Хроники атомного процесса

В поисках гения

Тёплым сентябрьским днём полковник Джонсонов выпивал в очередном немецком баре в Аргентине. С наслаждением глотая жидкое золото, он внимательно искал глазами кое-кого в толпе немцев. Не прямо кого-то конкретного, но кого-то более конкретного, чем просто кто-то. Вдруг он услышал за соседним столиком бурное обсуждение ядерных технологий. Это-то и интересовало нашего американского товарища: после уверенной и быстрой победы США над Германией в 1941-ом году, страна искала новое, качественно новое и исключительное оружие для захвата Советского Союза, который стремительными темпами набирал силы для распространения коммунистической напасти в Европе: она была частично разорена уже упомянутыми германскими войсками, а сам СССР избежал этой участи, не без помощи Штатов. Поэтому времени для отсидки не было: нужно действовать! Джонсонов заприметил одного, особо выделявшегося немца. Он, честно говоря, пока не понял, чем именно выделялся этот хитрый выходец из Германии, но чувствовал себя должным спросить кое-что. Допив содержимое своего бокала, полковник вытер рот рукавом своей куртки и уверенно подошёл к столику с немцами. Посмотрев каждому из троих в глаза, по крайней мере, по четыре с половиной секунды, он положил руку на плечо приметного, взглянул на него и сказал:

— Хороший сегодня денёк, фриц. Пройдёмся?

— Nicht verstehen... — испуганно произнёс тот в ответ.

— Да не придуривайся ты, американский язык, так сказать, лингва франка, да и ты должен понимать своё положение, — многозначительно сказал он, указывая взглядом на что-то выпирающее в его собственных штанах.

— Oh mein Gott, я надеюсь, это у тебя там ствол...

— Конечно! И если ты не встанешь сейчас, то я тебя, так сказать, пристрелю, — подмигивая, похлопывал по плечу немца Джонсонов.

— Да всё, я иду, иду, — он посмотрел на своих собутыльников, что недоумённо смотрели на него. — Ich bin gleich wieder da.

Выйдя на улицу, дождавшись своего нового друга, он начал:

— Ну и про что вы там базарили, а?

— Да ничего такого! Просто обсуждали... эм... Терпкость пива.

— Так, электрик хуев! — схватил его Джонсонов за ворот военной формы. На правой стороне на петлице были две молнии, на левой — три цветочка в ряд по диагонали. — Ты либо рассказываешь, либо сам помнишь что я с тобой сделаю!

— Хорошо! Ja! Мы обсуждали всякие ядерные штуки, да!

— Вот то-то мне! Так бы сразу. Тебе можно доверять? — Джонсонов снова показывал на выпирающую часть своей штанины.

— Ja wohl! Можно! — напрудив знатно в штаны, говорил немец.

— В общем, слушай. Мы в нашей СэШэЭй разрабатываем ядерную бомбу, чтобы весь Советский Союз взлетел на воздух к чёртовой бабушке, и нашей секретной программе нужна помощь. Поэтому сейчас ты либо едешь со мной, либо...

— Помню! Не показывайте-с... — отмахивался он руками. — Но я вам вряд ли смогу помочь. У меня нет достаточного опыта в ядерных штуках. Но у меня есть один хороший друг, он в этом ой как разбирается, скажу я тебе.

— Что за друг? — недоверчиво спросил Джонсонов. — Неужто поляк?

— Да! Он самый.

Полковник был крайне удивлён, что немец имеет подобные серьёзные связи.

— Не буду спрашивать, откуда ты знаком с поляком, но быстро рассказывай про него всё!

— Его зовут Роберт Оппенгеймер. Я познакомился с ним, когда был в Лос-Анджелесе в далёком тридцать четвёртом...

— С этого места поподробнее, — заинтересованно просил Джонсонов.

— Значит, праздновал я как-то день рождение своего любимого друга — Пауля Роберта Марию Александра фон Сансановича унд фон Боймера...

— Неужели сам Пауль Боймер? Прям со страниц «На западном фронте...», да? Тварь фрицевская!!! — ещё громче кричал на него полковник.

— Честное слово! Его зовут именно так! Это всё от родителей ему досталось, шутники они фиговы...

— Ну, смотри мне! — угрожал он кулаком. — Рассказывай.

— Значит, дело было в Сан-Франциско...

Дело было в Сан-Франциско

— В каком ещё, шерман мне в зад, Сан-Франциско? — возмущался Джонсонов. — Ты же сказал, что вы в Лос-Анджелесе познакомились! Или опять со мной шутки шутить вздумал, а?!

— Да нет, вы поймите! — вымаливал пощады фриц. — Да, мы познакомились в Лос-Анджелесе, но история моя началась в Сан-Франциско...

— Ну хорошо, смотри мне! А теперь — рассказывай, — поправляя штаны, игриво задев пальцем выпирающий сквозь штанины предмет, говорил полковник.

— В чудесном граде Сан-Франциско праздновал я день рождения своего друга — Дугласа Макантона.

— Стоп, какой ещё Макантон? Ты же сказал, что его зовут Пауль Боймер.

— Это просто kleine Witz была, ха-ха! Просто шутка...

— Ах ты тварь! — он схватил фрица за воротник. Опять. — Мальчик-волшебник сраный! Я твои молнии на жопу натяну, если ещё раз мне врать вздумаешь!

— Но, нет, послу...

— Заткнись, блять! — Джонсонов плюнул ему в лицо. — Понял?!

— Как вы узнали мой кинк...

— Фу! — полковник отпрыгнул назад. — Так, а теперь продолжай рассказ и держи дистанцию, — растерялся он.

— Хорошо, — вытирая лицо рукой, говорил фриц. — Так вот, Макантон. Ему тогда, в тридцать четвёртом году, исполнилось сорок четыре года. А юбилей надо же отметить, так сказать, с размахом. Накупили пива, сняли девчонок на камеру, что по улице шли... Да и всё. Просто сидели у него на квартире и пили пиво. Помню, он мне рассказывал про свою службу в американской армии, про свой невероятный план по быстрому завершению первой мировой войны.

— А про этот план поподробнее...

— Он говорил, что нужно привязать к сотне самолётов по паре людей, болеющих португалькой, и отправить их в самоубийственный полёт в Гамбургер — тогдашнюю столицу Германии.

—Да зачем мне-то поясняешь про столицу. А про план про этот помню. Не знал только, что его разработал твой друг... — таинственно глядел на немца Джонсонов.

— Да, план ныне известный. Так же война и закончилась, со смертью Вильшампуньма Второго от португальки... Ладно, не буду отвлекаться, а то застрелите меня ещё небось.

— Вот именно, — укоризненно смотря, недовольно промычал янки.

— Так вот, после пива мы перешли на бренди, и тогда Дуглас стал конкретно бредить: говорил мне про какие-то государственные тайны, про ядерную программу, про каких-то поляков, которые в этом разбираются... А я ничего не понимал совсем. Думал, что он сошёл с ума.

— И про этого твоего Оппенгеймера он тебе сказал?

— Нет, просто про поляков, в целом. Тогда Макантон ещё не понял, что я его не понимаю, что я не верю ему, а так на самом деле и было. Ну вы послушайте! В тридцать четвёртом году поверить, что в тридцать девятом году начнётся война, которую развяжет Германия! Но весь казус не в этом, а в том, что он твердил про то, что Франция проиграет за 40 дней!

— Вынужден согласиться. Казус, как ты выразился, ещё тот. Тогда бы я тоже не подумал, что Франция сможет держаться так долго...

— Вот и я о чём! — радостно кричал фриц.

— Но откуда он это всё знал? Хм...

— Я без понятия да и сейчас знать не хочу.

— А дальше что? Когда ты уже к поляку этому треклятому перейдёшь?

— Да подождите! Немного терпения, — нехуйно так осмелел германец. — Значит, после бренди дело дошло и до виски. А когда он начал хлестать абсент с горла, я уже и не пытался его остановить. Дело было обречённое на провал! — взгрустнул немец и поправил свои круглые, как у Генри Кувшина, очки.

— У тебя всё это время были очки? А я и не заметил.

— Поэтому вы до сих пор полковник...

— Что ты там мне сказал? Избил бы я тебя, мустанг мне в ухо, да нужен ты мне. Рассказывай давай!

— После абсента он начала неистово спаивать меня, последующие события я уже помню плохо... Помню, как мы гуляли по улице, как орали военные песни, немецкие и американские, как наткнулись на какого-то бомжа в магазине зубных щёток, а дальше... Дальше я помню только утро.

— О Вашингтон! Что ты несёшь? Какой ещё бомж в магазине... зубных щёток? Вы там что ли... А... Ну да... Абсент же. Забыл как-то.

— Вот поэтому вы...

— Только попробуй мне, томиган мне в ноздрю! Дальше что? Что на утро?

— А утро моё началось в совсем другом городе.

— Дай угадаю, в...

— Тс-с-с, не перебивайте, — прошептал фриц, положив палец на губу полковника. — Я сам это скажу. Значит, дело было в Лос-Анджелесе...

Дело было в Лос-Анджелесе

— ...в Лос-Анджелесе... — шептал нежно немец, кокетливо протягивая гласные, ведя палец вниз, потом резко отдёрнув его в сторону, шлёпнув им по подбородку. Джонсонов с удивлением смотрел на фрица, после чего выражение лица перетекло в отвращение с незаметными нотками смущения. Очкарик лишь молчал, пока улыбка всё ещё сияла на его ярком лице.

— За... чем ты это сделал? — наконец прервал тишину полковник.

— Что именно? Так я же рассказываю, вот и говорю, что дело было в Лос-Анджелесе.

— Я не про это... Ладно. Рассказывай про этого Оппенгеймера.

— Да, скоро уже перейду к нему самому. Так вот, проснулся я в Лос-Анджелесе. Это было чудесное утро в не менее чудесном городе. Я там как-то уже бывал раньше. Бодун был невероятный, но как-то нужно было пробуждаться и разбираться в своей жизни. Я решил пройтись, как вдруг заметил очень приметного молодого человека, что шёл мне навстречу. Я сразу же его поприветствовал. Он поздоровался в ответ и представился Робертом Оппенгеймером, — после упоминания имени поляка, Джонсонов сразу навострил уши и чуть наклонился вперёд, готовый слушать важную информацию. — Роберт показался мне очень вежливым человеком, как и я ему, поэтому он предложил мне составить ему компанию и зайти в одно прекрасное заведение, куда он, собственно, и направлялся. Я, незнакомый с этим городом, конечно же сразу согласился. У нас состоялся диалог:

— Роберт, а расскажите мне побольше про то, чем вы занимаетесь. Очень рад был бы услышать.

— О, конечно, мой дорогой друг. Я здесь занимаюсь важными исследованиями в области физики, готовлюсь сейчас к одному важному проекту.

— А это очень интересно, расскажите подробнее, если это не секрет?

— Конечно не секрет! Только сначала давайте зайдём уже в тот самый польский ресторан, о котором я вам говорил ранее.

— Польский ресторан?! — неожиданно и громко крикнул Джонсонов. — Авианосец мне в брюхо, я всегда мечтал побывать в таком заведении!

— Да! Я сам невероятно удивился, но это был золотой тридцать четвёртый год, тогда это было не такой редкостью, как сейчас. Внутри там было невероятно чудно! Мы с Робертом присели за дальний столик, сделали заказ: он попросил бобра в сливочном соусе и два стакана светлого нефильтрованного, — пока фриц протяжно проговаривал названия блюд, у полковника текли слюни. Он с лицом, выражающее крайнее наслаждение, смотрел в голубые глаза немца, присмаковывая. — Я заказал запечённую курву с яблоками, на опохмел мне к курве посоветовали розовое вино. Я послушал рекомендацию официанта, после чего продолжил наш с Робертом тет-а-тет.

— Я вам расскажу свою историю, — начал поляк. — Только начните, пожалуйста, со своей. Судя по вашим словам, вы впервые в этом городе, не так ли?

— О нет, Роберт. Когда-то я уже бывал здесь ранее. То была командировка из моего родного города по работе.

— А кем вы, простите, работали?

— Тогда я работал в одном журналистском агентстве. Меня отправили сюда, чтобы взять интервью у местной звезды, но я её тогда так и не нашёл, из-за чего меня уволили. Приключилось это из-за дня пограничника, что был накануне, отчего у меня было, скажем так, чудовищное похмельé, ха-ха!

— О, это интересно. Работа журналистом всегда так увлекательна! Когда-то я даже думал стать им, но жизнь меня помотала так, что и не узнать. Так вот, начну свой рассказ с давних времён, со своего детства. Поверьте мне, мистер, это очень важно.

— Так, ладно, — прервал Джонсонов фрица. — Это, уверен, очень интересно, но давай пропустим эту главу.

— Нет, нет, полковник! Поверьте мне, это о-о-о-очень, — медленно протягивал гласные немец, важно водя пальцем в воздухе. — ...очень важно. Так что слушайте. Он начал:

— Родился я в одном славном городе Катовице, а если точнее, то в его пригороде, в сельской местности.

— После того, как нам принесли напитки, — обратился немец к полковнику. — Он продолжил.

— Ты только посмей сказать эту фразу! Я тебе запихаю чего-нибудь в зад!

— О-у, полковник, а вы шалун... — игриво промолвил фриц.

— Фу, блять! Хватит уже! Говори...

— Так вот, он сказал: «Значит, дело было в Катовице...»