Исповедь крестоносца

Глава 1

=1=

Прага… Здесь воздух вдыхался по-иному, особый запах ветра, особая золотистость солнечных лучей. Рынок шумел, кто-то нес товар, кто-то торговался, кто-то просто гулял, как я, ловя фразы прохожих и пополняя память новыми слухами.

– Их всех перебили… – услышал я и остановился.

Какой-то нескладный, прыщавый парень, рассказывал зеленщику, развесившему уши и жаждущему страстных историй – пусть вранье, пусть слухи, но зато интересно, а если рассказывать любопытным прохожим, то они обязательно остановятся и, может быть, что-нибудь купят.

– …одних пленных, - продолжал юноша, – сарацины перерезали, как баранов, других ради забавы выставляли вместо мишеней и расстреливали. Оставшихся продали в рабство или раздарили, словно животных.

Я вспомнил Эвелин, ее манеру держаться в седле, гордую осанку. Какая судьба постигла ее? Хотелось подбежать к этому парню, хорошенько встряхнуть его костлявое тело и выпытать, видел ли кто-нибудь там, в битве у Эскенеборго, девушку в латах… но не сделал и шага. Откуда ему знать, услышавшему из десятых уст историю о гибели войска Готфрида Остготтского, о какой-то там девушке?

К горлу подкатил комок, пальцы мелко задрожали. Не хотел вспоминать Эскенеборго, но не мог забыть. Как не мог забыть Эвелин. Кто она для меня, любил ли я ее? Не знаю... Правильно ли сделал, что бежал с захваченной турками крепости? Вновь, как час назад, как день назад, как всегда всю мою жизнь, на лице появилась горькая усмешка. Предатель ли я? Не хотелось верить, не хотелось об этом думать. Но никто не знал. Только я. Только Бог.

Чувствовал – больше не вынести такой душевной боли, не удержать в себе, она рвалась, грызла изнутри. Я направился в церковь. Сначала медленным шагом, думая, пойти или нет, потом быстрее, в итоге же побежал, как к спасению, к единственному выходу, единственной возможности снять с души тяжесть, которую невмоготу больше носить.

Вот тяжелые деревянные двери, на них – резное распятие. Я дернул ручку. Внутри полумрак, пустота и тишина, как в склепе. Под расписным сводом алтаря стоял дубовый аналой с Библией, над ним – огромный крест с Иисусом в терновом венце. Я вдохнул прохладный воздух святого места, и на душе стало немного легче.

– Сын мой… – ко мне шел священник.

Я склонил голову и прошептал:

– Отче, я хочу покаяться. На мне великий грех.

Наверное, уста мои произнесли это с особой тяжестью, так как лицо священника побледнело, уголок рта чуть дернулся, но он невозмутимо ответил:

– Я отпущу тебе грехи, сын мой. Пойдем.

Я вошел в крохотную исповедальню и начал рассказ. Сначала слова произносились с трудом, а вскоре полились сами собой, ибо хотелось поскорее открыться, покаяться, поделиться тяжким грузом… я говорил, и мне становилось все легче и легче. А святой отец увещевал ничего не скрывать, рассказывать все до мелочей, вспомнить, может, еще в чем-то согрешил. Я вспоминал, и каялся…

=2=

– Не смотря на молодость, я побывал во многих городах. А знаете ли вы, святой отец, что такое путешествия в наше время? Хлеб – едва ли не на вес золота, его критически не доставало людям. А я мотался по городам лишь ради того, чтобы с грустью посмотреть на их нищету и позавидовать богатству. Если выпадал случай немного подзаработать, не отказывался – чрезмерная горделивость тут лишь себе во вред, деньги никогда нелишни. В шестнадцать я впервые понял, что сидеть на одном месте и вести скучное хозяйство, дабы заработать на пропитание и на кое-какую одежонку, отнюдь не для меня.

Первое свое путешествие помню, как сегодняшний день. Мой покойный отец добывал на пропитание тем, что держал маленькую лавочку. Чем он торговал? Да всем понемногу: веревки, сукно, ножи, киноварь, передники для работы. Иногда лавка превращалась в кладовую старьевщика, но, пожалуйста, не представляйте себе груды никому ненужного хлама и рванья – отец брал вещи с рук, если они имели действительную ценность; как правило, такие вещи долго не залеживались. Например, однажды он принес бронзовую шкатулку изумительной работы, сказал, что обменял ее на что-то, не упомню на что именно…

Вскоре пришло время, и остался я один – батюшка умер, мать же перенеслась в рай на пять лет раньше него. И в одно унылое, мокрое утро я отправился с купеческим караваном на поиски самого себя. Предварительно купив у старого скряги-кузнеца самый дешевый меч. Эта жадная крыса заломила такую цену, что я едва не присел на месте, а торговаться он напрочь отказался. Плюнув на все, я швырнул ему деньги и забрал товар.

Так начались мои скитания.

Когда турки отняли у христиан священный Иерусалим, казалось, будто весь мир обезумел. Папа Урбан II призвал всех христиан к возмездию, помешать «поганым» разорять империю, сказал о богатых трофеях, что можно добыть на чужой земле, об отпущении грехов каждому, кто идет туда, в случае кончины.

Я решил присоединиться к одному из войск. Хотя, имея меч, ни разу в жизни не бился по-настоящему. Так, разок припугнул какого-то проходимца и грубияна да пару лет назад пришлось отмахиваться от нескольких грабителей – исход передряги мог оказаться для меня весьма плачевным, если бы тем путем не проезжал известный рыцарь Готфрид Остготтский.

Решение идти в Иерусалим созрело в тот момент, когда я услышал рассказ одного из паломников. Он описывал богатство восточных земель: дворцы, расписанные золотом и драгоценными каменьями, жителей, одетых шелка, незнающих недостатка в свежем мясе, молодом вине, сладких, сочных фруктах – и Палестина мне представлялась раем на земле. В том нет ничего удивительного. Ведь у нас царил голод, каждые несколько лет погибал весь урожай. Повсюду витало ядовитое дыхание болезней. С быстротой ветра распространялся слух, что настигла всех кара Господня, за то, что отдали на поругание неверным Христианские святыни. Этим и объяснялось рвение католиков вернуть Иерусалим. Общий порыв разделил и я.

Однажды, выйдя из ворот города Майнц и даже еще не решив, в какие края направиться, я заметил множество людей – рыцарей и крестьян. Они двигались мне навстречу, наверняка думая остановиться в городе, который я только что покинул. В войске насчитывалось не меньше сотни грозно вооруженных рыцарей и около трех тысяч превосходно приготовленных к войне простолюдинов. Впереди ехал богато одетый рыцарь. Доспехи его были оторочены соболиным мехом, синий плащ с крестом золотого цвета развивался на ветру, на щите красовался серебряный грифон, хищно приоткрывший клюв и выпустивший когти.

Неплохая возможность попасть в Иерусалим, подумалось мне. Только надо серьезно отнестись к этому делу и быть более тонким в общении. Я ускорил шаг, намереваясь обойти войско сзади и обратиться к самому последнему из воинов. Однако что-то меня привлекло в предводителе. Я внимательнее вгляделся в его суровое лицо. И узнал!.. Узнал в нем спасшего когда-то мне жизнь Готфрида Остготтского! Тогда я, совсем потеряв голову от радости и забыв о невидимой пропасти, разделявшей нас и именуемой происхождением, напрямик зашагал к нему…

– Сеньор, – начал я, – прошу простить за дерзкое беспокойство...

– Пошел отсюда, болван! – один из окружения Готфрида огрел меня кнутом и хотел поддать еще, да только я во время отбежал в сторону от дороги.

– Но, может, доблестный рыцарь найдет немного времени…

– Я тебе сейчас найду время! - проорал тот же человек, который так бескорыстно раздавал удары, по крайней мере, мне они достались именно так, - Прочь с дороги, ублюдок! Иначе я вышибу твои куриные мозги!

Про куриные мозги он сказал сущую правду, но вот про ублюдка – это он зря. Родители зачали меня, находясь в законном браке.

«Что же делать? – с горестью подумал я, - Оруженосец ни за что не подпустит к своему господину. А тот и не смотрит в мою сторону. По дороге таких ротозеев, как я, целые толпы. Что же делать?»

Я поплелся вдоль дороги, идя шаг в шаг с отрядом. И вдруг:

– Эй, парень! – меня окликнули, – Иди сюда.

Звал тот самый человек, щедро и от души раздававший плеть. Не сбавляя шага, я посмотрел на него. Здоровый мужчина, лет тридцати от роду, с огромными плечами, с широченной, как стена, грудью – все в нем кричало: я воин!

Пусть и опасался нового удара плетью, я все же подошел:

– К вашим услугам, сеньор.

– Сеньор хочет говорить с тобой.

– Приветствую вас, почтенный рыцарь! – пятясь по дороге, я поклонился лошади Готфрида, - Прошу простить меня за дерзость…

Его пронизывающий взгляд прервал меня, я же склонил голову так низко, насколько мог. Но рыцарь отчего-то рассмеялся. Наверное, мое виноватое выражение лица показалось ему забавным.

– Прощаю, – ответил Готфрид, – Чего же ты хочешь?

– Узнали ли вы меня?

Готфрид Остготтский некоторое время сосредоточенно всматривался в мое лицо.

– Нет… И кто же ты?

– Ричард. Два года назад, весной, вы спасли меня – отпугнув разбойников, напавших на меня по дороге в Париж.

– Ну и что? – улыбаясь, спросил рыцарь.

Я понял, что он поддерживал разговор только ради забавы, чтобы развеять дорожную скуку.

– Могу ли я просить вас… я прошу разрешить… стать вашим оруженосцем.

Он неожиданно хлопнул меня по плечу – я находился совсем близко, идя бок о бок с его лошадью – и так громко захохотал, что некоторые рыцари, чьи роды стояли ниже на ступень этих сложных родовых лестниц, на которых ступени то пересекаются, то сливаются (лишь Богу известно, что с ними там происходит)… рыцари стали догонять нас и с любопытством слушать разговор, завязавшийся между орлом и воробьем.

– Хорошо, ты будешь им, если сумеешь в кулачном бою победить моего оруженосца. Ну, как?

– С радостью, сеньор!

Если честно, то радости не ощущалось. Я уже познакомился с его оруженосцем – им был тот самый человек, ударивший меня плетью. Громила с пудовыми кулаками, способный одним ударом вгонять гвозди в дубовый стол. Кто с таким справится? Ну, ничего, самое главное – верить в успех и идти до конца, тогда все должно получиться.

Итак, я вернулся в Майнц.

Подойдя вплотную к городским стенам, рыцарь отдал приказ разбивать лагерь, предварительно предупредив, что простоят они несколько дней.

Готфрид Остготтский остановился в трактире «Мороз и пламя», а я – при нем. Всю ночь он с несколькими рыцарями шумно гулял. Тогда как я, скромно отужинав вареными бобами, сразу же лег спать в углу на лавке, положив под голову свой дорожный мешок.

Вопреки ожиданиям, заснуть удалось не сразу. Мешал громкий смех, визг служанок, которых благородные рыцари щипали за мягкие места и стук тяжелых глиняных кружек о крышки массивных столов, до блеска истертых локтями любителей крепких вин, жирных поросят и слухов.

Безоружный бой завтра на базарной площади я ждал с беспокойством и страхом.

Что завтра случится?

Ох, и наподдает же он мне!

Только я смежил веки, почувствовав усталость от размышлений о грядущем дне, как начался дождь. Его первые капли глухо застучали по карнизу и слюдяному оконцу.

Целой ночи небу не хватило, чтобы выплакаться. Ну и пусть себе льет. Я с радостью буду драться в любое ненастье. Нет, не оттого, что так страстно хочется мордобоя, просто-напросто состязание, если оно состоится, давало мне шанс, какой выпадает раз в жизни.

Утром я наспех перекусил, чем пришлось, и, не дожидаясь рыцаря, отправился на базарную площадь – оглядеть место боя.

Там собралось на удивление много народа. Не было никакой торговли. Никто не пытался прятаться от дождя, который, казалось, только радовался возможности вылиться на людские головы.

– А почему?.. Почему так много народа? – спрашивали только что подошедшие, - Почему нет торговли?

Им со смехом отвечали:

– Один чудак бросил вызов оруженосцу Готфрида Остготтского.

– Да ну?!

– Вот тебе и ну! Да еще обозвал его индюком!

В толпе раздался смех.

– Точно! Так оно и было! – еще больше распалялся рассказчик, - Я даже слышал, как этот тип кричал во всю глотку, что оруженосец только перепелок жрать мастак да девок на сене валять…

Слухи, слухи… Иногда в них нет и доли правды.

А зеваки все валили и валили. Моросил серый, словно свинец, дождь, стараясь отмыть землю и не подозревая о том, что лишь еще больше разводит грязь.

Шальная мысль заразила меня: «Зачем попусту мокнуть в ожидании? Когда еще благороднейший рыцарь изволит приехать сюда? А пока можно заработать!»

Я, расталкивая столпившихся, буквально продрался сквозь густой человеческий лес и, под чью-то негодующую ругань и добавленный к ней пинок, выкатился на пятачок пустого пространства. Сотни глаз в ту же секунду уставились на меня.

– А ну! – крикнул я, – Кто хочет увидеть состязание – кидай по монете!

– А ты кто такой? – спросил кто-то.

– Тот самый, который будет драться с Жаком!

– Зачем тебе деньги? – спросил какой-то умник из толпы, – Тебя же сегодня прикончат!

– Еще посмотрим! Я жениться хочу. Давайте, сколько не жалко! Иначе домой пойду!

Никто не захотел, чтобы последние слова сбылись, и вскоре у меня набралось целых два кошеля меди.

А дождь лил и, казалось, не кончится никогда. Чей-то кулак взметнулся вверх и погрозил темно-лиловым тучам. Но стоило приехать на площадь рыцарю – о плачущем небе все забыли. Что зевакам дождь, когда тут происходит такое веселье!

Мой противник Жак, раздевшись до пояса, отдал мокрую одежду крестьянину из их отряда. Я, позабыв о скромности, тоже протянул свое мокрое тряпье, и оно исчезло в кожаном мешке вслед за одеждой оруженосца.

Большие голубые глаза Жака казались всегда задумчивыми, лицо можно было бы назвать красивым, если бы не перебитый нос и глубокий шрам на подбородке – несомненно, от вражеского меча.

Жак был выше на целую голову, силен, как бык, а в бою на кулаках – тут его тело говорило само за себя. Что я мог ему противопоставить? Ловкость!

Готфрид с чуть заметной улыбкой подозвал оруженосца и стал что-то говорить.

Я топтался на месте, словно гончар, месивший глину.

И вот, Жак встал напротив, подмигнул и со спокойным видом скрестил руки на груди.

– Начинайте! – крикнул Готфрид.

Люди уставились так, словно не видели на свете ничего интереснее драки.

Я начал ходить вокруг Жака. Он, как изваяние, стоял под дождем и даже не смотрел на меня. Тогда я остановился позади него.

Куда же ударить? В затылок! Действительно, зачем долго мучаться?

Прыжок с занесенным над головой кулаком. Жак, каким-то пространным образом почувствовав мои намерения, резко обернулся, когда я еще находился в воздухе, и мягко толкнул рукой в грудь. Ухнув, я повалился в грязь.

Толпа захохотала, кто-то даже захлопал.

– Ах, так! – мой разъяренный возглас предшествовал новой атаке: крепко сжатый кулак метнулся в лицо оруженосцу, но тот плавно уклонился в сторону и снова толкнул. На этот раз я не упал, а просто проехался по жиже, как по скользкому льду.

Громила явно потешался. А я был просто взбешен. Умелый воин, не видящий во мне достойного противника! И эта несчастная толпа, что наблюдает раскрыв рты! Какой глупец сказал, что лучшее средство защиты – нападение? Почему же ничего не выходит? Нет, сегодня это правило не оправдало себя. Что же теперь? Нужно каким-то образом заставить его напасть! Как? Разозлить? Точно! Но чем же его вывести из себя?

Порыскав вокруг глазами, я заметил овощную лавку, стоявшую рядом, и метнулся к ней. Сей же миг в руках оказалось два небольших кочана капусты. Жак, недоумевая, зачем мне вдруг стала необходима капуста, вопросительно смотрел, скрестив на груди руки.

– Лови! – Крикнул я, подбегая, и швырнул один вилок. Мой противник пригнулся, капуста пролетела над его головой; вторая, метко брошенная, не знаю даже, как получилось, ударила ему прямо в лицо, когда он выпрямился.

Люди вновь громко засмеялись. Я громко захохотал, специально, чтобы разозлить Жака. И на счастье или на беду, задел самолюбие этого гиганта.

Бешено зарычав, он рванулся вперед. Я скануд поближе к лавке зеленщика, думая при не удачном раскладе воспользоваться ею, как укрытием. И в самый момент, когда разъяренный боец намеревался схватить меня, я повалился ничком в жирную грязь. Он нагнулся, размахивая руками. но не достал, а через несколько мгновений толпа разразилась смехом, захлопала, кто-то стал свистеть…

В момент гнева все внимание Жака было приковано ко мне, и он поздно заметил, что несется прямо на лавку. С громкой руганью перелетел через прилавок, сгребая за собою лежавшие на нем овощи и опрокидывая стоявшие друг на друге ящики. Всё, что приготовил зеленщик на продажу, посыпалось на Жака, оказавшегося в итоге зарытым в куче овощей. Когда оруженосец, чертыхаясь, вылез, на ушах его висели зеленые веточки, в длинных черных волосах запутались листья, и сам он походил в эту минуту на лесного духа, выгнанного из чащи. Громко ругаясь, он стряхивал с себя зелень, но стоило взглянуть в мою сторону, бешенство его тут же угасло, и он, к моему вящему удивлению… улыбнулся.

Позже, когда я спросил, зачем, Жак ответил:

– Когда выбрался из кучи, я был до ужаса взбешен, но стоило увидеть тебя, тут же вся злоба пропала. Ты – весь в грязи, лица не видно, стоишь с таким важным видом, уперев руки в бока, и взираешь на меня, как на поверженного тобой, героем, непобедимого вепря.

На фыркающей и гарцующей лошади подъехал сеньор Остготтский.

– Однако ты оказался шустрым парнем. На этом закончим наше состязание. Чего ты хочешь?

– Мой сеньор. - Я понял, что был слишком наивен, думая, получить место оруженосца. Может, холодный дождь повернул мысли в русло реальности. - Прошу разрешить примкнуть к вашему войску. Пойти с вами в Иерусалим.

– Тебя соблазнили рассказы о прекрасном крае, да? – рассмеялся рыцарь.

Я не ответил, опустил взгляд в грязь под ногами.

– Можешь считать, что ты зачислен. Эй, Джон! – на зов подошел один из воинов, - Одень парня и разъясни, что к чему. Ступай, Ричард. Не робей, в моей армии нет трусов! - Он хлопнул меня по плечу и пришпорил своего скакуна.

Вот так я оказался под началом Готфрида Остготтского, попал на войну с неверными, и мои мирные путешествия превратились в военный поход.

=3=

Мы стояли чуть дальше полета стрелы – на случай, если турки надумают стрелять.

– Мне нужно пять человек для сопровождения! – выкрикнул Готфрид Остготтский, чтобы все войско слышало, - Я сам пойду говорить с нехристями. Этот городок еще до заката будет наш!

«Не слишком ли он самоуверен?» – подумалось мне.

Эскенеборго – суровая каменная твердыня. На подступах к ее высоким, в шесть человеческих ростов, стенам насыпаны валы. Перед огромными деревянными воротами турки вырыли широкую яму и заполнили ее грязной водой. Воображение уже рисовало предстоящую схватку…

Желающих оказалось великое множество, люди гомонили, тянули руки, каждому казалось, что быть послом самого Господа великая честь. Я тоже не думал иначе, однако не кричал и не тянул рук. Мне повезло случайно встать рядом с Готфридом, так что просто коснулся его и тихо сказал:

– Я пойду!

Он посмотрел:

– Ричард? Да, ты, парень, и… – предводитель стал оглядывать воинство, большая часть которого, почему-то, глядела не на него, а на меня – кто-то с завистью, некоторые со злобой.

Наконец, набралось пять человек, не считая самого Готфрида. Нам выдали щиты – ко мне подошла девушка и протянула деревянный круг, обитый тонкими железными пластинами; ветер играли ее иссиня-черными, цыганскими локонами, а яркое сарацинское небо тонуло в ее больших, темно-синих глазах. Я некоторое время смотрел в эти глаза, и мы пару мгновений улыбались друг другу.

Готфрид Остготтский велел оставить оружие. Послы, вооруженные до зубов, выглядели бы, по меньшей мере, подозрительно.

Прикрывая грудь щитами, мы встали под стены, на которых уже находились жители и малая горсточка воинов, испуганно смотревшие то на нас, то на великое воинство за нашими спинами.

– Чего вы хотите? – крикнул один старый турок на ужасно ломаном немецком.

Отвечал Готфрид:

– Вы отняли у нас Святую землю! Обесчестили ее! Мы идем забрать назад принадлежащее нам!

– Но это не Иерусалим! – обеспокоено выкрикнул со стены старик.

– Мы знаем. Но за содеянное вы все понесете кару! Сдайте Эскенеборго, и мы не тронем никого!

Старик молча уперся глазами в землю под стеной. Стоявшие рядом люди начали расспрашивать его. Старейшина, или кем он там приходился, неохотно отвечал. Женщины вскрикивали в ужасе и проклинали нас.

– Где ваши воины? – спросил Готфрид, видя замешательство жителей.

– Их нет, – голос старика дрогнул.

Наш предводитель злорадно улыбнулся.

– Сдавайтесь на милость Господню! – прокричал он, - Мы пощадим вас!

– Мы не верим тебе! Вы, пьющие отраву из злаков и жрущие свинину, – бесчестны! Отправляйтесь к Шайтану!

С таким напутствием старик метнулся вон со стены, а те несколько десятков воинов, что стояли вместе с жителями, принялись стрелять из луков. Рыцарь оказался прав, приказав взять щиты – прикрываясь ими, мы направили лошадей прочь от враждебных стен, от свистящих смертоносных стрел. Готфрид, грохоча доспехами, скакал поблизости от меня. Большинство стрел летело именно в него, но стальные жала отскакивали, встретившись с мощной защитой. К счастью все остались целы и невредимы. Воинство Господне встретило нас восторженными криками восхваления Иисуса Христа, убежденное, что именно он помог нам.

Щит я вернул воинственной деве; протягивал железный круг и не мог оторвать от нее глаз, хотя знал, что не прилично вести себя таким образом – бесстыдно и в упор разглядывать. В начале она тоже смотрела каким-то лукавым взором, но потом смущенно отвела взгляд – последнее действие мне показалось притворным. Вот щит оказался в ее руках, прошло еще несколько мгновений, и лишь после я произнес:

– Спасибо. Ты, можно сказать, спасла меня. Я благодарен тебе всем сердцем, всей своей душой и… - я еще что-то говорил, а сам думал: «Что я несу! Остановись, дурень!» Только после мысленного окрика из моей глотки перестал исходить всякий звук. Я испытал нечто вроде облегчения, а заодно стыда. Юная воительница беззаботно и добро засмеялась, как смеются только девушки, желающие поддержать разговор. Каким же безмозглым ослом я предстал перед ней! Но совсем неожиданно она спросила:

– Как вас зовут, почтенный рыцарь?

– Ричард, - выпалил я, а дева вновь засмеялась, - Но я вовсе не рыцарь…

– О, да. Вы больше, чем рыцарь – вы воин самого Иисуса Христа. А мое имя – Эвелин.

Я несколько смутился. Конечно, то была не первая девушка в моей жизни, но по своему опыту знал – если при разговоре с созданием противоположного пола боюсь сказать глупость, но обязательно говорю, то это может означать только одно – создание мне нравится. Да и при том, не привык как-то, что бы незнакомые девушки принимались осыпать меня комплиментами. Я продолжил разговор:

– Красивое имя. Но что ты здесь делаешь? Скоро наступит такой ад, какой тебе даже не снился.

– А тебе, похоже, только снился. Это твоя первая битва?

Я снова смутился и даже несколько разозлился. Но решил, что глупо показывать норов.

– Да, первая. Но откуда ты знаешь?

– Вижу, как ты держишь меч, словно метлу, – она улыбнулась, будто извиняясь, чтобы я не обижался. Однако мой характер был не таков: если надо мной шутили – я умел смеяться вместе со всеми; говорили правду – внимательно слушал; оскорбляли, – если гнусные слова слетали с уст мужчины, – как следует размахивался и прицельно бил промеж наглых глаз, если такое позволяла себе женщина – то разворачивался и уходил прочь, говоря: «Бог вам судия».

– Тем более, – продолжала Эвелин, - клинок давненько не видал точильного камня – вон, посмотри, я вижу несколько зазубрин.

– Да, ты меня раскусила – я не воин. Просто решил не оставаться в стороне от благих деяний. А вот твой меч – в ножнах, и кольчуга сидит так, будто ты в ней родилась. Я раньше никогда не видел девушек-воительниц.

– В детстве я была бойкой девчушкой, даже дралась с мальчишками. Я жила с дядей, родители умерли, когда мне еще не было и трех лет – напали разбойники на пути в Париж, – улыбка слетела с ее лица, и легкий ветер унес ее далеко за горизонт, а на замену ей пришла печаль и чуть заметная тоска, - Я совсем не помню их… А обращению с мечом меня научил дядя. Он сказал, что, возможно, пригодится…

Больше ни о чем поговорить мы не успели. Готфрид Остготтский вышел вперед и оглядел войско. Те, кого нащупывал суровый взгляд, замолкали и с нетерпением ждали его слова. Когда шумливое море людей утихло, рыцарь начал говорить. Сильный и зычный голос облетал округу и достигал ушей каждого, кто хотел услышать.

– Воины! Знаю, что для многих эта битва – первая и, может статься, последняя. Крепость перед нами, что носит название Эскенеборго, не защищена. В ней только жители, да горстка воинов. Мы возьмем ее! И пойдем на освобождение Святой земли! Вперед, братья! – он поднял меч и направил коня к стенам. Воинство Христово зашумело и, словно бурная река, разрушившая плотину, ринулось на крепость.

Эскенеборго оказалась совершенно не готовой к осаде. Огромная толпа, похожая на буйную стихию, хлынула на стены, стала ломать ворота. Защитники кидали сверху камни, лили кипяток из огромных котлов, пускали стрелы. Однако попытки жителей защититься казались такими слабыми, что не смогли ни только остановить напора христиан, но даже умалить наш боевой дух. Самым сложным оказалось совладать с воротами – перед ними находился глубокий водоем. И все же многие рвались туда, видя именно в воротах самое слабое место крепости. Люди носили землю и кидали в мутную воду, делая из нее какую-то болотную хлябь, многие так и остались в воде, получив в лицо, в горло или в грудь турецкую стрелу. Им на замену приходили другие, прыгали в искусственно созданный омут, погрязая в нем, ступали по спинам мертвых собратьев и, стискивая до боли зубы, делали шаг за шагом, неся к воротам в окровавленных руках смертоносную, но, как им казалось, святую сталь. Долго ли, коротко ли, но к вечеру…

Эскенеборго пала.

Под диким напором ворота крепости не выдержали, запоры разбились, и многотысячная толпа хлынула внутрь каменной цитадели. Защитники попрыгали со стен, ощетинились мечами, в тщетных попытках не пропустить вражеское войско. Я не осаждал ворот и поэтому не знаю в подробностях о произошедшем. Закинув крюк с веревкой, я влез на стену, когда защитники покинули ее для попытки заткнуть брешь проломленных ворот. Турецкими воины отбивались отчаянно, понимая свою обреченность и потому не дорожа собственными жизнями. Однако мы взяли их числом.

Вот так закончилась осада. А что было потом? Грустно вспоминать... Именно, случившееся после победы, заставило пересмотреть многое в жизни. Однако воспоминаний не вычеркнуть, они сами, против человеческой воли всплывают, возрождая перед глазами картину прошлого.

Эскенеборго оказалась богатой крепостью относительно запасов. Мы нашли в закромах крепости обилие зерна, мяса, вина... Но Дьявол во многих своих обличьях всегда готов искусить человека, если видит в нем слабость духа. Так и случилось. Вельзевул, Асмодей, Николас – он был повсюду, видел грешные души и помогал им обрастать новым грузом. Воины предавались насиловали мусульманских женщин, беспрестанно пили вино. Я знал, что такое быть обесчещенной для мусульманки – лучше уж смерть: когда отец обучил меня грамоте, первой из прочитанных книг стал потрепанный дневник одного путешественника, побывавшего в мусульманских странах.

Сегодня христиане превратились в детей Сатаны. Даже монахи, обрадовавшись легкой победе, захмелели на столько, что их пьяные рты не произносили ничего, кроме ругани и пошлых песен. Я не мог смотреть на возрождение Содомы и Гоморры, однако куда бы не отводил взор, всюду видел картины, показывающие, как низко может пасть человек.

«И что, мне придется положить жизнь в этом чертовом месте ради этой грязи? И это христиане! И это люди, вкусившие плоть Христа, некогда с преданными глазами трепетно внимавшие Его учению? Не верю! Это морок… - я окинул взглядом крепость и засмеялся над своей наивностью, - Нет, Ричард, то не морок… Ты сдохнешь здесь, на далекой, враждебной земле! И никто о тебе не вспомнит. Ну, уж нет! Я выживу. Любым путем выживу. Пусть я не праведник – грешен, не спорю. Но вот они достойны смерти лишь за то, что смеют называть себя христианами. Не стану умирать за них!»

Не хотелось больше ни о чем думать, ничего видеть, поэтому взял кувшин вина, дабы напиться и впасть в забытие.

Сев на бочку у шершавой каменной стены, я поглощал хмельную жидкость, растекавшуюся по телу приятным теплом. Спустя некоторое время моего плеча коснулась чья-то легкая рука.

– А, это ты, дева-воительница! – к этому времени я уже порядком захмелел: то ли от того, что вино было крепким, то ли от желания забыться, а может, из-за большого размера кувшина – хватило бы не меньше, чем на пару дюжин кубков, - а я выпил ровно половину, - Поздравляю тебя с великой победой воинства Христова, идущего освободить Святую землю, и… и вставшего на борьбу с Дьявольскими кознями!

Мой смех мне самому показался каким-то неестественным, и я вновь прильнул губами к краю кувшина.

Эвелин молча села рядом и утешительно положила ладонь на мое плечо.

– Человек отнюдь не совершенен, - тихо сказал она, словно ей были ведомы мои мысли, – Нужно перебороть себя. Зло исходит только от человека, необходимо подавить его в себе, не выпуская наружу…

Я не совсем понимал, о чем она. Да и было мне все равно. Руки протянула кувшин, а уста пьяно хрюкнули:

– Пей. Красное вино полезно для крови. Это мне сказал один знакомый лекарь из… из Праги, мир его праху. Он умер несколько лет назад – лошадь укусила, и прямо за горло… Бедняга, хороший был лекарь. Прах его миру… нет, не то… как там? – Моя хмельная голова с трудом соображала, - А! Во… мир его праху!..

А дальше была тьма – я впал в желаемое забытие.

День пролетал за днем, ночь – за ночью в крепости Эскенеборго. Долгие часы я проводил, разговаривая с Эвелин и учась у нее обращению с мечом. Билась она великолепно, не дай Бог встретится с ней под разными знаменами. За шесть дней Господь создал Землю, а дева-воительница из меня – нечто смутно походящее на воина.

Хоть выучи ты все приемы на зубок, - сказала она, - это не сделает тебя непобедимым бойцом. Практика, практика и еще раз практика – вот что требуется для победы над умелым врагом. Опыт самое главное в воинском искусстве, как, в прочем, и в других делах…

Эвелин оказалась девушкой не глупой, и я мог с ней не только прекрасно общаться, но и поучиться кое-чему. За короткое время мы настолько привыкли друг к другу, что повсюду ходили вместе.

И вдруг – турки! Стройными рядами они подходили к крепости. Видимо, услышали о ее взятии, и теперь шли осаждать Эскенеборго. Слава Богу, мы быстро похоронили всех павших, после чего принялись за починку ворот, которые теперь стояли как новые, готовые принять на себя еще один штурм – ладно хватило ума не только пьянствовать. Все еще хмельные, наши войска стали готовиться к осаде.

Около десяти дней турки стояли под стенами. Вода у нас закончилась, как, впрочем, и вино. От жажды одни, вскрывая жилы собственных лошадей, пили кровь, другие опускали пояса или платки в ямы с грязью и выжимали из них воду, третьи вырывали землю, раздевались донага и ложились в прохладные ямы, посыпая грудь землей. Кто как умел, боролся с жаждой, быстро ослаблявшей войско. Я бы, наверно, тоже вскрыл жилы собственной лошади, если бы не турецкая стрела, что вонзилась ей в шею, но не переживал – вон сколько за стенами конных турок.

Рассвет розовым цветом окрасил горизонт. Свежий запах утра пробуждал неимоверное желание к жизни, к наслаждению новым днем. Великая смерть, которой, все знали, предстоит сегодня свершиться, никаким образом не вязалась со столь прекрасными минутами чудесного утра.

Атака не стала неожиданной – к ней мы успели основательно приготовиться. На стене возле меня уже лежала груда булыжников – на случай, если закончатся стрелы, которых, вообще-то, имелось в избытке. Эвелин была отправлена вместе с ранеными при первой осаде собирать стрелы, копья, булыжники и все остальное, что могло пригодиться в бою.

Турки кинулись на крепость. Прячась за каменными зубьями стены, я натянул тетиву лука и выстрелил в одного из турков тащивших на плечах длинную лестницу. Мусульманин не издал не единого звука, чуть запнулся, но все-таки продолжал нести лестницу – стрела торчала из его широкой груди. Я выскочил из-за укрытия, не веря собственным глазам, и тут же у моего плеча по камню чиркнула вражья стрела. Руки быстро наложили на лук новую снаряд и пустили в раненного турка. На этот раз промах – стрела пролетела в каких-то дюймах от его шеи и с дрожащим гудением вонзилась в деревянную лестницу.

Я присел, укрывшись за стеной, чтобы попытаться еще раз. Выглянув из-за каменного зуба, тщательно прицелился – то ли в человека, то ли в зверя, теперь уже не знал, держащегося из последних жизненных сил, но все еще рвущегося в бой. Пальцы вновь отпустили натянутую до предела тетиву. Третья стрела со свистом распорола утренний воздух и на веки вечные прервала жизненный путь могучего воина.

Я слышал предсмертные крики, перемешанные с озлобленной руганью усталых воинов Готфрида Остготтского – турки где-то лезли на стены, таран забил в ворота железным лбом. Руки нещадно ныли от усталости, но стрелы мои никогда не задерживались. Привыкнув, я уже не прицеливался так основательно, как в первые моменты, – теперь стрела всегда находила цель. Стрелял и стрелял в кишащих внизу нехристей и не сразу заметил поставленную передо мной лестницу – по ней уже поднимались турки. Выхватив из-за спины меч, я с размаху ударил в первого появившегося врага – его голова слетела с плеч и, упав под мои ноги, скатилась со стены. Удар оказался такой силы, что самого едва не выкинуло вниз. Не успел я прийти в себя после первого удара, как из-за стены вылезла новая голова…

Солнце медленно клонилось к земле, а наша схватка и не думала утихать. Нехристи лезли и лезли – я рубил и колол, кидал тяжелые камни, пока до последней капли не истратил сил. Глаза застилал пот, все вокруг смешалось в одно огромное, расплывчатое пятно. Казалось, я не пускал на стену никого из врагов. Потому совершенной неожиданностью явилась возникшая на стене, словно по черному волшебству, фигура турецкого воина. Собрав последние силы, я ударил его клинком в живот. Турок захрипел и повалился на меня. Я не устоял на ногах и, раскинув руки, как раскидывает птица крылья во время полета, слетел вниз со стены.

Глаза открылись, мир вынырнул из омута непроглядной тьмы и небытия.

Моя душа попала в Ад. А иначе, что бы это могло быть?

Яростные крики убийц, предсмертные вопли и стоны, непрекращающийся звон железа.

Ночь распростерла свои объятия над крепостью. Даже яркое пламя факелов и костров не могло ее отпугнуть.

Страшно болела голова. Я дотронулся кончиками пальцев до волос – они слиплись от крови. Меч лежал под спиной. Вытащил его, воткнул в землю и, опираясь об эфес, поднялся.

Во тьме было трудно разобрать, что происходит. Понятно только, что туркам удалось разбить ворота и открыть себе проход в Эскенеборго.

Не успел подняться, как на меня налетел один из наших воинов. С пеной у рта и с диким оскалом он замахнулся мечом. Я только и успел, что крикнуть:

– Стой!

Он узнал и опустил клинок. Тут же на него кинулись двое турков, вынырнувших и мрака ночи. Почему-то они не обратили на меня никакого внимания, может быть потому, что находился у самой стены, сливаясь с ее чернотой. Так или иначе, один из них тут же поплатился за свою неосмотрительность – я вонзил клинок в бок иноверцу. Турок дико завыл и, согнувшись, повалился на землю. Но моему соратнику не повезло – вражеская сталь ударила его в темя, раскроив череп пополам. Однако хозяин изогнутого клинка тоже лишился жизни – за мгновение до того меч христианина ринулся к его груди и, пронзив, остался там.

Теперь со мной никого. Вокруг ожесточенно рубились. Я словно стал сторонним наблюдателем. За кого я должен расстаться с жизнью на враждебной земле? Ради тех свиней, что грешат каждый свой шаг? Ради себя? Звучит довольно глупо – расстаться с жизнью ради себя самого. Только теперь мне стал понятен смысл этой войны. Как же я раньше не разглядел всю подоплеку. Европейские страны, передравшиеся между собой и сами себя разорившие, давно алчно смотрели на богатство востока. Просто не было причины, чтобы кинуться сворой голодных собак и вырвать себе кусок по слаще из упитанного бока новой богатой жертвы. Грабеж – вот что подвигло нас начать экспансию. В голове всплыла недавняя мысль: во что бы то ни стало остаться в живых…

Эвелин! Где же она? Мысль о девушке возникла столь внезапно, что я остановился, забыв об опасности, и открыл рот. Завертел головой. Где ее искать? Жива ли?.. Ноги, словно заколдованные, сами понеслись вдоль крепостной стены…

Вот кучка воинов бьется насмерть. Они рычат, как звери, кричат, пытаясь попасть друг в друга каленой сталью…

Что-то зацепило за ногу, и я покатился по земле. Быстро поднялся, обернулся посмотреть… На земле лежал раненный турок и, хрипя, тянул руку. В горле у него забулькало, лицо исказила гримаса боли, и он затих.

Я метался по Эскенеборго, ноги болели, но я бежал… Эвелин не было… среди живых. Тогда стал искать среди мертвых. Перебегал от угла к углу, от стены к стене, переворачивал тела, всматривался в лица… Много ли прошло времени – не знаю, казалось, что много. Я не нашел ее...

Ринулся прочь из охватившего все и вся хаоса, огибая места схваток. Бежал, чуть пригнувшись и хоронясь в ночи, выискивая глазами выход. Не помню как, но я оказался у разбитых ворот. Здесь тоже кипела схватка, однако лазейка все же была.

Молясь о том, чтобы не заметили, я ринулся к спасительному выходу. Ноги несли, не чувствуя под собой земли. Мысли метались, словно зверье в кругу огней. Казалось, что за мной гонятся сотни турков… или бесов. Тишина ночи искажала голоса и звон мечей, уносила в даль. Звуки схватки за спиной становились то едва слышимыми, то вовсе пропадали, то взрывались таким грохотом, что казалось, я вновь попал в самую гущу сражения. Много раз падал, снова вставал и бежал, не жалея последних сил. Хотелось упасть и никогда больше не подниматься.

Зловещая ночь играла со мной. На пути появлялись скрюченные тени, слышались голоса, странные звуки. Хотя я понимал, что это шум все еще продолжавшейся битвы, но казалось, их издает сама ночь.

Скоро я в изнеможении упал на землю и тут же провалился в сладкий омут сна. Теплая песчаная земля стала желаннее королевской перины. Доживу ли до утра, я не знал. Если доживу, возвратиться будет не так трудно. Денег хватало – так что любой купец с радостью возьмет на свое судно…

И вновь розовый рассвет прочертил горизонт. Вдалеке виднелась темная точка – кровожадная твердыня с красивым названием Эскенеборго. Мой путь лежал на запад. Всю дорогу я пытался отогнать грустные мысли и не вспоминать о деве-воительнице, хотя это оказалось невозможным, и ее лик постоянно появлялся перед моим взором…

«Где она теперь? Что с ней случилось? Убита кривой турецкой саблей или взята в плен, в наложницы шейха?»

Горько вспоминать, и отогнать мысли не получалось…

=4=

Когда я закончил, священник спросил:

– Скорбит ли душа твоя о содеянном?

Не знаю, отче. Мне трудно понять… Иногда кажется, что поступил правильно, иногда – что поступил подло. Не знаю, отче, я не знаю… Душа моя полна сомнений.

– Так вот, что я скажу, Ричард. Пусть душа твоя не болит и не сомневается более. Видно не обошлось в той крепости без проказ Дьявола, если христиане стали вести себя, как худшие из богохульников. Ты чист перед Богом и совестью. Ступай с миром, сын мой, и да прибудет с тобой Господь.

Я вышел из церкви в вечернюю Прагу. Солнце опустилось за горизонт, и сумерки окутали каменные дома, лавки и таверны. Почему-то меня продолжали терзать все те же мысли.

«Как могло случиться, что люди подняли мечи на братьев своих и именем Господа стали отнимать жизни? Жизнь! – дарованную Богом, самое дорогое, что есть у человека. Жизнь, которая должна оберегаться больше всех богатств мира, ведь она одно из самых великих чудес вселенной! Как же люди не понимают такой простой истины – любая жизнь сама по себе бесценна. Но часто меняют ее на грош. Куда смотрит Бог, почему, видя все, не прикажет детям своим остановиться? Зачем ему нужна людская кровь, людская смерть?»

«Зачем тебе, Господи, смерть детей твоих, кровь и муки? Ответь…»

Прага утонула в ночи, небо – глухой потолок, ни луны, ни звезд. Облака, едва различимые сгустки тьмы, плыли по недосягаемой вершине. И среди них я увидел черное пятно – злобное и страшное, оно упиралось рогами в небо, ухмылялось клыкастой пастью, громко хохотало, роняя слюну на город.

Но может, это просто грохотал гром, и небо роняло первые капли дождя на мое уставшее лицо…