воспитывать «по учебникам» было некогда, поэтому в ход шёл здравый смысл и суровая реальность.

Метод грязных стен.

В два года я просто выдал мелкому ложку и тарелку:

— Ешь сам.

Кухню потом отмывали всей семьёй: стены были в каше, пол — в пюре. Но в три года пацан ел сам, как взрослый. Самостоятельность у него появилась раньше, чем внятная речь.

Урок сожженной картошки.

В семь лет сын закапризничал: «это не хочу, то не буду». Я молча выдал ему нож, сковородку и пару картошин.

— Вперёд. Плита там.

Он кромсал этот картофель полчаса, в итоге кое-как пожарил то, что смог на ломать. Провонял всю кухню дымом, поковырялся в тарелке есть не стал. Зато с того дня вопрос «вкусно или нет» закрылся навсегда. Что дали — то и съел.

Борщ против системы.

Помню родительское собрание в школе. Сидит очередная «яжемать», слова никому не даёт вставить, жалуется: «Ах, моей дочери уже 14, она вермишель сварить может, но не хочет! И подмести пол её не допросишься!».

Я сидел и молчал. Мой Никита в 9 лет уже варил борщ, пока я был на смене. Просто потому, что в нашей семье это было нормально — отвечать за себя и за тех, кто рядом.

Таллинский «караван»

Девяностые. День получки. Наш семейный ритуал: поход на оптовый склад.

Картина маслом: впереди едет младший, Данил, на трёхколёсном велосипеде, а за ним мы с Никитой тащим тяжеленные сумки с запасом продуктов на месяц. Эта привычка — про общее дело. Про понимание того, что семья — это команда, где у каждого своя ноша по силам.

Итог

Вечером мы всегда пили чай. Это был «Никитин час»: он каждый вечер рассказывал сказки о котиках и волках, о тёмном лесе, а мы с Мариной просто слушали. Так что навык выступать на публику и держать внимание у него с детства.

Сегодня он — старейшина центрального района Таллина. Он умеет давать интервью, строить системы и брать на себя ответственность. А я до сих пор уверен: кроссворды в первом классе (которые ему давали, чтобы не мешал уроку, так как когда он пошел в школу уже умел читать, писать и знал таблицу умножения) и тот сожженный в семь лет ужин дали ему больше, чем любые курсы лидерства.

Жизнь — это не пересказ чужих текстов. Это то, как ты держишь спину, когда тебе страшно, и как берешь на себя управление, когда другим пасуют.

P.S. Сейчас пишу книги о тех временах: об армии, о пожарных буднях, о моих «университетах». В сети их за полтора месяца прочитали уже более 300 тысяч человек. Видимо, соскучились люди по историям без глянца.

Ссылка на сайт, где можно прочитать мои книги:

https://author.today/u/pavelgroznov/works/edit

Глава 6 Эстонское упрямство: два сердца и одна граната

У эстонцев есть ёмкое самоопределение — «eestlase jonn». Это не просто каприз, а тот самый «железобетонный» норов, который помог народу выжить на ледяных ветрах и скудных камнях Балтики. Сами эстонцы шутят: «У нас два сердца: одно из камня, а другое — из чистого упрямства».

Для хуторянина его земля и хозяйство — неприкосновенная святыня. И никакие законы, тем более если власть вокруг кажется «чужой», здесь не действуют.

Вспомнился рассказ бати. В 60-х годах прошлого века они с напарником поехали в командировку на остров Сааремаа. Остров, тишина, редкие хутора. Проезжая мимо одного, загляделись: через забор свешивались ветки яблони с огромными, наливными красными плодами. Сорт — загляденье.

Мужики решили попробовать — остановились, подошли к дереву. В ту же секунду на крыльцо молча вышел хозяин и, не говоря ни слова, выстрелил в их сторону из ружья. А когда перепуганные «гости» на первой космической рванули к машине, вдогонку им полетела граната. Видимо, эхо войны на островах затихало гораздо медленнее, чем в официальных отчетах.

Своё яблоко на Сааремаа стоит дорого.

Другие истории читайте здесь:

https://author.today/u/pavelgroznov/works/