Гешкина жизнь

Глава 1

Гешкина жизнь.

Утро было переполнено туманом, таким плотно-сизым, что через него едва-едва виднелись очертания деревьев и двора. Холодно и сумрачно – отличное время для ранней прогулки. И рыжий мальчишка, подавив желание подскочить, как ужаленный, тихо спустил ноги на дощатый пол. Тотчас же ступни его, а после и всё тело, покрылись мурашками холода. Иней и влажность сочились из окна и были так же холодны, как и желанны ему сейчас. Тихо вздохнув, Гешка тайком одевался, и, стараясь е разбудить домашних, прокрался к выходу. Громко храпела дородная Меланья, в тон её сопрано сопели малыши. Было по-своему уютно, но там, впереди, маячила жизнь. Не домашняя и тёплая, но такая живая и настоящая, что остаться сейчас под одеялом было решительно невыносимо. И резвые ноги уже шагали к двери. Скорее всего, когда изба проснётся и утренняя суета заполнит окружающее пространство, пропажу заметят, о не хватятся. Кому нужен лишний рот, когда своих е знаешь, чем кормить? Сгинет в лесу пропащий мальчишка, да и ладно. Так думала окладистая баба, и знала, что парнишка знает. Потому и не искали никогда, знали, что сам придёт, когда брюхо голодное позовёт.

А утро манило своей непрозрачностью… Вот уже позади остался дом на краю неказистой деревушки, самый крайний и самый убогий вокруг. Без отца и матери, без родного огня, без своей крови и без надежд. А тайга не молчала, она была сурова и непреклонна, но звала неумолимо. К молчаливым деревьям, камням, что обросли седыми мхами, к скулящим волчатам, ждущим мать с охоты. Волчат особенно любил мальчишка, да и они встречали радостным тявканьем, доверчиво шли в руки и лизали грязное веснушчатое лицо. Когда щенки были совсем ещё крошечными, набрёл Гешка на их логово, и сам не понял как – спас их от хищной рыси. Просто как увидел лесную хозяйку крадущейся к беспечным детёнышам, так и схватил рядом лежащую сухую еловую ветку. Как уж он рычал! Не хуже той самой рыси! И зубы скалил и не подумал тогда, а как же его, тоже детёныша, жизнь? Серые комочки заметили опасность, сбились сплошным шерстяным клубнем, да завыли-заплакали, мамку звать стали. А где ж она, та мамка? Поживы ищет, да о беде не ведает… И ринулся Гешка к рыси, без мыслей, без страха, с одним лишь чаянием – защитить, уберечь, не дать на растерзание. Куда бы ему, босоногому, против таких когтей? Но рысь не стала связываться, поворчала глухо, да и своротила с пути. Тайга ведает, тайга знает, кому жить, а кому умирать. Тогда не пришло ещё волчье время. Ни в лес, ни в деревню. А вмиг повеселевшие щенки поняли, кому обязаны внезапно свалившимся спасением, и прыгали, ровно белки, на руки к мальчишке, от счастья визжали и попискивали, лапками своими дёргали его, играли. Там и родилась странная, но до самого да души – искренняя дружба. Бают в деревне, какие волки разбойники, а вот поди ж ты, нашли человек и волчата ключи к колючим сердцам друг друга. Мальчишка плакал, обнимая каждого волчонка, целуя мокрые носы и мудрые не по-детски глаза. Вот таких, нервных и испуганных, держащихся каждый за каждого, и застала их мать-волчица. Постояла в стороне, наблюдая за странным человеком. Маленьким и щуплым, со страной пегой шерстью, да без ружья. Не решилась нападать, наблюдала. Гешка почуял её раньше, чем глазами увидел. Тайга, она такая, коль не чуешь, не иди. Заведёт, унесёт, и дорогу вмиг не отыщешь к дому. Мавки и лешаки запутают, да и оставят на век - себе на забаву, да другим на поживу. Земля тут живая, но не на языке говорит. Чуешь, лёгкий холодок по ногам –оглянись, то может и за тобой пришли. Сам не увидишь, так тебя увидят. А коли у тебя кроме стоптанных башмаков да рваного тряпья и нет ничего, то подавно в три глаза гляди. Иногда у Гешки и было такое чувство - словно на затылке у него ещё глаз, спиной видит, всё чует, да всё подмечает. Верить ему надо, ой крепко верить! Иначе не сдюжишь, мощь лесная враз на косточки разберёт! Вот и волчицу он почуял, а не увидел. Воздух поменял плотность, сгустилось над ним облако пара и запах крови принесли лёгкие ветерки. Смотрели в глаза друг другу всего-то мгновение, а как и жизнь вся маленькая мимо прошла. Батька, хромой, да скорый на расправу, но пах он чудесно, махоркой да солёной капустой. Мать, бледная, малокровная, как и он рыжая, коса до пояса, что твоя рука толщиной. В деревне мать кликали «чаморошная». Что это значило, Гешка не знал, но подозревал, что-то дурное. Рано не стало матери, только успела, что дитя вынянчить, да и сгорела в лихоманке. Помнились её маленькие, не по-деревенски мягкие ладони. Запах мяты и зверобоя, что мать собирала в лесу, а его сызмальства с собой брала. Мать любила лес, а лес любил мать. С песней заходила в чащобы, и лес слушал её песни, внимал им и просил ещё. Гладила щербатую кору вековечных кедров, шептала им слова люби и благодарности. Юные берёзки целовала и смеялась, как маленькая девочка, когда те щекотали листочками и веточками озолочённое солнцем лицо. Вздохнул. Слёзы сами собой наворачивались на глаза, а волчица, в секунду оказавшись рядом, слизнула их своим шершавым языком. И, сотрясаясь в рыданиях, умоляя помочь, избыть хоть каплю безутешного детского горя, мальчик обнял могучую волчью шею, и завыл утробным, совсем не человеческим воем. Лес стих. Уважая боль и горе теперь уже своего, родного – человека. Они выли все вместе, ровно предки на тризне, о её заливистом смехе, о сонной улыбке поутру, о доверчивом оленьем взгляде. И когда тишина наконец воцарилась снова, деловитые волчата полезли к матери. Голодные брюшки требовали обеда! Мальчишке тоже досталось птичье крылышко, и он, запалив крохотный костерок, жарил свой кусочек на огне.

Дружба крепла, и с уходом лета, уже Гешка следил за неуёмными детёнышами. Ой и сложно это было! Но материнская наука внезапно оказалась полезной, и он, сперва робко, а затем уже осмелев, просил ели и лиственницы о защите волчьего семейства. Последнюю краюху хлеба с поклонном носил лешаку, и готов был поклясться, что слышит в шуме листвы «благодарю». Но и лес привечал, никогда не жалел грибов и ягод. А в голодную осень довелось ему и волков жареным грибами потчевать. Ох и не хотели лесные разбойники сыроежек да моховиков! А всё ж отведали, да добавки просили. Тугие животики никогда не были сыты, но поглаживая урчащих сытых волчат, о приговаривал, много вам, оглоеды, худо же будет пережрамши! Сама волчица разок далась человечьим рукам, ободрали её бок однажды соперники. И вновь матери наука пришлась мальчику в помощь. Зверобоем отпоил да подорожником залечил волчьи раны. А покуда мать охала да стонала, сволок из дома курицу и тем кормил неугомонное потомство. Не было у парня заботы больше, чем о волчьем семействе, да и они платили ему добром. Вот уж и год прошёл и прежде пушистые ласковые щенки начали матереть. Кости их стали толще и прочнее, щерили зубы в гордом оскале и уже ходили с матерью на охоту. А сама волчица любила полежать на прогретом солнышком валуне, положив голову на человечьи ноги. Уже ей пел Гешка тихие песни о далёких странах и дивных тварях, ей ведал материны сказки о древних зверолюдях и богатыре Вольхе, умевшем перекинуться в волка. И мнилось парню, что сам он этот богатырь, наполовину человек и наполовину волк. А может так оно и было? Так мало пожила на свете его мать, так мало… вот была она, зарёй облитая, стояла на пороге, скрынку с молоком в руках держала. А вот уж лежит в бреду, их с отцом прогоняет, даже на пороге бережёт. Говорила мать, я почти на мосту, и не понять было, где тот мост, и как её оттуда увести. Домой, сюда, к суровому в своём молчаливом горе отцу, да зарёванному сыну. Волчица подняла морду и мудрыми глазами посмотрела в самое сердце. Не нужно, родная, воем горю не поможешь. Гешка знал, что после того молока мать слегла, а никто не верил. Батька пил горькую, багровым становилось его лицо, кричал. То прибить хотел сына, то приласкать, а что там в хмельной голове, кому ж то ведомо? А потом Меланью привёл. Будет, говорит, тебе за мамку. Ох горюшко же батька на порог пустил, только и подумалось тогда. Тем молоком она Гешку поила. Сообразил парень в лес бежать, зубами рвал полынь болиголов, рвало его, а он снова. Так и выполоскал отраву гнусную. А тётка заподозрила, что не прост парень и всё шипела, шипела отцу на ухо. Не змея даже, змей Гешка видал крепко уважал их за мудрость. Словно слизень просочилась в дом да корни родовые точит. Про мать говорит всякое…дурное. Уж и говорил отцу, да тот в похмельном бреду отмахивался, врёшь, говорит, сучёнок. Мамка не наших была, крепостных, книги какие-то читала, писала невесть что в бумажках своих да пням молилась. Да как же ты, тятя, не ведаешь, ведь дышат они, с ветерком шепчутся, речи свои молчаливые ведут. Не слышал отец, всё тычки да колотушки раздавал. А Меланья всё рожала. Насмехалась, как много у неё будет детей, места в избе не станет, так и выгонит она Гешку в лес, раз так ему мило. А он уж не знал – а дом ли это, где только требуха да понукания? Отец ушёл куда-то далеко, бить какого-то фрица на дальних берегах. И он бросил, да что уж там, без матери это уже вовсе и не он стал…Уж лучше в лесу схорониться, да с милыми волчатами бегать взапуски.

Вот и тем утром верной дорогой шёл мальчишка, лес шептал куда, да какая тропка приведёт к родному ельнику. Уж и милая сердцу нора показалась, слышен волчий дух. Да только неспокойно на сердце. Тишина такая, что хоть глохни. Замерло всё внутри, защемило что-то в груди, и страх такой скользкий зашевелился внутри… Выползла наружу волчица, брюхо распорото, волочатся по земле сизые кишки… горе, неистовое и неизбывное, заполнило его всего, без остатка, разлилось снаружи, и вой, громкий и нечеловеческий – прокатился по древней чащобе. В глазах волчицы стояли слёзы, отражая его собственную тоску. Он бежал, словно та, давняя рысь, по следам убийц, и было уже всё равно, будь там хоть сотня тварей, он сотрёт их кровью кровь своей семьи… Стой, прозвучало в нём и оторопь такая сильная, как давешняя боль, сковала тело. Это были не звери. Они говорили на ином наречии. Они носили чужую одежду. Они убили молодых волков и лишь шкуры остались от некогда шумных малышей. Сзади зачавкало. В руку уткнулся сухой горячий нос. Нам их не победить, говорили глаза матери. Окажи последнюю милость, прими моё дыхание. И, взяв на руки теряющую силы волчицу, они отправились в скорбный поход. А подстилке из сена лежала она, дыхание становилось всё чаще и прерывистее, и травы что давал человек хоть немного снимали боль и дарили покой. Гешка обнимал кровоточащее тело, забыв о тепле,холоде, о пустом брюхе и своей собственной боли. Он укачивал старую волчицу как малое дитя и тихо пел ей старые как мир песни. Он знал, это последняя ночь, и вверил их Лесу. Люди в странных одеждах придут в деревню и никого там не оставят, как волчат не пощадили, так и людям нечего ждать милости. А их место здесь, в тёмном логове, в лощине среди молчаливых елей. Засыпай, родная, я здесь, я буду греть тебя своим дыханием, покуда оно не прервётся. Пусть любовь моя светит тебе у моста, я провожу. Я пойду с тобой, ведь теперь я знаю – где это.