Форт

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ФОРТ

…Вдруг голос из тьмы, в дверь удар кулака

И слово, что эхом несется в века.

То слово из Прошлого ветер ночной

Разносит над нашей большою страной,

То в час тревоги, нарушившей мир,

Народ весь, поднявшись, слышит сквозь тьму,

Как в полночь с призывом несется к нему

На скачущей лошади Пол Ревир.

Генри Лонгфелло «Полночная скачка Пола Ревира»[1]

Прости же, товарищ! Здесь нет ничего

На память могилы кровавой;

И мы оставляем тебя одного

С твоею бессмертною славой.

Чарльз Вулф, «Погребение сэра Джона Мура в Ла-Корунье»[2]

ПРИМЕЧАНИЕ О НАИМЕНОВАНИЯХ И ТЕРМИНОЛОГИИ

В 1779 году еще не существовало штата Мэн. На этой территории располагалась восточная провинция Массачусетса. Некоторые географические названия также изменились. Маджабигвадус теперь называется Кастин, Таунсенд — Бакс-Харбор, а Фалмут — это Портленд, штат Мэн. Плантация Бака (собственно, Плантация номер один) — это Бакспорт, Орфан-Айленд — остров Верона, Лонг-Айленд (на реке Пенобскот) ныне называется островом Айлсборо, мыс Васаумкиг — мыс Джеллисон, а Кросс-Айленд сегодня именуется островом Наутилус.

В романе часто упоминаются «корабли», «шлюпы», «бриги» и «шхуны». Все они, конечно, являются кораблями, также как и все они по сути лодки, но, строго говоря, кораблем в то время называлось крупное трехмачтовое судно с прямым парусным вооружением, такое как фрегат (представьте себе «Конституцию» ВМС США) или линейный корабль (вроде «Виктории» Королевского флота). В наше время принято считать, что шлюп представляет собой одномачтовый парусник, но в 1779 году так называли трехмачтовое судно, обычно меньше корабля и отличавшееся гладкой главной палубой (то есть без приподнятой кормовой палубы-юта). Шлюпы, как и корабли, несли прямое парусное вооружение (то есть прямоугольные паруса, подвешенные к поперечным реям). Бриг, или бригантина, также был крупным парусным судном с прямым вооружением, но имел всего две мачты. Шхуны, как и бриги, несли две мачты, но были оснащены косыми парусами, которые при подъеме располагались вдоль центральной линии судна, а не поперек нее. Существовали и вариации, например бриг-шлюпы, но в заливе Пенобскот в 1779 году были только корабли, шлюпы, бриги и шхуны. За исключением «Фелисити», все названия судов являются историческими и соответствуют реально существовавшим кораблям.

Большинство персонажей романа представляют собой реальные исторические лица. Вымышленными являются лишь имена тех персонажей, чья фамилия начинается на «Ф» (за исключением капитана Томаса Фарнхэма из Королевского флота), а также имена британских рядовых и унтер-офицеров (за исключением сержанта Лоуренса из Королевской артиллерии).

Отрывок из письма Совета штата Массачусетс бригадному генералу Соломону Ловеллу. 2 июля 1779 года:

Все свои действия вы должны согласовывать с командующим флотом, дабы военно-морские силы могли содействовать войскам под вашим командованием в стараниях пленить, истребить или уничтожить все силы неприятеля как на суше, так и на море. И поскольку есть веские основания полагать, что некоторые из знатных особ в Маджабигвадусе просили неприятеля прийти туда и завладеть сим местом, вы должны быть особенно бдительны, дабы не дать ни одному из них скрыться, но задержать их за их злодеяния… Ныне же мы вверяем вас Всевышнему, и искренне молим его сохранить вас и вверенные вам силы в здравии и безопасности и вернуть вас увенчанным победой и лаврами.

Из послесловия к журналу доктора Джона Калфа, 1780 год, касательно Маджабигвадуса:

В сей новый край Лоялисты стекаются со своими семьями… и находят убежище от тирании Конгресса и его сборщиков податей… и там они пребывают в полной надежде и приятном ожидании, что вскоре смогут вновь обрести свободы и привилегии, кои наилучшим образом гарантирует им… Британская Конституция.

Письмо капитана Королевского флота Генри Моуэта Джонатану Баку, написанное на борту шлюпа «Олбани», река Пенобскот, 15 июня 1779 года:

Сэр, поскольку мне стало известно, что вы командуете полком заблудших подданных Короля на сей реке и в прилегающих краях и что вы имеете чин полковника, присвоенный вам сборищем проходимцев, именующих себя Генеральным конгрессом Соединенных Штатов Америки, считаю своим долгом потребовать от вас без промедления явится к генералу Маклину и командующему кораблями Его Величества на борт «Блонда» у Маджабигвадуса со списочным составом людей под вашим началом.

Ветра почти не было, и корабли едва ползли вверх по реке. Пять военных судов сопровождали пять транспортов, и прилив нёс их на север усерднее, чем порывистый бриз. Дождь прекратился, но тучи висели низко, серые и зловещие. С парусов и такелажа монотонно капала вода.

С кораблей мало что было видно, хотя все фальшборты облепили люди, вглядывающиеся в берега реки, которая здесь разливалась, образуя огромное внутреннее озеро. Холмы вокруг озера были невысокими, поросшими лесом, вся береговая линия была изрезана ручьями, мысами, лесистыми островами и небольшими каменистыми пляжами. Кое-где среди деревьев виднелись расчищенные участки, где были сложены бревна или стояла деревянная хижина рядом с небольшим возделанным полем. Над этими прогалинами поднимался дым, и некоторые люди на борту гадали, не сигнальные ли это костры, предупреждающие округу о прибытии флота. Единственные, кого они увидели, были мужчина и мальчик, удящие рыбу с маленькой открытой лодки. Мальчик, которого звали Уильям Хатчингс, радостно замахал кораблям, но его дядя лишь сплюнул.

— Вот и дьяволы пожаловали, — сказал он.

Дьяволы по большей части хранили молчание. На борту самого крупного военного корабля, 32-пушечного фрегата «Блонд», дьявол в синем мундире и в двуугольной шляпе в непромокаемом чехле опустил подзорную трубу. Он задумчиво нахмурился, глядя на темные, безмолвные леса, мимо которых скользило его судно.

— На мой взгляд, чем-то напоминает Шотландию, — сказал он.

— Да, пожалуй, — осторожно ответил его спутник, другой дьявол в красном мундире. — определенное сходство, несомненно, есть.

— Но лесов тут побольше, чем в Шотландии, не так ли?

— Лесов здесь куда больше, — подтвердил второй.

— Но ведь похоже на западное побережье Шотландии, как вы считаете?

— Не стану отрицать, — согласился второй дьявол. Ему было шестьдесят два года, он был довольно низкого роста, с обветренным лицом. Лицо это было добродушным, с маленькими, проницательными глазами ярко голубого цвета. За сорок лет армейской службы ему довелось принять участие в двух десятках жестоких сражений, оставивших ему на память покалеченную правую руку, которая почти его не слушалась, легкую хромоту и снисходительный взгляд на грешное человечество. Звали его Фрэнсис Маклин, он был бригадным генералом, шотландцем, командующим 82-м пехотным полком Его Величества, губернатором Галифакса, а теперь, по крайней мере согласно указам короля Англии, повелителем всей той местности, на которую он взирал со шканцев «Блонда». Он провел на борту фрегата тринадцать дней. Именно столько времени понадобилось, чтобы доплыть из Галифакса в Новой Шотландии. Его мучило суеверное беспокойство, не принесёт ли это число ему несчастье. Он задумался, не лучше ли было задержаться в пути, чтобы плавание заняло четырнадцать дней, и на всякий случай украдкой коснулся деревянного поручня.

На восточном берегу лежал сожженный остов. Когда-то это было большое судно, способное пересечь океан, но теперь от него остался лишь скелет из обугленных шпангоутов, полузатопленный приливом, что нёс «Блонд» вверх по реке.

— Так как далеко мы сейчас от открытого моря? — спросил он стоявшего рядом капитана «Блонда» в синем мундире.

— Двадцать шесть морских миль, — бодро ответил капитан Эндрю Баркли. — А вон там, — он указал за правый борт, мимо увенчанного львом крамбола[3], на котором висел один из якорей фрегата, — ваш новый дом.

Маклин одолжил подзорную трубу капитана и, оперев ее на свою непослушную правую руку, навел по направлению к носу корабля. На мгновение легкая качка сбила его с толку, так что он видел лишь расплывчатое месиво из серых туч, темной земли и угрюмой воды. Наконец, обретя равновесие, он осмотрел место, где река Пенобскот расширяется, образуя то самое большое озеро, которое капитан Баркли называл заливом Пенобскот. Залив, подумал Маклин, на самом деле был большим морским лохом[4], который, как он знал из изучения карт Баркли, простирался на восемь миль с востока на запад и на три мили с севера на юг. На восточном берегу залива показалась гавань. Вход в нее был окаймлен скалами, а на ее северной стороне высился холм, густо поросший деревьями. На южном склоне этого холма раскинулось поселение из двух с лишним десятков деревянных домов и сараев, стоящих посреди участков засеянных зерновыми, огородов и штабелей бревен. В гавани стояло на якоре несколько рыбацких лодок, а также один небольшой бриг, который, как предположил Маклин, был торговым судном.

— Так вот он какой, Маджабигвадус, — тихо произнес он.

— Обстенить марсели![5] — крикнул капитан. — Приказ флоту лечь в дрейф. Мистер Феннел, будьте любезны дать сигнал лоцману!

— Есть, сэр!

На фрегате тут же закипела работа, матросы бросились отдавать шкоты.

— Это и есть Маджабигвадус, — произнес Баркли тоном, который делал это название столь же нелепым, как и само место.

— Орудие номер один! — выкрикнул лейтенант Феннел, и повинуясь его команде канониры ринулись к переднему орудию правого борта.

— Есть какие-нибудь идеи относительного того, — спросил Маклин капитана, — что может означать слово «Маджабигвадус»?

— Означает?

— У названия этого места есть хоть какой-то смысл?

— Понятия не имею, — ответил Баркли, которого вопрос, казалось, раздосадовал. — Действуйте, мистер Феннел!

Орудие выстрелило, заряженное только порохом и пыжом, без ядра. Отдача была слабой, но звук показался оглушительным, а облако дыма окутало половину палубы «Блонда». Грохот выстрела затих, отразился эхом от берега и угас во второй раз.

— Сейчас мы кое-что выясним, не так ли? — сказал Баркли.

— Что именно? — полюбопытствовал Маклин.

— Насколько они лояльны, генерал. И лояльны ли вообще. Если зараза мятежа проникла в их ряды, они вряд ли пришлют лоцмана, верно?

— Полагаю, что не пришлют, — ответил Маклин, хотя и подумал, что нелояльный лоцман как раз мог бы сослужить хорошую службу мятежному делу, посадив фрегат Его Величества «Блонд» на скалу. Тем более камней, торчащих из воды, в заливе хватало. На одном из них, не далее, чем в пятидесяти шагах от левого борта фрегата, баклан сушил свои темные крылья.

Они ждали. Выстрел пушки был обычным сигналом с просьбой о лоцмане, но дым мешал разглядеть, откликнется ли поселение Маджабигвадус. Пять транспортов, четыре шлюпа и фрегат несло вверх по реке приливом. Самым громким звуком было завывание, хрип и плеск помпы на борту одного из шлюпов, называвшегося «Норт». Вода ритмично вырывалась и хлестала из сливного отверстия в его корпусе в такт усилиям по откачке воды из трюма.

— Это судно следовало давно на дрова пустить, — кисло бросил капитан Баркли.

— Залатать его никак? — спросил Маклин.

— Шпангоуты сгнили. Вся посудина течет как решето, — пренебрежительно отмахнулся Баркли.

Мелкие волны бились о корпус «Блонда», голубой кормовой флаг лениво шевелился на порывистом ветру. Лодки все не было, и капитан приказал выстрелить из сигнального орудия второй раз. Звук снова раскатился эхом и затих. Баркли уже подумывал вести флотилию в гавань без помощи лоцмана, как с фок-марса донесся крик дозорного:

— Лодка на подходе, сэр!

Когда пороховой дым рассеялся, люди на «Блонде» увидели, что из гавани и впрямь лавирует по ветру небольшая открытая лодка. Юго-западный ветерок был так слаб, что паруса табачного цвета едва двигали ее против течения, и потому молодой мужчина изрядно налегал на два длинных весла. Выйдя в широкий залив, он убрал весла и распустил паруса, так что лодчонка медленно пошла против ветра к флотилии. У румпеля сидела девушка. Она подвела суденышко к правому борту «Блонда», где молодой человек проворно вскочил на ступеньки лестницы, ведущий вверх по завалу борта. Он был высокий, светловолосый, с мозолистыми, почерневшими от постоянной работы со снастями и рыбацкими сетями руками. На нем были домотканые штаны и парусиновая куртка, неуклюжие сапоги и вязаная шапка. Взобравшись на палубу, он крикнул девушке, оставшейся в лодке:

— Позаботься о ней, Бет!

— А ну, кончай зенки пялить, сукины дети! — рявкнул боцман на матросов, уставившихся на светловолосую девушку, которая веслом отталкивала свою лодчонку от корпуса фрегата. — Ты лоцман? — спросил боцман молодого человека.

— Джеймс Флетчер, — ответил тот. — Вроде того, но только лоцман вам тут и даром не нужен.

Он ухмыльнулся и зашагал к офицерам на корме «Блонда».

— Не найдётся ли немного табаку, джентльмены? — спросил он, поднимаясь по трапу на ют.

Ответа не последовало, однако генерал Маклин сунул руку в карман и извлек оттуда короткую глиняную трубку, уже набитую табаком.

— Это подойдет? — спросил генерал.

— В самый раз, — с благодарностью отозвался Флетчер, после чего выбил табак из трубки в ладонь и закинул его в рот. Пустую трубку он вернул генералу. — Два месяца табака не было, — пояснил он и фамильярно кивнул Баркли. — В Багадусе, капитан, опасностей особых нет, главное держитесь подальше от Дайс-Хед, видите? — Он указал на увенчанный деревьями утес с северной стороны входа в гавань. — Там скалы. И еще скалы у Кросс-Айленда, с другой стороны. Держитесь середины канала, и все будет в порядке.

— Багадус? — переспросил его генерал Маклин.

— Мы его так зовем, ваша честь. Багадус. Так языку проще, чем Маджабигвадус.

Лоцман ухмыльнулся и сплюнул табак себе под ноги, тёмный плевок лёг на отдраенные доски палубы «Блонда». На шканцах повисла тишина, офицеры уставились на тёмное пятно.

— Маджабигвадус, — нарушил молчание Маклин, — это что-нибудь значит?

— Большая бухта с большими приливами, — сказал Флетчер. — По крайней мере, отец так всегда говорил. Название-то индейское, так что значить может что угодно.

Молодой человек оценивающе оглядел палубу фрегата.

— Ну и денек сегодня, волнительный, — добродушно заметил он.

— Волнительный? — переспросил генерал Маклин.

— Фиби Перкинс на сносях. Все считают, что ей давно уже пора разрешится от бремени, а она все никак. И точно вам говорю, будет девочка!

— Откуда вам это знать? — с улыбкой спросил генерал Маклин.

— У Фиби уже шестеро детей, и все до одной девчонки. Вам бы, капитан, еще разок из пушки пальнуть, может, новая-то от испуга и выскочит!

— Мистер Феннел! — крикнул капитан Баркли в рупор. — Выбрать шкоты[6], будьте любезны!

«Блонд» набирал ход.

— Ведите судно, — приказал Баркли рулевому, и вот уже «Блонд», «Норт», «Олбани», «Наутилус», «Хоуп» и пять транспортов, которые они сопровождали, вошли в Маджабигвадус. Они благополучно прибыли в гавань и встали там на якорь. Было 17 июня 1779 года, и британцы впервые с тех пор, как их изгнали из Бостона в марте 1776 года, вернулись в Массачусетс.

* * *

Примерно в двухстах милях к западу и чуть южнее того места, куда прибыли дьяволы, бригадный генерал Пелег Уодсворт выстроил свой батальон на городской площади. Присутствовало всего семнадцать человек, и вид у них был далеко не бравый. Самому младшему, Александру, было пять, а самыми старшими были двенадцатилетние близняшки Фаулер, Ребекка и Доркас. Все они серьезно смотрели на тридцатиоднолетнего бригадного генерала.

— Вот что я хочу, чтобы вы сделали, — сказал генерал. — Вы должны пройти вперед в колонне по одному. По команде вы останавливаетесь. Какая это команда, Джаред?

Джаред, которому было девять, на секунду задумался.

— Стой?

— Очень хорошо, Джаред. Следующая команда будет «К построению в линию готовьсь!», и вы ничего не делаете!

Бригадный генерал сурово оглядел свои миниатюрные войска, стоявшие в походной колонне лицом на север.

— Понятно? Вы ничего не делаете! Затем я крикну, чтобы роты первая, вторая, третья и четвертая повернулись налево. Эти роты, — тут генерал прошелся вдоль строя, указывая, какие дети составляют первые четыре роты, — образуют левое крыло. Кто ты, Джаред?

— Левое крыло, — ответил Джаред, захлопав руками.

— Отлично! А вы, — генерал пошел дальше вдоль остальной части строя, — вы роты пятая, шестая, седьмая и восьмая, входите в правое крыло, и вы повернетесь направо. Затем я отдам приказ «Лицом к фронту!», и вы развернетесь. А потом «контрмарш!» и вы разворачиваетесь в обратную сторону. Александр? Ты знаменная группа, так что ты не двигаешься.

— Я хочу убить красномундирника, папа, — взмолился Александр.

— Ты не двигаешься, Александр, — настоял отец знаменной группы, а затем повторил все указания заново.

Александр держал длинную палку, которая в данных обстоятельствах заменяла американский флаг. Теперь он нацелил ее на церковь и принялся понарошку стрелять в красномундирников, так что его пришлось загонять обратно в строй. Колонна в целом и по отдельности согласилась, что они поняли, чего от них хочет их бывший школьный учитель.

— А теперь запомните, — подбодрил их Пелег Уодсворт, — когда я скомандую «контрмарш», вы начинаете разворачиваться в обратную сторону подобно стрелке часов! Я хочу видеть плавный разворот. Все готовы?

Поглазеть на учения и дать совет собралась небольшая толпа. Один из них, приезжий священник, пришел в ужас, увидев, как столь юных детей обучают азам солдатчины, и принялся укорять генерала Уодсворта. Однако бригадный генерал заверил служителя церкви, что тренирует не детей, а самого себя. Он хотел досконально понять, как именно колонна рот разворачивается в полковой строй, способный обрушить на неприятеля шквал мушкетного огня. Вести войска в бой развернутыми в линию было сложно, поскольку длинный ряд людей неизбежно растягивался и терял слаженность. Чтобы этого избежать, следовало наступать поротно, одна рота за другой, но такая колонна была смертельно уязвима для пушек и не могла задействовать мощь общего мушкетного залпа. Искусство маневра как раз и заключалось в том, чтобы наступать колонной, а затем стремительно разворачиваться в линию. Уодсворт хотел в совершенстве овладеть этим приемом, но, поскольку он был генералом ополчения Массачусетса, а ополченцы в это время по большей части находились на своих фермах или в мастерских, Уодсворту приходилось использовать для учений детей. Головную роту, в которой обычно было три шеренги по тридцать или более человек в каждой, сегодня составляли двенадцатилетняя Ребекка Фаулер и ее девятилетний кузен Джаред. Оба ребенка были смышлеными, и, как надеялся Уодсворт, могли подать пример остальным. Маневр, который он пытался отработать, был непрост. Замысел был следующим. Батальон в походной колонне движется на неприятеля и останавливается. Роты в голове колонны поворачиваются в одну сторону, замыкающие роты поворачиваются в противоположную, а затем вся линия совершает контрмарш вокруг знамен, плавно разворачиваясь до команды «Стой!». После этого первые четыре роты оказывались лицом от неприятеля, и Уодсворту нужно было приказать этим восьми детям развернуться кругом, и вот тогда весь грозный батальон был бы готов открыть огонь. Уодсворт видел, как британские полки выполняли похожий маневр на Лонг-Айленде. Он скрепя сердце восхищался их слаженностью и воочию убедился, с какой быстротой они из колонны превращались в длинную линию, обрушившую на американские войска лавину мушкетного огня.

— Все готовы? — снова спросил Уодсворт. Он решил, что если сумеет объяснить маневр детям, то обучить ополченцев штата будет и вовсе несложно. — Шагом марш!

Дети зашагали на удивление слаженно, хотя Александр то и дело подпрыгивал, пытаясь попасть в ногу с товарищами.

— Батальон! — крикнул Уодсворт. — Стой!

Они остановились. Пока что все шло хорошо.

— Батальон! К построению в линию готовьсь! Пока не двигаться! — Он выдержал паузу. — Левое крыло налево! Правое крыло направо, по моей команде. Батальон! Лицом к фронту!

Ребекка повернула направо вместо левого, и батальон на мгновение пришел в замешательство, но тут кто-то кого-то дернул за волосы, а Александр принялся кричать «бах-бах!», расстреливая воображаемых красномундирников, наступающих со стороны кладбища.

— Контрмарш, шагом марш! — выкрикнул Уодсворт, и дети завертелись в разные стороны. К этому времени, с отчаянием подумал генерал, британские войска уже успели бы дать по его полку два губительных залпа. Возможно, подумал Уодсворт, использовать детей из школы, где он преподавал до того, как стал солдатом, не самый лучший способ оттачивать свое мастерство в пехотной тактике.

— В линию становись! — крикнул он.

— Делать это надо, — подал голос из толпы мужчина на костылях, — поротно. Это медленнее, генерал, но тише едешь — дальше будешь.

— Нет, нет, нет! — вмешался другой. — Правофланговый первой роты делает шаг влево и шаг вперед, становится левофланговым, поднимает руку, а остальные на него равняются. Или на нее, в вашем полку, генерал.

— Лучше поротно, — настаивал калека. — Мы так делали при Джермантауне.

— Но при Джермантауне вам надрали зад, — заметил второй.

Джонни Фиске сделал вид, что в него попали, картинно пошатнулся и рухнул на землю, а Пелег Уодсворт, ему все еще было трудно думать о себе как о генерале, решил, что просто плохо объяснил детям действия при маневре. Он задумался, придется ли ему вообще когда-нибудь осваивать премудрости пехотной муштры. Франция вступила в борьбу Америки за свободу и послала армию через Атлантику, и теперь война шла в южных штатах, очень далеко от Массачусетса.

— Ну что, выиграли уже войну? — прервал его размышления чей-то голос. Он обернулся и увидел свою жену Элизабет с годовалой дочерью Зилфой на руках.

— Полагаю, — ответил Пелег Уодсворт, — дети перебили всех до единого красномундирников в Америке.

— И слава богу, — легкомысленно отозвалась Элизабет. Ей было двадцать шесть, на пять лет меньше, чем мужу, и она снова была беременна. Александр был ее старшим, затем родились трехлетний Чарльз и малютка Зилфа, которая широко раскрытыми серьезными глазами смотрела на отца. Элизабет была почти одного роста с мужем, который как раз убирал записную книжку и карандаш в карман мундира. Он хорошо смотрелся в форме, подумала она, хоть синий мундир с белыми обшлагами и элегантными фалдами отчаянно нуждался в починке, но синего сукна было не достать, даже в Бостоне. По крайней мере, по цене, доступной Пелегу и Элизабет Уодсворт. Элизабет втайне забавляло сосредоточенное, озабоченное выражение лица мужа. Он был хороший человек, с нежностью подумала она, честный, как ясный день, и все соседи ему доверяли. Ему не мешало бы подстричься, хотя чуть растрепанные темные пряди придавали его худощавому лицу привлекательно-беспечный вид.

— Прости, что прерываю вашу войну, — сказала Элизабет, — но к тебе гость.

Она кивнула в сторону их дома, где человек в форме привязывал лошадь к коновязи.

Гость был худощав, с круглым лицом в очках, показавшимся Уодсворту знакомым, но он никак не мог вспомнить, кто это. Привязав лошадь, мужчина достал из кармана фалды бумагу и неторопливо пересек залитую солнцем площадь. Мундир на нем был бледно-коричневый с белыми обшлагами. На кожаной портупее висела сабля.

— Генерал Уодсворт, — сказал он, подойдя ближе. — Рад видеть вас в добром здравии, сэр, — добавил он, и на секунду Уодсворт отчаянно напряг память, пытаясь сопоставить имя и лицо, и тут, к счастью, имя всплыло.

— Капитан Тодд, — сказал он, скрывая облегчение.

— Теперь уже майор Тодд, сэр.

— Поздравляю вас, майор.

— Я назначен адъютантом генерала Уорда, — сообщил Тодд. — Он посылает вам вот это. — Он протянул бумагу Уодсворту. Это был один лист, сложенный и запечатанный, с именем генерала Артемаса Уорда, выведенным паучьим почерком прямо под сургучной печатью.

Майор Тодд сурово посмотрел на детей. Все еще стоя в рваной шеренге, они уставились на него, заинтригованные изогнутым клинком у него на поясе.

— Вольно, — приказал им Тодд, а затем улыбнулся Уодсворту. — Так рано вербуете солдат, генерал?

Уодсворт, несколько смущенный тем, что его застали за муштрой детей, не ответил. Он сломал печать и прочел короткое послание. Генерал Артемас Уорд свидетельствовал свое почтение бригадному генералу Уодсворту и с сожалением сообщал ему, что против полковника-лейтенанта Пола Ревира, командующего артиллерийским полком Массачусетса, выдвинуто серьезное обвинение. Суть обвинения заключалась в том, что он получал пайки и жалованье на тридцать человек, которые числились в полку, но реально никогда не существовали. Генерал Уорд требовал от Уодсворта провести дознание по существу этого обвинения.

Уодсворт перечитал послание, затем распустил детей и жестом пригласил Тодда пройтись с ним к кладбищу.

— Генерал Уорд здоров? — вежливо спросил он. Артемас Уорд командовал ополчением Массачусетса.

— Вполне здоров, — ответил Тодд, — если не считать болей в ногах.

— Он стареет, — сказал Уодсворт, и на какой-то миг оба мужчины с подобающей случаю серьезностью обменялись новостями о рождениях, свадьбах, болезнях и смертях — мелкими разменными монетами общественной жизни. Они остановились в тени вяза, и через некоторое время Уодсворт указал письмом в сторону.

— Мне кажется странным тот факт, — осторожно произнес он, — что для доставки обычного сообщения отправили майора.

— Обычного сообщения? — сурово спросил Тодд. — Речь идет о хищении государственных денег, генерал.

— Что, будь оно правдой, было бы отражено в списочных ведомостях. Разве нужен генерал, чтобы проверять книги? С этим и писарь справится.

— Писарь это уже сделал, — угрюмо ответил Тодд, — но имя писаря в официальном рапорте не будет иметь должного веса.

— И вам нужен человек, наделенный полномочиями? — спросил Уодсворт.

— Генерал Уорд желает, чтобы это дело расследовали со всей основательностью, — твердо ответил Тодд, — а вы являетесь генерал-адъютантом ополчения, и именно на вас лежит ответственность за должную дисциплину в войсках.

Уодсворта кольнуло это дерзкое и неуместное напоминание о его обязанностях, но он оставил выпад без ответа. Тодд слыл человеком дотошным и усердным, однако Уодсворт припомнил также слух, что майор Уильям Тодд и полковник Пол Ревир питают друг к другу сильнейшую неприязнь. Тодд служил с Ревиром в артиллерии, но вышел в отставку в знак протеста против царившего в полку беспорядка, и Уодсворт заподозрил, что Тодд использует свое новое положение, чтобы нанести удар по старому врагу. Уодсворту это не понравилось.

— Полковник Ревир, — мягко начал он, однако с намеренной провокацией, — пользуется репутацией искреннего и пламенного патриота.

— Он бесчестный человек, — яростно возразил Тодд.

— Если бы войны вели одни лишь честные люди, — сказал Уодсворт, — на земле, верно, царил бы вечный мир?

— Вы сами знакомы с полковником Ревиром, сэр? — спросил Тодд.

— Не более чем поверхностно, — ответил Уодсворт.

Тодд кивнул, словно это и был единственно верный ответ.

— Ваша репутация, генерал, — сказал он, — безупречна. Если вы докажете факт хищения денег, ни один человек в Массачусетсе не оспорит приговор.

Уодсворт снова взглянул на послание.

— Всего-то тридцать человек? — с сомнением спросил он. — Вы проскакали весь путь из Бостона из-за такого пустяка?

— Это не так уж и далеко, — защищаясь, ответил Тодд, — и у меня есть дела в Плимуте, так что было удобно заехать к вам.

— Раз уж вас ждут дела, майор, — сказал Уодсворт, — то не стану вас задерживать.

Вежливость требовала хотя бы предложить Тодду освежиться и передохнуть, и Уодсворт был человеком вежливым, но его откровенно раздражало, что его втягивают в то, что он с полным основанием считал сведением личных счетов.

— Поговаривают, — заметил Тодд, когда они вдвоем возвращались через площадь, — о грядущем походе на Канаду.

— Разговоры о походе на Канаду идут постоянно, — с некоторой резкостью ответил Уодсворт.

— Если такой поход состоится, — сказал Тодд, — мы бы хотели, чтобы нашей артиллерией командовал лучший из имеющихся офицеров.

— Я бы предположил, — сказал Уодсворт, — что мы желали бы этого вне зависимости от того, пойдем мы на Канаду или нет.

— Нам нужен человек безупречной честности, — сказал Тодд.

— Нам нужен человек, который умеет метко стрелять, — отрезал Уодсворт, гадая, не метит ли сам Тодд на должность командира артиллерийского полка, но ничего больше не сказал. Его жена ждала у коновязи со стаканом воды, который Тодд с благодарностью принял, прежде чем двинуться на юг, в сторону Плимута. Уодсворт вошел в дом и показал Элизабет письмо.

— Боюсь, это политика, дорогая, — сказал он. — Политика.

— Это плохо?

— Это весьма щекотливое дело, — сказал Уодсворт. — Полковник Ревир представитель определенной партии.

— Партии?

— Полковник Ревир действует очень рьяно, — осторожно пояснил Уодсворт, — и в своем рвении он наживает не только друзей, но и врагов. Подозреваю, что обвинение выдвинуто самим майором Тодд, скорее всего из зависти.

— Так ты думаешь, обвинение против Ревира ложное?

— У меня нет определенного мнения на этот счет, — сказал Уодсворт, — и я бы всей душой желал и дальше пребывать в благом неведении. — Он взял письмо и снова его перечитал.

— Но это все равно злоупотребление, — строго сказала Элизабет.

— Или оговор? Возможно, ошибка писаря? Но это расследование втягивает меня в партийные дрязги, а я их не выношу. Если я докажу злоупотребление, то наживу себе врагов в лице масонов и половина Бостона будет видеть во мне злодея. Вот почему я предпочел бы оставаться в неведении.

— Значит, ты проигнорируешь это письмо? — спросила Элизабет.

— Я исполню свой долг, дорогая, — ответил Уодсворт.

Он всегда исполнял свой долг, и исполнял его хорошо. Студентом в Гарварде, школьным учителем, капитаном городского ополчения Лексингтона, адъютантом генерала Вашингтона в Континентальной армии, а теперь и бригадным генералом ополчения. Но бывали времена, думал он, когда сладить со своими было куда труднее, чем с британцами. Он сложил письмо и пошел обедать.

* * *

Маджабигвадус был холмистым клочком суши, почти островом, по форме напоминавшим наковальню. С востока на запад он простирался чуть меньше чем на две мили, а с севера на юг редко превышал полмили в ширину. Гребень его скалистого хребта поднимался с востока на запад, где обрывался тупым, высоким, лесистым утесом, нависавшим над широким заливом Пенобскот. Поселение лежало на южном склоне хребта, а британский флот стоял на якоре в гавани. Это была деревня, состоящая из небольших домов, сараев и складов. Самые маленькие домишки были простыми бревенчатыми хижинами, но некоторые представляли собой более основательные двухэтажные строения, крытые кедровым гонтом, серебрившимся в блёклых лучах солнца. Своей церкви в поселении не было.

Хребет над деревней густо порос елью, хотя на западе, где земля была выше, росли прекрасные клены, буки и березы. У воды стояли дубы. Значительная часть земли вокруг поселения уже была расчищена и засеяна злаками, а теперь топоры вгрызались и в еловые стволы. «Красные мундиры» принялись расчищать гребень над деревней.

Семьсот солдат прибыло в Маджабигвадус. Четыреста пятьдесят из них были шотландскими горцами в килтах из 74-го полка, еще двести — шотландцы с равнин из 82-го. Оставшиеся пятьдесят человек были инженерами и артиллеристами. Доставивший их флот разделился. «Блонд» ушел в Нью-Йорк, оставив в гавани Маджабигвадуса лишь три пустых транспортных судна и три небольших боевых шлюпа. Берег был завален выгруженным снаряжением, и новая, утоптанная в земле дорога теперь вела прямо вверх по длинному склону от уреза воды до самого гребня хребта. Бригадный генерал Маклин поднимался по этой дороге, опираясь на витую терновую палку, в сопровождении гражданского.

— Силы у нас может и невелики, доктор Калеф, — сказал Маклин, — но можете положиться на нас. Мы исполним свой долг.

— Калф, — поправил Калф.

— Прошу прощения?

— Моя фамилия, генерал, произносится «Калф».

— Ах, простите великодушно, доктор, — произнес Маклин, склонив голову.

Доктор Калф был коренастым мужчиной, на несколько лет моложе Маклина. Он носил шляпу с низкой тульей поверх парика, который не пудрили уже несколько недель и который обрамлял грубоватое лицо с волевым подбородком. Он представился Маклину, предложив совет, профессиональную помощь и любую другую поддержку, какую только мог оказать.

— Вы ведь здесь надолго, я надеюсь? — потребовал ответа доктор.

— Несомненно, сэр, несомненно, — ответил Маклин, вонзая палку в тонкий слой почвы. — О да, мы определенно намерены остаться.

— С какой целью? — коротко спросил Калф.

— Дайте-ка подумать, — Маклин сделал паузу, наблюдая, как двое солдат отскочили от подрубленного дерева, которое сперва медленно, а затем с грохотом рухнуло, взорвавшись треском ломающихся веток, сосновой хвои и пыли. — Мой первый долг, доктор, — сказал он, — помешать мятежникам использовать залив как пристанище для своих приватиров. Эти пираты доставили нам немало хлопот.

Это было еще мягко сказано. Американские мятежники удерживали все побережье между Канадой и Нью-Йорком, за исключением осажденного британского гарнизона в Ньюпорте, Род-Айленд, и британские торговые суда, совершавшие этот долгий переход, постоянно подвергались риску нападения со стороны хорошо вооруженных, быстроходных приватиров мятежников. Заняв Маджабигвадус, британцы получали господство над заливом Пенобскот и лишали мятежников прекрасной якорной стоянки, которая теперь должна была стать базой для Королевского флота Великобритании.

— В то же время, — продолжил Маклин, — мне приказано сдерживать любое нападение мятежников на Канаду, и, в-третьих, доктор, я должен всячески способствовать развитию здесь торговли.

— Мачтовый лес, — прорычал Калф.

— В особенности мачтовый лес, — согласился Маклин, — и, в-четвертых, мы должны заселить этот край.

— Заселить?

— Для короны, доктор, для короны. — Маклин улыбнулся и взмахнул своей терновой палкой, обводя пейзаж. — Узрите, доктор Калф, провинцию Его Величества Новую Ирландию.

— Новая Ирландия? — переспросил Калф.

— От канадской границы и на восемьдесят миль к югу, — сказал Маклин, — все это — Новая Ирландия.

— Будем надеяться, она не будет такой же папистской, как старая Ирландия, — кисло бросил Калф.

— Уверен, она будет богобоязненной, — тактично ответил Маклин. Генерал много лет прослужил в Португалии и не разделял неприязни соотечественников к католикам, но был достаточно опытным солдатом, чтобы понимать, когда не стоит ввязываться в бой. — Так что же привело вас в Новую Ирландию, доктор? — спросил он, меняя тему.

— Меня изгнали из Бостона проклятые мятежники, — гневно сказал Калф.

— И вы решили приехать сюда? — спросил Маклин, не в силах скрыть удивления, что доктор бежал из Бостона в такую глушь с постоянными туманами.

— А куда еще я мог увезти семью? — все еще гневаясь, потребовал ответа Калф. — Боже милостивый, генерал, да ведь между здешними местами и Нью-Йорком нет никакой законной власти! Колонии уже почти независимы! В Бостоне у этих негодяев есть своя администрация, законодательное собрание, государственные конторы, суды! Почему? Почему это дозволено?

— Вы могли бы перебраться в Нью-Йорк? — предположил Маклин, проигнорировав возмущенный вопрос Калфа. — Или в Галифакс?

— Я массачусетец, — сказал Калф, — и верю, что однажды вернусь в Бостон, но в Бостон, очищенный от мятежников.

— Я тоже за это молюсь, — сказал Маклин. — Скажите, доктор, та женщина благополучно родила?

Доктор Калф моргнул, словно вопрос застал его врасплох.

— Женщина? А, вы о жене Джозефа Перкинса. Да, она благополучно разрешилась от бремени. Славной девочкой.

— Еще одна девочка, значит? — сказал Маклин и повернулся, чтобы взглянуть на широкий залив за входом в гавань. — Большая бухта с большими приливами, — легкомысленно бросил он и, заметив недоумение доктора, пояснил: — Мне сказали, что именно так переводится «Маджабигвадус».

Калф нахмурился, а затем сделал неопределенный жест, словно вопрос был не важен.

— Понятия не имею, что означает это название, генерал. Спросите у дикарей. Это они так назвали это место.

— Что ж, теперь все это — Новая Ирландия, — сказал Маклин и коснулся шляпы. — Доброго дня, доктор. Уверен, у нас ещё будет возможность побеседовать. Я благодарен за вашу поддержку, искренне благодарен, но, если позволите, меня ждут дела.

Калф проводил взглядом хромающего генерала, поднимавшегося в гору, и окликнул его:

— Генерал Маклин!

— Сэр? — обернулся Маклин.

— Вы ведь не думаете, что мятежники позволят вам здесь обосноваться?

Маклин, казалось, на несколько секунд задумался, словно никогда прежде об этом не размышлял.

— Полагаю, что нет, — мягко ответил он.

— Они придут за вами, — предупредил его Калф. — Как только они узнают, что вы здесь, генерал, они придут за вами.

— Знаете, — сказал Маклин, — я тоже так думаю. — Он снова коснулся шляпы. — Доброго дня, доктор. Рад за миссис Перкинс.

— К черту миссис Перкинс, — пробормотал доктор, но так тихо, что генерал не услышал. Затем он повернулся и уставился на юг, вниз по длинному заливу, мимо Лонг-Айленда, туда, где река исчезала на своем пути к далекому морю, и задался вопросом, как скоро в этом проливе появится мятежный флот.

А этот флот появится, в этом он был совершенно уверен. Бостон узнает о присутствии Маклина, и Бостон захочет вычистить это место от красномундирников. А Калф знал Бостон. Он был там членом Генеральной Ассамблеи, законодателем Массачусетса, но он также был упрямым лоялистом, которого изгнали из дома после того, как британцы покинули Бостон. Теперь он жил здесь, в Маджабигвадусе, и мятежники снова шли за ним. Он знал это, он боялся их прихода, и он боялся, что генерал, которого заботит какая-то баба с младенцем, слишком мягок для необходимой работы.

— Просто убить их всех, — прорычал он себе под нос. — Просто убить их всех.

* * *

Спустя шесть дней после того, как бригадный генерал Уодсворт муштровал детей на площади, а бригадный генерал Маклин вошел в спокойную гавань Маджабигвадуса, капитан Солтонстолл мерил шагами шканцы своего корабля, фрегата Континентального флота «Уоррен».

Стояло теплое бостонское утро. Над островами в гавани висел туман, а влажный юго-западный ветер обещал послеполуденную грозу.

— Барометр? — отрывисто спросил капитан.

— Падает, сэр, — ответил мичман.

— Как я и думал, — сказал капитан Дадли Солтонстолл, — как я и думал.

Он мерил шагами палубу от левого борта к правому и обратно под аккуратно убранной бизанью на ее длинном гике. Его лицо с вытянутым подбородком скрывалось в тени переднего угла двуугольной шляпы, а темные глаза зорко перебегали с множества кораблей, стоявших на якоре на рейде, на его команду, которая, хоть и в неполном составе, сновала по палубе, бортам и снастям фрегата, занимаясь утренней уборкой. Солтонстолл был недавно назначен на «Уоррен» и твердо решил, что корабль под его командованием будет выглядеть образцово.

— Как я и думал, — повторил Солтонстолл. Мичман, почтительно стоявший у кормового орудия левого борта, уперся ногой в лафет и молчал. Ветер был достаточно свеж, чтобы покачивать «Уоррен» на якорных канатах и заставлять его вздрагивать от мелких волн, что белыми барашками рябили по всей гавани. «Уоррен», как и два соседних судна, также принадлежавших Континентальному флоту, нес красно-белый полосатый флаг, на котором змея венчала слова «Не наступай на меня». Большинство других кораблей в переполненной гавани подняли новый смелый звездно-полосатый флаг Соединенных Штатов, но на двух быстроходных бригах, вооруженных четырнадцатью шестифунтовыми пушками и стоявших на якоре рядом с «Уорреном», развевался флаг военно-морского флота Массачусетса. Зеленая сосна на белом поле и надпись «Взываем к Небесам».

— Что за нелепое воззвание, — прорычал Солтонстолл.

— Сэр? — нервно переспросил мичман.

— Если наше дело правое, мистер Конингсби, зачем нам взывать к небесам? Давайте лучше взывать к силе, к справедливости, к разуму.

— Есть, сэр, — ответил мичман, смущенный привычкой капитана смотреть мимо человека, с которым он разговаривал.

— Взывать к небесам! — презрительно фыркнул Солтонстолл, все так же глядя мимо уха мичмана на оскорбительный флаг. — На войне, мистер Конингсби, лучше уж взывать к аду.

Флаги других судов были куда более живописными. На одном низкосидящем корабле, с сильно скошенными назад мачтами и выкрашенными в черный цвет орудийными портами, на флаге красовалась свернувшаяся кольцами гремучая змея, на втором был череп с костями, а на третьем был изображён сам король Англии Георг, у которого веселый на вид янки отнимал корону дубиной с шипами. Капитан Солтонстолл не одобрял все эти самодельные флаги. Они вносили беспорядок. На дюжине других кораблей были британские флаги, но все они реяли под американскими в знак того, что были захвачены в бою, и это капитан Солтонстолл тоже не одобрял. Дело было не в том, что британские торговые суда были захвачены, что, безусловно, было хорошо, и не в том, что флаги возвещали о победах, ибо это тоже было желательно, а в том, что захваченные корабли теперь считались частной собственностью. Не собственностью Соединенных Штатов, а приватиров, вроде того низкосидящего шлюпа со скошенными мачтами и флагом с гремучей змеей.

— Это пираты, мистер Конингсби, — прорычал Солтонстолл.

— Так точно, сэр, — ответил мичман Фаннинг. Мичман Конингсби умер от лихорадки неделю назад, но все робкие попытки Фаннинга поправить капитана провалились, и он оставил всякую надежду, что его когда-нибудь назовут настоящим именем.

Солтонстолл все еще хмуро смотрел на приватиров.

— Как нам найти приличную команду, когда их столь бесстыдно соблазняет пиратство? — сетовал Солтонстолл. — Ответьте мне на это, мистер Конингсби!

— Не знаю, сэр.

— Никак, мистер Конингсби, никак, — сказал Солтонстолл, содрогаясь от несправедливости закона. Да, приватиры были патриотичными пиратами, свирепыми в бою, как волки, но сражались они ради личной наживы, и из-за этого военный корабль Континентального флота, такой как «Уоррен», не мог найти хорошую команду. Какой молодой бостонец пойдет служить своей стране за гроши, если можно податься в приватиры и получать долю от захваченной добычи? Неудивительно, что на «Уоррене» хронически не хватало людей! Корабль нес тридцать два орудия и был таким же прекрасным фрегатом, как и любой другой на американском побережье, но у Солтонстолла людей хватало лишь на то, чтобы вести бой из половины орудий, в то время как приватиры были укомплектованы полностью. — Это отвратительно, мистер Конингсби!

— Так точно, сэр, — ответил мичман Фаннинг.

— Вы только поглядите! — Солтонстолл прервал свою ходьбу и ткнул пальцем в сторону «Ариадны», пузатого британского торгового судна, захваченного приватиром. — Знаете, что она везла, мистер Конингсби?

— Черный орех из Нью-Йорка в Лондон, сэр?

— И шесть пушек на борту, мистер Конингсби! Девятифунтовых! Шесть штук. Добротные длинные девятифунтовые орудия! Новехонькие! И где эти пушки теперь?

— Не знаю, сэр.

— Их продают в Бостоне! — выплюнул слова Солтонстолл. — Продают, мистер Конингсби, в Бостоне, когда наша страна отчаянно нуждается в пушках! Это злит меня, мистер Конингсби, по-настоящему злит.

— Так точно, сэр.

— Эти пушки переплавят на побрякушки. Помяните моё слово! На побрякушки! Ей-богу, это меня злит.

Капитан Солтонстолл донес свой гнев до правого борта, где остановился, наблюдая, как с севера приближается небольшой катер. Его темные паруса сперва показались в тумане неясным пятном, но вскоре пятно обрело форму, превратившись в одномачтовое судно длиной футов сорок. Это была не рыбацкая лодка, она была слишком узка для такого дела, но в ее фальшбортах виднелись уключины, а значит, она могла принять дюжину весел и идти на них в штиль. Солтонстолл узнал в ней одну из быстроходных посыльных лодок, которыми пользовалось правительство Массачусетса. На миделе стоял человек и, сложив руки рупором, что-то выкрикивал стоявшим на якоре судам, между которыми скользил катер. Солтонстоллу до смерти хотелось узнать, что кричит этот человек, но он счел ниже своего достоинства, достоинства капитана Континентального флота, опускаться до пошлых расспросов. Он отвернулся, как раз в тот миг, когда мимо «Уоррена» проходила шхуна с черным корпусом, набиравшая ход. Вдоль её бортов зиял ряд орудийных портов. Это был приватир, на миделе которого белой краской было выведено название «Кинг-Киллер». Его грязные, в подтеках паруса были туго выбраны, шхуна шла в крутой бейдевинд[7], выбираясь из гавани. На открытой палубе приватира имелась дюжина орудий, что было более чем достаточно, чтобы принудить к быстрой сдаче большинство британских торговых судов. При этом быстроходная конструкция корабля позволяла удрать от любого военного корабля британского флота. Палуба была забита людьми, а на гафеле бизань-мачты развевался синий флаг с вышитым белыми буквами словом «СВОБОДА». Солтонстолл ждал, что флаг спустят в знак салюта его собственному, но черная шхуна прошла мимо, не выказав и тени почтения. Человек у ее гакаборта посмотрел на Солтонстолла, сплюнул в море, и капитан «Уоррена» дернулся, почуяв в этом оскорбление. Он проводил шхуну взглядом, пока та не скрылась в тумане. «Кинг-Киллер» отправилась на охоту через залив, вокруг северной оконечности Кейп-Кода и дальше, в Атлантику, где двигались на запад, из Галифакса в Нью-Йорк, переваливаясь с боку на бок, жирные британские грузовые суда.

— Побрякушки, — прорычал Солтонстолл.

От причала на Касл-Айленде отчалил адмиральский баркас с короткой мачтой, выкрашенный в белый цвет с изящной черной полосой вдоль планширя. Дюжина гребцов налегала на весла, пробиваясь сквозь мелкие волны. При виде этого баркаса капитана Солтонстолла достал из кармана часы. Он отщелкнул крышку, было десять минут девятого утра. Баркас шёл точно по расписанию, и не пройдет и часа, как он увидит его возвращение из Бостона, на сей раз с комендантом гарнизона Касл-Айленда, человеком, который предпочитал ночевать в городе. Солтонстоллу нравился баркас с Касл-Айленда. Он был аккуратно выкрашен, вся его команда была одета, пусть и не в настоящую форму, но в одинаковые синие куртки. Чувствовалась попытка навести порядок, соблюсти дисциплину, выглядеть прилично.

Капитан принялся вновь прохаживаться от левого борта к правому, а потом от правого к левому.

Шхуна «Кинг-Киллер» окончательно растворилась в тумане.

Баркас с Касл-Айленда пробирался сквозь строй кораблей на якорной стоянке. Зазвонил церковный колокол.

В гавани Бостона начиналось теплое утро 23 июня 1779 года.

* * *

Казначей 82-го пехотного полка Его Величества шагал на запад по гребню Маджабигвадуса. Позади раздавался стук топоров, а вокруг стоял густой туман. Каждое утро с самого прибытия флота опускался туман.

— Он рассеется, — с бодрой уверенностью сказал казначей.

— Да, сэр, — уныло ответил сержант Макклюр.

Сержант командовал пикетом из шести человек 82-го пехотного полка. Этот полк, созданный под патронажем герцога Гамильтона, так и называли «Гамильтонский». Макклюру было тридцать, он был куда старше своих людей и на двенадцать лет старше казначея, молодого лейтенанта, который вел пикет быстрым, полным энтузиазма шагом. Он приказал установить сторожевой пост на западных высотах полуострова, откуда можно было бы вести наблюдение за широким заливом Пенобскот. Если враг и явится, то, скорее всего, именно со стороны залива. Пикет шел сейчас через густой лес, теряясь среди высоких, темных, окутанных туманом деревьев.

— Бригадный генерал[8], сэр, — решился заговорить сержант Макклюр, — говорил, тут могут быть мятежники.

— Вздор! Никаких мятежников здесь нет! Они все разбежались, сержант!

— Как скажете, сэр.

— Я так и говорю, — с жаром произнес молодой офицер, затем резко остановился и указал в подлесок. — Вон там!

— Мятежник, сэр? — послушно спросил Макклюр, не видя среди сосен ничего примечательного.

— Это дрозд?

— А, — Макклюр понял, что заинтересовало казначея, и присмотрелся. — Это птица, сэр.

— Вас может это удивить, сержант, но этот факт мне уже известен, — весело ответил лейтенант. — Обратите внимание на её грудку, сержант.

Сержант Макклюр послушно бросил взгляд на грудку птицы.

— Рыжая, сэр?

— Именно рыжая. Поздравляю, сержант. И разве не напоминает она вам нашу родную малиновку? Но эта крупнее, гораздо крупнее! Славная птаха, не правда ли?

— Хотите, чтобы я подстрелил ее, сэр? — спросил Макклюр.

— Нет, сержант, я лишь хочу, чтобы вы восхитились ее оперением. Дрозд носит красный мундир Его Величества. Вам не кажется это добрым предзнаменованием?

— О да, сэр, конечно.

— Я замечаю в вас, сержант, недостаток рвения. — Восемнадцатилетний лейтенант улыбнулся, показывая, что не говорит всерьез. Он был высоким юношей, на целую голову выше коренастого сержанта, с круглым, живым и подвижным лицом, молниеносной улыбкой и проницательными, наблюдательными глазами. Его мундир был сшит из дорогого алого сукна, с черными обшлагами и яркими пуговицами, которые, по слухам, были из чистого золота. Лейтенант Джон Мур не был богат, он был всего лишь сыном врача, но все знали, что он друг молодого герцога, а герцог, как говорили, был богаче десяти следующих за ним богачей во всей Шотландии. А иметь богатого друга, как тоже все знали, почти то же самое, что быть богатым самому. Герцог Гамильтон был так богат, что оплатил все расходы по формированию 82-го пехотного полка, купив им мундиры, мушкеты и штыки, и, по слухам, его светлость мог позволить себе снарядить еще десять таких полков, даже не заметив потраченной суммы.

— Вперед, — сказал Мур, — вперед, всегда вперед!

Шестеро рядовых, все родом из Лоуленда[9], не двинулись с места. Они просто смотрели на лейтенанта Мура, как на диковинного представителя какой-нибудь далекой языческой страны.

— Вперед! — снова крикнул Мур, снова быстро зашагав меж деревьев. Туман приглушал резкий стук топоров, доносившийся оттуда, где люди бригадного генерала Маклина расчищали гребень, чтобы у будущего форта были открытые сектора обстрела. Пикет 82-го тем временем поднимался по пологому склону, который выровнялся, перейдя в широкое плато с густым подлеском и темными елями. Мур продрался сквозь кустарник и снова резко остановился.

— Вон, — сказал он, указывая. — Таласса! Таласса![10].

— Коса? — переспросил Макклюр.

— Вы что, не читали «Анабасис» Ксенофонта, сержант? — с притворным ужасом спросил Мур.

— Это та, что после книги Левита, сэр?

Мур улыбнулся.

— Таласса, сержант, Таласса, — с шутливым укором произнес он, — так кричали десять тысяч греческих солдат, когда наконец, после долгого похода и мрачных испытаний, они вышли к морю. Вот что это значит! Море! Море! И кричали они так от радости, ибо узрели свое спасение в ласковых колыханиях его груди.

— Его груди, сэр, — повторил Макклюр, вглядываясь вниз с крутого, поросшего деревьями обрыва, пытаясь разглядеть холодное море сквозь листву и под пеленой тумана. — Не больно-то оно и грудастое, сэр.

— И именно оттуда, сержант, с другого берега, из своего логова в мрачных землях Бостона, явится враг. Они придут сотнями и тысячами, они будут рыскать, словно темные орды мадианитян[11], они обрушатся на нас, как ассирийцы!

— Не в таком тумане, сэр, — сказал Макклюр. — Ублюдки просто заблудятся, сэр.

Мур на сей раз промолчал. Он смотрел вниз с утеса. Это был не совсем отвесный обрыв, но и легким подъем не назовешь. Нападающим пришлось бы карабкаться вверх на двести футов, цепляясь за чахлые молодые деревца, а тот, кто обеими руками держится за склон, не сможет стрелять из мушкета. Едва видневшийся внизу пляж был узким и каменистым.

— Думаете эти ублюдки придут, сэр? — спросил Макклюр.

— Этого мы знать не можем, — рассеянно ответил Мур.

— Но генерал так полагает, сэр? — с тревогой спросил Макклюр. Рядовые слушали, нервно переводя взгляды с низкорослого сержанта на высокого офицера.

— Мы должны полагать, сержант, — беззаботно произнес Мур, — что этим жалким созданиям придётся не по нраву наше здесь присутствие. Мы серьезно усложняем им жизнь. Укрепившись на этой земле прокисшего молока и горького меда, мы лишаем их приватиров удобных гаваней, необходимых для их гнусных грабежей. Мы для них подобно занозе в боку, мы неудобны, мы прямой вызов их спокойствию.

Макклюр нахмурился и почесал лоб.

— Стало быть, вы говорите, что эти черти всё же явятся, сэр?

— Я, черт возьми, на это надеюсь, — с внезапной горячностью выпалил Мур.

— Но не здесь, сэр, — уверенно сказал Макклюр. — Слишком круто.

— Они точно захотят высадиться где-нибудь в пределах досягаемости своих корабельных пушек, — сказал Мур.

— Пушек, сэр?

— Большие металлические трубы, извергающие шары, сержант.

— О, благодарю, сэр. А я-то все гадал, сэр, что это за штуки такие, — с улыбкой ответил Макклюр.

Мур попытался сдержать улыбку, но не смог.

— Нас засыпят ядрами, сержант, в этом не сомневайтесь. И я не сомневаюсь, что корабли могут обстрелять этот склон из пушек, но как люди полезут по нему под наш мушкетный огонь? И все же, будем надеяться, они высадятся именно здесь. Никакие войска не одолеют этот склон, если мы будем ждать их наверху, а? Ей-богу, сержант, мы устроим славную бойню этим мятежным ублюдкам!

— Так и будет, сэр, — преданно отозвался Макклюр, хотя за шестнадцать лет службы он привык к нахрапистым юнцам-офицерам, у которых самоуверенности было куда больше, чем опыта. Лейтенант Джон Мур, решил сержант, был из таких же, и все же он нравился Макклюру. Казначей обладал непринужденной властностью, редкой для столь молодого человека, и его считали справедливым офицером, который заботится о своих солдатах. И все же, подумал Макклюр, Джону Муру придется набраться ума-разума, иначе он умрет молодым.

— Мы перебьем их, — с энтузиазмом сказал Мур и протянул руку. — Ваш мушкет, сержант.

Макклюр передал офицеру свой мушкет и посмотрел, как Мур кладет на землю гинею.

— Солдат, который сумеет стрелять быстрее меня, получит в награду эту гинею, — объявил Мур. — Вашей мишенью будет то полусгнившее дерево, что накренилось на склоне, видите?

— Цельтесь в то кривое сухое дерево, — пояснил Макклюр рядовым. — Сэр?

— Сержант?

— Разве звуки мушкетов не поднимут тревогу в лагере, сэр?

— Я предупредил генерала, что мы будем стрелять. Сержант, вашу патронную сумку, будьте любезны.

— Живее, парни, — подбодрил своих людей Макклюр. — Заберем у офицера его денежки!

— Можете заряжать и класть порох на полку, — сказал Мур. — Я намерен сделать пять выстрелов. Если кто-то из вас успеет сделать пять выстрелов раньше меня, то заберет гинею. Представьте, господа, что орда зловонных мятежников карабкается по утесу, так что исполните свой долг перед королём и отправьте этих негодяев в ад.

Мушкеты были заряжены. Порох, пыж и пулю забили в стволы, на полки насыпали затравочный порох, закрыли огнивом. Щелчки взводимых курков показались на удивление громкими в окутанном туманом утре.

— Джентльмены из Восемьдесят второго, — торжественно вопросил Мур, — вы готовы?

— Ублюдки готовы, сэр, — ответил Макклюр.

— К бою! — скомандовал Мур. — Огонь!

Семь мушкетов кашлянули огнём, извергнув облако зловонного порохового дыма, куда более густого, чем клубившийся туман. Дым висел в воздухе, пока птицы разлетались сквозь густые деревья, а с воды доносились крики чаек. Сквозь эхо выстрелов Макклюр слышал, как пули рвут листву и стучат по камням небольшого пляжа. Солдаты уже рвали зубами следующие патроны, но лейтенант Мур уже их опередил. Он насыпал порох на полку, закрыл огнивом, опустил тяжелый приклад на землю и засыпал порох в ствол. Он втолкнул в дуло патронную бумагу с пулей, выхватил шомпол, с силой опустил его вниз, выдернул со звоном металла о металл, вонзил шомпол в дерн, вскинул ружье к плечу, взвел курок и выстрелил.

Еще ни у кого не получалось обогнать в стрельбе из мушкета лейтенанта Джона Мура. Однажды майор Данлоп замерял время и с недоверием объявил, что лейтенант сделал пять выстрелов меньше чем за шестьдесят секунд. Большинство солдат могли сделать три выстрела в минуту из чистого мушкета, некоторым удавалось четыре, но сын врача, друг герцога, мог сделать пять. Мура обучал стрельбе из мушкета пруссак, и еще мальчишкой он упражнялся без устали, оттачивая главное солдатское умение. Он был так уверен в своем мастерстве, что, заряжая последние два раза, даже не смотрел на одолженное оружие, а лишь криво улыбался сержанту Макклюру.

— Пять! — объявил Мур, оглушенный грохотом. — Кто-нибудь обогнал меня, сержант?

— Никак нет, сэр. Рядовой Нил успел сделать три выстрела, сэр, остальные только по два.

— Значит, моя гинея в безопасности, — сказал Мур, подбирая ее.

— А что на счёт нас? — пробормотал Макклюр.

— Вы что-то сказали, сержант?

Макклюр посмотрел вниз с утеса. Дым рассеивался, и он видел, что накренившееся дерево, всего в тридцати шагах от них, не было задето ни одной мушкетной пулей.

— Нас тут всего ничего, сэр, — сказал он, — мы одни, а мятежников придёт тьма.

— Тем больше убьем, — ответил Мур. — Мы займем здесь пост, пока не рассеется туман, сержант, а затем поищем точку получше.

— Есть, сэр.

Пикет был выставлен. Его задачей было следить за приближением врага. Этот враг, как заверил своих офицеров генерал, непременно придет. В этом Маклин был абсолютно уверен. Поэтому он рубил деревья и намечал, где следует возвести форт.

Чтобы защитить землю короля от его врагов.

Отрывок из письма Совета штата Массачусетс в Совет Континентального флота в Бостоне, 30 июня 1779 года:

Господа, Генеральная Ассамблея сего Штата постановила предпринять экспедицию на Пенобскот, дабы выбить неприятеля Соединенных Штатов, недавно вторгшегося туда, который, по слухам, чинит враждебные действия против добрых людей сего штата… укрепляясь в Баггобагадусе. Поскольку их поддерживают значительные военно-морские силы, для осуществления нашего замысла будет целесообразно послать туда, в помощь нашим сухопутным силам, превосходящие военно-морские силы. Посему… мы обращаемся к вам… прося вас содействовать нашим замыслам, прибавив к военно-морским силам сего штата, ныне со всей возможной спешностью готовящимся к экспедиции на Пенобскот, фрегат Континентального флота, находящийся ныне в сей гавани, и прочие вооруженные континентальные суда, здесь пребывающие.

Отрывки из Ордера на принудительную вербовку, выданного шерифам Массачусетса, 3 июля 1779 года:

Сим вы уполномочиваетесь и вам приказывается, взяв с собой помощь, какую сочтете нужной, незамедлительно брать, хватать и принудительно вербовать всех трудоспособных моряков или мореходов, коих вы найдете в вашем округе… для службы на борту любого из судов, поступивших на службу сего штата для участия в предстоящей экспедиции на Пенобскот… Сим вы уполномочиваетесь подниматься на борт и производить обыск любого судна, а также взламывать и обыскивать любой жилой дом или иное строение, в коем, по вашему подозрению, могут скрываться таковые моряки или мореходы.

Отрывок из письма, отправленного бригадным генералом Чарльзом Кушингом в Совет штата Массачусетс, 19 июня 1779 года:

Я отдал приказы офицерам моей бригады, требуя от них произвести вербовку людей в соответствии с полученными от Вас инструкциями. Смею доложить Совету, что в настоящее время не предвидится возможности набрать хотя бы одного человека, ибо предлагаемое вознаграждение в глазах народа является недостаточным.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Полковник Пол Ревир стоял посреди двора Бостонского арсенала, широко расставив ноги. На нем был светло-голубой мундир с коричневыми обшлагами, белые бриджи из оленьей кожи и сапоги до колен. На толстом коричневом ремне висела морская абордажная сабля. Широкополая фетровая шляпа затеняла его широкое, упрямое, изрезанное морщинами раздумий лицо.

— Ты успеваешь записывать, парень? — грубо спросил он.

— Да, сэр, — ответил мальчик. Ему было двенадцать, и он был сыном Джосайи Флинта, который управлял арсеналом из своего кресла с высокой спинкой и мягкими подушками. Кресло выволокли из конторы и поставили рядом со столом на козлах, где мальчик и составлял список. Флинт любил сидеть во дворе, когда позволяла погода, чтобы присматривать за всем, что творилось в его владениях.

— Цепи, — диктовал Ревир, — банники, щупы для проверки стволов и съемники к ним[12]. Я не слишком быстро?

— Съемники, — пробормотал мальчик, макая перо в чернильницу.

— Ну и жара сегодня, — проворчал Джосайя Флинт из глубин своего кресла.

— Лето же, — отозвался Ревир, — должно быть жарко. Прибойники, парень, и пыжовники. Гвозди, дульные пробки, пальники, запальные крышки[13]. Что я забыл, мистер Флинт?

— Протравники[14], полковник.

— Пиши протравники, парень.

— Протравники, — повторил мальчик, заканчивая список.

— И еще что-то вертится на уме, — нахмурившись, сказал Флинт, но, подумав мгновение, покачал головой. — А может, и ничего.

— Поройся-ка в отцовских запасах, парень, — сказал Ревир, — и сложи все это в кучи. Нам нужно знать, сколько чего есть. Запиши количество и доложи мне. Ступай.

— И ведра, — торопливо добавил Джосайя Флинт.

— Точно, ведра! — крикнул Ревир вслед мальчику. — Да только не дырявые!

Он сел на освободившийся стул и стал смотреть, как Джосайя Флинт впивается зубами в куриную ножку. Флинт был человеком огромных размеров, его живот вываливался из-за ремня, и, казалось, он вознамерился стать еще толще, потому что всякий раз, как Ревир наведывался в арсенал, он заставал своего друга за едой. Перед ним стояла тарелка с кукурузным хлебом, редиской и курицей, на которую он неопределенно махнул рукой, словно приглашая полковника Ревира разделить с ним трапезу.

— Вы еще не получили приказы, полковник? — спросил Флинт. Пуля раздробила ему нос при Саратоге за несколько минут до того, как пушечное ядро оторвало ему правую ногу. Дышать носом он больше не мог, и потому воздух ему приходилось втягивать ртом, одновременно с пережевыванием пищи. Из-за этого его слова постоянно прерывались сопением. — Вы давно уже должны были их получить, полковник.

— Они и сами не знают, что им делать. То ли мочиться, то ли блевать, мистер Флинт, — сказал Ревир, — но я не могу ждать, пока они что-то решат. Пушки должны быть готовы!

— Никто лучше вас с этим не справится, полковник, — сказал Джосайя Флинт, выковыривая застрявший в зубах кусочек редиски.

— Но я ведь не учился в Гарварде, верно? — с натужным смехом спросил Ревир. — Если бы я говорил по-латыни, мистер Флинт, я бы уже генералом был.

— Hic, haec, hoc[15], — пробубнил Флинт с набитым хлебом ртом.

— Полагаю, что так, — сказал Ревир. Он вытащил из кармана сложенную газету «Бостон Интеллидженсер» и разложил ее на столе, затем достал очки для чтения. Он не любил их носить, подозревая, что они придают ему невоенный вид, но без них он не мог прочесть заметку о вторжении британцев в восточный Массачусетс. — Кто бы мог подумать, — сказал он, — что эти проклятые красномундирники вернутся в Новую Англию!

— Это ненадолго, полковник.

— Надеюсь, — сказал Ревир. Правительство Массачусетса, узнав, что британцы высадились в Маджабигвадусе, решило отправить экспедицию на реку Пенобскот, для чего собирался флот, рассылались приказы ополчению и назначались офицеры. — Так-так, — проговорил Ревир, вглядываясь в газету. — Кажется, теперь и испанцы объявили войну британцам!

— И Испания, и Франция, — сказал Флинт. — Теперь красномундирники долго не протянут.

— Будем молиться, чтобы они продержались достаточно долго и дали нам шанс сразиться с ними при Мадже… — Ревир запнулся. — Маджабигвадусе, — поправился он. — Интересно, что означает это название?

— Какой-нибудь индейский бред, — сказал Флинт. — Вероятно, «Место, Где Ондатра Обоссала Себе Лапы».

— Вероятно, — рассеянно ответил Ревир. Он снял очки и уставился на козлы для подъема орудий, ждавшие своего часа, чтобы снять пушечный ствол с прогнившего от сырости лафета. — Вам уже присылали заявку на пушки, мистер Флинт?

— Только на пятьсот мушкетов, полковник, для сдачи в аренду ополченцам по доллару за штуку.

— В аренду!

— В аренду, — подтвердил Флинт.

— Если оружием будут убивать британцев, — сказал Ревир, — то его поставки не должны зависеть от денег.

— Всё всегда зависит от денег, — сказал Флинт. — Во дворе у Эпплби лежат шесть новых британских девятифунтовок, но нам их не видать. Их продадут с молотка.

— Совет должен их выкупить, — сказал Ревир.

— У Совета нет денег, — сказал Флинт, обгладывая косточку. — Не хватает звонкой монеты, чтобы платить жалованье, нанимать приватиров, закупать припасы да еще и пушки покупать. Придется вам обходиться теми орудиями, что у нас уже есть.

— Придётся, — неохотно процедил Ревир.

— И я надеюсь, у Совета хватит ума назначить вас командовать этими пушками, полковник!

На это Ревир ничего не ответил, лишь уставился на подъемные козлы. У него была обаятельная улыбка, согревавшая сердца, но сейчас он не улыбался. Он кипел.

Он кипел от ярости, потому что Совет уже назначил командиров экспедиции, которая должна была выбить британцев из Маджабигвадуса, но до сих пор никто не был назначен командовать артиллерией, а Ревир знал, что без пушек там не обойтись. Он также знал, что он является лучшим кандидатом на эту должность, ведь именно он, в конце концов, командует артиллерийским полком штата Массачусетс. Однако Совет до сих пор демонстративно воздерживался от отправки ему каких-либо приказов.

— Они назначат вас, полковник, — преданно сказал Флинт. — Они обязаны!

— Не бывать этому, если майор Тодд добьется своего, — горько бросил Ревир.

— Полагаю, он учился в Гарварде, — сказал Флинт. — Hic, haec, hoc.

— В Гарварде или в Йеле, скорее всего, — согласился Ревир. — И он хотел управлять артиллерийским полком, как бухгалтерской конторой! Списки да предписания! Я ему говорил, что сперва надо выучить канониров, потом изгнать британцев, а уж после этого можно заняться составлением списков, сколько душе угодно. Но он же не слушал. Вечно твердил, что у меня нет порядка, но я-то знаю свои пушки, мистер Флинт, я знаю свои пушки. В артиллерийском деле есть мастерство, искусство, и не у каждого есть к этому чутье. Этому по книжкам не научишься, не в артиллерии. Это искусство.

— Сущая правда, — прохрипел Флинт с набитым ртом.

— Но я подготовлю им пушки, — сказал Ревир, — чтобы у того, кто будет ими командовать, все было как надо. Списков, может, им и не хватит, мистер Флинт, — он усмехнулся, — но пушки у них будут что надо, в полной готовности. Восемнадцатифунтовые и поболее! Убийцы ублюдков в красных мундирах! Орудия, чтобы кромсать англичан на куски, вот что у них будет. Уж я об этом позабочусь.

Флинт прервался, чтобы рыгнуть, и нахмурился.

— А вы уверены, что хотите отправиться в эту Маджу, как ее там?

— Конечно, уверен!

Флинт похлопал себя по животу, затем засунул в рот две редиски.

— Эта экспедиция не будет легкой прогулкой, полковник.

— Что вы имеете в виду, Джосайя?

— Там, на востоке? — спросил Флинт. — Кроме москитов, дождя да ночевок под деревом, вы там ничего не найдете. — Он боялся, что его другу не дадут командовать артиллерией экспедиции, и таким неуклюжим способом пытался его утешить. — Да и вы уже не так молоды, как прежде, полковник!

— Сорок пять — это еще далеко не старость! — возразил Ревир.

— Достаточно, чтобы набраться уже ума, — сказал Флинт, — и ценить настоящую постель, да еще и с бабой под боком.

— Настоящая постель, мистер Флинт, — это место рядом с моими пушками. Рядом с моими пушками, что нацелены на англичан! Это все, о чем я прошу, — шанс послужить своей стране.

Ревир пытался попасть на войну с самого начала мятежа, но его прошения о зачислении в Континентальную армию отклонялись по причинам, о которых он мог лишь догадываться, но так и не смог узнать наверняка. Поговаривали, будто генерал Вашингтон желает видеть в своих рядах людей благородного происхождения, и этот слух лишь усиливал обиду Ревира. Ополчение Массачусетса было не столь разборчиво, однако до сих пор служба Ревира протекала без особых событий. Да, он ходил к Ньюпорту, чтобы помочь выбить оттуда британцев, но та кампания провалилась еще до того, как Ревир со своими пушками прибыл на место. И вот его поставили командовать гарнизоном батареи на Касл-Айленде, но его молитвы о том, чтобы британский флот пришел и был разбит его пушками, так и остались без ответа. Пол Ревир, ненавидевший британцев настолько сильно, что от чистой ярости порой дрожало все его тело, до сих пор так и не убил ни одного красномундирника.

— Вы обязательно услышите призыв горна, полковник, — уважительно сказал Флинт.

— Услышу, — согласился Ревир.

Часовой открыл ворота арсенала, и во двор с улицы вошел человек в выцветшем синем мундире Континентальной армии. Он был высок, хорош собой и на несколько лет моложе Ревира, который поднялся, настороженно приветствуя гостя.

— Полковник Ревир? — спросил вошедший.

— К вашим услугам, генерал.

— Я — Пелег Уодсворт.

— Я знаю, кто вы, генерал, — сказал Ревир, улыбаясь и пожимая протянутую руку. Он отметил, что Уодсворт на улыбку не ответил. — Надеюсь, вы принесли мне добрые вести от Совета, генерал?

— Я хотел бы переговорить с вами, полковник, — сказал Уодсворт. — Пару слов. — Бригадный генерал бросил взгляд на чудовищного Джосайю Флинта, развалившегося в своем мягком кресле. — Наедине, — угрюмо добавил он.

Так что призыву горна пришлось подождать.

* * *

Капитан Генри Моуэт стоял на берегу Маджабигвадуса. Это был коренастый мужчина с багровым лицом, которое сейчас закрыла тень от его двуугольной шляпы. Его флотский мундир был темно-синим, со светло-голубыми обшлагами, весь в белых разводах от морской соли. Капитану было за сорок, он был моряком до мозга костей и стоял, широко расставив ноги, словно удерживая равновесие на шканцах. Его темные волосы были напудрены, и тонкая струйка пудры осыпалась на спину мундира. Он свирепо смотрел на баркасы, пришвартованные у борта его корабля, «Олбани».

— Какого дьявола они там так долго возятся? — прорычал он.

Его спутник, доктор Джон Калф, понятия не имел, что вызвало задержку на борту «Олбани», и потому ничего не ответил.

— Вы не получали никаких сведений из Бостона? — спросил он вместо этого Моуэта.

— Нам не нужны сведения, — отрезал Моуэт. Он был старшим морским офицером в Маджабигвадусе и, как и бригадный генерал Маклин, шотландцем, но если генерал был мягок и говорил вкрадчиво, то Моуэт славился своей прямотой. Он теребил рукоять своей шпаги. — Ублюдки явятся за нами, доктор, помяните мое слово, ублюдки обязательно явятся. Слетятся сюда, как мухи на дерьмо, доктор.

Калф подумал, что сравнение британского присутствия в Маджабигвадусе с дерьмом было не слишком удачным, но комментировать это не стал.

— Думаете их будет много? — спросил он.

— Может, они и проклятые мятежники, но они не совсем уж конченые дураки. Конечно, они заявятся сюда в большом количестве. — Моуэт все так же смотрел на стоявший на якоре корабль, затем сложил руки рупором. — Мистер Фарраби, — взревел он через воду, — что, черт побери, там у вас происходит?

— Заводим новый строп, сэр! — донесся ответ.

— Сколько пушек вы отправите на берег? — поинтересовался доктор.

— Столько, сколько прикажет Маклин, — сказал Моуэт.

Три его боевых шлюпа стояли на якорях, растянувшись линией поперек входа в гавань, их правые борта были обращены ко входу, чтобы встретить огнём пушек любой мятежный корабль, который осмелится войти в гавань. Но, следовало признать, бортовые залпы у них были хилые. Шлюп «Норт», стоявший ближе всего к берегу Маджабигвадуса, нес двадцать орудий, по десять с каждого борта, в то время как «Олбани», в центре, и «Наутилус» имели по девять пушек в бортовом залпе. Таким образом, вражеский корабль встретили бы всего двадцать восемь орудий, ни одно из которых не стреляло ядром тяжелее девяти фунтов. Однако, последние сведения, полученные Моуэтом из Бостона, гласили, что у мятежников в гавани находится фрегат с тридцатью двумя орудиями, большинство из которых куда крупнее его маленьких пушек. Кроме того, мятежному фрегату «Уоррен» будут помогать приватиры из Массачусетса, большинство из которых были вооружены не хуже его собственных боевых шлюпов.

— Предстоит драка, — кисло сказал он. — Славная драка.

Люди мистера Фарраби справились наконец с заведением нового стропа потому как с палубы «Олбани» подняли девятифунтовый пушечный ствол и осторожно опустили в один из ожидавших баркасов. Более тонны металла висело на ноке рея, прямо над головами моряков с косичками, ждавших в лодке внизу. Моуэт свозил на берег орудия левого борта, чтобы они могли защищать форт, который Маклин строил на гребне Маджабигвадуса.

— Если вы снимете все пушки с левого борта, — с недоумением спросил Калф, — то что будет, если враг пройдет мимо вас?

— Тогда, сэр, мы покойники, — коротко ответил Моуэт. Он смотрел, как баркас опасно низко осел в неспокойной воде, приняв на себя вес пушечного ствола. Лафет доставят на берег другой лодкой и, как и ствол, втащат наверх, к месту строительства форта, на одной из двух пар волов, реквизированных с фермы Хатчингсов. — Покойники! — почти весело повторил Моуэт. — Но, чтобы убить нас, доктор, они сперва должны мимо нас пройти, а я не собираюсь кого-либо пропускать.

Калф почувствовал облегчение от воинственности Моуэта. Шотландский морской капитан был хорошо известен в Массачусетсе, хотя правильнее сказать, был печально известен. Но для всех лоялистов, вроде Калфа, Моуэт был героем, внушавшим уверенность. Его захватили в плен мятежные гражданские, самопровозглашенные «Сыны свободы», когда он прогуливался по берегу в Фалмуте. Его освобождение было результатом переговоров с видными гражданами этого гордого портового города, и условием освобождения Моуэта было то, что он сдастся на следующий день, дабы законность его ареста могли установить юристы. Но вместо этого Моуэт вернулся с флотилией, которая бомбардировала город от рассвета до заката, а когда большинство домов лежало в руинах, он послал на берег десантные партии, чтобы поджечь обломки. Две трети Фалмута были уничтожены, чтобы донести до всех простое послание — с капитаном Моуэтом шутки плохи.

Калф слегка нахмурился, когда бригадный генерал Маклин и два младших офицера зашагали по каменистому пляжу к Моуэту. Калф все еще сомневался в шотландском генерале, опасаясь, что тот слишком мягок в обхождении, но у капитана Моуэта, очевидно, таких сомнений не было, потому что он широко улыбнулся, когда Маклин подошел.

— Вы ведь не пришли докучать мне, Маклин, — с притворной суровостью сказал он. — Ваши драгоценные пушки уже в пути!

— Я не сомневался вас, Моуэт, ни минуты не сомневался, — сказал Маклин. — Ни на мгновение. — Он коснулся шляпы, приветствуя доктора Калфа, затем снова повернулся к Моуэту. — Как ваши бравые молодцы сегодня утром, Моуэт?

— Трудятся, Маклин, трудятся в поте лица!

Маклин указал на двух своих спутников.

— Доктор, позвольте представить вам лейтенанта Кэмпбелла из Семьдесят четвертого, — Маклин сделал паузу, позволяя Кэмпбеллу в темном килте отвесить доктору легкий поклон, — и казначея Мура из Восемьдесят второго.

Джон Мур поклонился более изящно, Калф в ответ приподнял шляпу, и Маклин повернулся, чтобы взглянуть на три шлюпа, к бортам которых жались баркасы.

— Все ваши баркасы заняты, Моуэт?

— Заняты, и чертовски правильно делают. Праздность поощряет дьявола.

— Сущая правда, — согласился Калф.

— А я как раз надеялся передохнуть, — весело сказал Маклин.

— Вам нужна лодка? — спросил Моуэт.

— Я бы не стал отрывать ваших матросов от их обязанностей, — сказал бригадный генерал, а затем бросил взгляд мимо Моуэта туда, где молодой человек и девушка тащили тяжелую деревянную весельную лодку к набегающему приливу. — Это не тот ли молодой человек, что провел наши корабли в гавань?

Доктор Калф обернулся.

— Джеймс Флетчер, — угрюмо произнес он.

— Он лоялен? — спросил Маклин.

— Он чертовски легкомысленный дурак, — сказал Калф, а затем неохотно добавил: — но его отец был верен королю.

— Тогда, будем надеяться, каков отец, таков и сын, — сказал Маклин и повернулся к Муру. — Джон? Спроси мистера Флетчера, не может ли он уделить нам час своего времени? — Было очевидно, что Флетчер и его сестра собирались отплыть к своей рыбацкой лодке, «Фелисити», стоявшей на более глубокой воде. — Скажи ему, я желаю осмотреть Маджабигвадус с реки и заплачу за его время.

Мур отправился выполнять поручение, а Маклин смотрел, как с палубы «Олбани» поднимают еще один пушечный ствол. Лодки поменьше перевозили на берег другие припасы: патроны и солонину, бочки с ромом и пушечные ядра, пыжи и прибойники. Одним словом, весь военный скарб, который тащили или несли туда, где запланированный генералом форт являлся все еще не более чем квадратом, расчерченным на тонком дерне на вершине хребта. Джон Наттинг, американский лоялист и инженер, ездивший в Британию, чтобы убедить правительство оккупировать Маджабигвадус, как раз размечал план цитадели на расчищенной земле. Форт был задуман довольно простым. Земляные валы образуют квадрат с ромбовидными бастионами по четырем углам. Каждая из сторон этого квадрата будет длиной в двести пятьдесят шагов, а перед ними будет вырыт ров с крутыми склонами. Но даже такой простой форт требовал обустройсва помостов для стрелков и амбразур, а также каменных погребов, которые сохранили бы боеприпасы сухими, и колодца, достаточно глубокого, чтобы обеспечить обильное водоснабжение. Пока что солдаты жили в палатках, но Маклин хотел, чтобы эти уязвимые лагеря были защищены фортом. Он хотел высоких стен, толстых стен, стен, укомплектованных людьми и утыканных пушками, потому что знал, что юго-западный ветер принесет не только запах соли и моллюсков. Он принесет мятежников, целую их тучу, и вокруг всё очень быстро провоняет пороховым дымом, дерьмом и кровью.

— У дочери Фиби Перкинс прошлой ночью началась лихорадка, — грубо бросил Калф.

— Надеюсь, она выживет? — спросил Маклин.

— На все воля Божья, — ответил Калф таким тоном, будто Богу до этого нет особого дела. — Ее назвали Темперанс.

— Темперанс! Ох, бедняжка, бедняжка. Я помолюсь за неё, — сказал Маклин. «И за нас тоже помолюсь», — подумал он, но вслух не сказал.

Потому что мятежники были уже близко.

* * *

Пелег Уодсворт чувствовал себя неловко, ведя полковника Ревира в сумрачную громаду одного из арсенальных складов, где под высокими стропилами над ящиками с мушкетами, тюками сукна и штабелями окованных железом бочек ссорились воробьи. Уодсворт, конечно, был старше по званию, но он был почти на пятнадцать лет моложе полковника и чувствовал смутную неполноценность рядом с человеком столь очевидно компетентного. Ревир слыл гравером, серебряных дел мастером и литейщиком, и это было видно по его рукам. Это были сильные, в шрамах от ожогов, руки человека, который умел и создавать вещи и чинить их, руки практика. Пелег Уодсворт был учителем, и хорошим учителем, но он знал презрение родителей своих учеников, считавших, что будущее их детей не в грамматике или дробях, а в практическом владении инструментами и в работе с металлом, деревом или камнем. Уодсворт мог разбирать латынь и греческий, он был на «ты» с трудами Шекспира и Монтеня, но перед сломанным стулом чувствовал себя беспомощным. Ревир, он знал, был его полной противоположностью. Дай Ревиру сломанный стул, и он починит его на совесть, да так, что стул станет столь же крепким, прочным и надежным, как и сам мастер.

Но был ли Ревир действительно надёжен? Именно этот вопрос и привел Уодсворта в арсенал, и он жалел, что ему вообще поручили это разбирательство. В центре склада Ревир наконец остановился и повернулся к нему. Уодсворт почувствовал, что язык прилип к гортани, но тут возня за грудой сломанных мушкетов дала ему желанную передышку.

— Мы здесь не одни? — спросил он.

— Это крысы, генерал, — с усмешкой сказал Ревир. — Крысы. Уж больно они любят жир на патронах.

— Я думал, патроны хранят в Общественном погребе.

— Здесь их держат в достаточном количестве для пристрелки, генерал, и крысам они нравятся. Мы зовем их красномундирниками, потому что для нас они считай враги.

— Кошки-то с ними наверняка справятся?

— Кошки у нас есть, генерал, но битва идет жестокая. Добрые американские кошки и патриотичные терьеры против грязных британских крыс, — сказал Ревир. — Полагаю, вы желаете убедиться, что артиллерийский обоз в полном порядке, генерал?

— Уверен, что с ним всё в порядке.

— О да, на это можете положиться. На данный момент, генерал, у нас есть два восемнадцатифунтовых орудия, три девятифунтовых, одна гаубица и четыре малютки.

— Маленькие гаубицы?

— Четырехфунтовые пушки, генерал, и я, признаюсь, из них и по крысам стрелять бы не стал. Нужно что-то покрепче, вроде французских четырехфунтовок. И если у вас есть влияние, генерал, а я уверен, что есть, попросите Военный совет выделить нам еще восемнадцатифунтовых орудий.

Уодсворт кивнул.

— Обязательно об этом упомяну, — пообещал он.

— Пушки у вас есть, генерал, уверяю вас, — сказал Ревир, — со всеми принадлежностями, порохом и ядрами. Я из-за подготовки обоза последние несколько дней и на Касл-Айленде почти не бывал.

— Ах да, Касл-Айленд, — произнес Уодсворт. Он был на голову выше Ревира, что давало ему повод не встречаться с полковником взглядом, хотя и чувствовал, что Ревир пристально смотрит на него, словно вызывая на плохие новости. — Вы командуете на Касл-Айленде? — спросил Уодсворт не потому, что нуждался в подтверждении, а от отчаяния, лишь бы что-то сказать.

— Чтобы это выяснить, вам не нужно было сюда приходить, — с усмешкой ответил Ревир. — Но да, генерал, я командую артиллерийским полком Массачусетса, а поскольку большинство наших орудий установлено на острове, то командую и там тоже. А вы, генерал, будете командовать в Маджаджусе?

— В Маджаджусе? — переспросил Уодсворт и понял, что Ревир имеет в виду Маджабигвадус. — Я заместитель командующего, — продолжил он, — генерала Ловелла.

— А в Маджаджусе завелись британские крысы, — сказал Ревир.

— Насколько мы можем судить, — ответил Уодсворт, — они высадили не менее тысячи человек и располагают тремя боевыми шлюпами. Силы не сказать, чтобы огромные, но и не смехотворные.

— Смехотворные, — повторил Ревир, словно его позабавило это слово. — Но, чтобы избавить Массачусетс от этих крыс, генерал, вам понадобятся пушки.

— Несомненно.

— И вашим пушкам понадобится командир, — многозначительно добавил Ревир.

— Несомненно, — ответил Уодсворт.

Все высшие назначения в экспедиции, которую в спешке готовили для изгнания британцев из Маджабигвадуса, уже были сделаны. Соломон Ловелл будет командовать сухопутными силами, коммодор Дадли Солтонстолл с континентального фрегата «Уоррен» — флотом, а сам Уодсворт будет заместителем Ловелла. Войска, набранные из ополченцев округов Йорк, Камберленд и Линкольн, также получили своих командиров. Генерал-адъютант, генерал-квартирмейстер, главный хирург и бригадные майоры, в свою очередь, тоже уже получили свои приказы. Оставалось назначить лишь командира артиллерийского обоза[16].

— Пушкам понадобится командующий, — надавил на Уодсворта Ревир, — а я командую артиллерийским полком.

Уодсворт посмотрел на рыжего кота, умывавшегося на бочке.

— Никто, — осторожно произнес он, — не станет отрицать, что вы — самый подходящий человек на роль того, кто мог бы командовать артиллерией в Маджабигвадусе.

— Значит, мне стоит ожидать письма от Военного совета? — спросил Ревир.

— Если я буду удовлетворен, — сказал Уодсворт, заставляя себя поднять тему, которая и привела его в арсенал.

— Удовлетворены чем, генерал? — спросил Ревир, все так же глядя Уодсворту в лицо.

Пелег Уодсворт заставил себя посмотреть в спокойные карие глаза.

— Была подана жалоба, — сказал он, — относительно заявок на пайки для Касл-Айленда. Вопрос об излишках, полковник…

— Излишки! — прервал его Ревир, не сердито, а тоном, говорившим, что это слово его забавляет. Он улыбнулся, и Уодсворт неожиданно для себя почувствовал к этому человеку симпатию. — Скажите мне, генерал, — продолжил Ревир, — сколько войск вы поведете в Маджаджус?

— Мы не можем знать наверняка, — ответил Уодсворт, — но рассчитываем взять пехоты не менее полутора тысяч человек.

— И вы заказали пайки на это количество?

— Разумеется.

— А если к исполнению долга явятся лишь четырнадцать сотен, генерал, что вы будете делать с излишками пайков?

— Все они будут учтены, — сказал Уодсворт, — разумеется.

— Это война! — энергично воскликнул Ревир. — Война и кровь, огонь и железо, смерть и разрушения, а на войне за все не отчитаешься! Я составлю вам сколько угодно отчетов, когда война закончится.

Уодсворт нахмурился. На войне, разумеется, всякое случается, вот только гарнизон Касл-Айленда, как и сам полковник Ревир, еще не сделал ни одного выстрела по врагу.

— Утверждается, полковник, — твердо сказал Уодсворт, — что ваш гарнизон состоял из фиксированного числа людей, однако в заявки на пайки систематически включались тридцать несуществующих канониров.

Ревир снисходительно улыбнулся, словно уже слышал все это раньше.

— Систематически, — с насмешкой повторил он. — Систематически, говорите? Длинными словами врага не убьешь, генерал.

— Еще одно длинное слово, — сказал Уодсворт, — это казнокрадство.

Теперь обвинение было высказано вслух. Слово повисло в пыльном воздухе. Утверждалось, что Ревир заказывал лишние пайки, которые затем продавал для личной выгоды, хотя Уодсворт и не произнес это обвинение целиком. В этом не было нужды. Полковник Ревир посмотрел в лицо Уодсворту и печально покачал головой. Он повернулся и медленно подошел к девятифунтовой пушке, стоявшей в глубине склада. Орудие было захвачено при Саратоге, и теперь Ревир провел по его длинному стволу умелой, широкой ладонью.

— Годами, генерал, — тихо заговорил он, — я преследовал и продвигал дело свободы. — Он смотрел на королевский вензель на казенной части орудия. — Когда вы, генерал, учились по книжкам, я мчался в Филадельфию и Нью-Йорк, чтобы нести идею свободы. Я шёл на сознательный риск быть схваченным и оказаться в тюрьме ради нашего общего дела свободы. Я сбрасывал тюки с чаем в Бостонскую гавань и скакал во весь опор, чтобы предупредить Лексингтон о том, что британцы начали войну. Тогда мы и встретились впервые, генерал. В Лексингтоне.

— Я помню это, — начал Уодсворт.

— И я рисковал благополучием моей дорогой жены, — горячо прервал его Ревир, — и будущим своих детей, служа делу, которому я безгранично предан, генерал. — Он обернулся и посмотрел на Уодсворта, стоявшего в столпе солнечного света, падавшего из широкой распахнутой двери. — Я с самого начала был патриотом, генерал, и я реальными делами доказал свой патриотизм.

— Никто и не предполагает…

— Нет, предполагают, генерал! — с внезапной страстью воскликнул Ревир. — Они предполагают, что я нечестный человек! Что я стану воровать у дела, которому посвятил всю свою жизнь! Это майор Тодд обвинил меня, не так ли?

— Я не вправе разглашать…

— Вам и не нужно, — язвительно бросил Ревир. — Это совершенно точно майор Тодд. Я ему не нравлюсь, генерал, и я сожалею об этом, как и о том, что майор ни черта не смыслит в том, о чем говорит! Мне сообщили, генерал, что тридцать человек из ополчения округа Барнстабл направлены ко мне для обучения артиллерийскому делу, и я соответственно заказал на них пайки. А потом майор Феллоуз по своим причинам, генерал, по своим веским причинам, задержал этих людей, и я все это объяснил, но майор Тодд не из тех, кто прислушивается к голосу разума, генерал.

— Майор Тодд — человек усердный, — сурово сказал Уодсворт, — и я не утверждаю, что это он выдвинул жалобу, а лишь то, что он в высшей степени рачительный и достойный офицер.

— Выпускник Гарварда, я полагаю? — резко спросил Ревир.

Уодсворт нахмурился.

— Не думаю, что это имеет отношение к делу, полковник.

— Уверен, что не думаете, но майор Тодд все равно неверно понял ситуацию, генерал, — сказал Ревир. Он сделал паузу, и на миг показалось, что его негодование вот-вот разразится с яростью грома, но вместо этого он улыбнулся. — Это не казнокрадство, генерал, — сказал он, — и я не сомневаюсь, что проявил небрежность, не проверив книги, но ошибки случаются. Я сосредоточился на том, чтобы сделать нашу артиллерию боеспособной, генерал, боеспособной! — Он подошел к Уодсворту, понизив голос. — Все, о чем я когда-либо просил, генерал, — это шанс сражаться за свою страну. Сражаться за дело, которое я люблю. Сражаться за будущее моих дорогих детей. У вас есть дети, генерал?

— Есть.

— И у меня. Милые создания. И вы думаете, я бы рискнул именем своей семьи, их репутацией и делом, которому я предан, ради тридцати буханок хлеба? Или ради тридцати сребреников?

Еще будучи школьным учителем, Уодсворт научился судить о своих учениках по их поведению. Мальчики, как он обнаружил, редко смотрели в глаза начальству, когда лгали. Девочек было куда труднее раскусить, но мальчики, когда врали, почти всегда выглядели неуверенно. Их взгляд блуждал. Но взгляд Ревира был тверд, лицо серьезно, и Уодсворт почувствовал огромное облегчение. Он сунул руку под мундир и достал сложенную и запечатанную бумагу.

— Я надеялся, что вы убедите меня, полковник, ей-богу, надеялся. И вы это сделали. — Он улыбнулся и протянул бумагу Ревиру.

Глаза Ревира заблестели, когда он взял предписание. Он сломал печать и развернул бумагу. Это было письмо, написанное Джоном Эвери, заместителем секретаря Государственного совета, и подписанное генералом Соломоном Ловеллом. Письмо назначало полковника Пола Ревира командиром артиллерийского обоза, который должен был сопровождать экспедицию в Маджабигвадус, где ему приказывалось сделать все, что в его силах, чтобы «пленить, убить или уничтожить все силы неприятеля». Ревир перечитал предписание, затем утер щеку.

— Генерал, — сказал он, и голос его дрогнул, — это все, чего я желал.

— Я рад, полковник, — тепло ответил Уодсворт. — Вы получите приказы позже сегодня, но я могу сообщить вам их суть уже сейчас. Ваши пушки следует доставить на Длинную пристань для погрузки, и вы должны взять из общественного погреба столько пороха, сколько вам потребуется.

— На это нужно разрешение Шубаэля Хьюза, — рассеянно сказал Ревир, все еще читая предписание.

— Шубаэля Хьюза?

— Помощника шерифа, генерал, но не беспокойтесь, я знаю Шубаэля. — Ревир аккуратно сложил предписание, затем смахнул слезу и шмыгнул носом. — Мы пленим, убьем и уничтожим их, генерал. Мы заставим этих красномундирных ублюдков пожалеть, что они вообще отплыли из Англии.

— Мы, безусловно, изгоним их оттуда, — с улыбкой сказал Уодсворт.

— Не просто изгоним этих чудовищ, — мстительно произнес Ревир, — мы их перережем! А тех, кого не убьем, генерал, мы проведем через город и обратно, просто чтобы дать народу возможность показать британцам, как им рады в Массачусетсе.

Уодсворт протянул руку.

— Буду рад служить с вами, полковник.

— Буду рад разделить с вами победу, генерал, — сказал Ревир, пожимая протянутую руку.

Ревир проводил Уодсворта взглядом, а затем, все еще держа предписание, словно святой Грааль, вернулся во двор, где Джосайя Флинт подмешивал масло в пюре из репы.

— Я иду на войну, Джосайя, — благоговейно произнес Ревир.

— Я там был, — сказал Флинт, — и в жизни так не голодал.

— Я ждал этого, — сказал Ревир.

— Там, куда вы отправитесь, нантакетской репы не будет, — сказал Флинт. — Не знаю, почему она вкуснее, но, ей-богу, с нантакетской репой ничто не сравнится. Думаете, всё дело в соленом воздухе?

— Командовать артиллерией штата!

— Вы когда-нибудь бывали там, на востоке? Места нехристианские, полковник. Туман да мухи, вот и все, туман да мухи, и от тумана тебя знобит, а мухи кусаются, словно сам дьявол.

— Я иду на войну. Это все, о чем я просил! Шанс, Джосайя! — Лицо Ревира сияло. Он сделал полный триумфальный круг, а затем ударил кулаком по столу. — Я иду на войну!

Полковник Пол Ревир услышал-таки призыв горна, и он шёл на войну.

* * *

Лодка Джеймса Флетчера пробивалась против отлива, подгоняемая попутным юго-западным ветром, который гнал «Фелисити» вверх по реке, мимо высокого утеса Маджабигвадуса. «Фелисити» была небольшим суденышком, всего двадцать четыре фута в длину, с короткой мачтой, на которой с высокого гафеля свисал выцветший красный парус. Солнце красиво искрилось на мелких волнах залива Пенобскот, но позади «Фелисити» стена густого тумана скрывала вид на далекий океан. Бригадный генерал Маклин, восседая на просмоленной груде сетей в брюхе лодки, хотел увидеть Маджабигвадус с воды. Именно таким, каким его впервые увидит враг. Он хотел поставить себя на место врага и решить, как бы он атаковал полуостров, будь он мятежником. Он неотрывно смотрел на берег и снова заметил, как сильно местный пейзаж напоминает ему западное побережье Шотландии.

— Вы не согласны, мистер Мур? — спросил он лейтенанта Джона Мура, одного из двух младших офицеров, которым было приказано сопровождать генерала.

— Некоторое сходство имеется, сэр, — ответил Мур, но рассеянно, словно это была скорее дань вежливости, нежели вдумчивый ответ.

— Деревьев здесь, конечно, побольше, — сказал бригадный генерал.

— Разумеется, сэр, разумеется, — произнес Мур, все так же не обращая должного внимания на замечания своего командира. Его внимание было сосредоточено на сестре Джеймса Флетчера, Бетани, которая правой рукой удерживала румпель «Фелисити».

Маклин вздохнул. Он очень любил Мура, считая молодого человека весьма многообещающим, но также понимал, что любой молодой человек охотнее будет разглядывать Бетани Флетчер, чем вести вежливую беседу со старшим офицером. Найти такую редкую красавицу в этой глуши было удивительно. Ее волосы цвета бледного золота обрамляли загорелое лицо, которому придавал силу длинный нос. Ее голубые глаза были доверчивыми и дружелюбными, но по-настоящему прекрасной ее делала улыбка, способная осветить самую темную ночь. Это была необыкновенная улыбка, широкая и щедрая, ослепившая Джона Мура и его спутника, лейтенанта Кэмпбелла, который тоже пялился на Бетани, словно никогда прежде не видел молодой женщины. Он то и дело одергивал свой темный килт, который ветер поднимал с его бедер.

— И морские чудовища здесь необыкновенные, — продолжал Маклин, — как драконы, вы не находите, Джон? Розовые драконы в зеленую крапинку?

— Разумеется, сэр, — ответил Мур, а затем вздрогнул, запоздало сообразив, что генерал над ним подшучивает. К его чести, он смутился. — Прошу прощения, сэр.

Джеймс Флетчер рассмеялся.

— Драконов здесь точно нет, генерал.

Маклин улыбнулся. Он посмотрел на далекий туман.

— У вас здесь часто бывают туманы, мистер Флетчер?

— У нас туманы весной, генерал, и туманы летом, а потом наступают туманы осенью, а за ними — снег, который мы обычно и не видим, потому что его скрывает туман, — с улыбкой, широкой, как у сестры, ответил Флетчер. — Туман, сменяет другой туман.

— И все же вам нравится здесь жить? — мягко спросил Маклин.

— Эта земля принадлежит Богу, генерал, — с воодушевлением ответил Флетчер, — и Бог скрывает ее от язычников, укутывая в туман.

— А вы, мисс Флетчер? — осведомился Маклин у Бетани. — Вам нравится жить в Маджабигвадусе?

— Очень нравится, сэр, — с улыбкой ответила она.

— Не подходите слишком близко к берегу, мисс Флетчер, — строго сказал Маклин. — Я бы никогда себе не простил, если бы какой-нибудь недовольный выстрелил по нашим мундирам, а попал бы вместо этого в вас.

Маклин пытался отговорить Бетани от участия в этой вылазке, но делал это без особого энтузиазма, признаваясь себе, что общество хорошенькой девушки будет приятным.

Джеймс Флетчер отмахнулся от этого страха.

— Никто не станет стрелять по «Фелисити», — уверенно сказал он, — к тому же большинство здешних жителей верны его величеству.

— Как и вы, мистер Флетчер? — многозначительно спросил лейтенант Джон Мур.

Джеймс замялся, и генерал заметил, как его взгляд метнулся к сестре. Затем Джеймс ухмыльнулся.

— Я с королем не в ссоре, — сказал он. — Он меня не трогает, и я его не трогаю, вот так мы и ладим вполне себе.

— Значит, вы принесете присягу? — спросил Маклин и увидел, как серьезно Бет смотрит на брата.

— У меня ведь особого выбора нет, сэр, правда? Особенно, если я хочу ловить рыбу и как-то сводить концы с концами.

Бригадный генерал Маклин издал прокламацию для жителей окрестностей Маджабигвадуса, заверяя их, что если они верны его величеству и принесут присягу в этой верности, то им нечего бояться его войск, но если кто-либо откажется от присяги, то прокламация сулила ему и его семье тяжелые времена.

— Выбор у вас есть, — сказал Маклин.

— Нас растили в любви к королю, сэр, — сказал Джеймс.

— Рад это слышать, — сказал Маклин. Он смотрел на темный лес. — Я так понимаю, — продолжал генерал, — что власти в Бостоне призывают людей на военную службу?

— Так и есть, — согласился Джеймс.

— И все же вас не призвали?

— О, они пытались, — пренебрежительно отмахнулся Джеймс, — но они с подозрением относятся к жителям этой части Массачусетса.

— С подозрением?

— Здесь не так уж много сочувствующих мятежу, генерал.

— Но недовольные всё же есть? — спросил Маклин.

— Немногие, — сказал Джеймс, — но некоторым людям всегда всё не так.

— Здесь много людей, бежавших из Бостона, — сказала Бетани, — и все они лоялисты.

— Когда ушли британцы, мисс Флетчер? Вы это имеете в виду?

— Да, сэр. Как доктор Калф. Он не хотел оставаться в городе, где правят мятежники, сэр.

— Вас постигла та же участь? — спросил Джон Мур.

— О нет, — ответил Джеймс, — наша семья живёт здесь с тех пор, как Бог сотворил мир.

— Ваши родители живут в Маджабигвадусе? — спросил генерал.

— Отец на кладбище, упокой Господь его душу, — сказал Джеймс.

— Соболезную, — сказал Маклин.

— А мать — все равно что мертва, — продолжал Джеймс.

— Джеймс! — с укором произнесла Бетани.

— Калека, прикованная к постели и безмолвная, — сказал Джеймс. Шестью годами ранее, объяснил он, когда Бетани было двенадцать, а Джеймсу четырнадцать, их овдовевшую мать забодал бык, которого она вела на пастбище. А два года спустя ее разбил удар, после которого она стала заикаться и путаться в мыслях.

— Жизнь сурова к нам, — сказал Маклин. Он посмотрел на бревенчатый дом, построенный у самого берега реки, и отметил огромную поленницу, сложенную у одной из наружных стен. — И, должно быть, трудно, — продолжал он, — начинать новую жизнь в диких краях, если привык к такому городу, как Бостон.

— В диких краях, генерал? — с усмешкой переспросил Джеймс.

— Бостонцам, что перебрались сюда, и в самом деле приходится тяжело, сэр, — более толково ответила Бетани.

— Им приходится учиться ловить рыбу, генерал, — сказал Джеймс, — или выращивать урожай, или рубить лес.

— И что тут выращивают? — спросил Маклин.

— Рожь, овес и картофель, — ответила Бетани, — и кукурузу, сэр.

— Они могут ставить капканы на зверя, генерал, — вставил Джеймс. — Наш отец отлично жил за счет пушного промысла! Бобры, куницы, ласки.

— Однажды он поймал горностая, — с гордостью сказала Бетани.

— И, без сомнения, этот клочок меха теперь красуется на шее у какой-нибудь знатной дамы в Лондоне, генерал, — сказал Джеймс. — А еще тут полно мачтового леса, — продолжал он. — В самом Маджабигвадусе его не так много, но чуть вверх по реке его в изобилии, а срубить и обработать дерево может научиться любой. Да и лесопилок полно! Наверное, с тридцать лесопилок наберется отсюда до верховьев реки. Человек может делать брусья или клепки, доски или столбы, все, что душе угодно!

— Вы торгуете лесом? — спросил Маклин.

— Я ловлю рыбу, генерал, а уж тот, кто не может прокормить семью рыбалкой, считай совсем бедняк.

— Что вы ловите?

— Треску, генерал, и морских окуней, пикшу, хека, угря, камбалу, сайду, ската, скумбрию, лосося, сельдь. У нас тут столько рыбы, что мы не знаем, что с ней делать! И вся вкусная! Оттого у нашей Бет такой хороший цвет лица, от всей этой рыбы!

Бетани с нежностью взглянула на брата.

— Ты такой глупый, Джеймс, — сказала она.

— Вы не замужем, мисс Флетчер? — спросил генерал.

— Нет, сэр.

— Наша Бет была обручена, генерал, — объяснил Джеймс, — с очень хорошим человеком. Капитаном шхуны. Они должны были пожениться этой весной.

Маклин ласково посмотрел на девушку.

— Должны были?

— Он пропал в море, сэр, — сказала Бетани.

— Рыбачил на отмелях, — пояснил Джеймс. — Его застал норд-ост, генерал, а норд-осты многих добрых людей сдули с этого света на тот.

— Мне очень жаль.

— Она найдет себе другого, — беззаботно бросил Джеймс. — Она ведь не самая уродливая девушка на свете, — ухмыльнулся он, — правда?

Бригадный генерал снова перевел взгляд на берег. Иногда он позволял себе маленькую роскошь. Представлял себе в воображении, что враг не придёт, откажется от нападения, хотя знал, что это маловероятно. Небольшой отряд Маклина сейчас был единственным британским гарнизоном между канадской границей и Род-Айлендом, и мятежники наверняка захотят его уничтожить. Они обязательно придут. Он указал на юг.

— Может, вернемся? — предложил он, и Бетани послушно повернула «Фелисити» против ветра. Ее брат выбрал кливер, стаксель и грот, так что маленькая лодка накренилась, пробиваясь сквозь свежий бриз, и резкие брызги захлестывали алые мундиры трех офицеров. Маклин снова посмотрел на высокий западный утес Маджабигвадуса, выходивший к широкой реке.

— Командуй вы здесь, — спросил он двух своих лейтенантов, — как бы вы организовали оборону этого места?

Лейтенант Кэмпбелл, долговязый юноша с выдающимся носом и не менее выдающимся кадыком, нервно сглотнул и промолчал, в то время как молодой Мур просто откинулся на груду сетей, словно собираясь вздремнуть после обеда.

— Ну же, ну же, — пожурил их генерал, — скажите мне, что бы вы сделали.

— Разве это не зависит от того, что сделает враг, сэр? — лениво спросил Мур.

— Тогда представьте вместе со мной, что они прибудут с дюжиной или более кораблей и, скажем, с полутора тысячами солдат.

Мур закрыл глаза, а лейтенант Кэмпбелл постарался изобразить энтузиазм.

— Мы поставим наши пушки на утесе, сэр, — предложил он, указывая на высоту, господствовавшую над рекой и входом в гавань.

— Но залив широк, — заметил Маклин, — так что враг может пройти мимо нас по дальнему берегу и высадиться выше по течению. Затем они пересекут перешеек, — он указал на узкую полоску низины, соединявшую Маджабигвадус с материком, — и нападут на нас с суши.

Кэмпбелл нахмурился и закусил губу, обдумывая это предположение.

— Тогда мы и там поставим пушки, сэр, — предложил он, — и, быть может, форт поменьше?

Маклин ободряюще кивнул, затем взглянул на Мура.

— Спите, мистер Мур?

Мур улыбнулся, но глаз не открыл.

— Wer alles verteidigt, verteidigt nichts[17], — произнес он.

— Полагаю, старина Фриц додумался до этого задолго до вас, мистер Мур, — ответил Маклин, а затем улыбнулся Бетани. — Наш казначей щеголяет эрудицией, мисс Флетчер, цитируя Фридриха Великого. И он совершенно прав в своей мысли. Кто обороняет все, не обороняет ничего. Итак, — бригадный генерал снова посмотрел на Мура, — что бы вы стали оборонять здесь, в Маджабигвадусе?

— Я бы стал оборонять то, сэр, чем желает завладеть неприятель.

— И что же это?

— Гавань, сэр.

— Стало быть, вы позволите врагу высадить войска на перешейке? — спросил Маклин.

Проведенная рекогносцировка убедила бригадного генерала, что мятежники, скорее всего, высадятся к северу от Маджабигвадуса. Они могли бы попытаться пробиться в гавань, прорвавшись с боем через шлюпы Моуэта, чтобы высадить десант на пляже под фортом, но, будь Маклин на месте командующего мятежниками, он предпочел бы высадиться на широком, отлогом пляже перешейка. Сделав это, враг отрезал бы его от материка и мог бы штурмовать его валы, не опасаясь пушечного огня с кораблей Королевского флота. Был небольшой шанс, что они проявят дерзость и атакуют утес, чтобы занять господствующую высоту полуострова, но склон утеса был пугающе крут. Он мысленно вздохнул. Он не мог защищать все, потому что, как сказал великий Фридрих, обороняя все, не обороняешь ничего.

— Где-нибудь они точно высадятся, сэр, — ответил Мур на вопрос бригадного генерала, — и мы вряд ли сможем им помешать, если у них будет достаточно сил. Но зачем им вообще высаживаться, сэр?

— Это вы мне скажите.

— Чтобы захватить гавань, сэр, ибо в ней вся ценность этого места.

— Недалеки вы от Царствия Небесного, мистер Мур, — произнес Маклин. — Им и впрямь нужна гавань, и они за ней придут, но будем надеяться, что придут не скоро.

— Чем скорее они придут, сэр, — сказал Мур, — тем скорее мы сможем их перебить.

— Я бы предпочел сперва достроить форт, — сказал Маклин.

Форт, который он решил назвать фортом Георга, был едва начат. Местность была каменистой, лопата с трудом входила в грунт, а хребет так густо порос деревьями, что неделя трудов едва позволила расчистить достаточно пространство для убойного огня. Если враг явится слишком скоро, то у Маклина не останется другого выбора, кроме как дать несколько дерзких залпов, а затем спустить флаг.

— Вы человек набожный, мистер Мур? — спросил Маклин.

— Вполне, сэр.

— Тогда молитесь, чтобы враг не особо торопился, — горячо сказал Маклин, а затем повернулся к Джеймсу Флетчеру. — Мистер Флетчер, не высадите ли вы нас обратно на берег?

— С превеликим удовольствием, генерал, — весело ответил Джеймс.

— И помолитесь за нас, мистер Флетчер.

— Не уверен, что Господь меня слушает, сэр.

— Джеймс! — укорила брата Бетани.

Джеймс ухмыльнулся.

— Вам нужны молитвы для защиты, генерал?

Маклин на мгновение задумался, затем пожал плечами.

— Это зависит, мистер Флетчер, от силы неприятеля, но, чтобы чувствовать себя в безопасности, я бы желал иметь вдвое больше людей и вдвое больше кораблей.

— А может, они и вовсе не придут, сэр, — сказал Флетчер. — Эти бостонцы никогда особо не интересовались тем, что здесь творится.

Клочья тумана неслись по ветру, пока «Фелисити» проходила мимо трех боевых шлюпов, охранявших вход в гавань. Джеймс Флетчер заметил, что три корабля стоят на двух якорях, с носа и кормы, чтобы их не разворачивало приливом или ветром, и каждый шлюп мог держать свой борт нацеленным на вход в гавань. С ближайшего к берегу корабля, «Норта», прерывисто били две струи воды, и Джеймс слышал лязг помп, на длинные рукояти которых налегали матросы. Эти помпы почти не останавливались, из чего следовало, что состояние «Норта» оставляет желать лучшего, хотя его пушки, без сомнения, были достаточно хороши, чтобы помочь защитить вход в гавань. Чтобы дополнительно усилить оборону этого входа красномундирники из Королевской морской пехоты вгрызались в тонкую почву и скалы острова Кросс-Айленд, что лежал у южной кромки пролива. Флетчер смекнул, что морпехи заняты обустройством там артиллерийской батареи. За тремя шлюпами, образуя вторую линию поперек гавани, стояли три транспортных судна, доставившие красномундирников в Маджабигвадус. Транспорты не имели пушечного вооружения, но сам их размер делал эти суда грозным препятствием для любого корабля, который попытается пройти мимо шлюпов.

Маклин вручил Флетчеру завернутый в клеенку сверток с табаком и один из испанских серебряных долларов, бывших в общем ходу, в качестве оплаты за использование лодки.

— Идемте, мистер Мур, — резко позвал он, когда казначей предложил Бетани руку, чтобы помочь ей пройти по неровному пляжу. — Нас ждут дела!

У Джеймса Флетчера тоже было много дел. Лето было в самом разгаре, но к зиме нужно было заготовить дров, и в тот вечер он колол поленья у своего дома. Он работал до глубоких сумерек, с силой опуская топор и раскалывая бревна на годные для топки поленья.

— Ты о чем-то задумался, Джеймс. — Бетани вышла из дома и наблюдала за ним. На ее сером платье был передник.

— Это плохо?

— Ты всегда слишком усердно работаешь, когда размышляешь, — сказала она. Она села на скамью перед домом. — Мама спит.

— Хорошо, — сказал Джеймс. Он оставил топор воткнутым в пень и сел рядом с сестрой на скамью с видом на гавань. Небо было лилово-черным, вода поблескивала мелкой рябью угасающего серебра вокруг стоявших на якоре лодок, отблески фонарей мерцали на мелких волнах. С хребта, где в двух палаточных лагерях разместились красномундирники, донесся звук горна. Пикет из шести человек охранял пушки и боеприпасы, сложенные на берегу выше линии прилива.

— Ты понравилась тому молодому офицеру, Бет, — сказал Джеймс. Бетани лишь улыбнулась, но ничего не ответила. — Они вроде славные ребята, — добавил Джеймс.

— Мне нравится генерал, — сказала Бетани.

— Похоже, порядочный человек, — согласился Джеймс.

— Интересно, что у него с рукой?

— Солдаты, Бет. Солдаты порой получают ранения.

— И их убивают.

— Да.

Некоторое время они сидели в дружеском молчании, пока тьма медленно опускалась на реку, гавань и утес.

— Так ты подпишешь присягу? — спросила через некоторое время Бетани.

— Не уверен, что у меня есть выбор, — мрачно ответил Джеймс.

— Но ты подпишешь?

Джеймс вытащил из-за зубов крошку табака.

— Отец хотел бы, чтобы я подписал.

— Не уверена, что отец особо много об этом думал, — сказала Бетани. — У нас здесь никогда не было представителей власти, ни королевской, ни мятежников.

— Он любил короля, — сказал Джеймс. — Он ненавидел французов и любил короля. — Он вздохнул. — Нам нужно как-то жить, Бет. Если я не принесу присягу, они отнимут у нас «Фелисити», и что мы тогда будем делать? Я не могу этого допустить.

Где-то в деревне завыла собака, и Джеймс подождал, пока звук не затихнет.

— Маклин мне вполне по душе, — сказал он, — но… — Он позволил мысли раствориться в темноте.

— Но? — спросила Бетани. Брат пожал плечами и не ответил. Бет прихлопнула комара.

— «Изберите себе ныне, кому служить, — процитировала она, — богам ли, которым служили отцы ваши, бывшие за рекою, или…» — Она не закончила библейский стих.

— Слишком много горечи, — сказал Джеймс.

— Ты думал, нас это обойдет стороной?

— Я надеялся. Кому вообще нужен этот Багадус?

Бетани улыбнулась.

— Здесь были голландцы, французы строили форт, похоже, мы нужны всему миру.

— Но это наш дом, Бет. Мы создали это место, оно наше. — Джеймс замолчал. Он не был уверен, сможет ли выразить то, что у него на уме. — Ты знаешь, что полковник Бак уехал?

Бак был командиром местного ополчения Массачусетса, и он бежал на север вверх по реке Пенобскот, когда пришли британцы.

— Я слышала, — сказала Бетани.

— А Джон Лимбернер и его дружки смеются над тем, какой же Бак трус, а это же просто вздор! Все это одна лишь горечь, Бет.

— Значит, ты это проигнорируешь? — спросила она. — Просто подпишешь присягу и сделаешь вид, что ничего не происходит?

Джеймс уставился на свои руки.

— Как ты думаешь, что мне следует делать?

— Ты знаешь, что я думаю, — твердо сказала Бетани.

— Только потому, что твой жених был проклятым мятежником, — улыбаясь, сказал Джеймс. Он смотрел на дрожащие отражения фонарей на борту трех шлюпов. — Чего я хочу, Бет, так это чтобы они все оставили нас в покое.

— Теперь этому не бывать, — сказала она.

Джеймс кивнул.

— Не бывать. Так что я напишу письмо, Бет, — сказал он, — а ты отвезешь его через реку Джону Брюэру. Он будет знать, как доставить его в Бостон.

Бетани некоторое время молчала, затем нахмурилась.

— А присяга? Ты ее подпишешь?

— Когда до этого дойдет, тогда и решим, — сказал он. — Я не знаю, Бет, честно, не знаю.

Джеймс написал письмо на пустой странице, вырванной из конца семейной Библии. Он просто описал, что видел в Маджабигвадусе и его гавани. Он сообщил, сколько пушек установлено на шлюпах и где британцы возводят земляные укрепления, сколько, по его мнению, солдат прибыло в деревню и сколько орудий было доставлено на берег. На обороте листа он набросал грубую карту полуострова, на которой обозначил расположение форта и место, где стояли на якоре три боевых шлюпа. Он отметил батарею на Кросс-Айленде, а затем, перевернув лист, подписал письмо своим именем, прикусив нижнюю губу, пока выводил неуклюжие буквы.

— Может, не стоит подписываться, — сказала Бетани.

Джеймс запечатал сложенный лист сургучом.

— Солдаты, скорее всего, тебя не тронут, Бет, потому-то письмо и должна нести ты. Но если все же тронут и найдут письмо, я не хочу, чтобы на тебя пало обвинение. Скажешь, что не знала о его содержимом, и пусть наказывают меня.

— Значит, теперь ты мятежник?

Джеймс помедлил, затем кивнул.

— Да, — сказал он, — полагаю, что так.

— Хорошо, — сказала Бетани.

С холма, из дома расположенного выше, донесся звук флейты. Огоньки все еще мерцали на воде гавани, и на Маджабигвадус опустилась темная ночь.

Выдержки из письма выборного совета города Ньюберипорта, Массачусетс, в Генеральный суд Массачусетса, 12 июля 1779 года:

В прошлую пятницу некий Джеймс Коллинз, житель Пенобскота, по пути домой из Бостона проезжал через сей Город… при Дознании (мы) обнаружили, что он был Врагом Соединенных Штатов Америки… и что сразу после прибытия Британского Флота в Пенобскот сей Коллинз… отправился из Кеннебека в Бостон… куда он прибыл в прошлый вторник и, как мы полагаем, собрал все возможные Сведения касательно передвижений нашего Флота и Армии… (мы) подозреваем его в шпионаже и соответственно заключили его в Тюрьму сего Города.

Приказ, адресованный Военному совету Массачусетса, 3 июля 1779 года:

Приказано Военному совету обеспечить триста пятьдесят Бочек Муки, сто шестнадцать Бочек Свинины, сто шестьдесят пять Бочек Говядины, одиннадцать Тирсов Риса, триста пятьдесят бушелей Гороха, пятьсот пятьдесят два Галлона Патоки, две тысячи сто семьдесят шесть фунтов Мыла и семьсот шестьдесят восемь фунтов Свечей, являющихся недостающим количеством… на борту Транспортов для предполагаемой Экспедиции на Пенобскот.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В воскресенье, 18 июля 1779 года, Пелег Уодсворт присутствовал на службе в церкви Крайст-Черч на Салем-стрит, где настоятелем был преподобный Стивен Льюис, который еще два года назад служил капелланом в британской армии. Настоятель был взят в плен вместе с остатками разбитой британской армии при Саратоге, однако в плену он изменил присяге и поклялся в верности Соединенным Штатам Америки. И потому в это летнее воскресенье его паства пополнилась горожанами, которым было любопытно, о чем он будет проповедовать, когда его новая родина вот-вот начнет экспедицию против его бывших товарищей.

Преподобный Льюис выбрал для проповеди отрывок из Книги пророка Даниила. Он поведал историю Седраха, Мисаха и Авденаго — трех мужей, брошенных в печь царя Навуходоносора, которые, по спасительной милости Божьей, выжили в пламени. Больше часа Уодсворт размышлял, какое отношение этот отрывок из Писания имеет к военным приготовлениям, поглотившим весь Бостон, и не заставляет ли какая-то древняя, оставшаяся в душе верность настоятеля колебаться. Но вот преподобный Льюис перешел к заключительной части своей речи. Он рассказал, как все люди короля собрались, чтобы поглядеть на казнь мучеников, но вместо этого увидели, что «огонь не имел над ними силы».

— Люди короля, — яростно повторил настоятель, — увидели, что «огонь не имел над ними силы»! Вот Божье обетование, в двадцать седьмом стихе третьей главы Книги пророка Даниила! Огонь, разожженный людьми короля, не имел силы!

Преподобный Льюис смотрел прямо на Уодсворта, повторяя последние слова:

— Не имел силы!

Уодсворт подумал о красномундирниках, ждущих в Маджабигвадусе, и помолился, чтобы их огонь и впрямь не имел силы. Он подумал о кораблях, стоящих на якоре в бостонской гавани, подумал об ополченцах, собиравшихся в Таунсенде, в ожидании погрузки на корабли, и снова помолился, чтобы огонь неприятеля оказался бессилен.

После службы Уодсворт пожал множество рук и принял добрые пожелания от многих прихожан, но из церкви не ушел. Вместо этого он подождал под органными хорами, пока не остался один, а затем вернулся в неф, наугад открыл дверцу одной из скамей-кабинок и опустился на колени на недавно вышитую подушечку с флагом Соединенных Штатов. Вокруг флага были вышиты слова «Бог присматривает за нами», и Уодсворт помолился, чтобы это было правдой, и помолился, чтобы Бог присмотрел за его семьей, и он перечислил членов этой семьи одного за другим. Элизабет, его дорогая жена, затем Александр, Чарльз и Зилфа. Он молился, чтобы кампания против британцев в Маджабигвадусе была скорой и успешной. Скорой, потому что следующий ребенок Элизабет должен был появиться на свет через пять-шесть недель, и он боялся за жену и хотел быть рядом, когда родится дитя. Он молился за людей, которых поведет в бой. Он шептал молитву, слова были лишь едва внятным бормотанием, но каждое из них звучало отчетливо и горячо в его душе. Дело наше правое, говорил он Богу, и люди могут за него умереть, и он молил Бога принять этих людей в их новый небесный дом, и он молился за вдов, что непременно появятся, и за сирот, что неизбежно останутся.

— И если будет на то воля Твоя, Боже, — произнес он чуть громче, — не дай Элизабет овдоветь и позволь моим детям расти при живом отце.

Он задался вопросом, сколько еще таких молитв возносится в это воскресное утро.

— Генерал Уодсворт, сэр? — раздался за его спиной неуверенный голос.

Уодсворт обернулся и увидел высокого, стройного молодого человека в темно-зеленом сюртуке военного мундира, перехваченном белым ремнем. Молодой человек выглядел встревоженным, возможно, беспокоился по поводу того, что прервал молитву Уодсворта. Его темные волосы были собраны в короткую толстую косичку. На мгновение Уодсворт решил, что этого человека прислали к нему с приказом, но тут в памяти всплыл образ мальчика, гораздо более юного, и это воспоминание позволило ему узнать молодого человека.

— Уильям Деннис! — с неподдельным удовольствием воскликнул Уодсворт. Он быстро прикинул в уме и понял, что Деннису должно быть уже девятнадцать. — Восемь лет прошло с нашей последней встречи!

— Я надеялся, вы меня вспомните, сэр, — с довольным видом сказал Деннис.

— Конечно, я вас помню! — Уодсворт протянул руку через дверцу скамьи, чтобы пожать руку молодому человеку. — И помню очень хорошо!

— Я слышал, что вы здесь, сэр, — сказал Деннис, — и взял на себя смелость вас разыскать.

— Я рад!

— И вы теперь генерал, сэр.

— Немалый карьерный рост для школьного учителя, не правда ли? — криво усмехнулся Уодсворт. — А вы?

— Лейтенант Континентальной морской пехоты, сэр.

— Поздравляю вас.

— И направляюсь в Пенобскот, сэр, как и вы.

— Вы на «Уоррене»?

— Так точно, сэр, но приписан к «Вендженс». — «Вендженс» был одним из приватиров, двадцатипушечным кораблем.

— Значит, мы разделим с вами победу, — сказал Уодсворт. Он открыл дверцу скамьи и указал на улицу. — Прогуляетесь со мной до гавани?

— Конечно, сэр.

— Вы ведь присутствовали на церковной службе, надеюсь?

— Преподобный Фробишер проповедовал в Западной церкви, — сказал Деннис, — и мне хотелось его послушать.

— Похоже, он не впечатлил вас, — с усмешкой заметил Уодсворт.

— Он выбрал отрывок из Нагорной проповеди, — сказал Деннис. — «Ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных».

— А! — скривился Уодсворт. — Хотел ли он сказать этим, что Бог не на нашей стороне? Если так, то звучит удручающе.

— Он уверял нас, сэр, что явленные истины нашей веры не могут зависеть от исхода битвы, кампании или даже войны. Он сказал, что нам не дано знать волю Божью, сэр, за исключением той ее части, что освещает нашу совесть.

— Полагаю, это действительно так, — согласился Уодсворт.

— И он сказал, что сама война — дело рук самого дьявола, сэр.

— Это сущая правда, — сказал Уодсворт, когда они вышли из церкви, — но едва ли это уместная проповедь для города, который вот-вот отправит своих людей на войну?

Он закрыл церковную дверь и увидел, что гонимая с моря ветром морось прекратилась, и небо очищается от высоких, быстро движущихся облаков. Он пошел с Деннисом к воде, размышляя о том, когда же флот сможет выйти в море. Коммодор Солтонстолл отдал приказ сниматься с якоря еще в прошлый четверг, но ему пришлось отложить выход, потому что ветер очень быстро перерос в шторм, достаточно сильный, что мог порвать якорные канаты. Но в конечном итоге огромный флот всё равно выйдет в море. Он пойдет на восток, навстречу врагу, навстречу дьявольскому делу.

Он взглянул на Денниса. Юноша вырос и стал настоящим красавцем. Его темно-зеленый сюртук был с белыми обшлагами, а белые бриджи — с зелеными кантами. На боку висела прямая шпага в кожаных ножнах, отделанных серебряными дубовыми листьями.

— Я никогда не понимал, — сказал Уодсворт, — почему морпехи носят зеленое. Разве синий не соответствовал бы в большей степени, так сказать, цвету моря?

— Мне рассказывали, сэр, что в Филадельфии в наличии было только зеленое сукно.

— А! Эта мысль никогда не приходила мне в голову. Как ваши родители?

— Прекрасно, сэр, благодарю вас, — с воодушевлением ответил Деннис. — Они будут рады узнать, что я вас встретил.

— Передайте им мое почтение, — сказал Уодсворт.

Он учил Уильяма Денниса читать и писать, учил его грамматике и на латыни, и на английском, но потом семья переехала в Коннектикут, и Уодсворт потерял с ними связь. Впрочем, Денниса он помнил хорошо. Он был смышленым мальчиком, живым и шаловливым, но никогда не проявлявшим злобы.

— Я ведь вас однажды выпорол, не так ли? — спросил он.

— Дважды, сэр, — с усмешкой ответил Деннис, — и, признаюсь, я заслужил оба наказания.

— Эту обязанность я никогда не исполнял с удовольствием, — сказал Уодсворт.

— Но считали её необходимой?

— О да, несомненно.

Их разговор то и дело прерывали люди, желавшие пожать им руки и пожелать успеха в борьбе с британцами. «Задайте им жару, генерал», — сказал один, и это чувство разделяли все, кто обращался к ним. Уодсворт улыбался, пожимал протянутые руки и наконец отделался от доброжелателей, войдя в таверну «Гроздь Винограда», расположенную неподалеку от Длинной пристани.

— Думаю, Господь простит нас за то, что мы переступили порог таверны в воскресный день, — сказал он.

— В наши дни она больше похожа на штаб-квартиру армии, — с усмешкой заметил Деннис.

Таверна была забита людьми в мундирах, многие из которых толпились у стены, где были вывешены объявления. Их было так много, что одни закрывали другие. Одни предлагали вознаграждение тем, кто готов служить на приватирах, другие были вывешены штабом Соломона Ловелла.

— Нам велено сегодня ночевать на кораблях! — крикнул какой-то мужчина, затем увидел Уодсворта. — Это потому, что мы завтра отплываем, генерал?

— Надеюсь, что так, — ответил Уодсворт, — но проследите, чтобы к ночи все были на борту.

— А ее можно прихватить с собой? — со смехом спросил мужчина. Он обнимал одну из местных девок, хорошенькую рыжую девицу, которая уже выглядела изрядно пьяной.

Уодсворт проигнорировал вопрос и провел Денниса к пустому столу в глубине зала, который гудел от разговоров, исполненных надежд и оптимизма. Здоровенный мужчина в просоленном морском бушлате встал и стукнул кулаком по столу. Когда в зале воцарилась тишина, он поднял кружку.

— За победу при Багадусе! — крикнул он. — Смерть тори, и да настанет день, когда мы пронесем башку жирного Георга по Бостону на острие штыка!

— От нас многого ждут, — сказал Уодсворт, когда аплодисменты стихли.

— Король Георг, быть может, и не осчастливит нас своей башкой, — с усмешкой заметил Деннис, — но я уверен, что в остальном мы ожиданий не обманем. — Он подождал, пока Уодсворт закажет устричную похлебку и эль. — Вы знали, что люди выкупают доли в экспедиции?

— Доли?

— Владельцы приватиров, сэр, продают долю в добыче, которую рассчитывают захватить. Полагаю, вы не вложились?

— Я никогда не был спекулянтом, — сказал Уодсворт. — Как это работает?

— Ну, капитан Томас с «Вендженс», сэр, рассчитывает захватить добычи на полторы тысячи фунтов и предлагает сто долей в этой ожидаемой добыче по пятнадцать фунтов за штуку.

— Господи помилуй! А что, если он не захватит добра на полторы тысячи фунтов?

— Тогда выкупившие доли от добычи проиграют, сэр.

— Полагаю, что так, да. И что, люди покупают?

— Желающих много! Кажется, доли «Вендженс» торгуются уже выше двадцати двух фунтов за штуку.

— В каком мире мы живем, — с усмешкой произнес Уодсворт. — Скажите мне, — он пододвинул кувшин с элем к Деннису, — чем вы занимались до того, как пошли в морскую пехоту?

— Я учился, сэр.

— В Гарварде?

— В Йеле.

— В таком случае я порол вас недостаточно часто и недостаточно сильно, — сказал Уодсворт.

Деннис рассмеялся.

— Я хочу посвятить себя праву.

— Благородное стремление.

— Надеюсь, сэр. Когда британцы будут разбиты, я вернусь к учебникам.

— Вижу, вы носите их с собой, — сказал Уодсворт, кивнув на похожий на книгу бугорок в фалде сюртука лейтенанта, — или это Священное Писание?

— Беккариа[18], сэр, — ответил Деннис, вытаскивая книгу из кармана в фалде. — Я читаю его для удовольствия, или, лучше сказать, для просвещения?

— Надеюсь, и для того, и для другого. Я слышал об этой книге, — сказал Уодсворт, — и очень хотел бы её прочесть.

— Вы позволите одолжить вам книгу, когда я закончу?

— Это было бы очень любезно, — сказал Уодсворт.

Он открыл книгу «О преступлениях и наказаниях» Чезаре Беккариа, недавно переведенную с итальянского, и увидел мелкие карандашные пометки на полях почти каждой страницы. И подумал, как печально, что такой превосходный молодой человек, как Деннис, вынужден идти на войну. Затем он подумал, что, хотя дождь и впрямь может лить и на праведных, и на неправедных, немыслимо было представить, что Бог допустит, чтобы порядочные люди, сражающиеся за правое дело, проиграли. Это была утешительная мысль.

— Вы не считаете, что идеи Беккариа несколько странные? — спросил он.

— Он полагает, что смертная казнь через суд — это и неправильно, и неэффективно, сэр.

— Неужели?

— Он доказывает это весьма убедительно, сэр.

— Еще бы!

Они поели, а после прошли несколько шагов до гавани, где мачты многочисленных кораблей возвышались подобно лесу. Уодсворт поискал глазами шлюп, который должен был нести его в бой, но не смог разглядеть «Салли» в путанице корпусов, мачт и такелажа. Где-то в вышине крикнула чайка, по причалу пробежала собака с головой трески в зубах, а к генералу подковылял безногий нищий.

— Ранен при Саратоге, сэр, — произнёс нищий, и Уодсворт протянул ему шиллинг.

— Найти вам лодку, сэр? — спросил Деннис.

— Будьте любезны.

Пелег Уодсворт смотрел на флот и вспоминал свои утренние молитвы. В Бостоне было столько уверенности, столько надежд и столько ожиданий, но война, как он знал по опыту, и впрямь была делом самого дьявола.

Пришло время им отправляться на войну.

* * *

— Это неподобающе, — сказал доктор Калф.

Бригадный генерал Маклин, стоявший рядом с доктором, проигнорировал протест.

— Это неподобающе! — громче повторил Калф.

— Это необходимо, — возразил генерал Маклин таким резким тоном, что доктор вздрогнул.

В то воскресное утро войска молились под открытым небом. Шотландские голоса мощно звучали на порывистом ветру, который приносил хлесткие заряды дождя, пестрившие гавань. Преподобный Кэмпбелл, капеллан 82-го полка, проповедовал по тексту из Книги пророка Исаии: «В тот день поразит Господь мечом Своим тяжелым, и большим, и крепким, левиафана». Маклин согласился, что текст был уместен, но сомневался, хватит ли у него меча достаточно крепкого, большого и тяжелого, чтобы покарать войска, которые, он знал, непременно придут, чтобы выбить его отсюда. Дождь теперь лил ровнее, заливая вершину хребта, где строился форт и где два полка выстроились в каре.

— Война для этих людей дело новое, — объяснил Маклин Калфу, — и большинство из них никогда не видело боя, так что им нужно усвоить, каковы последствия неповиновения.

Он подошел к центру каре, где был установлен Андреевский крест. Молодой человек, раздетый до пояса, был привязан к кресту, подставив спину ветру и дождю.

Сержант сунул сложенную полоску кожи между зубами молодого человека.

— Закуси, парень, и прими наказание как мужчина.

Маклин возвысил голос, чтобы его слышал каждый солдат:

— Рядовой Макинтош пытался дезертировать. Тем самым он нарушил присягу своему королю, своей стране и Богу. За это он будет наказан, как и всякий, кто попытается последовать его примеру.

— Я не против наказания, — сказал Калф, когда бригадный генерал снова подошел к нему, — но неужели это нужно делать в день Господень? Неужели нельзя подождать до завтра?

— Нет, — отрезал Маклин, — нельзя. — Он кивнул сержанту. — Исполняйте свой долг.

Порку исполнят двое мальчиков-барабанщиков, а третий будет отбивать удары на барабане. Рядового Макинтоша поймали, когда он пытался прокрасться через низкий болотистый перешеек, соединявший Маджабигвадус с материком. Это был единственный путь с полуострова, если не считать кражи лодки или, в крайнем случае, переправы вплавь через гавань, и Маклин выставил в лесу у перешейка пикет. Они привели Макинтоша обратно, и его приговорили к двумстам ударам плетью. Это было самое суровое наказание, какое Маклин когда-либо назначал, но людей у него и так было мало, и ему нужно было удержать других от дезертирства.

Дезертирство было проблемой. Большинство солдат были вполне довольны своим статусом, но всегда находилось несколько человек, которым просторы Северной Америки сулили лучшую жизнь. Жизнь здесь была куда легче, чем в горах Шотландии, и Макинтош сделал свой выбор, а теперь должен был понести наказание.

— Один! — выкрикнул сержант.

— Вложитесь как следует, — велел Маклин двум барабанщикам, — вы здесь не для того, чтобы его щекотать.

— Два!

Пока кожаные плети хлестали спину несчастного, мысли Маклина отвлеклись. За годы службы он видел много порок и отдавал приказы о казнях, потому что порка и казнь являются тем, что заставляет солдат исполнять свой долг. Он видел, что многие солдаты в ужасе смотрят на это зрелище, так что наказание, вероятно, было действенным. Маклину не доставляли удовольствия карательные парады, да и никто в здравом уме не стал бы ими наслаждаться, но они были неизбежны, и, если повезет, Макинтош исправится и станет порядочным солдатом.

И с каким же левиафаном, размышлял Маклин, придется им сразиться? Неделю назад в Маджабигвадус зашла шхуна под командованием капитана-лоялиста с донесением, что мятежники в Бостоне собирают флот и армию.

— Нам сказали, что к вам идет сорок или больше кораблей, сэр, — сообщил ему капитан шхуны, — и они набрали свыше трех тысяч человек.

Может, это было правдой, а может, и нет. Капитан шхуны не был в Бостоне, а лишь слышал слух в Нантакете, а слух, как знал Маклин, мог раздуть роту до батальона, а батальон — до целой армии. Тем не менее он отнесся к информации достаточно серьезно, чтобы отправить шхуну обратно на юг с депешей сэру Генри Клинтону в Нью-Йорк. В депеше лишь говорилось, что Маклин ожидает скорого нападения и без подкреплений не продержится. Почему, недоумевал он, ему дали так мало людей и кораблей? Если короне действительно нужен этот клочок земли, то почему не прислать достаточные силы?

— Тридцать восемь! — крикнул сержант.

На спине Макинтоша уже показалась кровь, разбавленная дождем, но ее все же хватило, чтобы струйка потекла вниз и окрасила пояс его килта в темный цвет.

— Тридцать девять, — взревел сержант, — и вложитесь как следует!

Маклина злило время, которое этот карательный парад отнимал у его приготовлений. Он знал, что времени мало, а форт далеко не завершен. Ров вокруг четырех стен был едва ли в два фута глубиной, сами валы — ненамного выше. Это было лишь подобие форта, жалкое земляное укрепление, а ему нужны были и люди, и время. Он предложил плату любому гражданскому, кто согласится работать на строительстве форта, а когда добровольцев оказалось недостаточно, послал патрули для принудительной вербовки.

— Шестьдесят один! — выкрикнул сержант.

Макинтош уже скулил, звук был приглушен кожаным кляпом. Он перенес вес, и кровь захлюпала в одном башмаке, а затем полилась через край.

— Он долго не выдержит, — прорычал Калф. Калф заменял батальонного хирурга, который слег с лихорадкой.

— Продолжать! — велел Маклин.

— Вы хотите его убить?

— Я хочу, — сказал Маклин, — чтобы батальон больше боялся плети, чем врага.

— Шестьдесят два! — крикнул сержант.

— Скажите-ка мне, — внезапно повернулся Маклин к доктору, — зачем распускают слух, будто я собираюсь вешать любого гражданского, который поддержит мятеж?

Калф почувствовал себя неуютно. Он вздрогнул, когда поротый снова застонал, затем дерзко посмотрел на генерала.

— Чтобы убедить таких недовольных покинуть этот край, разумеется. Вы же не хотите, чтобы мятежники прятались в здешних лесах.

— Но я и не хочу прослыть вешателем! Мы пришли сюда не преследовать людей, а убедить их вернуться к своей законной присяге. Я был бы признателен, доктор, если бы в поселении был пущен встречный слух. Что я не намерен вешать никого, будь он мятежник или нет.

— Кровь Христова, да я уже кость вижу! — запротестовал доктор, не обращая внимания на наставления Маклина.

Скулеж перешел в стоны. Маклин видел, что мальчики-барабанщики теперь били с меньшей силой. И даже не потому, что их руки ослабли, а из милосердия, и ни он, ни сержант их не поправили.

Маклин остановил наказание на сотом ударе.

— Снять его, сержант, — приказал он, — и отнести в дом доктора. — Он отвернулся от кровавого месива на кресте. — Всякий, кто последует примеру Макинтоша, окажется на этом же кресте! А теперь распустить людей по местам.

Гражданские, вызвавшиеся добровольно или призванные на работы принудительно, побрели вверх по холму. Один из них, высокий и костлявый, с космами темных волос и гневными глазами, протолкнулся мимо адъютантов Маклина и предстал перед генералом.

— Бог покарает вас за это! — прорычал он.

— За что? — осведомился Маклин.

— За работу в день Господень! — сказал мужчина. Он возвышался над Маклином. — За всю свою жизнь я никогда не работал в день Господень, никогда! Вы вынуждаете меня грешить!

Маклин сдержал гнев. С дюжину других мужчин остановились и наблюдали за костлявым, и Маклин подозревал, что они присоединятся к протесту и откажутся осквернять воскресенье работой, если он уступит.

— По какой причине вы отказываетесь работать в воскресенье, сэр? — спросил Маклин.

— Это день Господень, и нам велено свято его чтить. — Мужчина ткнул пальцем в бригадного генерала, едва не коснувшись груди Маклина. — Это заповедь Божья!

— А Христос велел вам отдавать кесарю кесарево, — возразил Маклин, — а сегодня кесарь требует, чтобы вы строили форт. Но я пойду вам навстречу, сэр, я безусловно пойду вам навстречу, не заплатив вам. Работа — это оплачиваемый труд, но сегодня вы безвозмездно окажете мне помощь, а это, сэр, уже не работа, а христианский поступок.

— Я не стану… — начал было мужчина.

— Лейтенант Мур! — Маклин поднял свою терновую трость, подзывая лейтенанта, хотя жест выглядел угрожающе, и костлявый отступил на шаг. — Верните мальчиков-барабанщиков! — крикнул Маклин. — Мне нужно выпороть еще одного! — Он снова перевел взгляд на мужчину. — Вы либо помогаете мне, сэр, — тихо сказал он, — либо я прикажу выпороть вас.

Высокий мужчина взглянул на пустой Андреевский крест.

— Я буду молиться о вашей погибели, — пообещал он, но огонь в его голосе угас. Он бросил на Маклина последний вызывающий взгляд и отвернулся.

Гражданские работали. Они подняли стену форта еще на фут, уложив бревна на низкую земляную берму. Одни валили новые деревья, расчищая сектора обстрела для форта, другие кирками и лопатами рыли колодец в северо-восточном бастионе. Маклин приказал обтесать один длинный еловый ствол и очистить от коры, а затем матрос с «Олбани» прикрепил к тонкому концу ствола небольшой шкив, и сквозь его блок продели длинный канат. В юго-западном бастионе прорубили глубокую яму, и еловый ствол подняли в качестве флагштока. Солдаты забили яму камнями, и, когда сочли, что мачта стоит прочно, Маклин приказал поднять «Юнион Джек» в сырое небо.

— Мы назовем это место… — он сделал паузу, когда ветер подхватил флаг и расправил его в пасмурном свете дня. — «Форт Георга», — нерешительно произнес Маклин, словно пробуя имя на вкус. Оно ему понравилось. — «Форт Георга», — твердо объявил он и снял шляпу. — Боже, храни короля!

Горцы 74-го полка принялись за земляное укрепление поменьше, представлявшее собой орудийную позицию, которую они возводили у самого берега, напротив входа в гавань. У кромки воды почва была податливее, и они быстро насыпали земляной полумесяц, укрепив его камнями и бревнами. Другие бревна раскололи, чтобы соорудить платформы для пушек, которые должны были смотреть на вход в гавань. Подобная же батарея возводилась на Кросс-Айленде, так что вражеский корабль, отважившийся войти в гавань, оказался бы под огнем трех бортовых залпов капитана Моуэта и артиллерии с бастионов по обеим сторонам входа.

Дождь перестал, и над широким плесом реки поплыл туман. Над Маджабигвадусом ярко реял новый флаг, но надолго ли, думал Маклин, надолго ли?

* * *

Понедельник в Бостоне выдался погожий. Ветер дул с юго-запада, и небо было ясным.

— Барометр показывает, что давление растет, — объявил коммодор Солтонстолл генералу Соломону Ловеллу на борту континентального фрегата «Уоррен». — А значит, мы отплываем, генерал.

— И да дарует нам Господь благополучное плавание и триумфальное возвращение, — ответил Ловелл.

— Аминь, — неохотно процедил Солтонстолл, а затем отрывисто отдал приказ поднять флаги, предписывающие флоту сниматься с якоря и следовать за флагманом из гавани.

Соломон Ловелл, которому было под пятьдесят, нависал над коммодором. Ловелл был фермером, законодателем и патриотом, и в Массачусетсе считалось, что имя Соломон дано ему не просто так, поскольку он был известен как человек мудрый, рассудительный и здравомыслящий. Соседи в Уэймуте избрали его в Ассамблею в Бостоне, где он пользовался популярностью, ибо в склочном законодательном собрании Ловелл неизменно выступал миротворцем. Он обладал неугасимым оптимизмом и верой в то, что справедливость и готовность понять точку зрения другого человека приведут к всеобщему процветанию, а его высокий рост и крепкое телосложение, заработанное годами тяжелого труда на ферме, довершали образ человека, внушавшего полное доверие. Лицо у него было длинное, с твердым подбородком, а в глазах плясали веселые искорки. Густые темные волосы с сединой на висках придавали ему весьма представительный вид, и потому неудивительно, что его коллеги-законодатели сочли нужным присвоить Соломону Ловеллу высокий чин в ополчении Массачусетса. На Ловелла, считали они, можно положиться. Несколько недовольных ворчали, что военного опыта у него почти нет, но сторонники Ловелла, а их было много, верили, что Соломон Ловелл — это именно тот человек, кто нужен для этой задачи. Он умел добиваться своего. А недостаток опыта восполнялся его заместителем, Пелегом Уодсвортом, который сражался под командованием генерала Вашингтона, и коммодором Солтонстоллом, командующим флотом, который был офицером еще более опытным. При необходимости у Ловелла всегда будет под рукой совет знатока, способный отточить его здравые суждения.

Огромный якорный канат дюйм за дюймом вползал на борт. Матросы у кабестана распевали, шагая по кругу.

— Вот веревка! — крикнул боцман.

— Чтоб повесить Папу! — отозвались матросы.

— И кусок сыра!

— Чтоб он им подавился!

Ловелл одобрительно улыбнулся, затем прошелся к кормовым релингам и уставился на флот, дивясь тому, как быстро Массачусетс сумел собрать столько кораблей. Ближе всего к «Уоррену» стоял бриг «Дилиджент», захваченный у Королевского флота Британии, а за ним — шлюп «Провиденс», который его и захватил. Оба судна несли по двенадцать орудий и принадлежали Континентальному флоту. За ними на якоре стояли, подняв флаг Массачусетского флота с сосной, два брига, «Тираннисайд» и «Хазард», и бригантина «Эктив». Они были вооружены четырнадцатью пушками и, как и «Уоррен», были полностью укомплектованы экипажами, поскольку Генеральный суд и Военный совет разрешили вербовочным командам забирать моряков из бостонских таверн и с торговых судов в гавани.

«Уоррен» с его восемнадцати- и двенадцатифунтовыми орудиями был самым мощным кораблем в этой флотилии, но еще семь кораблей могли сравниться или превзойти по огневой мощи любой из трех британских шлюпов, что, по донесениям, ждали у Маджабигвадуса. Эти семь кораблей были приватирами. «Гектор» и «Хантер» несли по восемнадцать орудий каждый, в то время как «Чарминг Салли», «Генерал Патнэм», «Блэк Принс», «Монмут» и «Вендженс» — по двадцать. Были и приватиры поменьше, вроде «Скай Рокет» с его шестнадцатью пушками. Всего к Маджабигвадусу должны были отправиться восемнадцать военных кораблей, на которых было установлено более трехсот орудий, а двадцать один транспортный корабль вез людей, припасы, пушки и пламенные надежды Массачусетса. Ловелл гордился своим штатом. Он восполнил нехватку припасов, и теперь на кораблях было достаточно продовольствия, чтобы кормить тысячу шестьсот человек в течение двух месяцев. Да одной только муки шесть тонн! Шесть тонн!

Ловелл, размышляя о невероятных усилиях, приложенных для снабжения экспедиции, постепенно осознал, что с других кораблей «Уоррену» что-то кричат. Якорь все еще не был поднят, но боцман приказал матросам прекратить пение и остановиться. Похоже, флот все-таки никуда не пойдет. Коммодор Солтонстолл, стоявший у штурвала фрегата, повернулся и подошел к Ловеллу.

— Похоже, — кисло произнес коммодор, — командир вашей артиллерии не явился на свой корабль.

— Он должен быть там, — сказал Ловелл.

— Должен?

— Приказы были ясны. Офицеры должны были явиться на борт вчера вечером.

— С «Сэмюэла» сообщают, что полковника Ревира на борту нет. Так что нам делать, генерал?

Вопрос застал Ловелла врасплох. Он думал, что его просто информируют, а не просят принять решение. Он уставился на сверкающую под солнцем воду, словно далекий «Сэмюэл», бриг, перевозивший пушки экспедиции, мог подсказать ему ответ.

— Ну? — поторопил его Солтонстолл. — Мы отплываем без него и его офицеров?

— Его офицеров? — переспросил Ловелл.

— Оказывается, — Солтонстолл, казалось, наслаждался, сообщая дурные вести, — полковник Ревир позволил своим офицерам провести последнюю ночь на берегу.

— На берегу? — изумленно переспросил Ловелл, затем снова уставился на далекий бриг. — Нам нужен полковник Ревир, — сказал он.

— Да неужели? — язвительно спросил Солтонстолл.

— О, это хороший офицер! — с энтузиазмом воскликнул Ловелл. — Он один из тех, кто поднял тревогу, и скакал всю ночь, чтобы предупредить Конкорд и Лексингтон. Доктор Уоррен, упокой Господь его душу, послал этих пламенных патриотов с заданием, а этот корабль ведь назван в честь доктора Уоррена, не так ли?

— Разве? — безразлично бросил Солтонстолл.

— Доктор Уоррен был величайшим патриотом, — проникновенно сказал Ловелл.

— И какое это имеет отношение к отсутствию полковника Ревира? — резко спросил Солтонстолл.

— Это… — начал Ловелл и понял, что понятия не имеет, что ответить. Он выпрямился и расправил плечи. — Мы будем его ждать, — твердо объявил он.

— Мы будем ждать! — крикнул Солтонстолл своим офицерам. Он снова зашагал по шканцам, от правого борта к левому и от левого к правому, время от времени бросая на Ловелла злобный взгляд, словно генерал был лично ответственен за пропавшего офицера. Ловеллу была неприятна враждебность коммодора, и он снова отвернулся, чтобы посмотреть на флот. Многие корабли уже отдали топсели[19], и теперь матросы карабкались по реям, чтобы убрать парусину.

— Генерал Ловелл? — новый голос отвлек его, и Ловелл обернулся. Он увидел высокого офицера морской пехоты, чье внезапное появление заставило генерала невольно отступить на шаг. В лице морпеха читалось такое напряжение и такая свирепость, что оно внушало трепет. Один его вид производил неизгладимое впечатление. Он был даже выше Ловелла, который и сам был не маленького роста, и зеленый сюртук его мундира не мог скрыть его широченные плечи. Он почтительно держал в руках шляпу, открывая черные волосы, коротко остриженные почти по всей голове, но сзади оставленные достаточно длинными, чтобы заплести в короткую, просмоленную косичку.

— Меня зовут Уэлч, сэр, — произнес морпех голосом, таким же низким и суровым, как его лицо. — Капитан Джон Уэлч из Континентальной морской пехоты.

— Рад познакомиться, капитан Уэлч, — сказал Ловелл, и это была правда. Если уж человеку суждено идти в бой, то он будет молить Бога, чтобы рядом с ним был такой, как Уэлч. Рукоять сабли Уэлча была стерта от долгого употребления и, подобно своему владельцу, казалась созданной лишь для одной цели. Для чистого, беспощадного насилия.

— Я говорил с коммодором, сэр, — весьма официально произнес Уэлч, — и он дал свое согласие на то, чтобы мои люди поступали в ваше распоряжение, когда не будут требоваться для флотской службы.

— Весьма обнадеживающе, — сказал Ловелл.

— Двести двадцать семь морских пехотинцев, сэр, годных к службе. Хорошие люди, сэр.

— Не сомневаюсь.

— Хорошо обучены, — продолжал Уэлч, немигающим взглядом впившись в глаза Ловеллу, — и дисциплинированы.

— Ценнейшее пополнение для наших сил, — сказал Ловелл, не зная, что еще можно добавить.

— Я хочу сражаться, сэр, — произнес Уэлч так, словно подозревал, что Ловелл может и не задействовать его пехотинцев.

— Уверен, такая возможность вам обязательно представится, — с беспокойством ответил Ловелл.

— Надеюсь, сэр, — сказал Уэлч, затем наконец отвел взгляд от генерала и кивнул на красивый корабль, «Генерал Патнэм», один из четырех приватиров, реквизированных флотом Массачусетса, поскольку их владельцы отказались предоставить свои суда добровольно. «Генерал Патнэм» нес двадцать пушек, все девятифунтовые, и считался одним из лучших кораблей на побережье Новой Англии. — Мы разместили на «Патнэме» два десятка морпехов, сэр, — сказал Уэлч. — Ими командует капитан Карнс. Вы его знаете, сэр?

— Я знаю Джона Карнса, — ответил Ловелл, — он командует «Гектором».

— Это его брат, сэр, и он тоже прекрасный офицер. Он служил под началом генерала Вашингтона капитаном артиллерии.

— Прекрасная должность, — заметил Ловелл, — и все же он променял ее на морскую пехоту?

— Капитан Карнс предпочитает видеть врага вблизи, когда убивает его, сэр, — ровным тоном произнес Уэлч, — но он знает свое дело и в артиллерии, сэр. Он очень опытный и компетентный канонир.

Ловелл тут же понял, что Солтонстолл подослал к нему Уэлча с этой новостью, недвусмысленно намекая, что полковника Ревира можно оставить, заменив его капитаном Карнсом, и Ловелла это задело.

— Нам нужен полковник Ревир и его офицеры, — сказал он.

— Я и не предлагал иного, сэр, — ответил Уэлч, — лишь хотел уведомить, что у капитана Карнса есть опыт, который может оказаться вам полезен.

Ловеллу стало крайне неуютно. Он чувствовал, что Уэлч не слишком верит в ополчение и пытается укрепить силы Ловелла профессионализмом своих морпехов, но Ловелл был твердо намерен сделать так, чтобы вся слава за изгнание британцев досталась Массачусетсу.

— Я уверен, полковник Ревир знает свое дело, — решительно сказал Ловелл.

Уэлч на это ничего не ответил, но уставился на Ловелла, и тому снова стало не по себе от этого напряженного взгляда.

— Разумеется, любые советы капитана Карнса… — произнес Ловелл и осекся.

— Я просто хотел, чтобы вы знали, что у нас в морской пехоте есть опытный артиллерист, сэр, — сказал Уэлч, затем отступил на шаг и отдал Ловеллу честь.

— Благодарю вас, капитан, — сказал Ловелл и с облегчением вздохнул, когда огромный морпех зашагал прочь.

Минуты тянулись одна за одной. Церковные часы в Бостоне пробили час, четверти, а затем и следующий час. Майор Уильям Тодд, один из двух бригадных майоров экспедиции, принес генералу кружку чая.

— Только что заварили на камбузе, сэр.

— Благодарю.

— Партия чайных листьев была захвачена бригом «Кинг-Киллер», сэр, — сказал Тодд, отпивая из своей кружки.

— Весьма любезно со стороны неприятеля снабжать нас чаем, — легкомысленно заметил Ловелл.

— Разумеется, сэр, — сказал Тодд и после паузы добавил: — Значит, мистер Ревир задерживает наше отплытие?

Ловелл знал об антипатии между Тоддом и Ревиром и сделал все возможное, чтобы рассеять любые подозрения майора. Тодд был хорошим человеком, дотошным и трудолюбивым, но несколько негибким.

— Я уверен, у полковника Ревира должно быть есть веская причина отсутствовать, — твердо сказал он.

— У него всегда есть причина, — сказал Тодд. — За все то время, что он командовал Касл-Айлендом, сомневаюсь, что он провел там хоть одну ночь. Мистер Ревир, сэр, любит уют супружеской постели.

— А кто из нас не любит?

Тодд смахнул ворсинку со своего синего мундирного сюртука.

— Он сказал генералу Уодсворту, что поставлял пайки для людей майора Феллоуза.

— Уверен, у него были на то основания.

— Феллоуз умер от лихорадки в прошлом августе, — произнес Тодд, а затем отступил на шаг, уступая дорогу приближающемуся коммодору.

Солтонстолл снова свирепо посмотрел на Ловелла из-под козырька своей треуголки.

— Если ваш проклятый малый не собирается являться, — сказал Солтонстолл, — может, нам будет позволено продолжить эту проклятую войну без него?

— Уверен, полковник Ревир скоро будет здесь, — примирительно сказал Ловелл, — или же мы получим от него весточку. На берег послан гонец, коммодор.

Солтонстолл хмыкнул и зашагал прочь. Майор Тодд нахмурился, глядя на удаляющегося коммодора.

— Он, я думаю, пошел в родню со стороны матери. Солтонстоллы, как правило, весьма приятные люди.

От ответа Ловелла спас крик с брига «Дилиджент». Похоже, полковника Ревира заметили. Он и еще три офицера гребли в щегольской, выкрашенной в белое барже, приписанной к Касл-Айленду, а корма баржи, на веслах которой сидела дюжина мужчин в синих рубахах, была доверху завалена багажом. Полковник Ревир сидел прямо перед поклажей и, когда баржа приблизилась к «Уоррену» по пути к бригу «Сэмюэл», помахал Ловеллу.

— С Богом, генерал! — крикнул он.

— Где вы были? — резко окликнул его Ловелл.

— Провел последнюю ночь с семьей, генерал! — радостно прокричал Ревир и оказался вне пределов слышимости.

— Последнюю ночь с семьей? — с изумлением переспросил Тодд.

— Должно быть, он неверно понял мои приказы, — смущенно сказал Ловелл.

— Думаю, вы еще обнаружите, сэр, — сказал Тодд, — что полковник Ревир неверно понимает все приказы, которые ему не по душе.

— Он искренний патриот, майор, поверьте — с укором произнес Ловелл. — Истинный патриот!

Погрузка багажа истинного патриота на бриг заняла еще некоторое время, затем и саму баржу пришлось готовить к походу. Похоже, полковник Ревир желал, чтобы баржа с Касл-Айленда тоже приняла участие в экспедиции как часть его снаряжения, ибо ее весла привязали к банкам, а затем и саму её взяли на буксир к «Сэмюэлу». Наконец, когда солнце поднялось в зенит, флот был готов. Кабестаны снова заскрипели, огромные якоря оторвались от дна, и, сверкая парусами в летнем солнце, мощная флотилия Массачусетса вышла из бостонской гавани.

Их целью был захват, убийство и разрушение.

* * *

Лейтенант Джон Мур сидел на походном стуле, расставив ноги по обе стороны от пустой пороховой бочки, служившей ему столом. Палатка укрывала его от порывистого западного ветра, приносившего брызги дождя, которые жестко барабанили по пожелтевшему холсту. Должность казначея 82-го полка нагоняла на Мура скуку, хотя всеми необходимыми делами занимался капрал Браун, который до того, как однажды утром напился и записался в армию, был клерком в конторе в Лите. Мур перелистывал страницы гроссбуха в черном переплете, где велся подробный учет жалования полка.

— Почему у рядового Нила вычитают четыре пенса в неделю? — спросил Мур у капрала.

— Потерял ваксу, сэр.

— Вакса ведь не может столько стоить, не так ли?

— Дорогая штука, сэр, — сказал капрал Браун.

— Ясное дело. Надо бы мне купить немного и перепродать полку.

— Майору Фрейзеру это не понравится, сэр, поскольку его брат этим уже занимается.

Мур вздохнул и перевернул еще одну жесткую страницу толстой расчетной книги. Он должен был проверять цифры, но знал, что капрал Браун выполнил свою работу дотошно, и потому вместо этого уставился сквозь открытые полы палатки на западный вал форта Георга, где несколько канониров сооружали платформу для одной из своих пушек. Вал все еще был лишь по пояс высотой, хотя ров за ним теперь был утыкан деревянными кольями, которые выглядели куда более грозным препятствием для атакующих, чем были на самом деле. За валом простирался длинный участок расчищенной земли, усеянный свежими сосновыми пнями. Эта земля плавно поднималась к утесу полуострова, где все еще густо стояли деревья, и в темных ветвях вились пряди тумана. Капрал Браун заметил, куда смотрит Мур.

— Могу я кое-что спросить, сэр?

— Все, что придет вам в голову, Браун.

Капрал кивнул в сторону лесистого утеса, который находился не более чем в полумиле от форта.

— Почему генерал не построил форт там, сэр?

— Вы бы так и поступили, капрал, будь вы здесь командиром?

— Это самый высокий участок, сэр. Разве форты строят не на самой высокой точке?

Мур нахмурился. Не потому, что вопрос ему не понравился, напротив, он счел его в высшей степени разумным, а потому, что не знал, как лучше сформулировать ответ. Для Мура было очевидной причина, по которой Маклин выбрал позицию ниже. Все дело было во взаимодействии корабельных орудий и пушек форта, в том, чтобы выжать лучшее из трудной ситуации. Но, хотя он и знал ответ, он не мог подобрать нужных слов.

— С этой точки, — сказал он, — наши пушки держат под огнем и вход в гавань, и саму гавань. Представьте, что мы все расположились на той высоте. Неприятельские корабли могли бы пройти мимо нас, захватить гавань и деревню, а затем не спеша взять нас измором.

— Но, если эти ублюдки захватят ту высоту, сэр… — с сомнением протянул Браун, не закончив мысль.

— Если эти ублюдки захватят ту высоту, капрал, — сказал Мур, — то они поставят там пушки и будут бить по форту сверху вниз.

В этом и заключался риск, на который пошел Маклин. Он пошел на риск того, что враг может занять важную высоту, но лишь потому, что хотел сосредоточиться на другой своей задаче. Защитить гавань.

— У нас недостаточно людей для того, — продолжал Мур, — чтобы оборонять ещё и утес, но я не думаю, что они станут высаживать там десант. Слишком уж крутой подъём.

И все же мятежники где-то высадятся. Наклонившись вперед на своем импровизированном стуле, Мур едва мог разглядеть три боевых шлюпа, стоявших на якоре в линию поперек входа в гавань. Генерал Маклин предполагал, что враг может попытаться атаковать эту линию, прорвать ее, а затем высадить людей на пляже под фортом, и Мур попытался представить себе такой бой. Он попытался превратить клочья тумана в пороховой дым, но воображение подвело. Восемнадцатилетний Джон Мур никогда ещё не был в бою и каждый день задавался вопросом, как он поведет себя, почуяв запах пороха, услышав крики раненых и оказавшись посреди хаоса сражения.

— Леди приближается, сэр, — предупредил Мура капрал Браун.

— Леди? — спросил Мур, очнувшись от своих грез, и увидел, что к палатке приближается Бетани Флетчер.

Он встал и, пригнувшись, вышел из-под полы палатки, чтобы поприветствовать ее, но один ее вид лишил его дара речи, и он просто стоял, неловкий, со шляпой в руке и улыбался.

— Лейтенант Мур, — сказала Бетани, остановившись в шаге от него.

— Мисс Флетчер, — сумел выговорить Мур, — как всегда, рад вас видеть. — Он поклонился.

— Мне велели передать вам это, сэр. — Бетани протянула ему листок бумаги.

Это была расписка на кукурузу и рыбу, которые Джеймс Флетчер продал квартирмейстеру.

— Четыре шиллинга! — воскликнул Мур.

— Квартирмейстер сказал, что вы мне заплатите, сэр, — сказала Бетани.

— Если мистер Рейдхед так приказал, я повинуюсь. И мне будет очень приятно заплатить вам, мисс Флетчер, — сказал Мур. Он снова взглянул на расписку. — Должно быть, изрядное количество кукурузы и рыбы! На целых четыре шиллинга!

Бетани вспыхнула.

— Это мистер Рейдхед определил сумму, сэр.

— О, я вовсе не намекаю, что сумма чрезмерна, — сказал Мур, краснея. «Если я так теряю самообладание при виде девушки, — подумал он, — то как же я встречу врага?» — Капрал Браун!

— Сэр?

— Четыре шиллинга для леди!

— Сию минуту, сэр, — сказал Браун, выходя из палатки, но вместо монет он принес молоток и зубило и подошел к стоявшей рядом деревянной колоде. У него был один серебряный доллар. Он положил его на дерево, затем осторожно приставил к монете лезвие зубила, чтобы сделать один радиальный надрез. Молот ударил, и монета подскочила от укуса зубила.

— Это ж надо додуматься, сэр, — проворчал Браун, поправляя доллар, — рубить монету на пять частей. Почему бы нам не делать четыре куска по шиллингу и три пенса каждый?

— По причине того, что монету легче разрубить на четыре части, чем на пять? — предположил Мур.

— Разумеется, сэр. Чтобы разрубить на четыре, нужно лишь широкое лезвие зубила и два удара, — проворчал Браун, а затем нанес еще один удар по доллару, отколов серебряный клин, который он и подвинул по колоде к Бетани. — Вот, мисс, один шиллинг.

Бетани взяла остроконечный осколок.

— Вы так и солдатам платите? — спросила она Мура.

— О, нам не платят, мисс, — ответил капрал Браун, — разве что долговыми расписками.

— Отдайте мисс Флетчер остаток монеты, — предложил Мур, — и у нее будут ее четыре шиллинга, а вам не придется больше ничего рубить.

Монет не хватало, поэтому бригадный генерал постановил, что каждый серебряный доллар стоит пять шиллингов.

— Прекратитt пялиться! — резко крикнул Мур канонирам, которые прервали работу, чтобы полюбоваться на Бет Флетчер.

Мур поднял изуродованный доллар и протянул его Бетани.

— Вот, мисс Флетчер, ваша плата.

— Благодарю вас, сэр. — Бетани положила отколотый шиллинг обратно на колоду. — И сколько же долговых расписок вам приходится выписывать каждую неделю? — спросила она.

— Сколько? — Мур на мгновение растерялся. — О, мы не выписываем расписки как таковые, мисс Флетчер, но мы записываем в гроссбух, какое жалованье кому причитается. Звонкая монета хранится для более важных дел, например, для оплаты вашей кукурузы и рыбы.

— И, должно быть, вам нужно много кукурузы и рыбы для целых двух полков, — сказала она. — Это сколько? Две тысячи человек?

— Если бы нас было так много, — с улыбкой сказал Мур. — По правде говоря, мисс Флетчер, в 74-м полку всего четыреста сорок человек, а нас, «гамильтонцев», едва ли наберется и половина от этого числа. А теперь до нас доходят слухи, что мятежники готовят флот и армию, чтобы атаковать нас!

— И вы думаете, это правда? — спросила Бетани.

— Флот, скорее всего, уже в пути.

Бетани посмотрела мимо трех шлюпов туда, где над широкой рекой Пенобскот вились клочья тумана.

— Молюсь, сэр, — сказала она, — чтобы до боя дело не дошло.

— А я молюсь об обратном, — сказал Мур.

— Неужели? — Бетани казалась удивленной. Она повернулась и посмотрела на молодого лейтенанта так, словно впервые его заметила. — Вы хотите, чтобы было сражение?

— Солдатская служба —это мое призвание, мисс Флетчер, — сказал Мур, ощущая всю фальшь своих слов, — а сражение всего лишь пламя, в котором закаляется солдат.

— Мир был бы только лучше без такого пламени, — сказала Бетани.

— Истинно так, без сомнения, — ответил Мур, — но не мы ударили кремнем о кресало, мисс Флетчер. Это сделали мятежники. Они разожгли огонь, и теперь наша задача потушить его.

Бетани ничего не сказала, и Мур решил, что его слова прозвучали напыщенно.

— Вам следует приходить к дому доктора Калфа по вечерам, — сказал он.

— Нам следует, сэр? — переспросила Бетани, снова взглянув на Мура.

— Там музыка в саду, когда погода позволяет, и танцы.

— Я не танцую, сэр, — сказала Бетани.

— О, там танцуют офицеры, — поспешно сказал Мур, — танец с саблями. — Он подавил желание изобразить пару прыжков. — Вам будут очень рады, — добавил он вместо этого.

— Благодарю вас, сэр, — сказала Бетани, затем сунула в карман изуродованный доллар и отвернулась.

— Мисс Флетчер! — окликнул ее Мур.

Она обернулась.

— Сэр?

Но Мур не знал, что ещё сказать, он и сам удивился, что вообще ее окликнул. Она смотрела на него, ожидая.

— Спасибо вам за припасы, — сумел выговорить он.

— Это всего лишь бизнес, лейтенант, — ровным голосом ответила Бет.

— И все же, благодарю вас, — растерянно сказал Мур.

— Значит ли это, что вы бы и с янки стали торговать, мисс? — весело спросил капрал Браун.

— Мы, может быть, и даром бы их снабжали, — сказала Бет, и Мур не мог понять, шутит она или говорит всерьез.

Она посмотрела на него, едва заметно улыбнулась и ушла.

— Редкой красоты девица, — заметил капрал Браун.

— Разве? — крайне неубедительно переспросил Мур.

Он смотрел вниз по склону, где вдоль берега гавани раскинулись дома поселения. Он пытался представить, как здесь сражаются и гибнут люди, как шеренги палят из мушкетов, как пушки сотрясают небо грохотом, как гавань полна полузатопленных кораблей, и подумал о том, как печально было бы умереть посреди этого хаоса, так и не обняв ни разу девушку, подобную Бетани.

— Мы закончили с гроссбухами, сэр? — спросил Браун.

— Да, мы с ними закончили, — ответил Мур.

Он задавался вопросом, действительно ли он солдат. Задавался вопросом, хватит ли у него храбрости достойно встретить бой. Он смотрел вслед Бетани и чувствовал себя потерянным.

* * *

— Нежелание, сэр, сплошное нежелание. Вопиющее нежелание, — полковник Джонатан Митчелл, командовавший ополчением округа Камберленд, гневно посмотрел на бригадного генерала Пелега Уодсворта, словно во всем был виноват он один. — Преступное нежелание.

— Вы прибегли к принудительному набору? — спросил Уодсворт.

— Разумеется, мы, черт побери, прибегли к набору! Нам пришлось! Половина из этих упрямых ублюдков являются призывниками. Добровольцев мы так и не дождались, одни лишь жалкие отговорки, так что мы объявили военное положение, сэр, и я послал отряды в каждый городок и согнал этих ублюдков, но слишком многие разбежались и попрятались, сэр. Они не хотят служить, говорю вам, не хотят!

Флоту потребовалось два дня, чтобы дойти до Таунсенда, где было приказано собраться ополченцам. Генерал Ловелл и бригадный генерал Уодсворт надеялись на полторы тысячи человек, но к погрузке на корабли явилось меньше девятисот.

— Восемьсот девяносто четыре, сэр, если быть точным, — сообщил своему начальнику Марстон, секретарь Ловелла.

— Боже милостивый, — произнес Ловелл.

— Уж не поздно ли запросить батальон Континентальной армии? — предложил Уодсворт.

— Немыслимо, — тотчас ответил Ловелл.

Штат Массачусетс объявил, что способен изгнать британцев собственными силами, и Генеральный суд не одобрил бы просьбу о помощи у войск генерала Вашингтона. Суд, по правде говоря, и помощь коммодора Солтонстолла принял с неохотой, но «Уоррен» был столь очевидно грозным военным кораблем, что игнорировать его присутствие в водах Массачусетса было бы просто нелепо.

— У нас есть морпехи коммодора, — заметил Ловелл, — и меня заверили, что коммодор охотно предоставит их для сухопутной службы в Маджабигвадусе.

— Они нам точно понадобятся, — сказал Уодсворт.

Он проинспектировал три батальона ополчения и пришел в ужас от увиденного. Некоторые выглядели крепкими, молодыми и полными рвения, но слишком многие были либо слишком стары, либо слишком молоды, либо слишком больны. Один даже явился на смотр на костылях.

— Ты же не можешь сражаться, — сказал ему Уодсворт.

— То же самое я сказал солдатам, когда они за нами пришли, — ответил мужчина. Он был седобородый, костлявый, с всклокоченными волосами.

— Тогда иди домой, — сказал Уодсворт.

— Но как?

— Тем же путём, как и сюда попал, — ответил Уодсворт, раздраженный отчаянием.

В нескольких шагах дальше по шеренге он обнаружил кудрявого юнца, чьи щеки еще не знали бритвы.

— Как тебя зовут, сынок? — спросил Уодсворт.

— Израиль, сэр.

— Израиль кто?

— Траск, сэр.

— Сколько тебе лет, Израиль Траск?

— Пятнадцать, сэр, — ответил мальчик, пытаясь выпрямиться.

Голос его еще не сломался, и Уодсворт прикинул, что ему едва ли исполнилось четырнадцать.

— Я уже три года в армии, сэр, — добавил Траск.

— Три года? — с недоверием переспросил Уодсворт.

— Флейтист в пехоте, сэр, — сказал Траск. За спиной у него висел мешок из грубой ткани, из горловины которого торчала тонкая деревянная дудка.

— Ты уволился из пехоты? — с усмешкой спросил Уодсворт.

— Я попал в плен, сэр, — ответил Траск, явно оскорбленный вопросом, — а потом меня обменяли. И вот я здесь, сэр, готов снова драться с этими сифилитичными ублюдками.

Услышь Уодсворт такие слова от ученика в своем классе, тот заслужил бы порку розгами, но времена сейчас стояли странные, и потому Уодсворт лишь похлопал мальчика по плечу, прежде чем пойти дальше вдоль длинной шеренги. Некоторые смотрели на него с негодованием, и он предположил, что это были те, кого ополчение забрало силой. Пожалуй, две трети выглядели здоровыми и достаточно молодыми для солдатской службы, но остальные совершенно не годились в бойцы.

— Я думал, у вас только в округе Камберленд записано тысяча человек, — заметил Уодсворт полковнику Митчеллу.

— Ха, — ответил Митчелл.

— Ха? — холодно переспросил Уодсворт.

— Континентальная армия забирает наших лучших рекрутов. Мы найдем дюжину приличных новобранцев, а континенталы заберут из них шестерых, а остальные шесть сбегут на приватиры. — Митчелл засунул в рот кусок табака. — Хотел бы я, чтоб у нас была тысяча, но Бостон не шлет им жалованья, и у нас нет пайков. А есть места, где мы вообще не можем набирать рекрутов.

— Там люди до сих пор лояльны королю?

— Да, чертовы лоялисты, — угрюмо согласился Митчелл.

Уодсворт пошел дальше вдоль строя, заметив одноглазого мужчину с каким-то нервным тиком, от которого подергивались мышцы на его лице. Мужчина ухмыльнулся, и Уодсворта передернуло.

— Он вообще в своем уме? — спросил он полковника Митчелла.

— Ума должно хватить, чтобы стрелять во врага перед собой, — сурово ответил Митчелл.

— Да у половины при себе даже мушкетов нет!

Флот привез с собой пятьсот мушкетов из Бостонского арсенала, которые будут сдаваться ополченцам внаем. Большинство, по крайней мере, умели обращаться с оружием, потому что в этих восточных округах здешний народ привык сам добывать себе пищу и сдирать с дичи шкуры на одежду. Они носили оленьи куртки и штаны, оленью обувь и таскали оленьи сумки и мешки. Уодсворт осмотрел их всех и прикинул, что ему крайне повезет, если из набранного сброда наберется хоть пятьсот толковых бойцов, после чего одолжил у пастора лошадь и обратился к ним с речью прямо из седла.

— Британцы, — крикнул он, — вторглись в Массачусетс! Должно быть, они нас презирают, раз послали так мало людей и так мало кораблей! Они верят, что мы бессильны их изгнать, но мы им покажем, что массачусетские мужи будут защищать свою землю! Мы взойдем на борт нашего флота! — Он махнул рукой в сторону мачт, видневшихся над южными крышами. — И мы сразимся с ними, мы разобьем их, и мы изгоним их! Вы вернетесь домой, увенчанные лаврами!

«Не самая вдохновляющая речь», — подумал Уодсворт, но его ободрило, когда люди закричали «ура». Крики раздались не сразу и поначалу были жиденькими, но потом выстроившиеся в шеренги солдаты воодушевились.

Пастор, благодушный мужчина лет на десять старше Уодсворта, помог бригадному генералу спешиться.

— Верю, что лавры на их челе будут, — сказал пастор, — но большинство предпочли бы бифштекс в желудке.

— Верю, что и его они тоже найдут, — ответил Уодсворт.

Преподобный Джонатан Мюррей взял лошадь под уздцы и повел ее к своему дому.

— Может, они и не выглядят внушительно, генерал, но это добрые люди!

— Которых пришлось собирать и тащить на войну силой? — сухо осведомился Уодсворт.

— Лишь немногих, — ответил Мюррей. — Они беспокоятся о своих семьях, о своих урожаях. Доставьте их в Маджабигвадус, и они будут служить вполне охотно.

— Слепых, хромых и увечных?

— И такие люди были угодны Господу нашему, — ответил Мюррей, очевидно, всерьез. — И что с того, что некоторые подслеповаты? Чтобы прицелиться из мушкета, человеку нужен всего один глаз.

* * *

Генерал Ловелл разместился в просторном доме пастора и в тот же вечер созвал всех старших офицеров экспедиции. У Мюррея был прекрасный круглый стол из кленового дерева, за которым он обычно вел изучение Писания, но в эту ночь за ним разместились командующие флотом и сухопутными силами. Те, кому не хватило стула, стояли по краям комнаты, освещенной восемью свечами в оловянных подсвечниках, установленных в центре стола. Вокруг пламени бились мотыльки. Генерал Ловелл занял пасторское кресло с высокой спинкой и мягко постучал по столу, призывая к тишине.

— Мы впервые, — сказал Ловелл, — собрались все вместе. Вероятно, вы все друг друга знаете, но позвольте мне вас представить.

Он поочередно представил всех за столом, назвав сначала Уодсворта, затем коммодора Солтонстолла и трех полковников, командующих полками ополчения. Майор Джеремайя Хилл, генерал-адъютант экспедиции, торжественно кивнул, когда произнесли его имя, как и два бригадных майора, Уильям Тодд и Гауэн Браун. Квартирмейстер, полковник Тайлер, сидел рядом с доктором Элифалетом Даунером, главным хирургом.

— Надеюсь, нам не потребуются услуги доктора Даунера, — с улыбкой сказал Ловелл, а затем указал на людей, стоявших по краям комнаты.

Капитан Джон Уэлч из Континентальной морской пехоты хмуро стоял рядом с капитаном Хойстидом Хакером из Континентального флота, который командовал «Провиденсом». Капитан Филип Браун командовал бригом «Дилиджент». В дом также пришли шесть капитанов приватиров, и Ловелл назвал их всех, а затем улыбнулся полковнику Ревиру, стоявшему у двери.

— И последний по порядку, но не по значению, командир нашего артиллерийского обоза, полковник Ревир.

— Чьи услуги, я надеюсь, вам все же потребуются! — вставил Ревир.

По комнате пронесся смешок, хотя Уодсворт заметил выражение мрачной неприязни на лице Тодда в очках. Майор один раз взглянул на Ревира, а затем старательно избегал смотреть на своего врага.

— Я также пригласил на этот совет преподобного Мюррея, — продолжил Ловелл, когда смех утих, — и теперь прошу его открыть наше собрание молитвой.

Мужчины сцепили руки и склонили головы, пока Мюррей взывал ко Всемогущему Богу, прося ниспослать Его благословение на людей и корабли, собранные ныне в Таунсенде. Уодсворт склонил голову, но искоса бросил взгляд на Ревира, который, как он заметил, головы не опустил, а злобно уставился на Тодда. Уодсворт снова закрыл глаза.

— Даруй этим мужам Свою силу, Господи, — молился преподобный Мюррей, — и верни сих воинов домой с победой, к их женам, и к их детям, и к их семьям. Обо всем этом просим во имя Твое святое, о Господи. Аминь.

— Аминь, — эхом отозвались собравшиеся офицеры.

— Благодарю вас, преподобный, — сказал Ловелл, счастливо улыбаясь. Он перевел дух, обвел взглядом комнату, а затем изложил причину их собрания. — Британцы, как вы знаете, высадились в Маджабигвадусе, и наш приказ — пленить, убить или уничтожить их. Майор Тодд, не будете ли вы так добры сообщить нам, что известно о расположении неприятеля?

Уильям Тодд, в чьих очках отражался свет свечей, зашуршал бумагами.

— Мы получили разведданные, — произнес он своим сухим голосом, — от патриотов из района Пенобскот. В частности, от полковника Бака, но и от других тоже. Мы знаем наверняка, что высадились значительные силы противника, что их прикрывают три боевых шлюпа и что ими командует бригадный генерал Фрэнсис Маклин. — Тодд оглядел серьезные лица за столом. — Маклин, — продолжал он, — опытный солдат. Большую часть своей службы он провел на португальской службе.

— Он что наемник? — спросил коммодор Солтонстолл голосом, в котором сквозило презрение.

— Я так понимаю, он был прикомандирован к португальской службе королем Англии, — ответил Тодд, — так что нет, не наемник. В последнее время он был губернатором Галифакса, а теперь ему вверены силы в Маджабигвадусе. Мое мнение о нем, — Тодд откинулся назад, словно давая понять, что теперь он переходит к предположениям, — таково, что это старик, которого списали на покой в Галифакс и чьи лучшие дни, возможно, уже позади. — Он пожал плечами, как бы выражая неуверенность. — Он командует двумя полками, ни один из которых не имеет актуального боевого опыта. Более того, его собственный полк сформирован совсем недавно и потому совершенно необстрелян. Штатная численность британского полка составляет тысячу человек, но реальная редко превышает восемьсот, так что разумный подсчет показывает, что наш враг насчитывает пятнадцать-шестнадцать сотен пехоты при поддержке артиллерии и, разумеется, королевских морпехов и экипажей трех кораблей.

Тодд развернул большой лист бумаги, на котором была начерчена грубая карта Маджабигвадуса, и, пока мужчины вытягивали шеи, чтобы разглядеть план, показал, где расположены укрепления. Он начал с форта, обозначенного квадратом.

— По состоянию на среду, — сказал он, — стены этого форта были еще так низки, что человек мог их перепрыгнуть. Работа, как мы слышали, идет медленно. — Он постучал по трем шлюпам, которые образовывали барьер сразу за входом в гавань. — Их бортовые залпы нацелены на залив Пенобскот, — сказал он, — и поддерживаются береговыми батареями. Одна такая батарея расположена здесь, — он указал на Кросс-Айленд, — и еще одна на полуострове, вот здесь. Эти две батареи возьмут вход в гавань под анфиладный огонь.

— А на Дайс-Хед ничего? — спросил Хойстид Хакер.

— Дайс-Хед? — переспросил Ловелл, и Хакер, хорошо знавший побережье, указал на южную сторону гавани и объяснил, что над входом господствует высокий утес, носящий имя Дайс-Хед. — Если я правильно помню, — продолжал Хакер, — это самая высокая точка на всем полуострове.

— Нам не сообщали о каких-либо батареях на Дайс-Хед, — осторожно произнес Тодд.

— Значит, они сдали господствующую высоту? — с недоверием спросил Уодсворт.

— Имейте в виду что имеющаяся у нас информация отстает на несколько дней, — предупредил Тодд.

— Господствующая высота, — неуверенно сказал Ловелл, — станет прекрасным местом для наших орудий.

— О да, несомненно, — ответил Уодсворт, и Ловелл, казалось, вздохнул с облегчением.

— Мои пушки будут готовы, — воинственно заявил Ревир.

Ловелл улыбнулся Ревиру.

— Быть может, вы будете так добры рассказать нашим полковникам ополчения, какую артиллерийскую поддержку вы им окажете?

Ревир выпрямился, а Уильям Тодд уставился в столешницу.

— У меня есть шесть 18-фунтовых орудий, — бодро начал Ревир, — по четыреста выстрелов на каждое. Это убийцы, джентльмены, и они тяжелее любых пушек, которые, смею заверить, ждут нас у британцев. У меня есть два 9-фунтовых орудия по триста выстрелов на каждое и пара пяти с половиной дюймовых гаубиц по сто выстрелов на каждую.

Джон Уэлч при этих словах вздрогнул и нахмурился. Он было открыл рот, но вовремя сдержался.

— Вы хотели что-то сказать, капитан? — прервал Ревира Уодсворт.

Высокий морпех в темно-зеленом мундире все еще хмурился.

— Если бы я бомбардировал форт, генерал, — сказал он, — я бы предпочел иметь больше гаубиц. Забрасывать бомбы через стену и убивать ублюдков изнутри. Гаубицы и мортиры. У нас есть мортиры?

— У нас есть мортиры? — Уодсворт переадресовал прозвучавший вопрос Ревиру.

Ревир выглядел оскорбленным.

— 18-фунтовые орудия обрушат их стены, словно трубы иерихонские, — сказал он, — и вдобавок, — он с негодованием посмотрел на Ловелла, словно обидевшись, что генерал позволил его прервать, — у нас есть четыре 4-фунтовых пушки, две из которых французского литья и не уступают любой 6-фунтовой.

Полковник Сэмюэл Маккобб, командовавший ополчением округа Линкольн, поднял руку.

— Мы можем предложить одно 12-фунтовое орудие на полевом лафете, — сказал он.

— Весьма щедро, — сказал Ловелл, а затем объявил прения открытыми, хотя, по правде говоря, в тот вечер так ничего решено и не было. Более двух часов люди вносили предложения, и Ловелл с благодарностью принимал каждое, но ни по одному не высказал своего мнения. Коммодор Солтонстолл согласился, что три британских шлюпа должны быть уничтожены, чтобы его эскадра могла войти в гавань и использовать свои бортовые залпы для бомбардировки форта, но отказался предположить, как скоро это можно будет сделать.

— Мы должны оценить их оборону, — величественно настаивал коммодор. — Уверен, вы все понимаете здравый смысл в тщательной разведке. — Он говорил снисходительно, словно общение с простыми ополченцами оскорбляло его достоинство офицера Континентального флота.

— Мы все понимаем ценность тщательной разведки, — согласился Ловелл. Он благодушно улыбнулся, обводя взглядом комнату. — Утром я проинспектирую ополчение, — сказал он, — а затем мы начнем погрузку людей на корабли. Когда мы достигнем реки Пенобскот, мы выясним, какие препятствия нам предстоят, но я уверен, что мы их преодолеем. Благодарю вас всех, джентльмены, благодарю вас всех.

На этом военный совет закончился.

Несколько человек собрались в темноте у дома пастора.

— У них пятнадцать или шестнадцать сотен человек? — проворчал один из офицеров ополчения. — А у нас всего девятьсот?

— У вас еще есть морпехи, — прорычал из тени капитан Уэлч, но прежде, чем кто-либо успел ответить, раздался выстрел. Залаяли собаки. Офицеры, схватившись за эфесы, побежали к фонарным огням Мэйн-стрит, где кричали люди, но больше мушкетных выстрелов не последовало.

— Что это было? — спросил Ловелл, когда суматоха улеглась.

— Ополченец из округа Линкольн, — ответил Уодсворт.

— Выстрелил из мушкета по ошибке?

— Отстрелил себе пальцы на левой ноге.

— Ох, бедняга.

— Намеренно, сэр. Чтобы избежать службы.

Итак, теперь на восток поплывет на одного человека меньше, а среди оставшихся слишком много мальчишек, калек и стариков. Но ещё были морпехи. Слава Богу, подумал Уодсворт, ещё у них были морпехи.

Из письма Джона Брюэра, написанного в 1779 году и опубликованного в «Бэнгор Уиг энд Курьер» 13 августа 1846 года:

Я тогда сказал Коммодору, что… я думаю, что, как только ветер усилится, он может войти со своими кораблями, подавить два [sic] судна и шестиорудийную батарею, высадить войска под прикрытием своих же пушек и через полчаса захватить все, что требуется. В ответ на это он вздернул свой длинный подбородок и сказал: «Вы, кажется, чертовски сведущи в этом деле! Я не собираюсь рисковать своими кораблями в этой треклятой дыре!»

Выдержки из письма Джона Пребла достопочтенному Джеремайе Пауэллу, президенту Совета штата Массачусетс-Бэй, 24 июля 1779 года:

Я командовал индейцами пять недель, и ныне здесь около 60 воинов, большая часть коих яростно рвется в бой и ждет лишь приказа выступить и помочь своим братьям-американцам. Ничто не могло бы разгневать их сильнее, чем приход врага на их реку для строительства укреплений; они заявили мне, что прольют каждую каплю своей крови, защищая свою землю и свободу. Они, кажется, все больше и больше осознают дьявольские замыслы врага и правоту нашего дела… В этот самый миг в поле зрения появился флот, что вызвало всеобщую радость и у белых, и у черных воинов. Каждый с нетерпением рвется в бой, и я могу сообщить вашим милостям, что на моем пути сюда в берестяном каноэ люди в Наскиге и далее вдоль всего побережья заявляли, что готовы… сражаться за нас, хотя и принесли присягу на верность британской стороне.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Флот шел на восток, гонимый свежим юго-западным ветром, хотя приватирам и военным кораблям, как самым быстроходным, пришлось убавить паруса, чтобы не оторваться от неповоротливых транспортов. Путь до реки Пенобскот занял всего один день плавания, хотя день этот был долгим, от зари до зари, и оживился, когда к югу показался незнакомый парус. Коммодор Солтонстолл приказал «Хазарду» и «Дилидженту», двум быстроходным бригантинам, выяснить, что это за судно. Солтонстолл держался ближе к берегу, пока два брига, выставив дополнительные паруса, уносились на юг, оставив флот ползти вдоль побережья мимо скалистых мысов, о которые с белым ревом разбивались огромные волны. Каждые несколько мгновений по кораблю разносился глухой звук удара, когда его нос натыкался на блуждающее бревно, унесенное течением одной из рек и ускользнувшее от лесорубов в устье.

Это был первый поход коммодора Солтонстолла на «Уоррене», и он без конца возился с центровкой корабля, приказывая переместить балласт на нос, чтобы улучшить его ходовые качества. Он дважды приказывал добавить паруса и пускал фрегат на полной скорости сквозь строй флота.

— Ну как она? — спросил он рулевого во время второго прохода, после того как мичман Фэннинг проследил за перемещением еще полутонны балласта с кормы.

— Уже не так норовит, сэр. Полагаю, вы ее укротили.

— Семь узлов с гаком! — крикнул матрос, травивший лаг с кормы.

Люди на транспортных судах приветствовали криками прекрасное зрелище. Фрегат под всеми парусами несся сквозь строй флота.

— Может, против ветра мы ее и укротили, — устало сказал Солтонстолл, — но, смею сказать, перед боем придется снова подгонять центровку.

— Смею предположить, что придется, сэр, — согласился рулевой.

Это был пожилой, широкогрудый мужчина с длинными седыми волосами, заплетенными в косу до пояса. Его голые предплечья были сплошь покрыты татуировками с обвитыми канатами якорями и коронами, свидетельством того, что он когда-то ходил на британском флоте. Он отпустил штурвал, который крутанулся по часовой стрелке, затем остановился и медленно пошел обратно.

— Видите, сэр? Ей очень нравится.

— Как и мне, — сказал Солтонстолл, — но мы можем и лучше. Мистер Конингсби! Еще два центнера на нос! Живее!

— Есть, сэр, — ответил мичман Фэннинг.

«Хазард» и «Дилиджент» догнали флот ближе к вечеру. «Дилиджент» убавил паруса, подходя с подветренной стороны к «Уоррену», и доложил о незнакомом корабле, замеченном на юге.

— Это был «Генерал Гловер» из Марблхеда, сэр! — крикнул капитан Филип Браун Солтонстоллу. — Грузовое судно, сэр, везет табак, ром и лес во Францию!

— Занять место в строю! — крикнул в ответ Солтонстолл и проводил взглядом бриг, отстававший от него.

Капитан Браун, недавно назначенный на свой пост, был первым лейтенантом на шлюпе «Провиденс», когда тот захватил «Дилиджент» у Королевского флота, и его корабль все еще носил следы того сражения. Старый корабль Брауна, «Провиденс», с корпусом, так же залатанным свежим деревом, теперь шел в авангарде флота Солтонстолла под полосатым флагом с гремучей змеей — знаменем мятежного флота.

Флот был внушителен. В Таунсенде к нему присоединились еще три корабля, так что теперь сорок два судна, половина из которых были военными, шли на восток. Бригадный генерал Ловелл, взирая с кормовой палубы шлюпа «Салли» на раскинувшиеся паруса, гордился тем, что его штат, да что там, его страна, смогла собрать такое множество кораблей. «Уоррен» был самым крупным, но еще дюжина военных кораблей были почти столь же грозны, как и фрегат. «Хэмпден», несший двадцать два орудия и, таким образом, бывший вторым по мощи кораблем во флоте, был прислан штатом Нью-Гэмпшир, и, когда он прибыл в Таунсенд, то дал салют, и его девятифунтовые пушки сотрясли воздух оглушительным приветствием.

— Хотел бы я сейчас повстречать один из кораблей короля Георга, — сказал Соломон Ловелл. — Честное слово, мы бы задали ему хорошую взбучку!

— Так и сделали бы, с Божьей помощью, так и сделали бы! — всем сердцем согласился преподобный Джонатан Мюррей.

Пелег Уодсворт был несколько удивлен, что настоятеля Таунсенда пригласили присоединиться к экспедиции, но было очевидно, что Мюррей и Ловелл симпатизируют друг другу, и вот теперь священник, явившийся на борт «Салли» с парой больших пистолетов за поясом, стал капелланом экспедиции. Ловелл настоял, чтобы они вышли из Таунсенда на шлюпе «Салли», а не на более крупном фрегате Солтонстолла.

— Лучше быть со своими людьми, не находите? — спросил бригадный генерал у Уодсворта.

— Разумеется, сэр, — согласился Уодсворт, хотя втайне подозревал, что Соломону Ловеллу просто тяжело в обществе коммодора Солтонстолла. Ловелл был человеком общительным, в то время как Солтонстолл был сдержанным до грубости. — Хотя люди как раз меня беспокоят, сэр, — добавил Уодсворт.

— Беспокоят вас! — весело отозвался Ловелл. — Это еще почему? — Он одолжил у капитана Карвера подзорную трубу и теперь разглядывал остров Монхеган в открытом море.

Уодсворт помедлил, не желая вносить нотку пессимизма в утро, полное яркого солнца и попутного ветра.

— Мы ожидали пятнадцать-шестнадцать сотен человек, сэр, а у нас меньше девятисот. И польза от многих из них весьма сомнительна.

Преподобный Мюррей, придерживая широкополую шляпу, сделал жест, словно желая показать, что опасения Уодсворта напрасны.

— Позвольте мне сказать вам кое-что, чему я научился, — произнес преподобный. — В любом начинании, генерал Уодсворт, когда люди собираются ради благой цели Божьей, всегда есть ядро из нескольких человек, лишь ядро, которое и делает всю работу! Остальные просто наблюдают.

— У нас достаточно людей, — сказал Ловелл, складывая трубу и поворачиваясь к Уодсворту, — что не значит, будто я не желал бы чтобы их было больше, но их и сейчас у нас достаточно. У нас большая флотилия, и Бог на нашей стороне!

— Аминь, — вставил преподобный Мюррей, — кроме того у нас есть вы, генерал! — Он поклонился Ловеллу.

— О, вы слишком добры ко мне, — смущенно ответил Ловелл.

— Бог в Своей безграничной мудрости избирает Свои орудия, — многословно произнес Мюррей, снова кланяясь Ловеллу.

— И Бог, я уверен, пошлет еще людей присоединиться к нам, — поспешно продолжил Ловелл. — Меня заверили, что в районе реки Пенобскот имеются ярые патриоты, и я не сомневаюсь, что они послужат нашему делу. И индейцы пришлют воинов. Попомните мое слово, Уодсворт, мы зададим трепку этим красномундирникам, еще как зададим!

— Я бы все-таки желал иметь больше людей, — тихо сказал Уодсворт.

— И я бы желал того же, — горячо подхватил Ловелл, — но мы должны обходиться тем, что дает нам Господь, и помнить, что мы в первую очередь американцы!

— Аминь, — сказал преподобный Мюррей, — и ещё раз аминь.

Шкафут[20] «Салли» был заставлен четырьмя плоскодонными баркасами, реквизированными в бостонской гавани. На всех транспортах имелся подобный груз. Мелкосидящие лодки предназначались для высадки войск на берег. Уодсворт смотрел на тех самых ополченцев, которые, в свою очередь, наблюдали за побережьем с левого борта «Салли». Высокие столбы дыма таинственно поднимались с темных лесистых холмов, и у Уодсворта возникло неприятное чувство, что эти столбы дыма являются сигнальными огнями. Неужели всё побережье кишит лоялистами, которые сообщают британцам о приближении американцев?

— Капитан Карвер мне тут ворчал, — Ловелл вторгся в размышления Уодсворта. Натаниэль Карвер был капитаном «Салли». — Жаловался, что штат реквизировал слишком много транспортных кораблей!

— Мы ожидали, что потребуется перевозить больше людей, — сказал Уодсворт.

— А я ему и говорю, — весело продолжал Ловелл, — как же вы, по-вашему, повезете британских пленных в Бостон, если судов не хватит? На это ему нечего было ответить!

— Полторы тысячи пленных, — со смешком произнес преподобный Мюррей. — Их еще кормить придется!

— О, я думаю, больше полутора тысяч! — уверенно заявил Ловелл. — Майор Тодд лишь предполагал, всего лишь предполагал, а я не могу поверить, что враг послал меньше двух тысяч! Придется нам набивать по двести пленных в каждый транспорт, но Карвер уверяет, что палубные люки можно задраить. Эх! Вот это будет славное возвращение в Бостон, а, Уодсворт?

— Молюсь об этом дне, сэр, — ответил Уодсворт.

«Неужели у британцев и впрямь полторы тысячи человек, — подумал он, — и если так, то какие вообще у Ловелла могут быть основания для оптимизма?»

— Жаль только, что у нас нет оркестра! — сказал Ловелл. — Мы могли бы устроить парад!

Ловелл, будучи политиком, уже представлял себе плоды успеха: ликующие толпы, благодарность Генерального суда и парад, подобный триумфам Древнего Рима, когда пленного врага вели сквозь глумящуюся толпу.

— Я, право, полагаю, — продолжал бригадный генерал, наклонившись к Уодсворту, — что Маклин привел с собой в Маджабигвадус большую часть гарнизона Галифакса!

— Уверен, Галифакс не оставлен без должной защиты, сэр, — сказал Уодсворт.

— Но оборона его ослаблена! — горячо воскликнул Ловелл. — Честное слово, Уодсворт, может, нам стоит подумать о рейде!

— Я подозреваю, сэр, что генерал Уорд и Генеральный суд захотят сперва обсудить этот вопрос, — сухо заметил Уодсворт.

— Артемас, я знаю, добрый, храбрый человек, но мы должны смотреть вперед, Уодсворт. Как только мы разобьем Маклина, что помешает нам атаковать британцев где-нибудь еще?

— Королевский флот, сэр? — с кривой усмешкой предположил Уодсворт.

— О, мы построим еще корабли! Больше кораблей! — Ловелла теперь было не остановить. Он уже воображал, как его победа при Маджабигвадусе перерастет в захват Новой Шотландии и, кто знает, может, и всей Канады? — Разве «Уоррен» не прекрасен? — воскликнул он. — Вы только посмотрите! Разве есть на свете судно прекраснее?

* * *

На закате флот вошел в широкое устье реки Пенобскот и корабли встали на якорь у Лисьих островов. Все, кроме «Хазарда» и «Тираннисайда», которым было приказано провести разведку вверх по реке. Два небольших брига, оба из флота Массачусетса, медленно пошли на север, используя мягкий свет долгого вечера, чтобы подобраться поближе к Маджабигвадусу, лежавшему в добрых двадцати шести морских милях от открытого моря.

Коммодор Солтонстолл смотрел на два брига, пока сгущавшаяся тьма не скрыла их паруса, а затем поужинал на шканцах под ярким звездным небом. Команда оставила его в покое, пока одна высокая фигура не приблизилась к коммодору.

— Кувшин вина, сэр?

— Капитан Уэлч, — приветствовал высокого морпеха Солтонстолл, — признателен вам.

Два офицера стояли бок о бок у гакаборта «Уоррена». С бака брига «Паллас», стоявшего на якоре ближе всех к фрегату, доносились звуки скрипки. Некоторое время ни коммодор, ни морпех не произносили ни слова, просто слушая музыку и тихий плеск волн о корпус.

— Итак, — нарушил их товарищеское молчание Солтонстолл, — что вы думаете?

— Полагаю, то же, что и вы, сэр, — ответил Уэлч своим низким голосом.

Коммодор фыркнул.

— Бостону следовало привлечь для участия в экспедиции как минимум полк Континентальной армии.

— Это точно, сэр.

— Но они хотят, чтобы вся слава досталась Массачусетсу! Вот их задумка, Уэлч. Помяните мое слово. Большой благодарности мы от них не дождемся.

— Но всю работу делать будем мы, сэр.

— Это уж точно, нам придется! — сказал Солтонстолл.

За недолгое время своего командования коммодор уже успел заслужить репутацию человека трудного в общении и грозного, но с этим морпехом у него завязалась дружба. Солтонстолл узнал в нем родственную душу. Человека, который стремился сделать своих людей лучшими из лучших.

— Нам придется выполнять их работу, — продолжал Солтонстолл, — если это вообще выполнимо. — Он сделал паузу, давая Уэлчу возможность ответить, но морпех молчал. — Это выполнимо? — подтолкнул его Солтонстолл.

Уэлч помолчал, затем кивнул.

— У нас есть морпехи, сэр, и, смею заверить, каждый морпех стоит двоих врагов. Может, мы найдем пятьсот ополченцев, способных драться. Этого должно хватить, сэр, если вы сможете позаботиться об их кораблях.

— Три боевых шлюпа, — произнес Солтонстолл тоном, в котором не было ни уверенности, ни пессимизма относительно перспектив уничтожения эскадры Королевского флота.

— Мои люди будут драться, — сказал Уэлч, — и, клянусь Христом, они будут драться как черти. Это хорошие люди, сэр, хорошо обученные.

— Это я знаю, — ответил Солтонстолл, — но, видит Бог, я не позволю Ловеллу бросить их на убой. На берег вы высаживаетесь только с моего разрешения.

— Разумеется, сэр.

— И, если вы получите приказы, лишенные на ваш взгляд всякого смысла, вы докладываете мне, вы поняли?

— Так точно, сэр.

— Он всего лишь фермер, — презрительно бросил Солтонстолл, — не солдат, а чертов фермер.

* * *

На борту «Салли», в тесной капитанской каюте, тот самый фермер прижимал к груди кружку чая с ромом. Ловелл сидел за столом со своим секретарем Джоном Марстоном, Уодсвортом и преподобным Мюрреем, которого, похоже, повысили до старшего адъютанта.

— Завтра мы должны достичь Маджабигвадуса, — сказал Ловелл, вглядываясь в лица в слабом свете фонаря, свисавшего с бимса, — и я полагаю, коммодор не позволит вражеским кораблям выйти из гавани и помешать нам, а в таком случае нам следует немедленно высаживаться, не так ли?

— Если это будет возможно, — осторожно согласился Уодсворт.

— Будем надеяться на лучшее! — воскликнул Ловелл.

Он мечтал о победном параде в Бостоне и благодарности от законодательного собрания, но в душу уже закрадывались первые сомнения, пока он разглядывал грубую карту полуострова Маджабигвадус, расстеленную на столе, где все еще лежали остатки ужина. Кок «Салли» приготовил отменную рыбную похлебку, поданную со свежеиспеченным хлебом.

— Нам нужно будет встать на якорь у берега и спустить баркасы, — рассеянно проговорил Ловелл, а затем постучал коркой кукурузного хлеба по утесу в западной части полуострова. — Неужели Маклин и вправду оставил эту высоту без защиты?

— Без укреплений, наверняка, если донесения разведки верны, — сказал Уодсворт.

— Тогда нам следует воспользоваться его приглашением, не так ли?

Уодсворт осторожно кивнул.

— Завтра мы узнаем больше, сэр, — сказал он.

— Я хочу быть наготове, — сказал Ловелл. Он снова постучал по карте. — Мы не можем позволить нашим парням сидеть без дела, пока коммодор уничтожает вражеские корабли. Мы должны быстро высадить людей на берег.

Ловелл уставился на карту, словно она могла подсказать решение завтрашних проблем. Почему Маклин не разместил свой форт на высоком утесе? Быть может, это какая-то ловушка? Если бы Ловеллу поручили оборонять полуостров, он бы точно построил крепость у входа в гавань, высоко на мысе, господствующем и над широким заливом, и над гаванью, так почему же Маклин этого не сделал? А Маклин, напомнил себе Ловелл, был профессиональным военным, так что же такое знал Маклин, чего не знал Ловелл? Он почувствовал, как в душе шевельнулся холодок страха, но тут же утешился мыслью, что он не один несет эту ответственность. Коммодор Солтонстолл был командующим флотом, а корабли Солтонстолла настолько превосходили числом вражеские, что никакой профессионализм, конечно же, не мог исправить этот дисбаланс.

— Мы должны верить, — сказал Ловелл, — что наши враги страдают от излишней самоуверенности.

— Они британцы, — согласно кивнул преподобный Мюррей, — а «погибели предшествует гордость, и падению — надменность». Притчи, глава восемнадцатая, — услужливо добавил он, — стих шестнадцатый.

— Мудрые слова, — сказал Ловелл, — и они действительно нас недооценивают!

Генерал смотрел на карту, надеясь вновь обрести тот оптимизм, что озарял его утро.

— Они пострадают за свою гордыню, — сказал Мюррей и благоговейно воздел руку. — «Что это за дело, которое вы делаете? Ужели вы хотите отпасть от царя? Я дал им ответ и сказал им: Бог Небесный, Он благопоспешит нам». — Он благодушно улыбнулся. — Слова пророка Неемии, генерал.

— Он воистину благопоспешит нам, — эхом отозвался Ловелл, — и, быть может, вы произнесёте нашу молитву, преподобный?

— С радостью.

Мужчины склонили головы, и преподобный Мюррей вознес молитву, дабы Бог послал скорую победу.

— Да прославят силы праведные имя Твое, о Господи, — взывал преподобный Мюррей, — и да явим мы великодушие в триумфе, обещанном нам словами Твоими. Обо всем этом просим во имя Твое святое. Аминь.

— Аминь, — горячо произнес Ловелл, крепко зажмурив глаза, — и аминь.

* * *

— Аминь, — пробормотал бригадный генерал Маклин в ответ на молитву перед ужином.

Его пригласили в дом доктора Калфа, что стоял в двухстах ярдах к востоку от форта Георга. «Какое громкое имя, — с горькой усмешкой подумал он, — для форта, который едва ли можно оборонять». Капитан Моуэт прислал сто восемьдесят дюжих матросов на подмогу, и все же стены были лишь по пояс высотой, а в угловых бастионах установили всего две пушки.

— Так эти негодяи уже здесь? — осведомился Калф.

— Так говорят, доктор, так говорят, — ответил Маклин.

Весть о прибытии вражеского флота принес из устья реки рыбак, который бежал от мятежников так стремительно, что не смог сосчитать корабли и лишь твердил, что их там страшное множество.

— Похоже, они прислали значительный флот, — заметил Маклин, а затем поблагодарил жену доктора, передавшую ему блюдо с бобами.

Стол, изящный овал из блестящего ореха, освещали три свечи. Большая часть мебели доктора была привезена из его бостонского дома и выглядела здесь странно, словно убранство прекрасного эдинбургского особняка перенесли в хижину на Гебридах[21].

— Они придут сегодня ночью? — нервно спросила миссис Калф.

— Меня заверили, что в темноте по реке никто не ходит, — сказал Маклин, — так что нет, мэм, не этой ночью.

— Они будут здесь завтра, — утверждал Калф.

— Так мы ожидаем.

— Со значительными силами? — спросил Калф.

— Так гласит донесение, доктор, хотя никаких конкретных подробностей мне не предоставили. — Маклин поморщился, наткнувшись на каменную крошку в кукурузном хлебе. — Превосходный хлеб, мэм, — сказал он.

— В Бостоне с нами дурно обращались, — сказал Калф.

— Мне жаль это слышать.

— Мою жену оскорбляли на улицах.

Маклин знал, о чем думает Калф. Если мятежники захватят Маджабигвадус, гонения на лоялистов начнутся снова.

— Сожалею об этом, доктор.

— Смею сказать, — продолжал Калф, — что, если мятежники найдут меня здесь, генерал, они бросят меня в тюрьму. — Доктор лишь ковырял еду вилкой, пока жена с тревогой наблюдала за ним.

— В таком случае я должен сделать все возможное, — сказал Маклин, — чтобы уберечь вас от тюрьмы, а вашу жену — от оскорблений.

— Задайте им трепку, — сердито бросил Калф.

— Уверяю вас, доктор, именно таково и есть наше намерение, — сказал Маклин, а затем улыбнулся жене Калфа. — Бобы получились превосходными, мэм.

Дальше они ели по большей части в молчании. Маклин желал бы вселить в лоялистов Маджабигвадуса больше уверенности, но прибытие мятежного флота, несомненно, означало неминуемое поражение. Его форт не был достроен. Да, он соорудил три батареи для прикрытия входа в гавань. Одна была на Кросс-Айленде, большая батарея «Полумесяц» — внизу на берегу, и третья, куда меньше, — на высоком утесе над входом в гавань, но ни одна из этих батарей не была фортом. Это были всего лишь позиции для пушек, главной задачей которых был обстрел вражеских кораблей, но ни одно из этих земляных укреплений не выдержало бы штурма и роты пехоты, настроенной решительно. Времени для обустройства укреплений и без того было слишком мало, а теперь враг уже был здесь.

Много лет назад, сражаясь на стороне голландцев, Маклин попал в плен к французам. Плен не оставил тягостные и неприятные воспоминания. Французы были щедры и обращались с ним учтиво. Он гадал, как поведут себя в подобной ситуации американцы, и, поедая жесткие, недоваренные бобы, боялся, что скоро ему предстоит это выяснить.

Завтра.

* * *

Лейтенант морской пехоты Даунс с «Тираннисайда» высадил людей на самом северном из Лисьих островов. Уже совсем стемнело, когда их баркас ткнулся в галечный пляж под черными силуэтами полудюжины домов, стоявших на возвышенности. Из-за ставен и в дверных проемах пробивались тусклые огоньки, и, когда морпехи вытащили лодку выше на берег, из темноты раздался оклик:

— Кто такие?

— Королевская морская пехота Его Величества! — крикнул в ответ Даунс.

Лисьи острова слыли оплотом лоялистов, и Даунс не хотел, чтобы кто-то из его людей был убит или ранен каким-нибудь злобным тори, палящим из ночи.

— Мы прибыли на подмогу для Маджабигвадуса!

— Что вам здесь нужно? — все еще с подозрением спросил голос.

— Свежей воды, новостей, да и пара женщин не помешала бы!

По гальке застучали сапоги, и из тени вышел высокий мужчина. Он нес мушкет, который закинул на плечо, увидев дюжину человек у баркаса. Он заметил белые перевязи, но в ночной тьме не мог разглядеть, что их мундиры зеленые, а не красные.

— Странное время для поисков воды, — сказал он.

— Мы ищем воду и новости, — весело ответил Даунс. — Генерал Маклин все еще в Маджабигвадусе?

— Его оттуда еще никто не выбил.

— Вы его видели?

— Я был там вчера.

— В таком случае, сэр, вы окажете мне честь, сопроводив меня на мой корабль, — сказал Даунс. Его морпехов, как и морпехов с «Хазарда», послали найти людей, видевших укрепления Маклина.

Островитянин отступил на шаг.

— С какого вы корабля? — спросил он, все еще полный подозрений.

— Взять его, — приказал Даунс, и двое его морпехов схватили мужчину, отобрали у него мушкет и потащили к баркасу.

— Ни звука, — предупредил лейтенант Даунс, — или мы раскроим тебе череп, как яйцо.

— Ублюдки, — процедил мужчина и крякнул, когда морпех ударил его в живот.

— Мы патриоты, — поправил его Даунс и, оставив двоих охранять пленника, отправился на поиски других лоялистов, которые могли бы рассказать экспедиции, что ждет их вверх по реке.

* * *

На рассвете опустился густой туман, в котором лейтенант Джон Мур с двадцатью солдатами отправился к небольшой батарее, которую Маклин разместил высоко на утесе Маджабигвадуса. На батарее стояли три шестифунтовые пушки на морских лафетах, обслуживаемые матросами с корабля Его Величества «Норт» под командованием мичмана, который восемнадцатилетнему Муру показался не старше двенадцати-тринадцати лет.

— Мне пятнадцать, сэр, — ответил мичман на вопрос Мура, — я три года уже на флоте, сэр.

— Я Джон Мур, — представился Мур.

— Пирс Фенистон, сэр, и для меня честь познакомиться.

Батарея Фенистона была не крепостью, а лишь позицией для орудий. В лесу расчистили площадку, выровняли участок земли и настелили платформу из расколотых бревен для лафетов. Четыре дерева намеренно оставили несрубленными, и канониры использовали их стволы как якоря для брюков[22] и откатных талей своих пушек. Корабельное орудие удерживалось брюками, которые крепились к корпусу и не давали пушке при выстреле откатиться через всю палубу, а откатные тали использовались для возвращения орудия на место, и люди Фенистона укрощали своих «зверей» с помощью стволов деревьев.

— Это действительно сдерживает откат, сэр, — сказал Фенистон, когда Мур восхитился этим хитроумным устройством, — хотя нас каждый раз после выстрела осыпает сосновыми иголками.

У батареи не было бруствера, а ее пороховой погребок представлял собой неглубокую яму, вырытую позади импровизированного настила. На двух решетках были сложены ядра, рядом с которыми лежали груды чего-то, похожего на детские веревочные кольца для игры.

— Кольцевые пыжи, сэр, — объяснил Фенистон.

— Кольцевые пыжи?

— Наши пушки направлены вниз по склону, сэр, и кольцевые пыжи удерживают ядра в стволе. Мы бы выглядели немного глупо, если бы зарядили пушки, а ядра выкатились из них ещё до выстрела. Крайне неловко, когда такое случается.

Батарею разместили над входом в гавань, а не на западной оконечности утеса. Шестифунтовые орудия, снятые с левого борта «Норта», были слишком легкими, чтобы нанести большой урон на дальней дистанции, но если вражеские корабли попытаются войти в гавань, им придется пройти под тремя пушками, которые смогут вести огонь по их палубам сверху вниз.

— Хотелось бы металл потяжелее, сэр, — с тоской произнес Фенистон.

— А для защиты орудий еще и полноценный форт?

— На случай, если нас атакует пехота мятежников? — спросил Фенистон. — Что ж, сражаться с пехотой не наша работа, сэр, а ваша. — Мичман улыбнулся.

Для пятнадцатилетнего юнца, подумал Мур, Фенистон был на диво уверен в себе.

— Капитан Моуэт дал нам строгие инструкции, что делать, если на нас нападут с суши, сэр, — продолжал он.

— И что же?

— Заколотить орудия и драпать отсюда со всех ног, сэр, — с ухмылкой ответил Фенистон, — и вернуть канониров на «Норт», сэр. — Он прихлопнул комара.

Мур посмотрел вниз на корабли Моуэта, окутанные туманом. Три шлюпа, выстроившись в линию, выглядели достаточно грозно, хотя он и знал, что по сравнению с большинством военных кораблей они вооружены слабо. За ними, параллельной линией, стояли три транспортных судна. Они казались куда больше и опаснее, но, по сути, были беззащитными корпусами, поставленными лишь для того, чтобы послужить преградой для мятежного флота на случай, если врагу удастся прорвать первую линию Моуэта.

— Они придут сегодня, сэр? — с тревогой спросил Фенистон.

— Мы так полагаем, — ответил Мур.

— Мы окажем им теплый британский прием, сэр.

— Уверен, что так и будет, — с улыбкой сказал Мур, а затем велел своим людям прекратить глазеть на корабельные пушки и следовать за ним на запад, сквозь деревья.

Он остановился на краю утеса. Перед ним под редеющей пеленой тумана простиралась широкая река Пенобскот. Мур вглядывался на юг, но в далекой белизне ничего не шевелилось.

— Так вы считаете, что они сегодня придут, сэр? — спросил сержант Макклюр.

— Мы должны исходить из этого.

— А наша задача, сэр?

— Занять здесь позицию, сержант, на случай если негодяи попытаются высадиться.

Мур посмотрел на крутой склон и подумал, что мятежники были бы глупцами, если бы попытались высадиться на узком каменистом пляже у подножия утеса. Он предположил, что они высадятся севернее, возможно, за перешейком, и пожалел, что его не поставили туда. Там будет бой, а он никогда ещё не принимал участие в настоящем сражении. Одна его часть страшилась этого крещения, а другая жаждала его испытать.

— Только полоумные ублюдки сунутся сюда, сэр, — сказал Макклюр, стоя рядом с Муром и глядя на отвесный склон.

— Будем надеяться, что они и есть полоумные ублюдки.

— Мы их легко перестреляем, сэр.

— Если нас хватит для этого.

— Это верно, сэр.

Туман редел по мере того, как свежел ветер. Лейтенант Мур занял позицию в юго-западном углу полуострова, на Дайс-Хед, и, пока солнце поднималось все выше, все больше и больше людей стекалось к этой обзорной точке, чтобы высматривать врага. Пришел бригадный генерал Маклин, тяжело ступая по узкой тропинке меж сосен и опираясь на палку. За ним следовали еще семеро офицеров в красных мундирах. Все они стояли и смотрели на юг, вниз по реке, так красиво сверкавшей под летним солнцем. Прибывали и другие офицеры, а с ними и гражданские, вроде доктора Калфа, который стоял рядом с генералом и пытался завести светскую беседу. Был здесь и капитан Моуэт с двумя сопровождающими морскими офицерами. Все они держали длинные подзорные трубы, хотя смотреть по сути было не на что. Река была пуста.

— Забыл вчера вечером спросить вас, — обратился Маклин к Калфу, — как там Темперанс?

— Темперанс? — озадаченно переспросил Калф, но тут же вспомнил. — А, она поправляется. Если младенец пережил день лихорадки, он обычно выкарабкивается. Будет жить.

— Я рад, — сказал Маклин. — Мало что так удручает, как больной ребенок.

— У вас есть дети, генерал?

— Я так и не женился, — ответил Маклин, а затем снял шляпу, когда к утесу вместе с полковником Голдтуэйтом подошли другие жители деревни.

Голдтуэйт был американцем и лоялистом, конезаводчиком, чей чин был заслужен в старой Королевской милиции. Он опасался, что любые мятежные силы на реке могут начать преследовать лоялистов, и потому перевез свою семью под защиту людей Маклина. Две его дочери сопровождали его на утес вместе с Бетани Флетчер и дочерьми-близнецами Аарона Бэнка, и присутствие стольких молодых женщин привлекло молодых шотландских офицеров.

Лейтенант Мур набрался духу и подошел к Бетани. Он снял шляпу и поклонился.

— Вашего брата здесь нет? — спросил он.

— Он ушел на рыбалку, лейтенант, — солгала Бетани.

— Я думал, никому не разрешено покидать полуостров, — заметил Мур.

— Джеймс ушел до того, как был отдан этот приказ, — ответила Бетани.

— Молюсь, чтобы он благополучно вернулся, — сказал Мур. — Если мятежники его поймают, мисс Флетчер, боюсь, они могут его задержать.

— Если они поймают вас, лейтенант, — с улыбкой сказала Бетани, — они и вас тоже могут задержать.

— В таком случае я должен сделать все, чтобы не быть пойманным, — ответил Мур.

— Доброе утро, мисс Флетчер, — весело произнес генерал Маклин.

— Доброе утро, генерал, — сказала Бетани и озарила утро бригадного генерала своей самой ослепительной улыбкой.

Она чувствовала себя неловко. Ее бледно-зеленое льняное платье было залатано обычной коричневой тканью, а чепец был старомодным, с длинным козырьком. Девицы Голдтуэйт были в прелестных платьях из набивного хлопка, которые они, должно быть, получили из Бостона еще до того, как британцы покинули этот город. «Британские офицеры, — подумала Бет, — должно быть, считают меня простушкой».

Томас Голдтуэйт, высокий и красивый мужчина в выцветшем красном мундире старой милиции, отвел Маклина в сторону.

— Я хотел сказать вам пару слов, генерал, — произнес Голдтуэйт. Голос его звучал неловко.

— К вашим услугам, сэр, — ответил Маклин.

Голдтуэйт некоторое время смотрел на юг.

— У меня трое сыновей, — сказал он наконец, все еще глядя вдаль, — и когда вы прибыли, генерал, я предоставил им выбор.

Маклин кивнул.

— «Изберите себе ныне, кому служить»? — догадался он, цитируя Писание.

— Да, — подтвердил Голдтуэйт. Он достал из кармана табакерку и принялся теребить ее крышку. — Я сожалею, — продолжал он, — что Джозеф и Бенджамин решили присоединиться к мятежникам. — Он наконец посмотрел прямо на Маклина. — Это не было моим желанием, генерал, но я хотел бы, чтобы вы знали. Я не внушал им этого недовольства и уверяю вас, мы не из тех семей, что пытаются играть на два лагеря. — Он резко замолчал и пожал плечами.

— Если бы у меня был сын, — сказал Маклин, — я бы надеялся, что он будет столь же предан короне, как и я, полковник, но я бы также молился, чтобы он мог думать своей головой и принимать решения самостоятельно. Уверяю вас, мы не станем думать о вас хуже из-за безрассудства ваших сыновей.

— Благодарю вас, — сказал Голдтуэйт.

— Не будем больше об этом, — отрезал Маклин, а затем резко обернулся на крик капитана Моуэта, что показались топсели.

И некоторое время никто не говорил, потому что сказать было нечего.

Явился враг. Первым свидетельством его прибытия стала масса топселей, показавшихся сквозь остатки тумана над мысом, но постепенно, неумолимо, в проливе у Лонг-Айленда проявился весь флот, и ни один из наблюдавших мужчин или женщин не мог не испытать благоговейного трепета при виде такого множества парусов, такого множества темных корпусов, такого множества кораблей.

— Это целая Армада, — нарушил молчание полковник Голдтуэйт.

— Боже милостивый, — тихо произнес Маклин. Он смотрел на массу судов, медленно продвигавшихся при слабом ветре. — И все же, зрелище впечатляющее, — сказал он.

— Впечатляющее, сэр? — переспросила Бетани.

— Нечасто увидишь столько кораблей вместе. Вы должны запомнить это, мисс Флетчер, чтобы было что рассказать своим детям. — Он улыбнулся ей, затем повернулся к трем морским офицерам. — Капитан Моуэт! Вы уже определили их число?

— Пока нет, — коротко ответил Моуэт. Он смотрел в подзорную трубу, опирая ее на плечо красномундирника.

Вражеский флот держался плотным строем, пока проходил коварные рифы, скрытые под водой к востоку от Лонг-Айленда, но теперь корабли расходились и шли по ветру к широкому заливу к западу от полуострова. Военные корабли, более быстроходные, чем транспорты, вырывались вперед, и Моуэт делал крошечные поправки, пытаясь различить отдельные суда, что было затруднено из-за деревьев, частично скрывавших обзор. Он долго разглядывал «Уоррен», считая его орудийные порты и пытаясь по числу людей на палубе судить, насколько хорошо укомплектован экипаж. Закончив осмотр, он неопределенно хмыкнул, а затем сместил трубу левее, чтобы пересчитать транспорты.

— Насколько я могу судить, генерал, — сказал он наконец, — у них двадцать транспортов. Может, двадцать один.

— Господи Боже, — спокойно произнес Маклин, — а сколько у них военных кораблей?

— Примерно столько же, — ответил Моуэт.

— Они и впрямь явились крупными силами, — все так же спокойно заметил Маклин. — Двадцать транспортов, вы говорите, Моуэт?

— Может, двадцать один.

— Пора заняться арифметикой, казначей, — обратился Маклин к лейтенанту Муру. — Сколько человек перевозил каждый из наших транспортов?

— Большая часть людей размещалась на четырех наших транспортах, сэр, — ответил Мур, — так что… по двести на каждый?

— Значит, умножаем на двадцать?

Наступила пауза. Каждый офицер в пределах слышимости попытался произвести расчеты в уме.

— Четыре тысячи, сэр, — наконец сказал Мур.

— А, похоже, мы с вами учились арифметике по одним и тем же книжкам, мистер Мур, — улыбнувшись, произнес Маклин.

— Боже милостивый, — один из шотландских офицеров с ужасом смотрел на размеры приближающегося флота. — В стольких кораблях? Да в них может быть и пять тысяч человек!

Маклин покачал головой.

— Без помощи Господа нашего и Спасителя, — сказал генерал, — им, полагаю, будет непросто прокормить такую ораву.

— Некоторые их корабли меньше наших, — заметил Моуэт.

— И каков ваш вывод, Моуэт? — спросил Маклин.

— От трех до четырех тысяч человек, — четко ответил Моуэт. — В любом случае, достаточно. И у этих ублюдков почти три сотни орудий в бортовых залпах.

— Похоже, у нас будет много дел, — легкомысленно бросил Маклин.

— С вашего позволения, генерал, — Моуэт закончил осмотр и сложил трубу, — я вернусь на «Олбани».

— Позвольте пожелать вам удачного дня, Моуэт, — сказал Маклин.

— Позвольте и мне пожелать вам того же, Маклин, — ответил Моуэт, а затем задержался, чтобы пожать руку бригадному генералу.

Трое морских офицеров также отправились на свои корабли. Маклин остался на утесе, почти не говоря ни слова и наблюдая, как враг подбирается все ближе. Грубое и простое правило войны гласило, что для успешного штурма форта нападающие должны превосходить защитников числом три к одному, но форт Георга так и не был достроен. Бастионы были так низки, что человек мог их перепрыгнуть. Орудийные позиции едва начали возводить. Тысяча мятежников взяла бы форт с легкостью, а по размерам флота, входившего в залив, было ясно, что они привели с собой по меньшей мере две-три тысячи человек.

— Мы должны сделать все, что в наших силах, — наконец сказал Маклин, ни к кому конкретно не обращаясь, а затем улыбнулся. — Прапорщик Кэмпбелл! — резко крикнул он. — Ко мне!

Шесть офицеров в килтах откликнулись на зов, и Бетани озадаченно нахмурилась.

— У нас тут переизбыток Кэмпбеллов, — пояснил Мур.

— В 74-м полку сорок три офицера, — более толково объяснил Маклин, — и он родом из Аргайла, мисс Флетчер, а это место обильно населено Кэмпбеллами. Двадцать три из сорока трех офицеров носят фамилию Кэмпбелл. Крикните эту фамилию у их палаток, мисс Флетчер, и посеете хаос.

Бригадный генерал знал, что каждый лоялист, наблюдавший с мыса, чувствовал приближение катастрофы, и был полон решимости продемонстрировать им уверенность.

— Мне тут пришло в голову, — обратился он к шестерым молодым офицерам в килтах, — что сэр Уолтер Рэли[23] играл в кегли, когда приближалась Армада. Мы ведь можем потягаться с англичанами в невозмутимости, как считаете?

— Сыграв в кегли, сэр? — спросил один из Кэмпбеллов.

— Я предпочитаю мечи кеглям, — сказал Маклин и выхватил свой палаш.

Правая, поврежденная рука плохо слушалась, и, чтобы достать клинок из ножен, ему пришлось помочь себе левой. Он наклонился и положил палаш на дерн.

На землю легли еще одиннадцать клинков. На Дайс-Хед не было музыкантов, поэтому генерал ритмично захлопал в ладоши, и шесть прапорщиков начали танцевать над скрещенными лезвиями. Некоторые другие офицеры 74-го полка запели, отбивая такт в ладоши. Пели они на гэльском, и Маклин, улыбаясь, присоединился к ним.

Бетани хлопала вместе с другими зрителями. Прапорщики танцевали, их ноги ступали рядом с мечами, но ни разу не коснулись их. Гэльская песня закончилась, Маклин дал знак, что дерзкий танец с палашами можно завершать, и мальчишески выглядевшие офицеры заулыбались под аплодисменты публики, подбирая клинки.

— По местам, джентльмены, — сказал Маклин своим офицерам. — Леди и джентльмены, — он посмотрел на гражданских, — я не могу предсказать, что будет дальше, но если вы останетесь в своих домах, я уверен, с вами обойдутся с должной учтивостью.

Он вовсе не был в этом уверен, но что еще он мог сказать? Он повернулся, чтобы в последний раз взглянуть на вражеский флот. Всплеск и грохот якорного каната отчетливо донеслись через воду — первый корабль бросил якорь. Его паруса, освобожденные от хватки ветра, дико захлопали, пока матросы не укротили парусину, убрав ее на широкие реи. Отблеск света с кормовой палубы корабля ярко сверкнул в глазах Маклина, и он понял, что какой-то мятежник разглядывает берег в подзорную трубу. Он отвернулся и пошел назад, к своему недостроенному форту.

* * *

Джеймс Флетчер провел ночь на восточном берегу Пенобскота, спрятав «Фелисити» в маленькой бухте. Он наблюдал, как с юга появляется флот Массачусетса, и выждал, пока корабли приблизятся к Маджабигвадусу, прежде чем выгрести из своего укрытия. Затем ветер поймал парус на его грот-мачте, и он смог убрать весла и пойти по ветру туда, где флот становился на якорь. Транспорты ушли дальше всех на север, встав на якорь к западу от утеса полуострова и, как и военные корабли, на безопасном расстоянии от любых пушек, которые могли иметься у британцев на берегу.

Флетчер направился к самому большому из военных кораблей, рассудив, что это должно быть судно командующего, но задолго до того, как он достиг «Уоррена», его перехватил сторожевой баркас с дюжиной гребцов и четырьмя морпехами в зеленых мундирах. Они его окликнули, и он развернул «Фелисити» против ветра и стал ждать, пока баркас подойдет.

— У меня новости для генерала, — крикнул он офицеру морской пехоты.

— Вам придется сперва увидеться с коммодором, — настоял морпех и указал на «Уоррен».

Матросы на фрегате поймали брошенный Флетчером конец, затем он спустил гафель и вскарабкался на борт фрегата.

Он стоял на палубе, когда к нему подошел молодой и нервный мичман, назначенный его сопровождать.

— Коммодор занят, мистер Флетчер, — объяснил он.

— Уверен, что так и есть.

— Но он захочет вас видеть.

— Надеюсь! — весело ответил Джеймс.

Военные корабли мятежников встали на якорь прямо к западу от входа в гавань, который перекрывали три боевых шлюпа капитана Моуэта. Эти шлюпы, стоявшие на двух якорях, чтобы держать правые борта развернутыми к заливу, открыли орудийные порты и подняли на корме синие флаги, в то время как на каждой мачте — по три на каждом шлюпе — реял британский флаг. С борта «Норта» ритмично вырывались два белых фонтанчика, и Флетчер ухмыльнулся.

— Они без конца ее откачивают, — сказал он.

— Ее?

— «Норт». — Джеймс указал пальцем. — Шлюп, что ближе всех к Дайс-Хед, видите? Полагаю, крысы прогрызли шлюпу всё днище.

Прапорщик Фэннинг торжественно уставился на вражеский корабль.

— Старый корабль? — предположил он.

— Старый и гнилой, — сказал Джеймс. — Пара пушечных ядер в этот корпус — и он превратится в дрова.

— Вы здесь живете? — спросил Фэннинг.

— Всю свою жизнь.

Коммодор Солтонстолл, пригнувшись, вышел из своей каюты, а за ним следовал человек, которого Джеймс Флетчер хорошо знал. Джон Брюэр был капитаном местного ополчения, хотя новобранцев у него было так мало, что командовать было почти некем. Именно капитану Брюэру Джеймс Флетчер отправил свою карту и письмо, и теперь Брюэр, увидев его, улыбнулся.

— Добро пожаловать, юный Флетчер! — Брюэр указал на коммодора. — Это капитан Солтонстолл. Смею заверить, у юного Джеймса есть для вас новости, сэр.

— Так точно, сэр, — с готовностью подтвердил Джеймс.

Солтонстолл, казалось, не был впечатлен. Он один раз взглянул на Джеймса Флетчера, затем повернулся к релингам левого борта и долго разглядывал корабли Моуэта в подзорную трубу.

— Мистер Конингсби! — внезапно рявкнул он.

— Сэр? — отозвался мичман Фэннинг.

— Ходовые концы талей четвертого орудия похожи на змеиную свадьбу! Займитесь этим.

— Есть, сэр.

Капитан Брюэр, веселый мужчина в домотканой одежде и с древним широколезвийным катласом[24] на поясе, усмехнулся Флетчеру, пока Солтонстолл продолжал инспектировать три корабля, охранявшие вход в гавань.

— Как ваше имя? — бесцеремонно осведомился коммодор.

Джеймс Флетчер решил, что вопрос обращен к нему.

— Джеймс Флетчер, сэр. Я живу в Багадусе.

— Тогда иди сюда, Джеймс Флетчер из Багадуса, — потребовал Солтонстолл.

Джеймс подошел и встал рядом с коммодором, и, как и он, устремил взгляд на восток. Слева он видел густо поросший лесом утес, скрывавший форт от взора коммодора. Затем три шлюпа в гавани с их общим бортовым залпом в двадцать восемь орудий, а чуть южнее — пушки на Кросс-Айленде.

— Ты здесь живешь, — произнес Солтонстолл тоном, в котором слышалась жалость к такой судьбе, — Я вижу три шлюпа и батарею. Что я упустил?

— Еще одну батарею на Дайс-Хед, сэр, — сказал Джеймс, указывая пальцем.

— Точно, как я вам и говорил, сэр! — весело вставил Брюэр.

Солтонстолл проигнорировал капитана ополчения.

— Насколько она мощная?

— Я видел, как туда затаскивали всего три небольших орудия, сэр, — ответил Джеймс.

— Вероятно, шестифунтовые, — сказал Брюэр.

— Они накроют нас огнем, как только мы подойдем к устью гавани, — заметил Солтонстолл.

— Полагаю, для того они там и стоят, сэр, — сказал Джеймс, — и есть еще одна батарея на берегу гавани.

— Значит, три батареи и три шлюпа, — произнес Солтонстолл, складывая трубу и поворачиваясь к Флетчеру. Похоже, увиденное ему не понравилось. — Какова глубина в гавани?

— А какая у вас осадка, сэр?

— Одиннадцать футов девять дюймов, — сказал Солтонстолл. Он все еще говорил с Джеймсом, но теперь устремил взгляд мимо его головы, на трап ведущий на ют.

— Глубины для вас хватит, сэр, — со свойственной ему жизнерадостностью ответил Джеймс.

— А прилив?

— От пятнадцати до восемнадцати футов, примерно так, — сказал Джеймс, — но даже в малую воду вы пройдете мимо этого шлюпа. — Он указал на «Наутилус», самый южный из кораблей Моуэта. — Вы можете пройти мимо него, сэр, с запасом в десять футов, а как только окажетесь внутри гавани, проблем уже не будет.

— Пройти мимо него? — презрительно переспросил Солтонстолл.

— Места там предостаточно, сэр.

— И батарея меньше чем в ста шагах? — резко спросил Солтонстолл, имея в виду орудия на Кросс-Айленде. Эти орудия были едва видны, за ними стояли палатки канониров и британский флаг на самодельном флагштоке. — И как только я окажусь внутри, — продолжал он, — как, дьявол побери, мне оттуда выбраться?

— Выбраться? — переспросил Джеймс, сбитый с толку явной неприязнью коммодора.

— Допустим, я последую твоему совету, — с сарказмом произнес Солтонстолл, — и войду в Маджабигвадус, но, оказавшись там, я окажусь под орудиями их форта, не так ли? И не смогу уйти?

— Не сможете, сэр? — спросил Джеймс, робея перед безупречным Солтонстоллом.

— Ради бога, тупица! — рявкнул Солтонстолл. — Любой дурак может войти в эту гавань, но как, дьявол побери, из нее выйти? Отвечай!

— Вам и не нужно выходить, сэр, — сказал Джеймс. Коммодор, конечно, был прав. Если войти в гавань на попутном ветре было довольно легкой задачей, то выйти оттуда галсами, да еще под огнем пушек форта, было бы чертовски трудно.

— О, слава Господу, — сказал Солтонстолл, — так я должен просто стоять там, да, позволяя береговым батареям разнести мой корабль в щепки?

— Господь с вами, сэр, нет. Вы можете пойти дальше, вверх по реке Багадус, — сказал Джеймс. — Там глубоко, сэр, и далеко за пределами досягаемости любых их орудий.

— В реке футов тридцать в малую воду, не меньше, — вставил Брюэр.

— Двадцать-то точно, — сказал Джеймс.

— Вы, кажется, чертовски сведущи в этом деле, — набросился Солтонстолл на капитана Брюэра.

— Я здесь живу, — ответил Брюэр.

— Я не собираюсь рисковать своими кораблями в этой проклятой дыре, — твердо сказал Солтонстолл, затем снова отвернулся, чтобы взглянуть на укрепления.

— В какой еще проклятой дыре, коммодор? — прервал его бодрый голос.

Солтонстолл обернулся и посмотрел на Пелега Уодсворта, только что прибывшего на борт фрегата.

— Доброе утро, генерал, — проворчал коммодор.

Бригадный генерал Уодсворт выглядел счастливым. Его опасения по поводу боеспособности ополчения рассеялись при первом же взгляде на британские укрепления, которые были видны с палубы «Салли», когда та шла на север. Уодсворт разглядывал в подзорную трубу британский форт над поселением и видел, что возведенные стены были до смешного низкими, что подтверждало донесения о незавершенности валов. Двое местных жителей, доставленные на флот морпехами с «Тираннисайда», также подтвердили, что работы Маклина далеки от завершения, а пушки форта все еще не установлены.

— Бог был добр к нам, — сказал Уодсворт, — и британцы не готовы. — Он улыбнулся Флетчеру. — Здравствуй, молодой человек, это твоя лодка привязана у борта?

— Да, сэр.

— Выглядит очень ладно, — сказал Уодсворт, а затем встал рядом с коммодором. — Генерал Ловелл намерен начать штурм сегодня днем, — сообщил он Солтонстоллу.

Солтонстолл снова хмыкнул.

— И мы просим о любезности предоставить нам ваших морпехов, сэр.

Солтонстолл хмыкнул в третий раз, а затем, после паузы, громко крикнул:

— Капитан Уэлч!

Высокий морпех прошагал через палубу.

— Сэр?

— Какого рода штурм, генерал? — потребовал ответа Солтонстолл.

— Прямо на утес, — уверенно сказал Уодсворт.

— На утесе батарея, — предупредил Солтонстолл, а затем небрежно махнул рукой в сторону Флетчера и капитана Брюэра, — они знают.

— Вероятно, шестифунтовые, — сказал капитан Брюэр, — но нацелены на юг.

— Пушки смотрят на вход в гавань, сэр, — объяснил Джеймс. — Они не нацелены на залив, — добавил он.

— Тогда пушки не должны нас побеспокоить, — весело сказал Уодсворт. Он сделал паузу, словно ожидая согласия от коммодора, но Солтонстолл лишь смотрел мимо бригадного генерала, и его вытянутое лицо как бы говорило, что у него есть дела поважнее, чем заниматься проблемами Уодсворта. — Если ваши морпехи займут правый фланг… — предложил Уодсворт.

Коммодор посмотрел на Уэлча.

— Ну?

— Вы окажете нам честь, сэр, — сказал Уэлч.

Солтонстолл кивнул.

— В таком случае можете взять моих морпехов, Уодсворт, — сказал он. — Но берегите их! — Это, очевидно, была шутка, потому что коммодор коротко хохотнул.

— Весьма признателен, — сердечно ответил Уодсворт. — И генерал Ловелл просил меня узнать, коммодор, планируете ли вы атаку на их корабли? — Уодсворт задал этот вопрос с величайшим тактом.

— Вы хотите и того, и другого, Уодсворт? — свирепо потребовал коммодор. — Вы хотите, чтобы мои морпехи атаковали на суше, но отказываете мне в их службе при штурме вражеских кораблей? Так чего вы хотите, суши или моря?

— Я желаю, чтобы дело свободы восторжествовало, — сказал Уодсворт, зная, что звучит напыщенно.

И все же эти слова, казалось, задели коммодора. Он вздрогнул, затем снова посмотрел на три вражеских шлюпа.

— Они подобно пробке в бутылочном горлышке, — сказал он. — Не бог весть какая пробка, скажете вы, но бутылка чертовски узкая. Я могу уничтожить их корабли, Уодсворт, но какой ценой, а? Скажите мне! Какой ценой? Половиной нашего флота?

Капитан Брюэр и Джеймс Флетчер почтительно отступили, словно предоставляя двум старшим офицерам обсудить дела, в то время как капитан Уэлч стоял, мрачно глядя, рядом с коммодором. Лишь Уодсворт, казалось, был спокоен. Он улыбнулся.

— Три корабля могут нанести такой урон? — осведомился он у Солтонстолла.

— Не их проклятые корабли, а их проклятый форт и их проклятые батареи, — сказал Солтонстолл. — Я войду туда, Уодсворт, и мой флот окажется под орудиями их форта. Мы попадем под перекрестный огонь, понимаете, перекрестный огонь.

— В форте не установлены… — начал было капитан Брюэр.

— Я знаю, как мало у них орудий! — сердито обернулся Солтонстолл на Брюэра. — Но это было вчера. А сколько еще сегодня? Мы знаем? Нет! А сколько полевых орудий спрятано там, в деревне? Мы знаем? Нет. И оказавшись внутри этой проклятой бутылки, я не смогу выйти, если не будет отлива и восточного ветра. И нет, — он кисло посмотрел на Джеймса Флетчера, — я не намерен вести свой корабль вверх по реке, где враг может развернуть полевые орудия. Итак, генерал, — он снова повернулся к Пелегу Уодсворту, — вы хотите объяснять Военно-морскому совету потерю еще одного фрегата Континентального флота?

— Чего я хочу, коммодор, — Уодсворт все еще говорил уважительно, — так это чтобы вражеские морпехи были на борту своих кораблей, а не ждали нас на суше.

— А, это другое дело, — неохотно произнес Солтонстолл. — Вы хотите, чтобы я обстрелял их корабли. Очень хорошо. Это можно. Но я не поведу свой флот в эту проклятую дыру, вы поняли? Мы атакуем их из-за пределов гавани.

— И я уверен, что одной этой угрозы будет достаточно, чтобы вражеские морпехи остались там, где нам нужно, — сказал Уодсворт.

— Вы уже нанесли отметки на карту? — набросился Солтонстолл на капитана Брюэра.

— Еще нет, сэр.

— Тогда займитесь этим. Что ж, Уодсворт, я задам трепку их кораблям.

Уодсворт отступил назад с чувством, будто помахал зажженной свечой над открытой бочкой пороха и каким-то чудом не взлетел на воздух. Он улыбнулся Джеймсу Флетчеру.

— Я правильно понимаю, что вы хорошо знаете Маджабигвадус, молодой человек? — спросил он.

— Багадус, сэр? Да, сэр.

— В таком случае окажите мне честь, сопроводив меня. Вы тоже, капитан Уэлч? Мы должны составить приказы.

«Фелисити» осталась привязанной к «Уоррену», а Джеймса Флетчера вместе с Уодсвортом и Уэлчем на шлюпке доставили на «Салли», которая на тот момент служила штабом армии. Уодсворт оценил Джеймса Флетчера, и увиденное ему понравилось.

— Итак, мистер Флетчер, — спросил он, — почему вы здесь?

— Чтобы сражаться, сэр.

— Ответ настоящего мужчины!

Солнечные лучи били по воде, и она сверкала от бликов. Экспедиция прибыла в Маджабигвадус и готовилась немедля ринуться в бой.

* * *

Бригадный генерал Маклин приказал всем гражданским оставаться в своих домах, потому что, если придут мятежники, он не хотел лишних жертв. Сейчас он стоял у длинного склада, возведенного внутри недостроенных стен форта Георга. В этом длинном деревянном здании хранились драгоценные припасы гарнизона, за исключением артиллерийских боеприпасов, которые были зарыты в обложенных камнем ямах сразу за незаконченными валами. Над бастионом, ближайшим к входу в гавань, шумно хлопал на ветру британский флаг.

— Мне кажется, ветер усиливается, — заметил Маклин лейтенанту Джону Муру.

— Полагаю, что так, сэр.

— Ветер, который загонит нашего врага в гавань, — сказал Маклин.

— Сэр? — жалобно протянул Мур.

— Я знаю, чего ты жаждешь, Джон, — сочувственно произнес Маклин.

— Прошу вас, сэр.

Маклин умолк, когда сержант рявкнул на рядового, чтобы тот потушил свою проклятую трубку. Внутри форта Георга курить запрещалось, потому потому, что погреба для боеприпасов не были должным образом оборудованы, и пороховые заряды от искр и непогоды защищала лишь парусина третьего номера.

— Вы наш казначей, лейтенант, — дразня, сказал Маклин. — Я не могу позволить себе сейчас потерять хорошего казначея, не так ли?

— Я в первую очередь солдат, сэр, — упрямо ответил Мур.

Маклин улыбнулся, а затем уступил.

— Возьми двадцать человек. И возьми сержанта Макклюра. Доложись капитану Кэмпбеллу, Арчибальду Кэмпбеллу. И, Джон…

Джон Мур, получив таким образом разрешение присоединиться к пикетам на утесе, обернулся к генералу с сияющим лицом.

— Сэр?

— Герцог не скажет мне спасибо, если ты погибнешь. Будь осторожен.

— Я бессмертен, сэр, — счастливо ответил Мур, — и благодарю вас, сэр.

Мур побежал, а Маклин повернулся, чтобы поприветствовать майора Данлопа, старшего офицера 82-го полка, который замещал Маклина в качестве командира батальона, пока на том лежали более серьезные обязанности. Ветер был достаточно сильным, чтобы сорвать с головы майора Данлопа шляпу.

— Я посылаю Мура присоединиться к пикетам на утесе, Данлоп, — сказал Маклин, пока часовой гонялся за улетевшей шляпой. — Надеюсь, у вас нет возражений?

— Никаких, — ответил Данлоп, — но сомневаюсь, что он увидит там какое-то действие.

— Я тоже сомневаюсь, но это осчастливит молодого щенка.

— Это точно, — согласился Данлоп, и они поговорили еще минуту, прежде чем генерал направился к единственному 12-фунтовому орудию, занимавшему юго-западный бастион форта Георга.

Люди Королевской артиллерии в синих мундирах вытянулись при приближении генерала, но он жестом отдал им приказ «вольно». Их орудие было нацелено на вход в гавань, его ствол смотрел поверх пушек батареи «Полумесяц», вырытой на береговой линии. Маклин посмотрел мимо кораблей Моуэта туда, где едва мог различить горстку вражеских военных судов, хотя подавляющая часть неприятельского флота была скрыта за утесом.

— Они придут сегодня, сэр? — спросил сержант-артиллерист.

— Как вас зовут, сержант?

— Лоуренс, сэр.

— Что ж, сержант Лоуренс, боюсь, я не могу сказать вам точно, что предпримет враг, но на его месте я бы непременно предпринял сегодня штурм.

Лоуренс, широколицый мужчина лет тридцати, похлопал по винграду[25] своего длинноствольного орудия.

— Мы окажем им должный английский прием, сэр.

— И должный шотландский тоже, — с укором поправил Маклин.

— И это тоже, сэр, — стойко ответил Лоуренс.

Бригадный генерал пошел на север вдоль вала. Жалкое зрелище, а не укрепление. Вал, не выше человеческого пояса, защищенный всего двумя пушками да рядом деревянных кольев в неглубоком рву. Маклин распределил свои силы, но был слишком стар и опытен, чтобы обманывать себя. Враг пришел со значительными силами. Он превосходил его числом и в кораблях, и в людях. По его прикидкам, было всего два места, где они могли высадиться. Либо они с боем прорвутся в гавань и высадятся на ближайшем пляже, либо высадят своих людей на перешейке. Роты, которые он послал в эти места, без сомнения, покажут себя достойно, но в конечном итоге им придется отступить в форт Георга, и тогда мятежники пойдут на приступ этих убогих валов, и его пушки встретят их, но что могут сделать два орудия против трех тысяч человек или больше?

— Да будет воля Божья, — сказал Маклин.

К ночи, прикинул он, он станет пленником мятежников. Если повезет.

* * *

Полковник Пол Ревир сидел в углу переполненной кормовой каюты «Салли». В центре возвышалась нетопленая чугунная печь, вокруг которой собрались старшие офицеры сухопутных сил экспедиции. Присутствовал и капитан Уэлч, чьим морпехам предстояло присоединиться к ополченцам в предстоящем штурме. Генерал Ловелл стоял на кирпичах, окружавших печь, но балки каюты были так низко, что ему приходилось сгибаться. Свежий ветер налетал на шлюп, заставляя его дрожать и дергаться на якорном канате.

— У генерала Уодсворта есть хорошие новости, — открыл собрание Ловелл.

Уодсворт, еще выше ростом, чем Ловелл, не встал, а остался сидеть на рундуке.

— К нам присоединился сорок один индеец племени Пенобскот, — сказал он. — Враг пытался подкупить племя вампумом[26] и обещаниями, но они полны решимости сражаться за свободу.

— Слава Богу, — вставил преподобный Джонатан Мюррей.

— И я уверен, придут еще индейцы, — продолжал Уодсворт, — и это крепкие ребята.

— Это гребаные дикари, — пробормотал кто-то из самого темного угла каюты.

Уодсворт демонстративно проигнорировал замечание и вместо этого указал на красивого молодого человека, сидевшего на корточках у края каюты.

— А мистер Флетчер был в Маджабигвадусе буквально вчера. Он говорит, что форт далек от завершения, а численность врага — менее тысячи человек.

— Хвала Всевышнему, — произнес преподобный.

— Итак, сегодня днем, — взял слово Ловелл, — коммодор Солтонстолл атакует вражеские корабли! — Он не стал пояснять, что коммодор отказался вводить свою эскадру в гавань, а предпочел ограничиться обстрелом шлюпов с дальней дистанции. — Мы молимся за успех флота, — продолжал Ловелл, — но мы не оставим все лавры битвы им! Мы высаживаемся на берег, джентльмены. Мы яростно атакуем врага!

Впрочем, свирепый вид генерала не слишком вязался с его согбенной позой.

— Капитан Уэлч высадится на правом фланге во главе своих морпехов.

— Да благословит их Господь, — вставил преподобный.

— Полковник Маккобб выделит две роты для поддержки морпехов, — сказал Ловелл, — в то время как остальная часть его доблестного полка будет наступать в центре.

Сэмюэл Маккобб, командовавший ополчением округа Линкольн, кивнул. У него было худое, обветренное лицо, на котором ярко-синие глаза контрастировали с совершенно белыми усами. Он взглянул на капитана Уэлча и, казалось, одобрил то, что увидел.

— Люди из округа Камберленд будут атаковать на левом фланге, — сказал Ловелл, — под командованием полковника Митчелла. Полковник Дэвис распределит лодки по транспортам, не так ли, полковник?

— Приказы написаны, — коротко ответил полковник Дэвис. Он был одним из адъютантов Ловелла и отвечал за связь с гражданскими шкиперами транспортов.

— А как же мы? — спросил мужчина примерно одних лет с Уодсвортом. Он был одет в домотканую одежду и оленьи шкуры, а его волевое, полное энтузиазма лицо потемнело от солнца. — Вы ведь не оставите людей из округа Йорк в стороне, сэр?

— А, майор Литтлфилд, — узнал его Ловелл.

— Наши парни рвутся в атаку, сэр, и им не понравится отсиживаться на кораблях, — сказал Литтлфилд.

— Все дело в шлюпках и баркасах, — ответил Ловелл. — У нас их не хватит, чтобы высадить всех разом, так что за ополченцами округа Йорк шлюпки вернутся.

— Так что будьте наготове со своими людьми, — вставил полковник Дэвис.

— А вы уж позаботьтесь оставить и нам немного врагов! — с разочарованием произнес Дэниэл Литтлфилд.

— У нас не хватает десантных шлюпок? — впервые подал голос Ревир. Он звучал недоверчиво. — Не хватает шлюпок?

— Даже близко, — резко ответил Дэвис. — Так что высаживаем, кого можем, а потом шлюпки возвращаются за остальными.

— А как же мои пушки? — спросил Ревир.

— Атакой будет командовать генерал Уодсворт, — ответил Ловелл. — Так что, возможно, он сможет ответить полковнику Ревиру?

Уодсворт улыбнулся негодующему Ревиру.

— Я надеюсь, полковник, что ваши пушки нам не понадобятся.

— Не понадобятся! Я тащил их сюда не для того, чтобы они служили балластом!

— Если наши сведения верны, — мягко сказал Уодсворт, — то, я верю, мы захватим утес, а затем прямиком двинемся на форт.

— Стремительно, — настоял Уэлч.

— Стремительно? — переспросил Ловелл.

— Чем быстрее мы пойдем, тем сильнее будет потрясение, — сказал Уэлч. — Это как в кулачном бою, — объяснил он. — Наносим врагу сильный удар, а потом, пока он ошеломлен, бьем снова. И снова. Держим его в оцепенении, выводим из равновесия и бьем без остановки.

— Мы надеемся, — сказал Уодсворт, — наступать с таким пылом и напором, что захватим форт прежде, чем враг придет в себя.

— Аминь на это, — произнес преподобный Мюррей.

— Но если форт не будет взят немедленно, — Уодсворт снова обратился к Ревиру, — тогда ваши пушки доставят на берег.

— И все захваченные нами орудия, — настоял Ревир, — принадлежат штату Массачусетс. Не так ли?

Капитан Уэлч при этих словах ощетинился, но промолчал.

— Разумеется, — сказал Ловелл. — Да, все, что мы захватим, будет принадлежать великому штату Массачусетс! — Он просиял, глядя на собравшихся.

— Полагаю, сэр, — тихо вставил Джон Марстон, секретарь генерала, — необходимым напомнить о постановлении Совета, что вся добыча, захваченная приватирами, будет считаться их частной собственностью.

— Конечно, конечно! — смущенно проговорил Ловелл. — Но я уверен, добычи будет более чем достаточно, чтобы удовлетворить их инвесторов. — Он повернулся к преподобному Мюррею. — Капеллан? Произнесёте слово молитвы, прежде чем мы разойдемся?

— Прежде чем вы помолитесь, — прервал его капитан Уэлч, — еще одно. — Он сурово посмотрел на командиров ополчения. — Будет шум, дым и неразбериха. Будет кровь и крики. Будет хаос и полная неизвестность. Так что прикажите своим людям примкнуть штыки. Вы не одолеете этих ублюдков в перестрелке, но острая сталь до смерти их напугает. Примкнуть штыки и в атаку, прямо на врага. Кричите во время атаки, и, поверьте мне, они побегут. — Он сделал паузу, обводя жестким взглядом каждого из командиров ополчения, которые, за исключением майора Дэниэла Литтлфилда, восторженно кивнувшего в знак согласия, казались несколько обескураженными мрачными словами морпеха. — Используйте острую сталь и грубую отвагу, — прорычал Уэлч, — и тогда мы победим.

Последние четыре слова он произнес медленно, отчетливо и с мрачным нажимом.

В каюте воцарилась тишина. Мужчины обдумывали слова морпеха. Затем преподобный Мюррей откашлялся.

— Джентльмены, — сказал он, — склоним же наши головы. — Он помолчал. — О Господи, — продолжил он, — Ты обещал покрыть нас Своими сильными крылами, так защити же нас ныне, когда мы идем…

Его прервал звук пушечного выстрела. Грохот был внезапным и оглушительным. Эхо выстрела отскочило от утеса, а затем воздух разорвала канонада. Пушка за пушкой, эхо за эхом, и остаток молитвы так и остался невысказанным. Люди поспешили на палубу, чтобы увидеть, как военные корабли коммодора Солтонстолла начинают свою первую атаку.

Из присяги, требуемой бригадным генералом Фрэнсисом Маклином от жителей в окрестностях реки Пенобскот, июль 1779 года:

Призывая величайшего и священнейшего Бога в свидетели истинности моих намерений, я самым торжественным образом обещаю и клянусь, что буду хранить истинную верность и буду верным подданным Его Святейшего Величества Георга Третьего, Короля Великобритании, Франции и Ирландии, и колоний Северной Америки, ныне ложно именующих себя Соединенными Штатами Америки…

Из прокламации к жителям региона Пенобскот, изданной бригадным генералом Соломоном Ловеллом, 29 июля 1779 года:

Сим я заверяю жителей Пенобскота и прилегающих земель, что если они окажутся настолько лишенными всех добродетелей добрых граждан… став первыми, кто оставит дело Свободы, Добродетели и Бога… они должны ожидать, что станут и первыми, кто испытает на себе справедливый гнев сей оскорбленной и преданной Страны в виде заслуженного наказания, коего заслуживает их измена.

Отрывок из письма полковника Джона Фроста, ополчение Массачусетса, в Совет Массачусетса, 20 июля 1779 года:

Смею доложить вашим милостям, что, созывая офицеров из третьего полка бригады, я к своему удивлению обнаружил, что в упомянутом полку нет ни одного офицера… имеющего надлежащий патент, причина в том, что все офицеры в упомянутом полку были произведены в чин ещё в 1776 году с упоминанием Георга Третьего, Короля, и полковник Тристрам Джордан, тогда командовавший полком, не позаботился должным образом о том, чтобы патенты были изменены в соответствии с Актом сего Штата… Буду рад указаниям ваших милостей по сему делу и буду ждать приказов ваших милостей.

ГЛАВА ПЯТАЯ

«Тираннисайд», на котором был поднят флаг с сосной, таково было знамя флота Массачусетса, первым из военных кораблей вступил в бой с противником. Он шел с запада, скользя по свежему ветру к узкому входу в гавань. Наблюдавшим с берега казалось, что он намерен прорваться через этот вход, пройдя в небольшой проход между кораблем Его Величества «Наутилус» и батареей на Кросс-Айленде, но затем он повернул к порту, так что пошел на север, параллельно британским шлюпам. Его носовое орудие правого борта открыло сражение. «Тираннисайд» был вооружен шестифунтовыми пушками, по семь в каждом бортовом залпе, и его первое же орудие окутало бриг густым дымом. Ядро ударило в море в ста ярдах, не долетев до «Наутилуса», отскочило от небольшой волны, отскочило во второй раз, а затем утонуло, как раз в тот момент, когда вся британская линия исчезла за собственным дымом — корабли капитана Моуэта приняли вызов. «Хэмпден», большой корабль из Нью-Гэмпшира, следующим вступил в бой, его девятифунтовые орудия палили в направлении дыма, окутавшего британские корабли. Все, что капитан Солтер с «Хэмпдена» мог видеть от трех вражеских шлюпов, были их стеньги над облаком дыма.

— Лупите по ним, ребята! — весело крикнул он своим канонирам.

Ветер был достаточно сильным, чтобы быстро развеять дым. Тайтус Солтер увидел, как из дымового облака снова появился «Норт», затем еще одна яркая вспышка пламени полыхнула из орудийного порта британского шлюпа, и он услышал треск, когда ядро ударило в шедший впереди «Тираннисайд», а затем обзор ему снова заслонил серый, едкий дым его собственных орудий.

— Перезаряжай! — взревел кто-то.

«Хэмпден» вышел из облака дыма, и капитан Солтер, сложив руки рупором, закричал:

— Прекратить огонь! Прекратить!

Британское ядро с визгом пронеслось над головой, пробив дыру в бизань-парусе «Хэмпдена».

— Прекратить гребанный огонь! — гневно взревел Солтер.

С правого борта «Хэмпдена» внезапно появился бриг. Это было судно куда меньших размеров, вооруженное четырнадцатью шестифунтовыми пушками, и его шкипер, вместо того чтобы следовать за кораблем из Нью-Гэмпшира, теперь обгонял его, ставя свой корабль между орудиями «Хэмпдена» и британскими шлюпами.

— Проклятый дурень, — прорычал Солтер. — Ждать, пока он не отойдет с линии огня! — крикнул он своим канонирам.

Бриг, несший знамя флота Массачусетса, был «Хазардом». Его капитана мучался от расстройства желудка, и потому кораблем командовал первый лейтенант, Джордж Литтл. Он не обращал внимания на «Хэмпден», его мысли занимала лишь одна задача. Подвести свой корабль как можно ближе к врагу и дать по шлюпам бортовой залп из семи орудий. Он жалел, что коммодор не приказал пойти на настоящий штурм, в атаку прямо в горло гавани, но раз уж ему велено ограничиться бомбардировкой, то пусть его пушки нанесут реальный урон.

— Бейте ублюдков! — крикнул он своим канонирам.

Литтлу было чуть за двадцать. Рыбак, волею судьбы ставший морским офицером, человек страстный, искренний патриот. Он приказал отпустить шкоты, чтобы сбросить тягу с парусов, и «Хазард» замедлил ход, давая канонирам более устойчивую платформу для стрельбы.

— Огонь, черти!

Он вгляделся в облако дыма, окутавшее британский «Наутилус», и увидел, как оно налилось красным отсветом от выстрела. Ядро ударило в «Хазард» низко, у самой ватерлинии, и корпус содрогнулся. Корабль снова тряхнуло, когда выстрелили его собственные орудия, и грохот, казалось, заполнил всю вселенную.

— Где, дьявол побери, «Уоррен»? — возмутился Литтл.

— Коммодор держит его позади, сэр, — ответил рулевой.

— Какого дьявола?

Рулевой пожал плечами. Канониры у ближайшего шестифунтового орудия банили ствол, и струя пара, вырвавшаяся из запального отверстия, напомнила Литтлу китовый фонтан.

— Закрыть запальное отверстие! — заорал он на них.

Поток воздуха от движущегося банника мог легко воспламенить остатки пороха и вышвырнуть банник обратно, вспоров канониру живот.

— Пользуйся наперстком, болван, — прорычал он канониру, — и затыкай запал, когда банишь!

Он с одобрением наблюдал, как заряд, пыж и ядро были ловко загнаны в прочищенный ствол, как натянулись откатные тали, и орудие выкатилось на место. Колеса прогрохотали по палубе, расчет отступил в стороны, наводчик коснулся пальником набитой порохом затравочной трубки, и пушка изрыгнула свой гнев и дым. Литтл был уверен, что услышал сытный хруст ядра, впившегося во врага.

— Вот так, ребята! — крикнул он. — Это единственный способ убеждения, который понимают эти ублюдки! Убейте их всех!

Он не мог спокойно стоять на месте. Он переминался с ноги на ногу, ерзая, словно вся его энергия разбивалась о невозможность подобраться ближе к ненавистному врагу.

* * *

Капитан Солтер тем временем снова вывел «Хэмпден» вперед «Хазарда». Ранее днем коммодор обошел на быстрой шхуне «Ровер» стоявший на якоре флот, выкрикивая инструкции капитанам, которым предстояло вступить в бой с британцами. «Цельтесь в якорные канаты», — приказал он, и Солтер приложил все усилия, стараясь выполнить этот приказ. Его орудия были заряжены книппелями и цепными ядрами, специальными снарядами, предназначенными для уничтожения такелажа, и, хотя он сомневался в точности своих канониров в окутанном дымом полумраке, Солтер понимал, чего хочет добиться Солтонстолл. Три британских шлюпа удерживались носовыми и кормовыми якорями, к которым были прикреплены шпринги[27]. Натягивая или ослабляя шпринги, они могли разворачивать корпуса по ветру или течению и таким образом сохранять свое построение, похожее на стену, поперек входа в гавань. Если бы удалось перебить шпринг или якорный канат, один из вражеских кораблей развернулся бы, как створка ворот, оставив огромную брешь, в которую мог бы войти корабль мятежников и нанести продольный удар по шлюпам.

Цепное ядро представляло собой две половинки пушечного ядра, соединенные толстым куском цепи. В полете оно издавало внезапный свистящий звук, похожий на взмах косы. Соединенные полушария бешено вращались в полете, но они исчезали в дымовой завесе, и Солтер, напряженно вглядываясь в стеньги, не видел никаких признаков того, что косящие цепи перерубают какие-либо канаты. Вместо этого британские канониры отвечали быстрым огнем, поддерживая постоянную дымовую завесу вокруг своих трех корпусов, а с батареи на Кросс-Айленде по «Хэмпдену» бил еще более частый и тяжелый огонь. Высокий утес полуострова также был окутан желто-серым дымом — в бой вступила и меньшая батарея на Дайс-Хед.

Прилив нарастал, подтягивая корабли мятежников всё ближе к устью гавани, и Солтер приказал натянуть шкоты, чтобы «Хэмпден» мог избежать опасности сесть на мель. Континентальный бриг «Дилиджент» со своими хилыми трехфунтовыми пушками вошел в облако дыма, оставленное «Хэмпденом», и выплюнул небольшой бортовой залп в сторону врага. «Хазард», осознав серьезность опасности сесть на мель, набрал ход и теперь прошел вплотную за кормой у Солтера.

— Где, дьявол его побери, «Уоррен»? — крикнул лейтенант Литтл Солтеру.

— Все еще на якоре! — крикнул в ответ Солтер.

— У него восемнадцатифунтовые пушки! Какого дьявола он не лупит по…

Солтер не расслышал последнего слова, потому что шестифунтовое ядро, выпущенное с Дайс-Хед, ударило в его палубу и вырвало длинные щепки из досок, прежде чем исчезнуть за левым бортом. Чудом никто не пострадал. Еще два корабля теперь следовали за «Дилиджентом» в дым, их орудия изрыгали огонь и железо по королевским шлюпам. Шум не утихал. Это был непрекращающийся, оглушающий грохот. Лейтенант Литтл все еще что-то кричал, но «Хазард» отошел, и Солтер не мог его расслышать за этим всепоглощающим громом. Ядро с визгом пронеслось над головой, и Солтер, подняв взгляд, с удивлением увидел вторую дыру в своем бизань-парусе. Еще одно ядро с треском врезалось в корпус, сотрясая большой корабль. Он прислушался, ожидая крика, и с облегчением понял, что его нет. Движущийся дым, скрывавший три британских шлюпа, постоянно озарялся вспышками выстрелов, так что серое облако на мгновение вспыхивало, гасло, а затем вспыхивало снова. Вспышка за вспышкой, безжалостно, мерцая вдоль дымовой завесы, иногда сливаясь в более яркое красное зарево, когда два, три или четыре пламени вспыхивали одновременно, и Солтер оценил мастерство, стоявшее за частотой этих вспышек. Канониры были быстры. Моуэт, мрачно подумал он, хорошо вымуштровал своих людей.

— Может, у этих ублюдков кончатся боеприпасы, — сказал он в пустоту, а затем, когда его корабль поворачивал на запад под Дайс-Хед, он поднял взгляд и увидел среди деревьев на высоком утесе красномундирников. Там повис клуб дыма, и Солтер предположил, что по его кораблю выстрелили из мушкета, но куда попала пуля, он понятия не имел. Среди деревьев показались еще два клуба дыма, а затем «Хэмпден» вышел на открытую воду, направляясь к стоявшим на якоре транспортам, и Солтер повел «Хэмпден» на новый круг.

Плотник «Хазарда», с брюками, промокшими до пояса, появился из кормового люка.

— Мы получили пробоину прямо под ватерлинией, — доложил он лейтенанту Литтлу.

— Насколько серьезно?

— Достаточно скверно. Сломало пару поясов обшивки. Полагаю, понадобятся обе помпы.

— Заделывайте! — сказал Литтл.

— Там еще крысу убило, — добавил плотник, явно позабавленный.

— Заделывайте! — крикнул Литтл на него. — Потому что мы идем на новый круг. Зарядить орудия двойным ядром! — Последний приказ он прокричал вдоль палубы, затем повернул гневное лицо к рулевому. — В следующий раз я хочу подойти ближе!

— Там у входа в гавань скалы, — предупредил рулевой.

— Подойдем ближе, я сказал!

— Есть, сэр, ближе так ближе, сэр, — ответил рулевой. Он знал, что спорить бесполезно, так же как и то, что не стоит подводить корабль к Кросс-Айленду ближе, чем он уже подводил. Он перекатил во рту табачную жвачку и крутанул штурвал, чтобы повести бриг обратно на юг. Британское ядро просвистело прямо перед утлегарем[28] «Хазарда», отскочило от небольшой волны и, наконец, со всплеском утонуло в паре сотен шагов от стоявшего на якоре «Уоррена».

* * *

Лейтенант Джон Мур наблюдал за морским сражением перед входом в гавань с высоты Дайс-Хед. Бой казался ему очень медленным. Ветер дул свежий, но корабли, казалось, ползли по окутанной дымом воде. Пушки извергали громадные клубы дыма, сквозь которые большие корабли двигались с величественным изяществом. Грохот стоял ужасающий. В любой момент стреляли тридцать или сорок орудий, и их выстрелы сливались в раскатистое сотрясение, более громкое и продолжительное, чем любой гром. Пламя на мгновение окрашивало дым в зловещий цвет, и Мура внезапно охватила мысль, что, должно быть, так и выглядит сам ад, но при всем этом шуме и ярости видимого ущерба с обеих сторон было немного. Три корабля Моуэта стояли неподвижно, их бортовые залпы не ослабевали от вражеского огня, в то время как американские корабли безмятежно плыли сквозь всплески британской бомбардировки. Некоторые ядра достигали цели. Мур отчетливо слышал треск ломающегося дерева, но не видел никаких свидетельств повреждений, и выскобленные палубы вражеских кораблей казались незапятнанными кровью.

Один вражеский корабль, крупнее прочих, прошел вплотную под Дайс-Хед, и Мур позволил своим людям пальнуть по нему из мушкетов, хотя и знал, что дистанция предельная, а шансы попасть во что-либо, кроме воды, ничтожны. Он отчетливо видел, как человек на кормовой палубе обернулся и посмотрел вверх, на утес, и у Мура возник нелепый порыв помахать ему. Он сдержался. Внезапный порыв сильного ветра сдул дым с трех шлюпов Королевского флота, и Мур не увидел на их корпусах никаких повреждений, мачты их по-прежнему стояли крепко, и флаги все так же реяли. Выстрелило орудие с «Олбани», и, прежде чем дым снова скрыл корабль, Мур увидел, как вода перед орудийным портом пошла веером.

Девять вражеских кораблей атаковали линию Моуэта, но, к удивлению Мура, ни один не попытался ее прорвать. Вместо этого они кружили, по очереди обрушивая бортовые залпы на шлюпы. Сразу за шлюпами Моуэта, на якоре в такой же линии, стояли три больших транспорта, которые помогли доставить людей Маклина в Маджабигвадус. Их команды, облокотившись на планшири, наблюдали за пушечным дымом. Некоторые вражеские ядра, пролетая между шлюпами, врезались в транспорты, чьей задачей было ждать и, если какому-нибудь американскому кораблю удастся прорвать линию Моуэта, попытаться сцепиться с ним, но, похоже, ни одно вражеское судно не желало идти прямиком в горло гавани.

* * *

Лейтенант Джордж Литтл жаждал ворваться в гавань, но приказ гласил держаться к западу от входа, и потому он кружил на «Хазарде», разворачивая корабль под грохочущее хлопанье парусов, напоминавшее пушечную пальбу, а затем повел маленький бриг прямо на Кросс-Айленд. Пушечное ядро, выпущенное с островной батареи, с визгом пронеслось вдоль палубы, едва не задев рулевого.

— Проклятая трата пороха, — проворчал Литтл. — Держать ровно.

— Впереди скалистые рифы, сэр.

— К черту рифы, к черту вас и к черту британцев. Ближе!

Рулевой все же крутанул штурвал, пытаясь увести «Хазард» на север, чтобы его бортовой залп мог плюнуть железом и презрением в британские шлюпы, но Литтл перехватил штурвал и повернул его обратно.

— Ближе, я сказал!

— Иисусе Христе, — пробормотал рулевой, уступая штурвал.

Еще одно ядро, судя по звуку, тяжелое, врезалось в нос «Хазарда», затем корабль содрогнулся, и раздался скрежет — его корпус ударился о подводную скалу. Литтл поморщился, затем повернул штурвал, и «Хазард» замер. Скрежет в глубине продолжался, но тут бриг качнулся, соскользнул со скалы и лег на новый курс.

— Запускайте помпы! — крикнул Литтл. — Канониры! Целься лучше!

Орудия с грохотом откатились на брюках, расцвел дым, и британское ядро ударило в кофель-планку за фок-мачтой, разнеся ее в щепки, а Литтл уже ревел на своих канониров, приказывая перезаряжать пушки.

* * *

Высоко на утесе Мур наблюдал за маленьким бригом. На мгновение ему показалось, что его капитан намеревается таранить «Наутилус», но затем бриг повернул и вошел в дым, оставленный орудиями «Блэк Принса», большого приватира. Бриг изрыгнул огонь и железо.

— Храбрый кораблик, — сказал Мур.

— Подойдет еще ближе и считай можно пускать его корпус на дрова, сэр, — сказал сержант Макклюр.

Мур смотрел, как «Хазард» идет вдоль линии. Он видел, как ядра ударяют в его корпус, но скорострельность брига не снижалась. Он повернул на запад под ним, и Мур увидел, как его канониры перезаряжают.

— Прям охотничий терьер, а не корабль, — сказал он.

— Но мы-то не крысы, сэр, верно?

— Мы точно не крысы, сержант, — с улыбкой ответил Мур.

Маленькие пушки Пирса Фенистона прямо за пикетом выстрелили, их ядра полоснули по вражеским кораблям, а дым заполнил деревья. Солнце уже низко висело на западе, и дым отсвечивал в его лучах.

— Капитан Кэмпбелл идет, сэр, — тихо предупредил Мура Макклюр.

Мур обернулся и увидел приближавшуюся с севера высокую фигуру капитана Арчибальда Кэмпбелла в килте. Кэмпбелл, горец из 74-го, командовал всеми пикетами на утесе.

— Мур, — приветствовал он лейтенанта, — похоже, янки собираются доставить нам хлопот.

— Для того они сюда и явились, сэр, — весело ответил Мур.

Кэмпбелл моргнул, глядя на молодого офицера, словно подозревая, что над ним издеваются. Он вздрогнул, когда ближайшая пушка откатилась назад, издав оглушительный грохот среди деревьев. Брюки трех орудий были закреплены на соснах, и каждый выстрел вызывал дождь из иголок и шишек.

— Пойдём посмотрим, — приказал Кэмпбелл, и Мур последовал за долговязым горцем вдоль вершины утеса к месту, где в деревьях был просвет, открывавший вид на более широкий залив.

Вражеские транспорты стояли на якоре в заливе, по которому от свежего ветра бежали белые барашки волн. Эта стая кораблей находилась далеко за пределами досягаемости любых пушек, которые Маклин мог бы разместить на высоте.

— Видишь? — Кэмпбелл указал на флот, и Мур, заслонив глаза от заходящего солнца, увидел баркасы, сгрудившиеся у бортов транспортов.

Мур достал из кармана маленькую подзорную трубу и раздвинул ее. Потребовалось мгновение, чтобы навести и сфокусировать стекло, и тогда он увидел, как люди в зеленых мундирах спускаются в один из баркасов.

— Я, право, полагаю, — сказал он, все еще глядя на это зрелище, — что они собираются нанести нам визит.

— У меня нет трубы, — с обидой в голосе произнес Кэмпбелл.

Мур понял намек и протянул трубу капитану, который целую вечность возился с линзами. Кэмпбелл, как и Мур, увидел людей, заполнявших маленькие лодки. Он также увидел, что они несут мушкеты.

— Думаешь, они нас атакуют? — спросил он, удивленный такой мыслью.

— Полагаю, нам лучше исходить из этого, — предположил Мур.

Возможно, людей перераспределяли между транспортными судами, но зачем делать это сейчас? Гораздо более вероятным казалось, что мятежники планируют высадку.

— Веди своих парней сюда, — приказал Кэмпбелл.

Американские военные корабли все еще стреляли по шлюпам Моуэта, хотя огонь их теперь был вялым, и ни один, даже «Хазард», не рисковал приближаться к устью гавани. Два из атакующих кораблей уже вышли из зоны досягаемости и бросили якоря. Мур привел своих людей, чтобы присоединиться к остальным пикетам Кэмпбелла, как раз в тот момент, когда баркасы покинули укрытие транспортов и пошли к берегу. Солнце теперь стояло очень низко, ослепляя красномундирников среди деревьев на утесе.

— Они идут! — Капитан Кэмпбелл звучал изумленно.

— Мушкеты у людей заряжены, сержант? — спросил Мур у Макклюра.

— Так точно, сэр.

— Курки не взводить, — приказал Мур. Он не хотел, чтобы выстрел был потрачен впустую из-за того, что какой-нибудь неосторожный солдат случайно нажмет на спуск.

— Прапорщик Кэмпбелл, Джон Кэмпбелл! — крикнул капитан Кэмпбелл. — Бегом в форт, доложи генералу, что ублюдки решили высадиться!

Прапорщик в килте убежал, а Мур наблюдал за приближающимися лодками, отмечая, что им приходится нелегко на усиливающемся ветру. Волны в заливе хоть и были короткими и резкими, сильно ударяли в большие гребные лодки и окатывали гребцов и пассажиров брызгами.

— Маклину бы лучше прислать подкрепление, — нервно проговорил Кэмпбелл.

— Мы и сами с ними справимся, — ответил Мур, удивленный собственной уверенностью.

На утесе было около восьмидесяти красномундирников, а врагов, по его прикидкам, не менее двухсот человек, но этим двумстам предстояло карабкаться вверх по утесу, причем первые пятьдесят-шестьдесят футов были настолько крутыми, что ни один человек не мог одновременно лезть и пользоваться мушкетом. Дальше склон становился более пологим, но все еще оставался отвесным, и красномундирники, занявшие позицию на вершине, могли стрелять сверху по людям, карабкающимся по склону. С юга донесся последний залп пушек, гром его коротко прогрохотал, и Мур, не дожидаясь приказа Кэмпбелла, спрыгнул на несколько шагов вниз по верхнему склону, туда, откуда ему было лучше видно атакующих.

— Мы подождем подкреплений от генерала, — с укором крикнул Кэмпбелл.

— Разумеется, сэр, — ответил Мур, скрывая свое презрение к долговязому горцу.

Кэмпбелл послал прапорщика в форт, но это был путь почти в три четверти мили, большая часть которого пролегала через густой подлесок, и подкреплению Маклина предстояло проделать тот же путь обратно. К тому времени, как они прибудут, янки уже давно высадятся. Если американцев и можно было остановить, то сделать это должны были люди Кэмпбелла, но Мур чувствовал нервозность своего командира.

— Веди людей сюда, сержант, — крикнул он Макклюру и, не обращая внимания на жалобный вопрос Арчибальда Кэмпбелла о том, что он, по его мнению, делает, повел Макклюра и остальных «гамильтоновцев» на север, вдоль плеча утеса. Они находились там, где заканчивался более пологий верхний склон, прямо над самой крутой частью холма, и Мур расставлял своих людей так, чтобы они оказались прямо над пляжем, к которому гребли американцы. Его охватило внезапное возбуждение. Он так долго мечтал о битве, и вот она была неминуема, хотя и совсем не походила на его мечты. В тех мечтах он был на широком поле, и враг стоял в плотных рядах под своими знаменами, на флангах располагалась кавалерия, оркестры играли марши, и Мур часто представлял, как пережидает в строю вражеские залпы, прежде чем приказать своим людям стрелять в ответ, но вместо этого ему пришлось продираться сквозь кусты, наблюдая, как флотилия больших баркасов упорно гребет к берегу.

Лодки были уже близко, не более чем в ста шагах от узкого пляжа, где короткие, гонимые ветром волны разбивались белой пеной. Вдруг грянул выстрел. Мур увидел, как у миделя одного из транспортов появилось облако дыма, и понял, что это выстрелила небольшая пушка, установленная на борту. Ядро с шумом пронеслось сквозь деревья на утесе, вспугнув птиц в вечернее небо, и Мур подумал, что этот одиночный выстрел, должно быть, предвещает бомбардировку, но больше орудия не стреляли. Вместо этого с нока реи корабля взвились два флага, и баркасы внезапно подняли весла. Лодки закачались на неспокойной воде, а затем начали разворачиваться. Они возвращались.

— Черт бы их побрал, — сказал Мур. Он смотрел, как лодки неуклюже разворачиваются, и понял, что американцы отказались от своих планов. — Дайте по ним залп, — приказал он Макклюру.

Дистанция была велика, но в Муре кипело разочарование.

— Огонь! — рявкнул он на сержанта.

«Гамильтоновцы» взвели курки, прицелились и дали нестройный залп. Треск мушкетов заикался в деревьях. Мур стоял в стороне и был уверен, что видел, как человека в ближайшей лодке резко швырнуло вперед.

— Прекратить огонь! — гневно крикнул с вершины Кэмпбелл.

— Мы подстрелили одного, — сказал Мур Макклюру.

— Неужели? — с недоверием переспросил сержант.

— Одним мятежником меньше, сержант, — ответил Мур. — Будь прокляты их предательские души.

Ветер унес мушкетный дым, и солнце, на мгновение скрытое полосой облаков над западным берегом залива, вдруг вспыхнуло ярко и ослепительно. Наступила тишина, нарушаемая лишь порывами ветра и рокотом прибоя.

Когда солнце село, раздалось «ура». Бригадный генерал Маклин спустился со своими офицерами к берегу и прошел по пляжу к месту, расположенному сразу за батареей «Полумесяц». Там, в пределах слышимости трех шлюпов Королевского флота, он отдал им честь. У Маклина, наблюдавшего за морским боем с низких недостроенных валов форта Георга, сложилось впечатление, что американцы пытались прорваться в гавань, но их попытка была отбита орудиями Моуэта, и потому он хотел поблагодарить флот за проделанную работу. Его офицеры повернулись лицом к кораблям, сняли шляпы, и Маклин повел их в троекратном сердечном «ура».

Над фортом Георга все еще реял британский флаг.

* * *

— Индейца звали Джоном, — сказал Уодсворт.

— Что такое? Вы о ком? — Генерал Ловелл шептался со своим секретарем и пропустил слова своего заместителя.

— Тот, кто погиб, сэр. Это был индеец по имени Джон.

— И осталось их сорок, — произнес кто-то с края каюты.

— Значит, не из наших, — сказал Солтонстолл.

— Это был храбрый человек, — произнес Уодсворт, хмурясь на оба замечания.

Прошлым вечером, сразу после того как штурмовые лодки отвернули от берега, индейца сразила мушкетная пуля. С утеса, из леса, донесся короткий залп, и, хотя дистанция не оставляла никакой надежды на точность, британская пуля угодила индейцу в грудь, убив его за несколько секунд. Уодсворт, находившийся на борту «Салли», видел, как выжившие поднимались на борт, их мундиры были забрызганы кровью Джона.

— Так почему же мы отменили вчерашнюю высадку? — угрюмо спросил Солтонстолл. Коммодор откинулся на спинку стула, так что глядел на армейских офицеров свысока, поверх своего длинного носа.

— Ветер был слишком сильным, — объяснил Ловелл, — и мы сочли, что у нас возникнут трудности с возвращением шлюпок к транспортам для посадки второй части наших людей.

Командиры экспедиции собрались на военный совет в каюте коммодора на борту «Уоррена». Двадцать один человек толпился вокруг стола. Двенадцать из них были капитанами военных кораблей, остальные — майоры или полковники ополчения. Было утро понедельника, ветер стих, тумана не было, и небо над заливом Пенобскот сияло ясной синевой.

— Вопрос в том, — Ловелл открыл заседание, постучав длинным пальцем по полированному столу коммодора, — должны ли мы сегодня бросить на врага все наши силы.

— А как же иначе? — спросил капитан Халлет, командовавший бригантиной флота Массачусетса «Эктив».

— Если бы корабли атаковали вражеские суда, — нерешительно предложил Ловелл, — а мы бы произвели высадку людей, я думаю, Бог благословил бы наши начинания.

— Несомненно, благословил бы, — уверенно подтвердил преподобный Мюррей.

— Вы хотите, чтобы я вошел в гавань? — встревоженно спросил Солтонстолл.

— Необходимо ли это для уничтожения вражеских кораблей? — ответил вопросом на вопрос Ловелл.

— Позвольте напомнить вам, — коммодор с резким стуком опустил стул на все ножки, — что враг выставил линию орудий, поддержанную батареями, да еще и под прикрытием артиллерии крепости. Вводить корабли в эту проклятую дыру без разведки было бы верхом безумия.

— Боевого безумия, — пробормотал кто-то с кормы каюты. Солтонстолл метнул туда гневный взгляд, но ничего не сказал.

— Вы, быть может, намекаете, что мы провели недостаточную разведку? — Ловелл все еще говорил вопросами.

— Мы ее не провели, — твердо сказал Солтонстолл.

— Однако мы знаем, где расположены вражеские орудия, — столь же твердо возразил Уодсворт.

Солтонстолл свирепо посмотрел на молодого генерала.

— Я ввожу свой флот в эту проклятую дыру, — сказал он, — увязаю в их проклятых кораблях, и все, что у вас остается, — это груда обломков, может, еще и горящих, а враг тем временем засыпает нас ядрами со своих береговых батарей. Вы желаете объяснять Военно-морскому совету, что я потерял драгоценный фрегат по настоянию ополчения Массачусетса?

— Бог присмотрит за вами, — заверил коммодора преподобный Мюррей.

— Бог, сэр, не стоит у моих орудий! — прорычал Солтонстолл на священника. — Хотел бы я, видит Бог, чтобы это было так, но вместо этого у меня команда из насильно завербованных моряков! Половина этих ублюдков ни разу в жизни не видела, как стреляет пушка!

— Давайте не будем горячиться, — поспешно вставил Ловелл.

— Поможет ли вам, коммодор, если мы уничтожим батарею на Кросс-Айленде? — спросил Уодсворт.

— Ее уничтожение необходимо, — отрезал Солтонстолл.

Ловелл беспомощно посмотрел на Уодсворта, который уже начал прикидывать, какие войска он мог бы использовать для штурма острова, но тут вмешался капитан Уэлч.

— Мы можем это сделать, сэр, — уверенно сказал высокий морпех.

Ловелл с облегчением улыбнулся.

— Что ж, джентльмены, похоже, у нас есть план действий, — сказал он.

Так оно и было. Потребовался час обсуждений, чтобы согласовать детали плана, но по прошествии этого часа было решено, что капитан Уэлч поведет более двухсот морпехов в атаку на британскую батарею на Кросс-Айленде, и пока будет проводиться эта операция, военные корабли снова вступят в бой с тремя шлюпами, чтобы помешать их орудиям обстреливать людей Уэлча. В то же время, чтобы помешать британцам перебросить подкрепление на юг через гавань, генерал Ловелл предпримет еще одну атаку на полуостров. Ловелл вынес план на одобрение Совета и был вознагражден единодушным согласием.

— Я уверен, — счастливо произнес Ловелл, — в высшей степени уверен, что Всемогущий Господь изольет благословения на сегодняшние начинания.

— Аминь, — сказал преподобный Мюррей, — и аминь.

* * *

Капитан Майкл Филдинг разыскал генерала Маклина вскоре после рассвета. Генерал сидел в лучах утреннего солнца у большого склада, только что достроенного внутри форта. Слуга брил Маклина, и тот с кривой усмешкой посмотрел на Филдинга.

— Скверно бриться, когда правая рука искалечена, — пояснил генерал.

— Подбородок выше, сэр, — сказал слуга, и на мгновение воцарилась тишина, пока бритва скользила по шее генерала.

— Что у вас на уме, капитан? — спросил Маклин, когда бритву ополоснули.

— Засека, сэр.

— Превосходная вещь для размышлений, — легкомысленно бросил Маклин, а затем снова умолк, пока слуга вытирал ему лицо полотенцем. — Благодарю, Лэрд, — сказал он, когда ткань убрали с его шеи. — Вы завтракали, капитан?

— Скудный завтрак, сэр.

Маклин улыбнулся.

— Мне сказали, куры начали нестись. Не могу же я допустить, чтобы вы, парни, голодали. Лэрд? Будь добр, посмотри, не сможет ли Грэм сотворить нам яиц пашот.

— Так точно, сэр, — слуга собрал миску, полотенце, бритву и ремень для правки. — И кофе, сэр?

— Я произведу тебя в полковники, если ты найдешь мне кофе, Лэрд.

— Вы вчера уже произвели меня в генералы, сэр, — с усмешкой сказал Лэрд.

— Вот как? Тогда дай мне повод сохранить за тобой этот высокий чин.

— Я постараюсь, сэр.

Маклин повел Филдинга к западному валу форта, который выходил на высокий лесистый утес. Смешно было называть это валом, поскольку он был еще не достроен, и проворный человек мог с легкостью его перепрыгнуть. Ров за ним был неглубок, а заостренные колья на его дне вряд ли задержали бы врага и на мгновение. Люди Маклина с рассветом принялись наращивать стену, но генерал знал, что ему нужна еще неделя непрерывной работы, чтобы валы стали достаточно высокими и могли сдержать атаку. Опираясь на палку, он взобрался на насыпь из бревен и утрамбованной земли, служившую валом, и устремил взгляд через гавань, мимо флотилии Моуэта, туда, где в заливе стояли на якоре вражеские корабли.

— Сегодня утром тумана нет, капитан.

— Никак нет, сэр.

— Бог нам улыбается, а?

— Он ведь англичанин, сэр, помните? — с улыбкой предположил Филдинг.

Капитан Майкл Филдинг тоже был англичанином, артиллеристом в темно-синем мундире. Тридцатилетний, светловолосый, голубоглазый и обескураживающе элегантный, он выглядел так, словно ему было бы куда уютнее в каком-нибудь лондонском салоне, чем в этой американской глуши. Он был воплощением того типа англичан, который Маклин инстинктивно недолюбливал: слишком томный, слишком высокомерный и слишком красивый. Но, к удивлению Маклина, капитан Филдинг оказался к тому же дельным, сговорчивым и умным. Он командовал полусотней канониров и разношерстным набором орудий, среди которых были шести-, девяти- и двенадцатифунтовые. Одни на полевых лафетах, несколько на гарнизонных, а остальные — на морских. Пушки собирали по складам в Галифаксе, чтобы состряпать наспех собранные батареи, но, впрочем, думал Маклин, вся эта экспедиция была сплошной импровизацией. У него не хватало ни людей, ни кораблей, ни орудий.

— Да уж, — с тоской произнес Маклин, — вот бы нам засеку.

— Она у нас будет, если вы одолжите мне сорок человек, сэр. — предложил Филдинг.

Маклин обдумал просьбу. Почти двести его солдат были разбросаны по пикетам, охраняя места, где янки могли попытаться высадиться. Он считал, что вчерашнее приближение врага к утесу было всего лишь блефом. Они хотели, чтобы он думал, будто они будут штурмовать западную оконечность полуострова, но он был уверен, что они выберут либо гавань, либо перешеек, причем перешеек был куда более вероятным местом высадки. И все же он должен был охранять все возможные места, а пикеты на берегу отнимали почти треть его людей. Остальные трудились, углубляя колодец и возводя стены форта, но если он удовлетворит просьбу Филдинга, ему придется отвлечь часть этих людей, что замедлит работу над жизненно важными валами. И все же засека была хорошей идеей.

— Сорока человек вам хватит?

— Нам еще понадобится упряжка волов, сэр.

— Да, понадобится, — сказал Маклин, но все его воловьи упряжки были заняты подвозом материалов с берега гавани, где все еще стояла большая часть орудий Филдинга.

Маклин взглянул на парные бастионы, прикрывавшие фланги на западной стены форта. Пока что у него было установлено всего два орудия, что представляло собой жалкую защиту. Подвезти в форт еще пушки было бы нетрудно, но стена как раз достигла той высоты, где для установки пушек требовались платформы, а подготовка платформы требовала времени и людей.

— Где бы вы разместили засеку? — спросил он.

Филдинг кивнул на запад.

— Я бы прикрыл тот подход, сэр, и северную сторону.

— Да, — согласился Маклин. Засека, огибающая форт с запада и севера, помешала бы любой атаке янки как с утеса, так и с перешейка.

— Большая часть леса уже порублена, сэр, — сказал Филдинг, пытаясь убедить Маклина.

— Это так, это так, — рассеянно ответил Маклин.

Он жестом велел англичанину спуститься со стены и перейти через ров, чтобы их не услышали рабочие, укладывавшие бревна на вал.

— Позвольте мне быть с вами откровенным, капитан, — тяжело произнес Маклин.

— Конечно, сэр.

— Этих мятежных негодяев — тысячи. Если они придут, капитан, а они придут, то, я полагаю, нас будут атаковать две или три тысячи. Вы понимаете, что это значит?

Филдинг несколько секунд молчал, затем кивнул.

— Понимаю, сэр.

— Я повидал достаточно войн, — с сожалением сказал Маклин.

— Вы хотите сказать, сэр, что мы не выстоим против трех тысяч человек?

— О, мы-то выстоим, капитан. Пустить им кровь мы, конечно, сможем, но одолеть их? — Маклин обернулся и указал на недостроенную стену. — Будь этот вал в десять футов высотой, я бы мог умереть здесь от старости, а будь у нас дюжина установленных орудий, смею сказать, мы бы одолели и десять тысяч человек. Но если они придут сегодня? Или завтра?

— Они нас сомнут, сэр.

— Да, сомнут. И это говорит не трусость, капитан.

Филдинг улыбнулся.

— Никто, сэр, не может обвинить генерала Маклина в трусости.

— Благодарю вас, капитан, — сказал Маклин, а затем уставился на запад, на возвышенность. Гребень полого поднимался, усеянный пнями срубленных деревьев. — Я с вами откровенен, капитан, — продолжал он. — Враг придет, и мы окажем ему сопротивление, но я не хочу здесь бойни. Я уже видел такое. Видел, как люди, доведенные до ярости, вырезали гарнизон полностью, а я пришел сюда не для того, чтобы вести славных молодых шотландцев в раннюю могилу.

— Я вас понимаю, сэр, — сказал Филдинг.

— Надеюсь, что так. — Маклин повернулся, чтобы посмотреть на север, где расчищенная земля спускалась к лесу, скрывавшему широкий перешеек. Именно оттуда, по его мнению, должен был появиться враг. — Мы исполним свой долг, капитан, — сказал он, — но я не стану сражаться до последнего, если не буду видеть шанс одолеть этих негодяев. Хватит с шотландских матерей потерянных сыновей. — Он помолчал, затем улыбнулся артиллеристу. — Но и сдаваться слишком легко я не стану, поэтому поступим так. Делайте вашу засеку. Начните с северной стороны, капитан. Сколько у вас орудий на полевых лафетах?

— Три девятифунтовых, сэр.

— Поставьте их сразу за фортом, на северо-восточном углу. У вас есть картечь?

— В избытке, сэр, и капитан Моуэт прислал несколько «виноградных гроздей»[29].

— Вот и прекрасно. Так что если враг пойдет с севера, а я думаю, именно так и будет, вы сможете оказать им теплый прием.

— А если они пойдут отсюда, сэр? — спросил Филдинг, указывая на высокий западный утес.

— Значит, наша ставка не сыграет, — признал Маклин.

Он надеялся, что правильно рассудил этого высокого англичанина. Глупец мог бы истолковать их разговор как проявление трусости, даже преступной трусости, но Маклин считал, что Филдинг достаточно тонок и разумен, чтобы правильно понять только что сказанное. Бригадный генерал Фрэнсис Маклин повидал достаточно войн, чтобы знать, когда битва бессмысленна, и он не хотел, чтобы на его совести были сотни напрасных смертей, но и дарить мятежникам легкую победу он не собирался. Он будет сражаться, исполнит свой долг и прекратит бой, когда увидит, что поражение неминуемо. Маклин повернулся обратно к форту, но тут же вспомнил о деле, которое требовало внимания.

— Ваши негодяи таскали картофель из сада доктора Калфа? — спросил он.

— Насколько мне известно, нет, сэр.

— Что ж, кто-то таскал, и доктор очень недоволен!

— Разве для уборки картофеля ещё не рановато, сэр?

— Это их не остановит! И на вкус она, несомненно, вполне сносная, так что передайте своим парням. Следующего, кого поймают на воровстве картошки у доктора, я велю высечь. Или чьих-либо еще овощей, если на то пошло. Боже мой, я порой в отчаянии от поведения наших солдат. Проведи их через рай — они и там стащат все арфы до последней. — Маклин указал в сторону форта. — А теперь пойдемте посмотрим, готовы ли яйца пашот.

Был шанс, думал Маклин, всего лишь призрачный шанс, что атаку мятежников удастся отбить, и предложенная Филдингом засека этот шанс немного увеличит. Засека была всего лишь препятствием из срубленных деревьев. Линия из больших ветвей и необтесанных стволов. Она не могла остановить штурм, но замедлила бы вражескую атаку, пока солдаты искали бы проход в сплетении бревен, а потом строились бы для атаки. И пока янки сгрудились бы у этой груды ветвей, орудия Филдинга смогли бы ударить по ним картечью, словно гигантские дробовики. Маклин разместит три девятифунтовых орудия на своем правом фланге, так что, когда враг обогнет открытое пространство в конце засеки, он окажется прямо под пушечным огнём, и неопытные, необстрелянные войска будут сломлены сосредоточенным артиллерийским огнем. Может быть, только может быть, засека даст орудиям достаточно времени, чтобы убедить врага не доводить атаку до конца. Шанс был невелик, но если янки пойдут с запада, с утеса, то, по расчетам Маклина, шансов не было вовсе. У него попросту не хватало артиллерии, и потому он встретит их выстрелами из двух орудий, установленных на западных валах, а затем покорится неизбежному.

Лэрд уже приготовил яйца пашот, и стол был накрыт на свежем воздухе.

— И жареная картошка, сэр, — счастливо объявил он.

— Картошка, Лэрд?

— Молодая картошечка, сэр, свежая, как маргаритки. И кофе, сэр.

— Ах ты негодяй, Лэрд, беспринципный ты, проклятый негодяй.

— Так точно, сэр, я такой, сэр, и благодарю вас, сэр.

Маклин сел завтракать. Он взглянул на флаг, так ярко реявший в свете нового дня, и задумался, какой флаг будет развеваться здесь на закате.

— Мы должны сделать все, что в наших силах, — сказал он Филдингу, — и это всё, что мы можем предпринять. Всё, что в наших силах.

* * *

Морпехам предстояло атаковать британскую батарею на Кросс-Айленде, а это означало, что генерал Уодсворт не сможет задействовать их в штурме утеса.

— Это ровным счетом ничего не значит, — заявил Соломон Ловелл. — Я уверен, что морпехи отличные бойцы и прекрасные ребята, — сказал он Уодсворту, — но мы, массачусетсцы, должны сделать эту работу сами! И мы можем ее сделать, клянусь душой, можем!

— Под вашим вдохновенным руководством, генерал, — поддакнул преподобный Мюррей.

— Под руководством Божьим, — с укором поправил Ловелл.

— Добрый Господь сам выбирает свои орудия, — заметил Мюррей.

— Так что это будет победа одного лишь ополчения, — сказал Ловелл Уодсворту.

И Уодсворт подумал, что, возможно, Ловелл прав. Эта надежда затеплилась в нем, когда он стоял на кормовой палубе шлюпа «Бетайя» и слушал, как майор Дэниэл Литтлфилд обращается к ополченцам округа Йорк.

— Эти красномундирники всего лишь необстрелянные мальчишки! — говорил Литтлфилд своим людям. — И они не обучены воевать так, как воюем мы. Помните все те вечера на учебном плацу? Некоторые из вас ворчали, поскольку предпочли бы вместо муштры пить еловое пиво Икабода Фландера, но вы еще скажете мне спасибо, когда мы окажемся на берегу. Вы обучены! И вы лучше любого проклятого красномундирника! Они не так хитры, как вы, они не стреляют так метко, как вы, и они напуганы! Помните это! Они всего лишь напуганные сопляки, оказавшиеся вдали от дома. — Литтлфилд ухмыльнулся своим людям, затем указал на бородатого гиганта, сидевшего на корточках в первом ряду собравшихся войск. — Айзек Уитни, скажи-ка мне вот что. Почему британские солдаты носят красное?

Уитни нахмурился.

— Может, чтобы крови не было видно?

— Нет! — крикнул Литтлфилд. — Они носят красное, чтобы быть легкой мишенью!

Люди рассмеялись.

— А вы все как один хорошие стрелки, — продолжал Литтлфилд, — и сегодня вы будете стрелять за свободу, за свои дома, за своих жен, за своих возлюбленных, и за то, чтобы никто из нас не жил под иноземной тиранией!

— Аминь! — крикнул кто-то.

— Долой налоги! — выкрикнул другой.

— Аминь! — сказал Литтлфилд.

Капитан из округа Йорк излучал уверенность, и Уодсворт, глядя и слушая, почувствовал огромное воодушевление. Полки ополчения не были полностью укомплектованы, и слишком многие в их рядах были либо седобородыми старцами, либо едва ли мужчинами, но Дэниэл Литтлфилд, вне всякого сомнения, вдохновлял их.

— Мы идем на берег, — сказал Литтлфилд, — и нам предстоит взобраться на тот довольно крутой склон. Видите его, парни? — Он указал на утес. — Подъем будет не из легких, но вы будете среди деревьев. Красномундирники вас не смогут разглядеть. О, они безусловно будут стрелять по вам, но беспорядочно, не целясь, а вы просто карабкайтесь вверх, парни. Если не знаете, куда идти, просто следуйте за мной. Я пойду прямо по этому склону, и на вершине я отправлю нескольких из этих мальчишек в красных мундирах обратно за океан. И помните, — он сделал паузу, серьезно глядя на каждого из своих людей, — помните! Они боятся вас гораздо больше, чем вы их. О, я знаю, на параде они выглядят очень красиво и нарядно, но солдат по-настоящему отрабатывает свое жалованье, лишь когда начинают говорить ружья. А когда сражаться приходится среди деревьев, мы — лучшие солдаты. Слышите? Мы — лучшие солдаты, и мы надерем их королевские задницы так, что они полетят отсюда кубарем к чертовой матери!

Люди приветствовали эти слова криками. Литтлфилд дождался, пока крики стихнут.

— А теперь, парни, идите чистить ружья, смазывать замки и точить штыки. Нам предстоит великое дело Божье.

— Прекрасная речь, — поздравил Уодсворт майора.

Литтлфилд улыбнулся.

— Правдивая речь, сэр.

— Я и не сомневался.

— Эти красномундирники не более, чем напуганные мальчишки, — сказал Литтлфилд, глядя на утес, где, как он полагал, среди деревьев ждала британская пехота. — Мы преувеличиваем силу врага, сэр. Мы думаем, раз они носят красные мундиры, то они, должно быть, людоеды, но они всего лишь мальчишки. Они очень красиво маршируют и умеют стоять в ровной линии, но это не делает их солдатами! Мы их разгромим. Вы ведь были у Лексингтона, я думаю?

— Был.

— Тогда вы видели, как бежали красномундирники!

— Я видел, как они отступали, да.

— О, я не отрицаю их дисциплины, сэр, но вы все же отбросили их. Они не обучены для такого боя. Они обучены сражаться в больших битвах на открытой местности, а не быть убитыми в подлеске, так что не сомневайтесь, сэр. Мы победим.

И майор был прав, размышлял Уодсворт, красномундирники были обучены для больших сражений, где людям приходилось стоять на открытом месте и обмениваться мушкетными залпами. Уодсворт видел это на Лонг-Айленде и с неохотой восхищался железной дисциплиной врага, но здесь? Здесь, среди темных деревьев Маджабигвадуса? Дисциплину наверняка подточит страх.

Британская батарея на вершине утеса изрыгнула грохот и дым. С «Бетайи» ее не было видно, потому что красномундирники расположили ее так, чтобы стрелять на юг, в сторону входа в гавань, а не на запад, к стоявшим на якоре транспортам. Пушки стреляли по «Хэмпдену», который снова вел артиллерийскую дуэль с британскими шлюпами. «Тираннисайд» и «Блэк Принс» шли за кораблем из Нью-Гэмпшира. Их задачей было всячески отвлекать британцев и удерживать королевских морпехов на борту шлюпов. Уодсворт задавался вопросом, а насколько хорошо защищены орудия на высотах Дайс-Хед.

— Ваша задача, — сказал он Литтлфилду, — лишь угрожать врагу. Вы это понимаете?

— Всего лишь демонстрация, сэр, чтобы отбить у врага охоту посылать подкрепление на Кросс-Айленд?

— Именно.

— Но как быть, если перед нами вдруг откроется возможность? — с улыбкой спросил Литтлфилд.

— Для коммодора, безусловно, было бы благословением, если бы мы смогли уничтожить эти орудия, — сказал Уодсворт, кивая на облако порохового дыма, висевшее над утесом.

— Я ничего не обещаю, сэр, — сказал Литтлфилд, — но полагаю, мои люди будут счастливее, ощутив под ногами добрую землю Божью. Позвольте мне прощупать врага, сэр. Если их мало, мы сделаем их еще меньше.

— Но никаких неоправданных рисков, майор, — строго сказал Уодсворт. — Завтра мы высадимся основными силами. Я не хочу потерять вас сегодня вечером!

— О, вы меня не потеряете! — с усмешкой ответил Литтлфилд. — Я намерен увидеть, как самый последний красномундирник покидает Америку, и с удовольствием помогу ему в этом, дав пинка под его королевскую задницу. — Он снова повернулся к своим людям. — А ну, негодяи! По шлюпкам! Нам нужно убивать красномундирников!

— Будьте осторожны, майор, — сказал Уодсворт и тут же пожалел об этих словах, потому что на его слух они прозвучали слабо.

— Не беспокойтесь, сэр, — ответил Литтлфилд, — победа будет за нами!

И Уодсворт ему поверил.

* * *

В тот день, когда американские корабли снова приблизились к устью гавани и открыли огонь по трем британским судам, капитан морской пехоты Уэлч находился на борту континентального шлюпа «Провиденс», который вел за собой два брига массачусетского флота, «Паллас» и «Дефенс». Ветер был слабым, и все три небольших корабля шли на веслах.

— Мы называем это «ясеневым ветром», — сказал Хойстид Хакер, капитан «Провиденса», Уэлчу.

Ясеневые весла были чудовищно длинными и очень неудобными для гребли, но флотский экипаж с энтузиазмом работал, чтобы вести шлюп на юг против приливного течения. Они гребли к проливу, который пролегал к югу от Кросс-Айленда.

— Прямо посреди проклятого пролива есть скала, — сказал Хакер, — и никто не знает, как глубоко она залегает. Но как только мы войдем в пролив, течение нам поможет.

Уэлч кивнул, но ничего не сказал. Он смотрел на север. Американские корабли снова обстреливали три британских шлюпа, которые в свою очередь отвечали огнем, укрывая свои корпуса серо-белым дымом. Еще больше дыма окутывало северную сторону Кросс-Айленда, где британская батарея обрушивала свои ядра на атакующих американцев. Дальше на север Уэлч видел баркасы, отходившие от транспортов. Хорошо. Британцы должны были понимать, почему «Провиденс», «Паллас» и «Дефенс» обходят Кросс-Айленд, но они не осмеливались перебрасывать подкрепления через гавань, пока крупная атака угрожала утесу.

— Скоро высадка, — прорычал Уэлч своим людям, когда гребцы повернули шлюп в узкий пролив, — примкнуть штыки и двигаться быстро! Понятно? Двигаться быстро!

Но тут из глубины корпуса «Провиденса» донесся скрежет, и шлюп резко встал.

— Скала, — лаконично пояснил Хойстид Хакер.

Так что морпехам, а их было более двухсот, не удалось пойти быстро, потому что им пришлось ждать, пока прилив поднимет корпус «Провиденса» над подводной скалой. Уэлч кипел. Он жаждал убивать, жаждал сражаться, а вместо этого застрял в проливе, и все, что он теперь видел, — это лесистый горб Кросс-Айленда, над которым дым окрашивал небо. Грохот орудий не умолкал, сливаясь в единый раскат грома, и иногда среди этой дьявольской барабанной дроби раздавался хруст ядра, впивающегося в дерево. Уэлч ерзал. Он представлял, как красномундирников переправляют через гавань, а «Провиденс» все так же не мог сдвинуться с места.

— Черт побери! — взорвался Уэлч.

— Прилив поднимается, — сказал Хойстид Хакер. Это был крупный мужчина, ростом с Уэлча, чьи широкие плечи натягивали швы морского мундира. У него было тяжелое лицо, с густыми бровями и массивной челюстью, а на левой щеке виднелся рваный шрам. Шрам оставила абордажная пика британского матроса с корабля Его Величества «Дилиджент» — брига, который Хакер захватил. Тот матрос умер, вспоротый тяжелым катласом Хакера, а «Дилиджент» теперь стоял на якоре в заливе Пенобскот под флагом Континентального флота. Хойстид Хакер не собирался поддаваться нетерпению Уэлча. — Прилив не поторопишь, — сказал он.

— Да сколько же нам ждать, ради бога?

— Сколько потребуется.

Им пришлось ждать полчаса, но наконец киль «Провиденса» миновал подводную скалу, и шлюп пошел дальше, к небольшому каменистому пляжу. Его нос коснулся земли и замер, удерживаемый легким ветром. Два брига поменьше сели на мель по обе стороны, и морпехи в зеленых мундирах спрыгнули в воду и побрели к берегу, держа над головой патронные сумы и мушкеты. Уэлч вел одну роту, а капитан Дэвис, все еще носивший синий мундир Континентальной армии вместо зеленого морпеховского, — другую.

— Вперед, — сказал Уэлч.

Морпехи примкнули штыки. Деревья приглушали грохот орудий батареи, находившейся всего в трехстах ярдах к северу. Британцы не выставили часовых на южной стороне острова, но Уэлч знал, что они наверняка видели мачты над деревьями, и предполагал, что они разворачивают пушку навстречу ожидаемой атаке.

— Живее! — крикнул Уэлч, ведя за собой людей.

Двести двадцать морпехов вошли в лес. Они наступали в условном порядке, их штыки поблескивали в лучах заходящего солнца, мерцавших сквозь густые сосны. Они поднялись по склону острова, достигли вершины, и там, внизу, едва видный сквозь толстые стволы, на пляже раскинулся небольшой лагерь. Четыре палатки, флагшток и батарея, где виднелись синие и красные мундиры. Уэлч, увидев врага так близко, почувствовал, как в нем поднимается боевая ярость, ярость, вскормленная ненавистью к британцам. Ни одна пушка не была нацелена на него. Проклятый враг все еще палил по американским кораблям. Он научит их убивать американцев! Он выхватил из ножен морской катлас, издал боевой клич и повел атаку вниз по склону.

Двадцать два артиллериста обслуживали батарею, и двадцать королевских морпехов охраняли их. Они услышали крики вражеских морпехов, увидели отблески солнца на длинных клинках, и артиллеристы побежали. У них были баркасы, вытащенные на берег рядом с батареей, и они бросили пушки, бросили все и ринулись к своим лодкам. Они столкнули три лодки с гальки и вскарабкались на борт, как раз когда американские морпехи вырвались из-за деревьев. Одна лодка замешкалась. Она была на плаву, но когда двое мужчин, толкавших ее нос, перевалились через планширь, лодка снова села на мель. Сержант-артиллерист выпрыгнул и снова навалился на лодку, и тут кто-то крикнул, предупреждая его о том, что высокий морпех уже бежит по мелководью. Сержант снова налег на нос лодки, но тут его схватили за мундир и швырнули обратно к берегу. Баркас сошел с мели, и его гребцы отчаянно заработали веслами, разворачивая и направляя лодку к «Наутилусу», ближайшему британскому шлюпу. Морпехи в зеленых мундирах открыли огонь по гребцам. Мушкетные пули глухо ударяли в планшири, один гребец отпустил весло, чтобы схватиться за руку, внезапно побагровевшую от крови, затем с бака «Наутилуса» грянул мушкетный залп, и пули засвистели над головами морпехов.

Сержант-артиллерист в синем мундире замахнулся на Уэлча, тот блокировал удар левой рукой и в ярости рубанул катласом по шее сержанта. Лезвие вошло, Уэлч провернул его, и кровь брызнула фонтаном. Уэлч все еще кричал. Красная пелена застилала ему глаза, когда он схватил раненого за волосы и насадил на только что заточенный клинок. Крови хлынуло еще больше, сержант-артиллерист издавал булькающие, удушливые звуки, а Уэлч, чей зеленый мундир потемнел от брызг британской крови, рычал, пытаясь вогнать лезвие еще глубже. Прилив разбавлял вытекающую кровь. Сержант упал, и мелководье на мгновение помутнело вокруг его дергающегося тела. Уэлч поставил сапог на голову мужчины и вдавил его под воду. Он держал умирающего там, пока тело не затихло.

С «Наутилуса» снова стреляли мушкеты, хотя королевские морпехи на баке шлюпа вели огонь с предельной дистанции, и ни один из американцев на пляже Кросс-Айленда не был задет. Бортовой залп «Наутилуса» был обращен на запад, и ни одну пушку нельзя было развернуть к пляжу, поэтому королевские морпехи стреляли из мушкетов.

— В батарею! — крикнул капитан Дэвис.

Захваченная батарея смотрела на северо-запад, и невысокий скалистый выступ защищал ее от «Наутилуса», так что мятежники были в относительной безопасности за ее низкими брустверами. В укреплении они обнаружили четыре орудия. Стволы двух все еще были слишком горячими, чтобы до них дотронуться, — они стреляли по американским кораблям, — но другую пару еще не установили на лафеты, которые сиротливо стояли рядом с грубо вырытой ямой, служившей кранцем-погребком. Капитан Дэвис провел пальцем по королевскому вензелю на одном из неустановленных стволов и подумал, как любезно со стороны короля Георга предоставлять орудия для дела свободы. Люди грабили палатки. Там были одеяла, ножи с костяными рукоятками, осколок зеркала и ореховый футляр с тремя бритвами с ручками из слоновой кости. Была Библия, очевидно, зачитанная до дыр, две колоды игральных карт и набор игральных костей из моржового клыка. Стояла открытая бочка с солониной, ящик с корабельными галетами и два небольших бочонка рома. Рядом с пушками лежали молотки и железные клинья, которыми следовало заклепать орудия, но стремительная атака прогнала британцев прежде, чем они успели это сделать.

Британский флаг все еще реял. Уэлч сорвал его, и на его забрызганном кровью лице впервые за день появилась улыбка. Он аккуратно сложил флаг, затем подозвал одного из своих сержантов.

— Отнеси эту тряпку на «Провиденс», — приказал он, — и попроси у капитана Хакера лодку с командой. Он ждет этой просьбы. Затем доставь флаг генералу Ловеллу.

— Генералу Ловеллу? — удивленно переспросил сержант. — Не коммодору, сэр?

Коммодор Солтонстолл был командиром морпехов, а не бригадный генерал.

— Доставь его генералу Ловеллу, — повторил Уэлч. — А тот флаг, — он указал поверх скалистого выступа, где в вечернем свете едва виднелся флаг над фортом Георга, — тот флаг будет принадлежать уже морпехам. — Он посмотрел на складки выцветшей на солнце ткани в своих больших руках, затем, содрогнувшись, плюнул на флаг. — Скажи генералу Ловеллу, что это ему подарок. — Он сунул флаг в руки сержанта. — Ты понял? Скажи ему, это ему подарок от морпехов.

Потому что Уэлч считал, что бригадный генерал чертов Соломон Ловелл должен знать, кто выиграет эту кампанию. Не ополченцы Ловелла, а морпехи. Морпехи, лучшие солдаты, победители. И Уэлч поведет их к победе.

Из петиции, подписанной тридцатью двумя офицерами американских военных кораблей в заливе Пенобскот и отправленной коммодору Солтонстоллу 27 июля 1779 года:

Досточтимому Коммодору и Главнокомандующему Флотом… мы, ваши просители, глубоко проникнутые важностью сей экспедиции и горячо желающие оказать нашей стране всю посильную службу, хотели бы донести до Вашей Чести, что для достижения цели, ради которой мы сюда прибыли, следует приложить скорейшие усилия. Мы полагаем, что промедление в настоящем деле чрезвычайно опасно, ибо враги наши ежедневно укрепляются и усиливаются… Мы не намерены давать советы или осуждать Ваши прошлые действия, но лишь выражаем наше желание воспользоваться нынешней возможностью, дабы незамедлительно войти в гавань и атаковать вражеские корабли.

Из журнала сержанта Уильяма Лоуренса, Королевская артиллерия, 13 июля 1779 года:

Враг наш полагает, что ночь — самое благоприятное время для штурма лагерей… и никто не готов воспользоваться этим преимуществом так, как подданные Его Величества, ныне пребывающие в мятеже, кои в чистом поле трепещут перед британским солдатом.

Из книги приказов генерала Ловелла, 24 июля 1779 года, штаб на борту транспорта «Салли»:

Офицерам проследить, чтобы каждый человек был полностью снаряжен оружием и боеприпасами, имел питье во флягах и что-нибудь съестное в карманах… Генерал тешит себя надеждой, что, представится ли возможность, он увидит величайшее усердие каждого офицера и солдата не только в том, чтобы поддержать, но и в том, чтобы приумножить славу ополчения Массачусетса.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Дневной свет угасал. Западное небо пылало красным, и его свет отражался зловещей, зыбкой рябью по всему заливу. Корабли мятежников вели огонь по трем британским шлюпам, но, как и накануне, ни один не пытался прорвать линию Моуэта и войти в гавань. Они стреляли издалека, целясь в недвижное, окрашенное багрянцем, пронзенное мачтами облако порохового дыма, окутывавшее королевские корабли.

С кораблей мятежников донеслось «ура», когда они увидели, как на Кросс-Айленде спускают флаг. Каждый знал, что это значит. Британцы потеряли батарею к югу от входа в гавань, и теперь американцы могли устроить там свою собственную — батарею, которая окажется вплотную к линии Моуэта и сможет безжалостно молотить по его трем кораблям. Южный бастион гавани, Кросс-Айленд, был захвачен, и, пока солнце истекало на западе алым огнем, а корабли мятежников все еще посылали свои ядра в сторону далеких шлюпов, ополченцев майора Дэниэла Литтлфилда на веслах вели к северному бастиону.

Этим бастионом был Дайс-Хед, высокий скалистый утес, на котором ждали красномундирники и откуда батарея шестифунтовых орудий вела огонь по обстреливающим их кораблям. Вечер был так спокоен, что дым от орудий висел в деревьях. Ветерка едва хватало, чтобы двигать американские корабли, изрыгавшие пламя, книппели, цепные ядра и обычные ядра в сторону трех шлюпов Моуэта. Но причуда этого слабого ветерка, внезапное дуновение летнего воздуха, продлилась ровно столько, чтобы сдуть дым с корабля Его Величества «Олбани», стоявшего в центре линии Моуэта, и шотландский капитан, стоя на своей кормовой палубе, увидел баркасы, отходившие от американских транспортов и направлявшиеся к утесу.

— Мистер Фробишер! — крикнул Моуэт.

Первый лейтенант «Олбани», наблюдавший за орудиями правого борта, повернулся к капитану.

— Сэр?

Над головой просвистело снаряд. Это был книппель или цепное ядро, решил Моуэт по звуку. Мятежники, казалось, целились в основном в его такелаж, но артиллеристы их были никудышными, и ни один из шлюпов не получил значительных повреждений. Несколько вант и фалов были перебиты, корпуса поцарапаны, но шлюпы не потеряли ни людей, ни орудий.

— К берегу приближаются шлюпки, — крикнул Моуэт Фробишеру, — видите их?

— Так точно, сэр, вижу!

Фробишер хлопнул по плечу командира орудия. Канонир был мужчиной средних лет с длинными седыми волосами, заплетенными в косичку. Уши его были обмотаны шарфом. Он увидел, куда указывает Фробишер, и кивнул, показывая, что понял, чего от него хотят. Его пушка, девятифунтовая, уже была заряжена ядром.

— Выкатывай! — приказал он, и его расчет схватился за откатные тали и потащил орудие так, что дуло высунулось из-за борта. Он крикнул своим оглохшим от стрельбы людям, чтобы те развернули тяжелый лафет, что они и сделали с помощью длинных ганшпугов[30], которые царапали тщательно отдраенную холистоуном[31] палубу Моуэта.

— Не думаю, что мы попадем в этих мерзавцев, — сказал командир орудия Фробишеру, — но, может, хотя бы намочим их.

Он уже не видел вражеских гребных лодок, потому что порыв ветра стих, и густой едкий дым снова окутал «Олбани», но прикинул, что его пушка нацелена, в общем и целом, в верном направлении. Канонир проткнул тонким протравником запальное отверстие, чтобы пробить холщовый картуз с порохом в казенной части, затем вставил пальник — перо, набитое порохом, — в проделанное отверстие.

— Отойти, черти! — взревел он и поднес огонь к перу.

Орудие раскололо вечерний воздух своим грохотом. Дым, густой, как лондонский туман, взвился вверх, наполнив воздух едкой вонью. В дыму метнулось пламя, на миг осветив его, и тут же погасло. Пушка отпрыгнула назад, колеса лафета взвизгнули, и откат остановили лишь натянувшиеся до отказа брюки.

— Банник! — крикнул командир орудия, затыкая запальное отверстие большим пальцем в кожаном наперстке.

— Дайте по этим шлюпкам еще один выстрел, — крикнул Фробишер, перекрывая грохот орудий, — а потом снова цельтесь в их корабли.

— Так точно, сэр!

Пушки стреляли по американским кораблям, маневрировавшим в трех четвертях мили к западу. Шлюпки находились примерно на том же расстоянии, так что командиру орудия не пришлось менять и без того малый угол возвышения ствола. Он использовал заряд в четверть веса ядра, два с четвертью фунта пороха, и ядро покинуло дуло со скоростью девятьсот восемьдесят футов в секунду. Оно потеряло часть скорости, преодолев четыре тысячи триста футов, прежде чем удариться о воду, но на это расстояние ему потребовалось меньше пяти секунд. Оно шлепнулось о волну, отскочило невысоко вверх и затем, оставляя за собой веер брызг ударило в баркас майора Литтлфилда точно в мидель.

Генералу Уодсворту, наблюдавшему с «Бетайи», показалось, что головной баркас просто разлетелся на куски. В воздух взлетели доски обшивки, человека перевернуло в воздухе, вскипела белая вода, а затем не осталось ничего, кроме плавающих весел, разбитых обломков дерева и людей, барахтающихся, чтобы удержаться на плаву. Другие баркасы поспешили на помощь, вытаскивая пловцов из воды, пока второе ядро безвредно шлепнулось рядом.

Баркасы прекратили грести к утесу. Уодсворт ожидал, что они высадятся, а затем вернутся, чтобы забрать еще людей, он и сам планировал сойти на берег с этой второй группой, но вместо этого гребные лодки развернулись и направились обратно к транспортам.

— Надеюсь, Литтлфилд не ранен, — сказал Уодсворт.

— Чтобы свалить майора, потребуется нечто большее, чем ядро, сэр, — весело заметил Джеймс Флетчер. Флетчер теперь был прикомандирован к штабу Уодсворта в качестве неофициального адъютанта и местного проводника.

— Должен полагать, Литтлфилд решил не высаживаться, — сказал Уодсворт.

— Трудно сражаться, когда промок до нитки, сэр.

— И то верно, — с улыбкой ответил Уодсворт, а затем утешил себя мыслью, что угроза утесу, похоже, достигла своей основной цели — помешать британцам послать подкрепление или контратакующий отряд на Кросс-Айленд.

Свет быстро угасал. Восточное небо уже потемнело, хотя звезд еще не было видно, и с заходом дня затихла и стрельба. Американские военные корабли медленно возвращались к своей якорной стоянке, в то время как люди Моуэта, не пострадавшие в вечерней дуэли, крепили свои орудия. Уодсворт, облокотившись на планширь «Бетайи», смотрел вниз на темные лодки, приближавшиеся к шлюпу.

— Майор Литтлфилд! — окликнул он. — Майор Литтлфилд! — позвал он снова.

— Он утонул, сэр, — донесся в ответ голос.

— Что с ним?

— Он и еще двое, сэр. Погибли, сэр.

— О боже милостивый, — сказал Уодсворт.

На берегу, на вершине утеса, сквозь деревья виднелся огонь. Может, кто-то заваривал чай или готовил ужин.

А майор Литтлфилд был мертв.

* * *

— Трагично, — произнес генерал Ловелл, когда Уодсворт сообщил ему о смерти Дэниэла Литтлфилда, хотя Уодсворт не был до конца уверен, что командующий вообще его слушал. Вместо этого Ловелл разглядывал британский флаг, который доставил на борт «Салли» приземистый сержант-морпех. — Разве не великолепно! — воскликнул Ловелл. — Я думаю, мы представим его Генеральному суду. Наш первый трофей, Уодсворт!

— Первый из многих, что ваше превосходительство отправит в Бостон, — заметил преподобный Джонатан Мюррей.

— Это подарок от морпехов, — невозмутимо вставил сержант.

— Вы так и сказали, так и сказали, — с ноткой раздражения произнес Ловелл, а затем улыбнулся. — И вы должны передать капитану Уэлчу мою самую искреннюю благодарность. — Он взглянул на стол, заваленный бумагами. — Уберите-ка на минуту эти документы, Марстон, — приказал он своему секретарю и, когда на столе не осталось ни бумаг, ни чернил, ни перьев, расстелил флаг под мягко качающимися фонарями. Уже стемнело, и каюту освещали четыре фонаря. — Клянусь душой! — Ловелл отступил назад, любуясь трофеем. — В Фанел-холле это будет выглядеть впечатляюще!

— Вы могли бы подумать о том, чтобы отправить его жене майора Литтлфилда, — сказал Уодсворт.

— Его жене? — спросил Ловелл, очевидно озадаченный этим предложением. — На кой чёрт ей британский флаг?

— Как напоминание о доблести ее мужа?

— Ох, вы обязательно напишете ей, — сказал Ловелл, — и заверите, что майор Литтлфилд пал за дело свободы, но не думаю, что ей нужен вражеский флаг. Право же, не думаю. Он должен отправиться в Бостон. — Он повернулся к сержанту-морпеху. — Благодарю вас, мой славный малый, благодарю! Я непременно сообщу коммодору о моем одобрении.

Ловелл созвал свой военный штаб. Джон Марстон, секретарь, делал записи в книге приказов, Уодсворт перелистывал списки ополченцев, а полковник Дэвис, офицер связи с транспортными судами, подсчитывал имеющиеся для высадки малые суда. Преподобный Мюррей участливо улыбался, а майор Тодд чистил пистолет клочком фланели.

— Вы передали мои приказы артиллерийскому полку? — потребовал Ловелл ответа у Тодда.

— Так точно, сэр, — ответил Тодд, а затем дунул на огниво пистолета, чтобы смахнуть пыль.

— Полковник Ревир понимает необходимость спешки?

— Я ему эту необходимость предельно ясно изложил, сэр, — терпеливо ответил Тодд.

Полковнику Ревиру было приказано доставить орудия на только что захваченный Кросс-Айленд, которую теперь должен был защищать гарнизон из матросов с «Провиденса» и «Палласа» под командованием Хойстида Хакера.

— Значит, пушки полковника Ревира должны быть готовы уже к рассвету? — спросил Ловелл.

— Не вижу причин, почему бы и нет, — сказал Уодсворт.

— И это должно помочь нам разобраться с вражескими судами, — счастливо произнес Ловелл, — и тем самым открыть нам путь к успеху. А, Филмер! Благодарю!

Филмер, слуга, принес ужин из бекона, бобов и кукурузного хлеба, который Ловелл и его соратники съели за столом, а захваченный флаг послужил генералу удобной салфеткой для жирных рук.

— Морпехи вернулись на свои корабли? — спросил Ловелл.

— Так точно, сэр, — ответил Уодсворт.

— Хотя, полагаю, нам снова придется обращаться к коммодору с просьбой предоставить нам их, — смиренно произнес Ловелл.

— Они довольно грозная сила, — сказал Уодсворт.

На обычно серьезном лице Ловелла появилась озорная полуулыбка.

— Вы слышали, что морские офицеры направили коммодору письмо? Боже мой! Они упрекнули его за то, что он не вошел в гавань! Можете себе такое представить?

— Письмо демонстрирует похвальное рвение патриотов, сэр, — ровным тоном ответил Уодсворт.

— И оно, должно быть, поставило его в неловкое положение! — сказал Ловелл, явно довольный этой мыслью. — Бедняга, — дежурно добавил он, — но, возможно, этот упрек подстегнет его к большим усилиям?

— Будем молиться, — сказал преподобный Мюррей.

— Будем молиться, чтобы это не сделало его еще упрямее в делах, — сказал Уодсворт, — особенно учитывая, что нам понадобятся его морпехи, когда мы всерьез начнём высадку.

— Полагаю, они нам понадобятся, — неохотно произнес Ловелл, — если коммодор, конечно, согласится.

— Это значит, что для высадки всех его морпехов потребуется дюжина баркасов, — сказал Дэвис, — а у нас и так не хватает шлюпок.

— Мне очень не нравится идея высаживаться по частям, — сказал Ловелл, очевидно, забавляясь мыслью атаковать без морпехов и таким образом оставить всю славу победы ополчению.

— Почему бы не использовать одну из шхун поменьше? — предложил Уодсворт. — Я видел, как они ходят на веслах. Уверен, мы могли бы подвести одну такую достаточно близко к берегу, а шхуна вместит не меньше сотни человек.

Дэвис обдумал это решение и кивнул.

— У «Рэйчел» небольшая осадка, — сказал он.

— А морпехи нам действительно нужны, — многозначительно произнес Уодсворт.

— Полагаю, что да, нужны, — допустил Ловелл. — Что ж, мы запросим их содействия. — Он помолчал, постукивая ножом по оловянной тарелке. — Когда мы захватим форт, — задумчиво произнес он, — я не хочу, чтобы кто-то из красномундирников сбежал на север через перешеек. Нам стоит разместить там силы? Заслон?

— Использовать индейцев? — предложил майор Тодд, и в его очках отразился свет фонаря. — Британцы боятся наших дикарей.

— Они слишком ценны как бойцы, — поспешно возразил Уодсворт, — я хочу, чтобы они участвовали в штурме.

— Ценны, может быть, когда трезвы, — сказал майор Тодд с видимым содроганием, — но сегодня утром они снова были невменяемы.

— Индейцы? — переспросил Ловелл. — Они были пьяны?

— В бесчувственном состоянии, сэр. Ополченцы поят их ромом для потехи.

— Дьявол среди нас, — мрачно произнес Мюррей, — и должен быть искоренен.

— Должен, непременно, капеллан, — сказал Ловелл и посмотрел на Марстона. — Так что добавьте приказ в сегодняшние распоряжения. Чтобы никто не давал ром индейцам. И, конечно, добавьте упоминание с сожалением о смерти майора… — он запнулся.

— Литтлфилда, — подсказал Уодсворт.

— Литтлфилда, — продолжил Ловелл, словно паузы и не было. — Бедный Литтлфилд. Он ведь был из Уэллса, не так ли? Славный город. Может, его люди смогут перекрыть перешеек? О, и, Марстон, отметьте как-нибудь морпехов, хорошо? Мы должны воздавать хвалу там, где она заслужена, особенно если собираемся снова просить их помощи.

Он промокнул жир на тарелке куском хлеба и отправил его в рот как раз в тот момент, когда в дверь каюты раздался резкий стук. Прежде чем кто-либо успел ответить, дверь распахнулась, и на пороге появился возмущенный полковник Ревир. Он подошел к торцу стола и уставился на Ловелла, который с набитым ртом смог лишь радушно махнуть ему рукой.

— Вы приказали мне сойти на берег с орудиями, — обвиняющим тоном произнес Ревир.

— Так и есть, — кое-как выдавил Ловелл сквозь еду, — так и есть. Они уже установлены?

— Вы же не всерьез хотите, чтобы я сошел на берег, — сказал Ревир с явным негодованием. Он бросил бесстрастный взгляд на своего врага, майора Тодда, а затем снова посмотрел на генерала.

Ловелл с некоторым недоумением воззрился на командира своего артиллерийского обоза.

— Нам нужны орудия на Кросс-Айленде, — сказал он наконец, — и новая батарея. Ваша задача, несомненно, и состоит в том, чтобы их установить?

— У меня есть обязанности, — напористо заявил Ревир.

— Да, полковник, разумеется, есть, — сказал Ловелл.

— Ваша первая обязанность оборудовать батарею на острове, — решительно произнес Уодсворт.

— Я не могу быть везде одновременно, — заявил Ревир Ловеллу, игнорируя Уодсворта, — это невозможно.

— Полагаю, мои приказы были предельно ясны, — сказал генерал, — и требовали от вас доставить необходимые орудия на берег.

— А я вам говорю, у меня есть обязанности! — запротестовал Ревир.

— Мой дорогой полковник, — сказал Ловелл, откидываясь от стола, — я хочу видеть батарею на Кросс-Айленде.

— И вы ее получите! — твердо сказал Ревир. — Но это не дело полковника — расчищать землю, рыть погреба для боеприпасов или рубить деревья для чистого сектора обстрела!

— Нет-нет, конечно нет, — сказал Ловелл, поежившись от гнева Ревира.

— В обязанности полковника как раз и входит задача оборудовать батарею и командовать ею, — сказал Уодсворт.

— Будет у вас батарея! — прорычал Ревир.

— Тогда я буду доволен, — успокаивающе сказал Ловелл.

Ревир несколько мгновений молча сверлил генерала взглядом, затем, резко кивнув, развернулся и вышел. Ловелл прислушался к тяжелым шагам на трапе, затем тяжело вздохнул.

— Что, ради всего святого, это была за сцена?

— Не могу сказать, — ответил Уодсворт, озадаченный не меньше Ловелла.

— Этот человек — смутьян, — язвительно бросил Тодд, метнув обвиняющий взгляд на Уодсворта, который, как он знал, одобрил назначение Ревира командовать артиллерией.

— Уверен, что это какое-то недоразумение, — сказал Ловелл. — Он славный малый! Разве это не он прискакал предупредить вас о британцах в Лексингтоне? — спросил он Уодсворта.

— Он и еще по меньшей мере двадцать человек, — ответил Тодд прежде, чем Уодсворт успел откликнуться. — И как вы думаете, кто был единственным всадником, не сумевшим добраться до Конкорда? Мистер Ревир, — он злорадно подчеркнул «мистер», — был схвачен британцами.

— Я действительно помню, как Ревир принес нам весть о приближении регулярных войск, — сказал Уодсворт, — он и Уильям Дауэс.

— Ревир был схвачен британцами? — переспросил Ловелл. — Вот, бедняга.

— Враги отпустили его, сэр, — сказал Тодд, — но оставили себе его лошадь, продемонстрировав тем самым тонкое понимание истинной ценности мистера Ревира.

— Ну полно, полно, — пожурил своего бригад-майора Ловелл. — Почему вы его так не любите?

Тодд снял очки и протер их краем флага.

— Мне кажется, сэр, — сказал он, и тон его голоса указывал, что он отнесся к вопросу генерала со всей серьезностью, — что основы военного успеха — это прежде всего организация и взаимодействие.

— Вы самый организованный человек из всех, кого я знаю! — вставил Ловелл.

— Благодарю вас, сэр. Но полковник Ревир, сэр, не терпит, когда им командуют. Он полагает, я думаю, что командовать должен он сам. Он пойдет своим путем, сэр, а мы — своим, и не будет у нас ни взаимодействия, ни организации. — Тодд аккуратно водрузил очки обратно на уши. — Я служил с ним, сэр, в артиллерии, и там были постоянные трения, раздражение и конфликты.

— Он дельный, — неуверенно произнес Ловелл, а затем более энергично: — Все уверяют меня, что он дельный.

— В своих собственных интересах — да, — сказал Тодд.

— И он хороший артиллерист, — твердо заявил Уодсворт.

Тодд посмотрел на Уодсворта и, помедлив, ответил:

— Очень на это надеюсь, сэр.

— Он патриот! — тоном, не терпящим возражений, произнес Ловелл. — Этого никто не может отрицать! А теперь, джентльмены, за работу.

Луна была полной, и ее свет серебрил гладь залива. Отлив уносил воды Пенобскота в бескрайний Атлантический океан, а на Кросс-Айленде мятежники рыли новое укрепление для орудий, которым предстояло вести обстрел кораблей Моуэта.

А на утесе ждали пикеты красномундирников.

* * *

Генерал Маклин был несказанно благодарен за два дня передышки, которые предоставили ему мятежники. Вражеский флот прибыл в воскресенье, теперь был поздний вечер вторника, а атаки на форт Георга все еще не было, что дало ему возможность установить еще два орудия и поднять бруствер еще на два фута. Он слишком хорошо знал, насколько уязвима его позиция. Он смирился с этим. Но он сделал все, что мог.

Этой ночью он стоял у ворот форта Георга, которые представляли собой не более чем заграждение из хвороста, отодвигаемое двумя часовыми. Он смотрел на юг, любуясь лунным отблеском на воде гавани. Жаль, что артиллеристов выбили с их батареи на Кросс-Айленде, но Маклин всегда знал, что эта позиция не подлежит обороне. Кто защищает все, не защищает ничего. Строительство той батареи поглотило людей и время, которые лучше было бы потратить на укрепление форта Георга, но Маклин не жалел о сделанном. Батарея сыграла свою роль, удержав американские корабли от входа в гавань и тем самым выиграв последние два дня, но теперь, полагал Маклин, корабли мятежников пойдут на штурм, а с ними придет и их пехота.

— У вас задумчивый вид, сэр, — лейтенант Мур подошел к генералу у ворот.

— Разве вы не должны спать?

— Должен, сэр. Но это всего лишь сон.

Маклин улыбнулся.

— Когда вам на пост?

— Еще только через два часа, сэр.

— Тогда, может, составите мне компанию, — предложил генерал и повел на восток. — Вы слышали, враг снова приближался к утесу?

— Майор Данлоп сказал мне, сэр.

— И снова отступил, — проговорил Маклин, — что наводит меня на мысли о том, что они пытаются нас обмануть.

— Или им просто не хватает духу атаковать, сэр?

Маклин покачал головой.

— Никогда не недооценивайте врага, лейтенант. Относитесь к любому противнику так, будто у него на руках все козыри, и тогда, когда он вскроет карты, вас не ждет неприятный сюрприз. Я думаю, наш враг хочет, чтобы мы поверили, будто он будет штурмовать утес, и тем самым заставит нас стянуть туда войска, тогда как на самом деле он планирует высадиться в другом месте.

— Тогда поставьте меня в другое место, сэр.

— Вы останетесь на утесе, — твердо сказал Маклин.

Генерал решил усилить линию пикетов, обращенную на север, к болотистому перешейку, который соединял Маджабигвадус с материком, ибо все еще считал это направление наиболее вероятным для атаки врага. Эта линия пикетов должна задержать мятежников, а сплетения засеки удержат их еще несколько мгновений, но в итоге они неизбежно прорвут обе эти линии обороны и ринутся на форт.

— Если враг все же высадится на перешейке, — сказал он Муру, — я отзову ваш пикет, и вы поможете защищать форт.

— Да, сэр, — смиренно ответил Мур.

Он одновременно и боялся битвы и жаждал ее. Если главный бой завтра развернется у перешейка, если бой вообще случится завтра, Мур хотел быть там, но он знал, что не переубедит Маклина, и потому не пытался.

Двое мужчин, один — совсем юный, другой — ветеран войн во Фландрии и Португалии, шли по тропе к северу от кукурузного поля Хэтчей. В окнах дома доктора Калфа, цели их проуглки, ярко горел свет. Доктор, должно быть, увидел их приближение в лунном свете, потому что распахнул дверь прежде, чем Маклин успел постучать.

— У меня дом полон женщин, — угрюмо приветствовал их доктор.

— Некоторым везет больше, чем другим, — сказал Маклин. — Добрый вечер, доктор.

— Есть чай, я полагаю, — сказал Калф, — или предложить вам что-нибудь покрепче?

— Чай выпьем с удовольствием, — ответил Маклин.

На кухне собралось с дюжину женщин. Здесь была жена доктора, две дочери полковника Голдтуэйта, девушки Бэнкс и Бетани Флетчер. Они сидели на стульях и табуретах вокруг большого стола, заваленного лоскутами ткани. Было очевидно, что вечернее собрание подходит к концу, потому что женщины убирали свою работу в сумки.

— Кружок рукоделия? — спросил Маклин.

— Война не останавливает женскую работу, генерал, — ответила миссис Калф.

— Её ничто не останавливает, — сказал Маклин.

Женщины, казалось, шили и чинили детскую одежду, и Маклин вспомнил, как его собственная мать каждую неделю ходила в такой же кружок. Женщины разговаривали, рассказывали истории, а иногда пели, штопая и вышивая.

— Я рад, что вы все здесь, — сказал Маклин, — потому что я пришел предупредить доброго доктора, что завтра ожидаю атаки мятежников. Ах, благодарю вас, — последнее относилось к служанке, которая принесла ему кружку чая.

— Вы уверены насчет завтра? — спросил доктор Калф.

— Я не могу говорить за врага, — сказал Маклин, — но на его месте я бы пришел завтра. — По правде говоря, будь Маклин на месте врага, он бы атаковал уже давно. — Я хотел сказать вам, — продолжал он, — что в случае штурма вы должны оставаться в домах. — Он обвел взглядом встревоженные, освещенные лампой лица за столом. — Всегда велик соблазн поглядеть на бой, но в суматохе, леди, лицо, увиденное сквозь дым, можно по ошибке принять за вражеское. У меня нет причин полагать, что мятежники захотят захватывать ваши дома, так что за своими стенами вы должны быть в безопасности.

— А в форте мы не будем в большей безопасности? — спросил доктор Калф.

— В предстоящей бою это самое неподходящее место, — твердо сказал Маклин. — Пожалуйста, все оставайтесь дома. Чай превосходный!

— Если мятежники… — начала миссис Калф, но осеклась.

— Захватят форт? — услужливо подсказал Маклин.

— Они найдут наши присяги верности, — сказала миссис Калф.

— И отомстят тем, кто их принёс, — добавила Джейн Голдтуэйт, которую все по давно забытой причине звали Лил.

— Мистер Мур, — Маклин посмотрел на молодого лейтенанта, — если падение форта станет вероятным, вы будете отвечать за сожжение присяг.

— Я бы предпочел убивать врагов, штурмующих форт, сэр.

— Уверен, что так, — сказал Маклин, — но сначала вы уничтожите присяги. Это приказ, лейтенант.

— Да, сэр, — пристыженно ответил Мур.

Более шестисот местных жителей прибыли в Маджабигвадус и подписали присягу на верность королю Георгу, и Лил Голдтуэйт была права в своём предположении о том, что мятежники захотят отомстить этим людям. Десятки семей, живших у реки, уже были изгнаны из своих домов в Бостоне и его окрестностях, и теперь им грозило еще одно выселение. Маклин улыбнулся.

— Но мы ставим телегу впереди лошади, леди. Форт еще не пал, и, уверяю вас, мы сделаем все возможное, чтобы отразить атаки врага.

Это было неправдой. Маклин не собирался стоять до последнего. Такая оборона была бы героической, но совершенно бессмысленной.

— Здесь есть люди, которые охотно встали бы с вами на стены, — сказал доктор Калф.

— Я благодарен, — ответил Маклин, — но такой поступок подвергнет ваши семьи ненужному риску, поскольку гнев врага может обратиться на них, а я бы предпочел, чтобы этого не случилось. Пожалуйста, все оставайтесь в своих домах.

Генерал допил чай, после чего они с Муром вышли. На мгновение они задержались в саду доктора, глядя на мерцание лунного света на воде гавани.

— Думаю, завтра будет туман, — сказал Маклин.

— Воздух теплый, — заметил Мур.

Маклин посторонился, когда из дома вышла группа женщин. Он поклонился им. Девушки Бэнкс, обе юные, возвращались в дом своего отца на западной окраине деревни, под стенами форта, а Бетани Флетчер шла прямиком вниз по склону, к дому своего брата.

— Давно не видел вашего брата, мисс Флетчер, — сказал Маклин.

— Он ушел на рыбалку, сэр, — ответила Бетани.

— И не вернулся? — спросил Мур.

— Он иногда отсутствует по неделе, — смущенно проговорила Бетани.

— Мистер Мур, — сказал Маклин, — у вас есть время проводить мисс Флетчер до дома, прежде чем заступить на пост?

— Да, сэр.

— Тогда, прошу вас, сделайте это.

— Мне ничего не угрожает, сэр, — сказала Бетани.

— Уважьте желание старика, мисс Флетчер, — произнес генерал, затем поклонился. — И желаю вам доброй ночи.

Мур и Бетани молча спускались по склону. До маленького домика было недалеко. Они остановились у поленницы, оба чувствуя неловкость.

— Спасибо, — сказала Бетани.

— К вашим услугам, мисс Флетчер, — ответил Мур, но не двинулся с места.

— Что случится завтра? — спросила Бетани.

— Может, ничего.

— Мятежники не станут атаковать?

— Думаю, они должны, — сказал Мур, — но это их решение. Им следует атаковать в ближайшее время.

— Следует? — переспросила Бетани. Лунный свет посеребрил ее глаза.

— Мы послали за подкреплением, — сказал Мур, — хотя придет ли оно, я не знаю.

— Но, если они атакуют, — сказала Бетани, — будет бой?

— Для этого мы здесь, — ответил Мур и почувствовал, как у него екнуло сердце при мысли, что завтра он узнает, что такое настоящая солдатская служба. А может, сердце екнуло оттого, что он смотрел в глаза Бетани в лунном свете. Он хотел что-то сказать ей, но мысли путались, а язык не слушался.

— Мне нужно идти, — сказала она. — Молли Хэтч сидит с мамой.

— Вашей матушке не лучше?

— Ей уже никогда не станет лучше, — ответила Бетани. — Доброй ночи, лейтенант.

— Ваш покорный слуга, мисс Флетчер, — сказал Мур, кланяясь ей, но не успел он выпрямиться, как она уже исчезла.

Мур пошел собирать своих людей, которым предстояло сменить пикет на Дайс-Хед.

* * *

Рассвет был окутан туманом, хотя с новой батареи на Кросс-Айленде британские корабли были хорошо видны. Ближайший, «Наутилус», находился теперь всего в четверти мили от больших орудий, которые люди Ревира доставили на берег. Они трудились всю ночь, и сделали многое. Прорубили просеку в лесу на Кросс-Айленде и протащили пару 18-фунтовых пушек, одну 12-фунтовую и пяти с половиной дюймовую гаубицу на вершину острова, где скалистая земля стала идеальной артиллерийской платформой. Было срублено еще больше деревьев, чтобы расчистить сектор обстрела, и на рассвете капитан Хойстид Хакер, чьи матросы были вооружены мушкетами для защиты канониров, смотрел на три британских шлюпа. Самый дальний, «Норт», был серым пятном в сером тумане, по большей части скрытым корпусами двух других шлюпов, но ближайший, «Наутилус», был виден отчетливо. Его носовая фигура представляла собой обнаженного по пояс матроса со светлыми волосами, увитыми морскими водорослями.

— Почему мы до сих пор не разнесли этот корабль в щепки? — спросил Хакер у офицера-артиллериста.

Канониры стояли у своих грозных орудий, но, казалось, никто не собирался ни заряжать, ни целиться.

— У нас нет пыжей, — пояснил лейтенант Филип Маретт, двоюродный брат полковника Ревира и командир батареи.

— О чем вы, черт возьми, говорите?

Маретт выглядел виновато.

— Похоже, у нас нет кольцевых пыжей, сэр.

— Да и ядра не того размера, — мрачно добавил сержант.

Хакер едва верил своим ушам.

— Ядра? Не того размера?

Сержант продемонстрировал это, подняв ядро и протолкнув его в ствол одной из двух 18-фунтовых пушек. Один из его людей забил ядро банником, проталкивая его по длинному стволу, который, будучи установлен на самой высокой точке Кросс-Айленда, был нацелен чуть вниз, на нос «Наутилуса». Канонир вытащил банник и отступил в сторону. Хакер услышал легкий звук из пушки. Грохот металла о металл становился громче, пока ядро медленно катилось по стволу, а затем, с жалким стуком, выпало из дула на сосновые иголки, устилавшие землю.

— О боже, — выдохнул Хакер.

— Должно быть, в Бостоне что-то напутали, — беспомощно проговорил Маретт. Он указал на аккуратную пирамиду ядер. — Похоже, они для 12-фунтовых, — продолжил он, — и даже если бы мы умудрились их каким-то образом запыжевать, зазор в стволе сделал бы их почти бесполезными.

Речь шла о крошечном пространстве между снарядом и стволом пушки. Он присутствовал у всех орудий, но если зазор оказывался слишком велик, большая часть пороховых газов бесполезно выходила по краям ядра.

— Вы послали за полковником Ревиром?

Глаза Маретта забегали по расчищенному пространству, словно в поисках укрытия.

— Я уверен, что на «Сэмюэле» есть 18-фунтовые боеприпасы, сэр, — уклончиво ответил он.

— Страсти Христовы, — свирепо произнес Хакер, — да на это уйдет два часа, чтобы доставить их вниз по реке!

«Сэмюэл» стоял на якоре далеко на севере, вдали от протоки к югу от Кросс-Айленда.

— Мы могли бы открыть огонь из 12-фунтового, — предложил Маретт.

— А для него у вас пыжи есть?

— Мы можем использовать дерн?

— Ради бога, давайте сделаем все как положено, — сказал Хакер, и тут его осенило. — На «Уоррене» ведь есть 18-фунтовые орудия, не так ли?

— Я не знаю, сэр.

— Точно есть, и он чертовски ближе, чем «Сэмюэл»! Мы попросим боеприпасы у него.

Вдохновение Хойстида Хакера оказалось удачным. Коммодор Солтонстолл презрительно фыркнул, услышав просьбу о боеприпасах, но все же удовлетворил ее, и капитан Уэлч отправил сообщение на «Генерал Патнэм», приказав капитану Томасу Карнсу собрать рабочую команду морпехов, чтобы доставить на берег все необходимые пыжи и ядра. Карнс, прежде чем пойти в морскую пехоту, служил в артиллерийском полку полковника Гридли, а затем командовал батареей артиллерии Нью-Джерси в Континентальной армии. Он был веселым, энергичным человеком и, увидев, как близко к орудиям стоит «Наутилус», с восторгом потер руки.

— Мы можем использовать 12-фунтовые ядра в 18-фунтовых, — заявил он.

— Можем? — переспросил Маретт.

— Будем стрелять дуплетом, — сказал Карнс. — Заряжаем 18-фунтовое ядро и поверх, через пыж, еще одно 12-фунтовое. Мы разнесем этот ближайший корабль в щепки, парни!

Он наблюдал, как массачусетские канониры, заразившись энергией Карнса, заряжают и наводят пушку. Карнс наклонился к стволу и прищурился, глядя вдоль его верхней части.

— Целься немного выше, — сказал он.

— Выше? — переспросил Маретт. — Вы хотите, чтобы мы целились в мачты?

— Ствол бьет ниже, пока не разогреется, — сказал Карнс, — но как только нагреется, станет бить точно. После трех выстрелов опустите прицел, и даже на градус ниже, чем считаете нужным. Не знаю почему, но ядро всегда немного задирает. Совсем чуть-чуть, но если сделать поправку, то, когда орудия раскалятся, бить будете точно и сильно.

Солнце уже ярко сияло в тумане, когда батарея наконец открыла огонь. Два больших 18-фунтовых орудия считались убийцами кораблей, и Карнс использовал их для стрельбы по корпусу «Наутилуса», в то время как 12-фунтовое било книппелями по его такелажу, а гаубица перебрасывала снаряды через «Наутилус», чтобы опустошить палубы «Норта» и «Олбани».

Орудия с силой откатывались далеко назад по каменистой земле. Они требовали новой наводки после каждого выстрела, и каждый залп наполнял пространство между расчищенными деревьями густым пороховым дымом, который зависал в неподвижном воздухе. Дым настолько сгустил туман, что целиться стало невозможно, пока видимость не прояснялась, и эта необходимость замедляла скорострельность, но Карнс слышал удовлетворяющий слух треск ядер, врезающихся в дерево. Британцы не могли ответить огнем. На «Наутилусе» не было носовых погонных орудий, а его бортовой залп из девяти пушек был нацелен на запад, в сторону подхода к гавани. Капитан Том Фарнхэм, командовавший «Наутилусом», мог бы развернуть свой корабль с помощью верпования лицом к Кросс-Айленду, но тогда Моуэт потерял бы треть орудий, охранявших пролив, и потому шлюпу оставалось лишь терпеть.

Коммодор, удовлетворенный тем, что батарея наконец вступила в бой, приказал Карнсу и его горстке морпехов возвращаться на свои корабли, но, прежде чем уйти, Карнс в маленькую подзорную трубу рассмотрел «Наутилус» и увидел пробоины в его носовой части.

— Вы крепко по нему бьете, капитан! — сказал он Маретту. — Помните! На такой дистанции цельтесь ниже, и к полудню вы потопите этого ублюдка! Доброго дня, сэр! — Это последнее приветствие предназначалось бригадному генералу Ловеллу, который пришел посмотреть на новую батарею в действии.

— Доброе утро! Доброе утро! — Ловелл сиял, глядя на канониров. — Клянусь честью, парни, вы крепко по нему бьете! — Он одолжил подзорную трубу Карнса. — Ей богу, вы отбили руку этой уродливой носовой фигуре! Отлично! Продолжайте в том же духе, и скоро вы потопите это судно!

За час до полудня «Наутилус» все еще был на плаву, когда полковник Ревир прибыл с 18-фунтовыми боеприпасами с «Сэмюэла». Он приплыл на своей щегольской, выкрашенной в белый цвет барже, принадлежавшей гарнизону Касл-Айленда, которую Ревир реквизировал для экспедиции. Ревир приказал матросам с «Провиденса» тащить ядра к батарее, а затем зашагал в гору и обнаружил генерала Ловелла, все еще стоявшего у орудий. Туман рассеялся, и генерал всматривался в подзорную трубу, которую он опер на плечо канонира.

— Полковник! — весело поприветствовал он Ревира. — Вижу, мы наносим мощные удары!

— Какого дьявола вы несете, не те боеприпасы? — Ревир проигнорировал Ловелла и набросился на капитана Маретта, который указал на 12-фунтовые ядра и начал запинаясь объяснять свои трудности, но Ревир отмахнулся от него.

— Если вы привезли не те ядра, — сказал он, — то это ваша вина.

Он наблюдал, как канониры втаскивают одно из огромных 18-фунтовых орудий на место. Канонир прищурился, глядя вдоль ствола, затем с помощью кувалды с длинной рукоятью глубже вбил клин под казенную часть. Клин слегка приподнял заднюю часть ствола, опустив дуло, и канонир, довольный углом, кивнул своему расчету, чтобы те перезарядили пушку.

— Им, должно быть, приходится несладко, полковник, — счастливо произнес Ловелл. — Я отчетливо вижу повреждения на его корпусе!

— Что вы делаете? — Ревир снова проигнорировал Ловелла, вместо этого накинувшись на Маретта. Полковник заглянул в ствол, и увиденное ему не понравилось. — Вы что, по воде стреляете, капитан? Какой толк палить в воду?

— Капитан Карнс… — начал Маретт.

— Капитан Карнс? Он что, офицер этого полка? Сержант! Я хочу, чтобы ствол подняли. Ослабьте клин под казенной частью на два градуса. Доброго дня, генерал, — наконец поприветствовал он Ловелла.

— Я пришел поздравить канониров, — сказал Ловелл.

— Мы просто исполняем свой долг, генерал, — бодро ответил Ревир и снова присел за орудием, после того как сержант ослабил клин. — Гораздо лучше!

— Надеюсь, вы будете на Военном совете сегодня днем? — спросил Ловелл.

— Я буду там, генерал. Чего вы ждете? — Последнее относилось к канонирам. — Угостите ублюдков железными пилюлями!

Сержант проткнул картуз с порохом протравником и теперь вставлял пальник.

— Отойди! — крикнул он, затем, убедившись, что пространство за орудием свободно, поднес горящий фитиль к пальнику. Раздалось шипение, из запального отверстия вырвался клуб дыма, затем орудие взревело, и дым взвился, заполнив небо вокруг батареи. Пушка отпрыгнула назад, ее колеса подскочили на каменистой почве.

Ядро пролетело вдоль палубы «Наутилуса» и едва не задело мачты, хотя прошло достаточно близко, чтобы разнести в щепки стойку с абордажными пиками у основания грот-мачты, прежде чем безвредно шлепнуться о пляж полуострова. Один из моряков, стоявших на палубе шлюпа, дернулся и упал, хватаясь руками за горло. Капитан Фарнхэм увидел кровь там, где осколок разбитого древка пики вонзился ему в глотку.

— Унесите его вниз, — приказал он.

Помощник хирурга попытался вытащить щепку, но мужчина забился в судорогах, прежде чем тот успел ее извлечь. Кровь залила темную нижнюю палубу, глаза мужчины расширились и уставились в пустоту на палубу над головой, затем он издал хриплый, булькающий звук, и из его горла и рта хлынула новая кровь. Он снова содрогнулся и затих. Он был мертв. Первый человек, убитый на борту шлюпа. Сам хирург тоже был ранен. Его бедро пронзила острая щепка, выбитая из корпуса одним из предыдущих попаданий. Шестеро человек находились в лазарете, все с подобными ранениями от осколков. Хирург и его помощник вытаскивали деревянные обломки и перевязывали раны, все время ожидая ужасающего удара следующего ядра, которое могло врезаться в корпус. Корабельный плотник забивал клинья и паклю в поврежденную носовую часть, а помпы непрерывно грохотали, пока люди пытались остановить прибывающую в трюме воду.

— Я, право, полагаю, — сказал капитан Фарнхэм после того, как еще одно 18-фунтовое ядро с визгом пронеслось прямо над его палубой, — что они подняли прицел. Теперь пытаются снести нам мачты.

— Лучше так, чем пробоины в корпусе, сэр, — заметил его первый лейтенант.

— Несомненно, — с явным облегчением ответил Фарнхэм, — о да, несомненно.

Он навел подзорную трубу на выход из гавани и, к своему еще большему облегчению, увидел, что мятежные военные корабли не выказывали никаких признаков подготовки к новой атаке.

— Сигнал с «Олбани», сэр! — крикнул мичман. — Приготовиться к перемене места, сэр!

— Вряд ли это сюрприз, не так ли? — сказал Фарнхэм.

Батарея полковника Ревира на Кросс-Айленде начала свой день в суматохе, но в итоге сумела достичь одной из своих целей. Три британских шлюпа, преграждавшие вход в гавань, были оттеснены на восток.

И дверь в гавань Маджабигвадуса была открыта.

* * *

Генерал Маклин стоял на Дайс-Хед и смотрел в сторону вражеской батареи на Кросс-Айленде. Он не видел самих мятежных орудий, потому что их дым окутывал просеку, прорубленную мятежниками на вершине острова, но он осознавал урон, нанесенный его обороне. И все же он никогда не смог бы выделить достаточно людей, чтобы должным образом укрепить Кросс-Айленд. Его падение было неизбежно.

— Проклятые янки неплохо поработали, — неохотно признал он.

— Стреляют они медленно, — заметил капитан Майкл Филдинг.

И все же, хоть мятежные канониры и были несколько медлительнее людей Филдинга из Королевской артиллерии, они все же открыли гавань. Капитан Моуэт послал на берег молодого лейтенанта, который и нашел Маклина на высоком утесе.

— Капитан сожалеет, сэр, что вынужден отвести шлюпы от вражеских орудий.

— Да, он должен, — согласился Маклин, — непременно должен.

— Он предлагает выстроить новую линию в центре гавани, сэр.

— Передайте капитану Моуэту мои наилучшие пожелания, — сказал Маклин, — и поблагодарите за известие.

Три шлюпа и сопровождавшие их транспорты уже медленно двигались на восток. Капитан Моуэт отметил их новую якорную стоянку буями из пустых бочек, и Маклин видел, что новая позиция далеко не так грозна, как прежняя. Корабли теперь должны были выстроиться в линию далеко к востоку от входа в гавань; они больше не были пробкой в узком горлышке, а оказались словно на полпути внутри бутылки, и их отступление наверняка спровоцирует атаку вражеского флота. Жаль, подумал Маклин, но он понимал, что у Моуэта не было иного выбора, кроме как отступить, раз уж мятежники захватили Кросс-Айленд.

Бригадный генерал отправился на утес, чтобы посмотреть, нельзя ли разместить там двенадцатифунтовые орудия Филдинга для обстрела новой батареи мятежников на Кросс-Айленде. Небольшие шестифунтовые пушки на утесе уже вели огонь по позиции мятежников, но это были слабенькие орудия, к тому же новая вражеская батарея располагалась в центре острова и вела огонь по коридору из вырубленных деревьев, и коридор этот был направлен на север. Сами орудия были скрыты от Дайс-Хед, находившегося к северо-западу от вражеской батареи, и три орудия мичмана Фенистона выплевывали свои небольшие ядра в деревья Кросс-Айленда в оптимистичной надежде поразить хоть что-то, скрытое дымом и листвой.

— Не уверен, что мы многого добьемся, используя здесь двенадцатифунтовые, сэр, — сказал Филдинг, — разве что нанесем еще больше урона этим деревьям.

Маклин кивнул, затем прошел несколько шагов на запад, чтобы взглянуть на вражеские корабли. Он был поражен тем фактом, что американцы до сих пор не предприняли никаких шагов для атаки. Он ожидал, что мятежные военные корабли окажутся у входа в гавань, присоединив свой огонь к новой батарее, и что мятежная пехота уже будет его штурмовать, но флот мирно стоял на якоре под солнцем. Он видел одежду, развешанную для просушки на веревках, натянутых между мачтами транспортов.

— Меня беспокоит, — сказал он Филдингу, — что если мы поставим здесь двенадцатифунтовые пушки, у нас не будет времени их убрать, когда враг атакует.

— Без упряжек лошадей, — согласился Филдинг, — не будет.

— Мне так не хватает моих лошадей, — мягко произнес Маклин. Он снял свою шляпу и с сожалением посмотрел на внутреннюю кожаную ленту, которая уже начала расходиться. Его седые волосы взметнулись от внезапного порыва ветра. — Что ж, — сказал он, — смею сказать, мы можем позволить себе потерять три шестифунтовых орудия, но я не смирюсь с потерей ни одного двенадцатифунтового. — Маклин обернулся и посмотрел на дым, окутывающий Кросс-Айленд, затем аккуратно водрузил шляпу на место. — Оставьте двенадцатифунтовые в форте, — решил он, — и благодарю вас, капитан.

Он обернулся на громкие шаги среди деревьев. К генералу бежал лейтенант Каффре, «гамильтоновец».

— Боюсь, меня ждут опять плохие новости, — сказал Маклин.

Каффре, гибкий и энергичный молодой человек, тяжело дыша, остановился перед Маклином.

— Мятежники высадили людей к северу от перешейка, сэр.

— Вот как! Они наступают?

Каффре покачал головой.

— Мы видели около шестидесяти человек в лодках, сэр. Они высадились вне поля зрения, сэр, но они в лесу за болотом.

— Всего шестьдесят человек?

— Это все, что мы видели, сэр.

— Майор Данлоп извещен?

— Он послал меня сказать вам, сэр.

— Дьявол действует таинственными путями, — сказал Маклин. — Они пытаются заставить нас смотреть на север, пока атакуют здесь? Или это авангард его настоящей атаки? — Он улыбнулся запыхавшемуся Каффре, которого считал одним из своих лучших молодых офицеров. — Придется подождать и посмотреть, но натиск должен начаться скоро. Что ж, я возвращаюсь в форт, а вы, Каффре, передайте майору Данлопу, что я усилю его пикет на перешейке.

На борту шлюпов матросы готовились бросить якоря на новой позиции. Орудия на Кросс-Айленде все еще молотили по «Наутилусу», где люди истекали кровью и умирали. К северу от перешейка мятежники начали возводить земляное укрепление, откуда пушки могли бы контролировать путь отхода красномундирников из Маджабигвадуса. Был вторник, 27 июля, и кольцо вокруг форта Георга смыкалось все плотнее.

* * *

— Полагаю, я могу с большой уверенностью заявить, — обратился Ловелл к Военному совету в каюте коммодора на борту «Уоррена», — что мы свершили блистательные дела! Благородные дела! — Генерал был в самом благодушном настроении, улыбаясь людям, столпившимся вокруг стола и вдоль стен каюты. — Теперь мы должны перейти к осуществлению наших более крупных замыслов. Мы должны пленить, убить и уничтожить тирана!

Некоторое время Совет предавался приятному созерцанию захвата Кросс-Айленда, победы, которая, несомненно, предвещала еще больший триумф на северной стороне гавани. Похвалы были возданы морским пехотинцам в лице капитана Уэлча, который ничего не сказал, а лишь стоял за стулом Солтонстолла с мрачным видом. Коммодор, также молчавший, казалось, скучал. Раз или два он соизволил склонить голову, когда Ловелл обращался к нему с вопросом, но по большей части казался отстраненным от обсуждаемых дел. Казалось, что его нисколько не смутила петиция, направленная ему тридцатью двумя офицерами с мятежных военных кораблей, которые почтительно просили коммодора без дальнейших проволочек уничтожить или захватить три британских шлюпа. Письмо было составлено в самых вежливых выражениях, но никакая учтивость не могла скрыть того, что петиция была острой критикой командования Солтонстолла. Почти все, кто подписал это письмо, находились в каюте, но Солтонстолл демонстративно их игнорировал.

— Полагаю, джентльмены, мы согласны с тем, что должны предпринять штурм в ближайшее время? — спросил Ловелл.

Голоса пробормотали согласие.

— Сегодня ночью, — властно предложил Джордж Литтл, первый лейтенант «Хазарда». — Выдвинемся сегодня ночью.

— Если слишком долго ждать, — сказал полковник Джонатан Митчелл, командир ополчения округа Камберленд, — то они достроят свой проклятый форт. Чем скорее мы атакуем, тем скорее вернемся домой.

— Если слишком долго ждать, — предупредил Джордж Литтл, — то дождёмся того момента, как вверх по реке придут британские подкрепления. — Он указал на широкие кормовые окна каюты. Отлив развернул «Уоррен» на якорном канате, и теперь окна выходили на юго-запад. Там садилось солнце, расписывая воды залива Пенобскот змеящимися узорами красного и золотого.

— Давайте не будем предвосхищать такие события, — сказал Ловелл.

Уодсворт считал, что такие события стоило предвосхищать, особенно если это могло ускорить выполнение текущей задачи.

— Я бы предложил, сэр, — горячо сказал он, — предпринять штурм сегодня ночью.

— Сегодня ночью? — Ловелл уставился на своего заместителя.

— У нас полнолуние, — сказал Уодсворт, — и при небольшой удаче враг будет невнимателен. Да, сэр, сегодня ночью.

Одобрительный гул пронесся по каюте.

— И сколько людей вы могли бы выделить для такой атаки? — раздался резкий голос, и Уодсворт увидел, что вопрос задал полковник Ревир.

Уодсворт счел вопрос дерзким. Не дело Ревира было знать, сколько пехоты можно высадить, но Соломон Ловелл, казалось, не обеспокоился этим грубым требованием.

— Мы можем высадить восемьсот человек, — сказал генерал, и Ревир кивнул, словно удовлетворенный ответом.

— А сколько людей может высадить артиллерийский обоз? — потребовал ответа Уодсворт.

Ревир вздрогнул, словно вопрос его оскорбил.

— Восемьдесят человек, не считая офицеров, — с обидой ответил он.

— И смею надеяться, — Уодсворт сам удивился вызывающим ноткам в своем голосе, — что на сей раз боеприпасы подойдут к орудиям?

Ревира словно ударили по лицу. Он уставился на Уодсворта, его рот открылся и закрылся, затем он выпрямился, словно собираясь разразиться яростным ответом, но вмешался полковник Митчелл.

— Ближе к делу, — сказал Митчелл, — с каким количеством вражеских солдат мы можем столкнуться?

Уильям Тодд, который тоже ощетинился на вмешательство Ревира, собирался было выдать свою обычную завышенную оценку, но Пелег Уодсворт жестом заставил его замолчать.

— Я долго и обстоятельно говорил с юным Флетчером, — сказал Уодсворт, — и его сведения представляют собой не догадки и не прикидки, а информацию, полученную напрямую от вражеского казначея. — Он помолчал, обводя взглядом стол. — Я убежден, что британцы могут выставить не более семисот пехотинцев.

Кто-то негромко присвистнул от удивления. Другие посмотрели с сомнением.

— Вы уверены в этих цифрах? — скептически спросил майор Тодд.

— Абсолютно уверен, — твердо сказал Уодсворт.

— У них есть и артиллеристы, — предупредил Ловелл.

— И у них есть королевские морпехи, — донеслось с края каюты от одного из корабельных капитанов.

— У нас морпехи лучше, — настоял капитан Уэлч.

Коммодор Солтонстолл встрепенулся, его взгляд безразлично скользнул по столу, словно он был слегка удивлен, очутившись в такой компании.

— Мы выделим ополчению двести двадцать семь морпехов, — сказал он.

— Это великолепно, — произнес Ловелл, пытаясь разжечь пыл Совета, — поистине великолепно!

Он откинулся на спинку стула, широко расставил кулаки на столе и просиял, глядя на собравшихся.

— Итак, джентльмены, у нас есть предложение! И оно состоит в том, чтобы атаковать этой ночью всеми нашими сухопутными силами. Позвольте мне вынести вопрос на голосование Совета, и, может быть, мы примем решение единодушным одобрением? Итак, джентльмены, вопрос таков: считаете ли вы силы, коими мы располагаем, достаточными для атаки на врага?

Никто не ответил. Все были слишком ошеломлены самой мыслью, что генерал ждёт от подчинённых одобрения своего решения. Даже Солтонстолл, который, казалось, был совершенно отстранен от обсуждения в своей каюте, теперь смотрел на Ловелла широко раскрытыми глазами. На мгновение Уодсворта посетило искушение подумать, что генерал отпустил неуклюжую шутку, но по выражению лица Ловелла было ясно, что он серьезен. Он действительно ожидал, что каждый присутствующий офицер проголосует по этому предложению, как будто это было заседание Генеральной Ассамблеи. Повисло долгое молчание, нарушаемое лишь шагами вахтенных на палубе.

— За, — сумел выговорить Уодсворт, и его слова разрушили оцепенение в каюте, так что хор голосов одобрил предложение.

— А есть ли кто-то против? — спросил Ловелл. — Никого? Хорошо! Принято. — Он посмотрел на своего секретаря, Джона Марстона. — Запишите в протоколе, что предложение о том, что мы располагаем достаточными силами для штурма, было принято единогласно путем аккламации.

Он одарил сияющей улыбкой собравшихся офицеров, затем вопросительно посмотрел на Солтонстолла.

— Коммодор? Вы поддержите наш штурм действиями флота?

Солтонстолл посмотрел на Ловелла с ничего не выражающим лицом, которое, тем не менее, умудрялось намекать, что коммодор считает генерала безмозглым дураком.

— С одной стороны, — наконец нарушил неловкое молчание Солтонстолл, — вы хотите, чтобы мои морпехи приняли участие в вашем штурме, а с другой ждёте, чтобы я атаковал вражеские корабли без моих морпехов?

— Я… что ж… — неловко начал Ловелл.

— Что ж? — резко прервал его Солтонстолл. — Вам нужны морпехи или нет?

— Я был бы признателен за их помощь, — слабо произнес Ловелл.

— В таком случае мы ограничимся артиллерийским огнем, — надменно объявил Солтонстолл.

Среди офицеров, подписавших письмо с осуждением коммодора, прошел ропот протеста, но он затих под презрительным взглядом Солтонстолла.

Оставалось лишь решить, где и когда атаковать, и никто не возражал против предложения Уодсворта снова штурмовать утес, но на этот раз при лунном свете.

— Мы атакуем в полночь, — сказал Уодсворт, — и пойдем на штурм утеса напрямую.

К досаде Уодсворта, Ловелл опять настоял на том, чтобы вынести и время, и место на голосование Совета, но никто не проголосовал против, хотя полковник Митчелл робко заметил, что до полуночи остается мало времени на необходимые приготовления.

— Лучшего времени не будет, — сказал Уодсворт.

— Вы ожидаете, что я буду атаковать их корабли ночью? — снова вступил в разговор Солтонстолл. — Вы хотите, чтобы мои корабли сели на мель в темноте?

— Возможно, вы сможете начать атаку на рассвете? — предложил Ловелл и был вознагражден резким кивком.

Совет закончился, и люди разошлись по своим кораблям, пока яркая луна поднималась среди звезд. Мятежники единогласно проголосовали за атаку, за то, чтобы дать врагу бой и, с Божьей помощью, одержать великую победу.

* * *

Туман опустился медленно утром в среду, 28 июля 1779 года. Сначала это была дымка, которая незаметно сгущалась, окутывая подернутую облаками луну сияющим кольцом. Прилив рябил воду вдоль стоявших на якоре кораблей. Полночь пришла и ушла, а атака все не начиналась. «Хантер» и «Скай Рокет», два приватира, которые должны были обстреливать высоты утеса во время высадки мятежников, пришлось на веслах вести вверх по реке, прежде чем бросить якорь у берега, и оба корабля прибыли с опозданием. На одних транспортных судах было слишком много лихтеров или баркасов, на других, наоборот, слишком мало, и с этой путаницей пришлось разбираться. Время шло, и Пелег Уодсворт уже нервничал. Эта атака должна была увенчаться успехом, позволить захватить утес и прорваться дальше, с ходу приступить к штурму форта. Именно для этого флот пришел в залив Пенобскот, но вот пробил час, затем два, затем три, а войска всё ещё не были готовы. Один из капитанов ополчения предложил отменить атаку, поскольку подступающий туман сделает порох на затравочных полках мушкетов сырым. Но эту мысль Уодсворт отверг с удивившим его самого гневом.

— Если не сможете в них стрелять, капитан, — рявкнул он, — то забейте их до смерти прикладами.

Капитан посмотрел на него с обиженным видом.

— Вы ведь за этим сюда и пришли, не так ли? — спросил Уодсворт. — Чтобы убивать врага?

Джеймс Флетчер, стоявший рядом с Уодсвортом, ухмыльнулся. Единственным элементом его формы была белая перевязь, на которой висела патронная сума, но большинство ополченцев были одеты так же. Только морпехи и некоторые офицеры ополчения носили узнаваемую форму. Сердце молодого Джеймса ощутимо колотилось. Он нервничал. Его задачей было показать атакующим, где тропы поднимаются на утес, но сейчас этот утес был лишь лунной тенью в тумане. Огней там не было видно. Баркасы толкались и терлись бортами у транспортных судов, ожидая, чтобы забрать солдат на берег, в то время как на палубе люди точили ножи и штыки и одержимо проверяли, крепко ли зажаты кремни в курках их мушкетов. Уодсворт и Флетчер находились на борту шлюпа «Центурион», с которого они должны были высадиться вместе с морпехами Уэлча. Эти морпехи в своих темно-зеленых куртках терпеливо ждали на миделе «Центуриона», и среди них был мальчик, которого Уодсворт помнил еще по Таунсенду. Мальчик ухмыльнулся генералу, который отчаянно пытался вспомнить его имя.

— Тебя ведь Израиль зовут? — сказал Уодсворт, имя внезапно всплыло в памяти.

— Теперь морпех-флейтист Траск, сэр, — ответил мальчик своим несломавшимся голосом.

— Ты пошел в морпехи! — сказал Уодсворт, улыбаясь.

Парнишке выдали форму — темно-зеленый мундир, укороченный под его миниатюрный рост, а на поясе висел тесак-штык. У него не было характерного для морпехов кожаного воротника, вместо него вокруг тощей шеи был туго повязан черный шарф.

— Мы похитили этого маленького ублюдка, генерал, — раздался из темноты голос морпеха.

— Тогда присматривайте за ним, — сказал Уодсворт, — а ты играй хорошо, Израиль Траск.

Гребная лодка стукнулась о борт «Центуриона», и запыхавшийся лейтенант ополчения вскарабкался через планширь с сообщением от полковника Маккобба.

— Простите, сэр, это займет еще какое-то время, полковник просит прощения, сэр.

— Черт побери! — не смог сдержаться Уодсворт.

— Все еще не хватает лодок, сэр, — объяснил лейтенант.

— Используйте те лодки, что есть, — сказал Уодсворт, — и отправляйте их обратно за остальными. Дайте мне знать, когда будете готовы!

— Да, сэр. — Лейтенант, смутившись, попятился к своей лодке.

— И это они называют себя «минитменами»[32]? — с ноткой усмешки спросил капитан Уэлч, появившись рядом с Уодсвортом.

Уодсворт был удивлен, что угрюмый капитан морпехов вообще заговорил. Уэлч был настолько мрачным и зловещим, что его обычное молчание было только в радость, но в темноте его голос прозвучал довольно дружелюбно.

— У ваших людей есть еда? — спросил Уодсворт.

Это был ненужный вопрос, но высокий морпех заставлял его нервничать.

— Свой «кусочек» у них есть, — все так же насмешливо ответил Уэлч.

Генерал Ловелл прислал приказ, чтобы каждый взял с собой «кусочек на берег для утоления голода», и Уодсворт послушно передал приказ дальше, хотя и подозревал, что голод будет наименьшей из их проблем.

— Вы когда-нибудь бывали в Англии, генерал? — внезапно спросил Уэлч.

— Нет, нет. Никогда.

— Места там красивые, кое-где.

— Вы там бывали?

Уэлч кивнул.

— Не по своей воле, разумеется. Наш корабль захватили, и меня доставили туда пленным.

— Вас обменяли?

Уэлч ухмыльнулся, и в темноте сверкнули белые зубы.

— Черта с два. Я сам вальяжно покинул тюрьму и протопал весь этот проклятый путь до Бристоля. Нанялся матросом на торговое судно, шедшее в Нью-Йорк. И добрался до дома.

— И никто вас не заподозрил?

— Ни одна душа. Попрошайничал, воровал еду. Встретил одну вдову, она меня накормила. — Он улыбнулся воспоминаниям. — Рад, что повидал те места, но больше туда ни ногой.

— Я бы хотел однажды увидеть Оксфорд, — с тоской произнес Уодсворт, — и, может быть, Лондон.

— Мы построим здесь свой Лондон и Оксфорд, — сказал Уэлч.

Уодсворт подумал, не оттого ли обычно немногословный Уэлч так разговорчив, что нервничает, и тут же с удивлением понял, что морпех заговорил, разгадав его, Уодсворта, собственное волнение. Генерал уставился на темный утес, который в сгущавшемся тумане обрисовывался тусклым светом восточного неба, лишь намек серого в черноте.

— Рассветает, — сказал Уодсворт.

И тут, внезапно, промедлению пришел конец. Полковник Маккобб и ополченцы округа Линкольн были готовы, и люди полезли вниз, в лодки, а Уодсворт занял свое место на корме баркаса. В бледном свете лица морпехов казались серыми, но для Уодсворта они выглядели ободряюще-непоколебимыми, решительными и грозными. Штыки были примкнуты. Матросы «Центуриона» проводили отчаливающие лодки негромким «ура».

Более громкое «ура» донеслось со «Скай Рокета», и тут Уодсворт отчетливо услышал, как капитан Уильям Бёрк крикнул своей команде:

— За Бога и за Америку! Огонь!

«Скай Рокет» расколол рассвет бортовым залпом из восьми орудий. Пламя взметнулось и изогнулось, дым расстелился по воде, и первые снаряды врезались в берег.

Мятежники начали высадку.

Отрывок из письма, отправленного Советом Массачусетса бригадному генералу Соломону Ловеллу 23 июля 1779 года:

Совет выражает мнение… что вы будете вести свои операции со всей возможной энергией и быстротой и завершите дело экспедиции прежде, чем к врагу на Пенобскоте сможет подойти какое-либо подкрепление. Также здесь сообщают, и многие тому верят, что шестнадцатого числа сего месяца сорокапушечный корабль и фрегат «Делавэр» вышли из Сэнди-Хук и взяли курс на восток; их назначение не было известно.

Отрывок из приказа Совета штата Массачусетс-Бэй, 27 июля 1779 года:

Приказано Военному совету, и ему настоящим предписывается снабдить двух индейцев племени Пенобскот, ныне находящихся в городе Бостоне, двумя шляпами, одна из которых с галуном, двумя одеялами и двумя рубашками.

Отрывок из ежедневных приказов бригадного генерала Соломона Ловелла, Маджабигвадус, 27 июля 1779 года:

Всем офицерам и солдатам армии строжайше предписывается не давать и не продавать рома индейцам, за исключением тех, кто имеет над ними непосредственное командование, под страхом величайшего неудовольствия… Офицерам предписывается обратить особое внимание на то, чтобы люди не тратили зря боеприпасы и содержали свое оружие в добром порядке.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Первые снаряды врезались в деревья, взрывая облака веточек, хвои и листьев. Птицы с криком вспорхнули в рассветное небо. Мятежники использовали цепные ядра и книппели, которые, свистя, кромсали ветви и выбивали фонтаны земли и осколки камня там, где ударяли в склон утеса.

— Боже милостивый, — выдохнул капитан Арчибальд Кэмпбелл. Горец, командовавший пикетами на утесе, в ужасе уставился на десятки баркасов, которые теперь появлялись из тумана и гребли к его позиции. В центре, неуклюже подгоняемая людьми с непомерно длинными гребками, к берегу подкрадывалась шхуна с палубой, забитой людьми. Два вражеских военных корабля встали на якорь у самого берега, и эти корабли, все еще темневшие силуэтами в дыму и тумане, теперь били по утесу. «Хантер» нацелил на красномундирников девять четырехфунтовых орудий, а «Скай Рокет» имел в своем бортовом залпе восемь таких же небольших пушек, но, хотя орудия были малы, их косящие снаряды били с оглушающей жестокостью. Кэмпбелл, казалось, застыл. Под его командованием было восемьдесят человек, большинство из которых были разбросаны по склону утеса, там, где крутизна сменялась более пологим подъемом.

— Приказать людям лечь, сэр? — предложил сержант.

— Да, — ответил Кэмпбелл, едва осознавая, что говорит.

Корабельные пушки теперь стреляли более беспорядочно, так как быстрые расчеты опережали медленных. Каждый выстрел был ударом по ушам и озарял утес внезапной вспышкой света, которую почти мгновенно гасил пороховой дым. Кэмпбелла трясло. В животе поднялась муть, во рту пересохло, а правая нога неудержимо дрожала. Шли сотни мятежников! Окутанное туманом море темнело в тени утеса, но он мог различить блеск весел под орудийным дымом и увидеть серый свет, отражающийся от штыков. Веточки, раздробленная кора, листья, шишки и хвоя дождем сыпались на пикет, пока выстрелы рвали деревья на утесе. Цепное ядро разнесло в щепки сгнивший упавший ствол. Горцы, стоявшие ближе всех к Кэмпбеллу, с тревогой смотрели на своего офицера.

— Послать весточку генералу Маклину, сэр? — стоически предложил сержант.

— Идите, — выпалил команду Кэмпбелл. — Да, идите, идите!

Сержант повернулся, и книппель ударил его в шею. Он срезал его напудренную косичку, отсек голову от туловища, и в сером сумраке рассвета брызги крови вспыхнули необычайно ярко, словно рубиновые капли, которым рассеянный туманом солнечный свет, пробивавшийся сквозь деревья на востоке, придал особое сияние. Струя крови ударила вверх и, казалось, подбросила голову, которая повернулась так, что, казалось, сержант с укором смотрит на Кэмпбелла, который издал тихий крик ужаса, а затем невольно согнулся пополам, и его стошнило. Залитая кровью голова глухо ударилась о землю и скатилась на несколько футов по склону. Еще одно цепное ядро с воем пронеслось над головой, разбрасывая ветки. Взвизгнули птицы. Какой-то красномундирник выстрелил из мушкета вниз, в орудийный дым и туман.

— Не стрелять! — слишком пронзительно крикнул Кэмпбелл. — Не стрелять! Ждать, пока они будут на пляже!

Он сплюнул. Во рту было кисло, а правая рука подергивалась. На его мундире была кровь, а на ботинках — рвота. Обезглавленное тело сержанта содрогалось, но наконец замерло.

— Какого черта он не приказывает открыть огонь? — вслух удивился лейтенант Джон Мур, находившийся на левом фланге шотландцев.

Он командовал двадцатью двумя «гамильтоновцами», расположенными у Дайс-Хед, где склон был самым крутым. Его пикет лежал прямо между приближающимися лодками и небольшой британской батареей на вершине утеса, и Мур был полон решимости защитить эту батарею. Он наблюдал за приближением врага и одновременно оценивал себя, критическим внутренним взором. Вражеское цепное ядро врезалось в дерево не далее чем в пяти шагах, и щепки коры осыпали Мура, словно дьявольский град. Он знал, что должен бы испугаться, но, по правде говоря, страха особо не чувствовал. Да, он ощущал тревогу, поскольку никто не хочет умирать или быть раненым, но вместо парализующего ужаса Мур чувствовал нарастающее воодушевление. «Пусть идут, ублюдки», — подумал он, а затем понял, что самоанализ поглотил его, и он стоит в молчаливом оцепенении, пока его люди ищут в нем опору. Заставив себя медленно пройти вдоль края утеса, он вынул шпагу и взмахнул тонким клинком, задев густой подлесок.

— Как любезно со стороны врага подстричь для нас деревья, — сказал он. — Вид стал лучше, не находите?

— Эти мерзавцы хотят подстричь не только деревья, — пробормотал рядовой Нилл.

— Не знаю, заметили ли вы кое-что, сэр, — тихо сказал сержант Макклюр.

— Говорите, сержант. Просветите меня с утра пораньше.

Макклюр указал на приближающиеся лодки, которые становились все отчетливее, выплывая из сгущенного дымом тумана.

— Те ублюдки в форме, сэр. Похоже, они бросили на нас своих лучших. А вот те негодяи, что севернее, — он указал на баркасы, шедшие чуть дальше, — одеты как попало. Сборище бродяг, на первый взгляд.

Мур вгляделся на запад, затем посмотрел на лодки, что шли севернее.

— Вы правы, сержант, — сказал он.

В лодках, что были ближе, он различил белые перевязи на фоне темно-зеленых мундиров морпехов и предположил, что это форма полка из Континентальной армии генерала Вашингтона.

— Они бросают на нас свои лучшие войска, — громко сказал он, — и их сложно в этом обвинять.

— Сложно?

— Им придется атаковать самый грозный полк британской армии, — весело ответил Мур.

— О да, все мы, двадцать два человека, — сказал Макклюр.

— Если бы они знали, с кем им предстоит столкнуться, — произнес Мур, — то тут же развернулись бы и погребли прочь.

— Разрешите им сообщить, сэр? — спросил Макклюр, потрясенный бравадой молодого офицера.

— Давайте лучше убьем их, сержант, — сказал Мур, но его слова потонули в треске. Над головой пронеслось цепное ядро, осыпав пикет шишками и хвоей.

— Не стрелять! — крикнул с центра утеса капитан Арчибальд Кэмпбелл. — Ждать, пока они окажутся на пляже!

— Чертов дурак, — проговорил Мур.

И так, с обнаженной шпагой, под обстрелом мятежных бортовых залпов, он шел вдоль утеса и смотрел, как приближается враг. Битва, наконец, настигла его, и за все свои восемнадцать лет Джон Мур никогда ещё не ощущал себя настолько живым.

* * *

Уодсворт поморщился. Весла вздымали брызги воды, и капли летели ему в лицо. Пусть был июль, но воздух оставался холодным, а вода была ещё холоднее. Он дрожал в своем мундире Континентальной армии и молился, чтобы никто из морпехов не принял эту дрожь за страх. Капитан Уэлч рядом с ним выглядел совершенно невозмутимым, словно лодка везла его по какому-то будничному поручению. Израиль Траск, юный флейтист, ухмылялся на носу баркаса, то и дело оборачиваясь, чтобы взглянуть на утес, где не было видно ни одного врага. Утес вздымался от пляжа на двести футов, большая часть склона была почти отвесной, но в тумане он казался еще выше. Деревья трещали под ударами книппелей и цепных ядер, над вершиной кружили птицы, но Уодсворт не видел ни красномундирников, ни дымков, выдававших мушкетный огонь. Туман просачивался сквозь высокие ветви. Головные лодки уже вошли в зону досягаемости мушкетов, но враг по-прежнему не стрелял.

— Ты останешься на берегу, парень, — сказал Уэлч Израилю Траску.

— А мне нельзя… — начал было мальчик.

— Останешься на берегу, — повторил Уэлч и, с лукавым видом взглянув на Уодсворта, добавил: — С генералом.

— Это приказ? — с усмешкой спросил Уодсворт.

— Ваше дело заключается в том, чтобы отправлять лодки обратно за новыми людьми и направлять этих людей туда, где они нужны, — сказал Уэлч, похоже, ничуть не смутившись тем, что указывает Уодсворту, что делать. — Наше дело — убить всех мерзавцев, что мы найдем на вершине склона.

— Если они там вообще есть, — сказал Уодсворт.

Лодка уже почти достигла берега, где слабо бились о берег небольшие волны, а враг все не оказывал сопротивления.

— Может, конечно, они спят, — сказал Уэлч. — Всё может быть.

И тут, едва нос лодки ткнулся в гальку, склон утеса взорвался грохотом и дымом. Уодсворт увидел вспышку пламени высоко над головой, услышал, как мимо просвистели мушкетные пули, увидел всплески там, где они ударили в море, и тут же морпехи с криками спрыгнули на берег. Другие лодки со скрежетом въехали на узкий пляж, который быстро заполнился людьми в зеленых мундирах, искавшими путь наверх. Морпех пошатнулся и отступил, его белая перевязь внезапно стала красной. Он упал на колени в неглубокий прибой и яростно закашлялся, и с каждым кашлем из него вырывалось все больше темной крови.

Джеймс Флетчер, сняв с плеча мушкет, подбежал к огромному гранитному валуну, наполовину перекрывавшему пляж.

— Здесь тропа! — крикнул он.

— Вы слышали! — взревел Уэлч. — За мной! А ну, пошли, негодяи!

— Начинай играть, парень, — сказал Уодсворт Израилю Траску, — задай нам хорошую мелодию!

Морпехи карабкались по склону, настолько крутому, что им приходилось закидывать мушкеты за спину и обеими руками цепляться за молодые деревца или камни. Мушкетная пуля ударила в камень и срикошетила высоко над головой Уодсворта. Морпех пошатнулся, его лицо превратилось в красную маску. Мушкетная пуля пробила ему скулу, и лоскут плоти теперь свисал на кожаный воротник. Уодсворт видел зубы мужчины сквозь рваную рану, но морпех оправился и продолжил подъем, издавая нечленораздельные звуки, пока над головой со вздохом не пронеслось цепное ядро, разнеся в щепки лиственницу. Уодсворт услышал чистый, высокий голос, приказывавший целиться ниже, и, вздрогнув, понял, что это, должно быть, вражеский офицер. Он выхватил пистолет и нацелил его вверх по крутому склону, но не видел цели. Одни лишь серо-белые клубы дыма, показывавшие, что враг находится примерно на полпути к вершине. Он крикнул командам баркасов возвращаться к транспортам, где ждали новые люди, а затем зашагал на север вдоль пляжа, и его сапоги захрустели по невысокому гребню из высохших водорослей и мелкого мусора, отмечавшему линию прилива. Он нашел с дюжину ополченцев, сгрудившихся под скальным уступом, и погнал их вверх по склону. Они смотрели на него как в тумане, но потом один из них резко кивнул, выбежал из укрытия, и остальные последовали за ним.

Новые лодки со скрежетом уткнулись носами в берег, и новые люди посыпались через борта. Вся длина узкого пляжа у подножия утеса теперь была заполнена людьми, которые бежали к деревьям и начинали подъем. Жужжали, шлепались в воду или ударяли в камень мушкетные пули, а пушки «Хантера» и «Скай Рокета» все так же грохотали и оглушали воздух своими злобными снарядами. Грохот пушек и мушкетов оглушал туманный берег, но Израиль Траск выводил свой дискант под орудийную перкуссию. Он наигрывал бравурный «Марш негодяев»[33], стоя на открытом пляже и, играя, во все глаза смотрел вверх, на утес. Уодсворт схватил мальчика за воротник, отчего музыка внезапно прервалась, и оттащил его за огромный валун, к морю.

— Оставайся здесь, Израиль, — приказал Уодсворт, решив, что за гранитной глыбой мальчик будет в безопасности.

У самой скалы в воде плавало тело, лицом вниз. На мужчине была куртка из оленьей кожи, и дыра на спине показывала, где смертоносная пуля вышла из тела. Труп накатывало на небольших волнах и снова уносило прочь. Туда-сюда, без остановки. Убитым был Бенджамин Голдтуэйт, который решил отринуть верность своего отца и сражаться за мятежников.

Капитан ополчения взобрался на вершину валуна и кричал своим людям, чтобы те лезли на утес. Враг, должно быть, заметил его, потому что по камню затрещали мушкетные пули.

— Вы сами тоже полезайте на утес! — крикнул Уодсворт капитану, и в тот же миг пуля ударила ополченцу в живот, и его крик превратился в стон. Он согнулся пополам, и кровь хлынула по его штанам. Он медленно повалился назад, и над ним внезапно взметнулась дуга крови. Он соскользнул по склону валуна и глухо шлепнулся в прибой рядом с трупом Бена Голдтуэйта. Глаза Израиля Траска расширились.

— Не обращай внимания на трупы, парень, — сказал Уодсворт, — просто играй дальше.

Джеймс Флетчер, которому было приказано держаться рядом с Уодсвортом, вошел в неглубокие волны, чтобы вытащить раненого офицера из воды, но в тот момент, когда он схватил мужчину за плечи, ему в лицо ударила струя крови, и раненый капитан забился в агонии.

— Эй, вы! — Уодсворт указал на нескольких матросов, собиравшихся грести обратно к транспортам. — Заберите этого раненого с собой! На «Хантере» есть хирург! Везите его туда.

— Кажется, он уже мертв, — сказал Джеймс, содрогаясь от крови, что брызнула ему в лицо и расплылась в прибрежных волнах.

— За мной, Флетчер, — сказал Уодсворт, — идёмте!

Он пошел по тропе за валуном. Слева от него ополченцы продирались сквозь густой подлесок, которым зарос утес, но Уодсворт чувствовал, что морпехи справа уже забрались гораздо выше по склону. Тропа шла наискось на юг по склону утеса. Это была не столько тропа, сколько едва заметный след, прерываемый корнями, кустарником и поваленными деревьями, и Уодсворту приходилось помогать себе руками, чтобы преодолеть самые трудные участки. Тропа сделала зигзаг обратно на север, и на повороте раненый морпех перевязывал себе окровавленное бедро полоской ткани, а чуть дальше лежал другой морпех, будто спал, с открытым ртом, но без видимых ран. Уодсворт почувствовал укол боли, глядя на лицо молодого человека. Такой молодой, такой красивый, и такая бессмысленная смерть.

— Он мертв, сэр, — сказал раненый морпех.

Мушкетная пуля глухо вонзилась в дерево рядом с Уодсвортом, обнажив свежую древесину. Он карабкался вверх по склону. Впереди уже совсем близко трещали мушкеты, и, перекрывая этот треск, ревел приказы Уэлч. Морпехи все еще продвигались вперед, но склон стал положе, освободив им руки для стрельбы. В деревьях раздался крик и резко оборвался.

— Не давайте мерзавцам передышки! — орал Уэлч. — Они бегут! Гоните их, гоните!

— Вперед, Флетчер! — крикнул Уодсворт.

Его охватило внезапное ликование. В смраде пороховой гари, отдающей тухлятиной, уже витал пьянящий запах победы. Он увидел красномундирника в деревьях слева от себя, навел пистолет и спустил курок. И хотя он сомневался, что попадет с такого расстояния, он испытал лютую радость, стреляя во врагов своей страны. Джеймс Флетчер выстрелил из мушкета вверх по склону, и отдача едва не сбросила его с тропы.

— Не останавливаться! — крикнул Уодсворт.

Высаживались все новые ополченцы. Они тоже почувствовали, что побеждают в этом бою, и с новым рвением карабкались наверх. Мушкеты теперь палили по всему утесу, и американские, и британские, наполняя деревья пулями и дымом, но Уодсворт чувствовал, что огонь американцев плотнее. Люди кричали друг другу, подбадривая, и восторженно улюлюкали, видя, как красномундирники отступают все выше и выше.

— Гоните их! — взревел Уодсворт.

Боже мой, подумал он, да ведь они побеждают!

Один из ополченцев вынес на берег американский флаг, и вид его вдохновил Уодсворта.

— Вперед! — крикнул он группе людей из округа Линкольн и ринулся вверх по склону.

Мушкетная пуля пронеслась так близко от его щеки, что ветер от ее полета мотнул его голову в сторону, но Уодсворт чувствовал себя неуязвимым. Справа он видел неровную цепь морпехов, их штыки поблескивали, пока они взбирались по более пологому верхнему склону утеса, а слева лес был полон ополченцев в куртках из оленьей кожи. Он услышал далекие боевые кличи индейцев на левом фланге американцев, затем ополченцы подхватили этот звук, и деревья наполнились жутким, пронзительным воплем. Огонь мятежников был гораздо плотнее мушкетной стрельбы врага. Два военных корабля прекратили пальбу, поскольку их бортовые залпы теперь представляли большую опасность для своих, чем для противника, но треск американских мушкетов не умолкал. Вершина утеса прошивалась пулями, и с каждым мгновением атакующие поднимались все выше.

К берегу на веслах подошла «Рэйчел», одна из самых маленьких транспортных шхун. Ее нос коснулся гальки, и на берег спрыгнули новые атакующие. Они несли флаг ополчения Массачусетса.

— А ну наверх! — Израиль Траск прервал игру, чтобы крикнуть им. — Бой пропустите! Наверх!

Люди повиновались, устремляясь по тропе, чтобы усилить атакующих. Уодсворт понял, что уже близок к вершине, и прикинул, что сможет там собрать нападающих и повести их дальше по хребту Маджабигвадуса до самого форта. Он знал, что форт не достроен, знал, что в нем не хватает орудий, и с такими славными людьми, с таким порывом, почему бы не закончить дело прежде, чем солнце развеет туман?

— Вперед! — кричал он. — Вперед! Вперед! Вперед!

Он услышал пушечный выстрел, звук которого был гораздо глубже и гулче любого мушкета, и на мгновение испугался, что у британцев на вершине утеса есть артиллерия, но потом увидел, что дым вырывается к югу, и понял, что это, должно быть, маленькие вражеские пушки на Дайс-Хед все еще стреляют по Кросс-Айленду. Значит, от этих орудий опасности нет, и он крикнул морпехам, что пушки целятся не в них.

— Не останавливаться! — взревел он и вскарабкался наверх вперемешку с морпехами и ополченцами.

Человек в домотканой куртке, тяжело дыша, прислонился к поваленному дереву.

— Вы ранены? — спросил Уодсворт, и тот лишь покачал головой. — Тогда вперед! — сказал Уодсворт. — Уже недалеко!

На тропе перед ним лежал труп, и он, почти с изумлением, увидел, что это красномундирник. На убитом солдате был темный килт, его руки сжались в кулаки, а на кровавом месиве, которое было его грудью, уже копошились мухи. И тут Уодсворт достиг вершины. Люди ликовали, британцы бежали, американские флаги несли вверх по склону, и Уодсворт торжествовал.

Потому что утес был взят, красномундирники разбиты, и путь к форту лежал открытым.

* * *

До лейтенанта Джона Мура вдруг дошло, что происходит немыслимое: мятежники побеждают в этом бою. Это осознание было ужасным, сокрушительным, убийственным, и в ответ он с удвоенной силой принялся отбрасывать их назад. Его люди стреляли вниз по крутому склону утеса, и поначалу, когда его враги в зеленых мундирах карабкались по самому крутому участку подъема, Мур видел, как его огонь отбрасывает нападающих. Атакующие шли по неровной, извилистой тропе, взбиравшейся по утесу, и люди Мура могли стрелять по ним сверху, хотя в сумрачной тени нападавших было трудно разглядеть.

— Огонь! — крикнул Мур, а затем понял, что команда излишня. Его люди стреляли так быстро, как только могли перезаряжать, и по всему утесу красномундирники молотили из мушкетов вниз, в густые заросли.

На несколько мгновений Муру показалось, что они побеждают, но атакующих были десятки, и, достигнув менее крутого участка, они начали отстреливаться. Утес трещал от непрекращающейся мушкетной пальбы, дым заполнял ветви, тяжелые пули глухо били в деревья и плоть.

Капитан Арчибальд Кэмпбелл, потрясенный одной лишь численностью нападавших, крикнул своим людям отступать.

— Вы слышали, сэр? — спросил сержант Макклюр у Мура.

— Стоять на месте! — прорычал Мур своим людям.

Он пытался понять, что произошло, но шум и дым создавали хаос. Он был уверен лишь в одном: под ним на склоне были люди в форме, и его долг — сбросить их обратно в море, и потому он остался на верхнем склоне утеса, пока остальная часть пикета Кэмпбелла отступала к вершине.

— Продолжать огонь! — приказал он Макклюру.

— Господи Иисусе, — выдохнул Макклюр и выстрелил из мушкета вниз, в группу нападавших.

Ответом был грохот мушкетов снизу, в дыму взметнулось пламя, и рядовой Макфейл, которому было всего семнадцать, издал мяукающий звук и выронил мушкет. Осколок ребра, ослепительно-белый в свете зари, торчал из-под его красного мундира, а штаны из оленьей кожи становились красными, пока он падал на колени и снова мяукал.

— Мы не можем здесь оставаться, сэр, — перекрикивая мушкетный грохот, крикнул Муру Макклюр.

— Отступайте! — уступил Мур. — Медленно! Ведите огонь!

Он присел рядом с Макфейлом, у которого стучали зубы, затем мальчик конвульсивно содрогнулся и затих, и Мур понял, что Макфейл умер.

— Справа, сэр, смотрите! — предупредил Макклюр, и Мура на секунду охватила паника, когда он увидел мятежников, карабкающихся мимо него сквозь густой кустарник. Две белки пронеслись над головой.

— Пора валить наверх, сэр, — сказал Макклюр.

— Назад! — крикнул Мур своим людям. — Но медленно! Огня им!

Он вложил шпагу в ножны, отстегнул ремень Макфейла с патронной сумой, а затем потащил ремень, суму и мушкет вверх по склону. Морпехи, что были севернее, заметили его, и их мушкетные пули засвистели вокруг, но потом они свернули, чтобы атаковать отступающих людей капитана Кэмпбелла, и это отвлечение дало Муру время, чтобы преодолеть последние несколько футов до вершины утеса, где он крикнул своим людям строиться в линию и стоять. Несколько сосновых иголок упали ему за шиворот и застряли в воротнике. Они раздражали. Он не видел людей капитана Кэмпбелла, и казалось, что его небольшой пикет — единственное, что осталось от британцев на утесе, но тут с востока прибежал лейтенант-артиллерист в синем мундире.

Лейтенант, один из людей капитана Филдинга, командовал тремя небольшими пушками, установленными сразу за Дайс-Хед. Канониры сменили матросов, отпустив тех обратно на их корабли, которые ожидали атаки вражеского флота. Лейтенант-артиллерист, мальчишка не старше Мура, остановился рядом с пикетом.

— Что происходит?

— Атака, — с суровой простотой сказал Мур.

Он продел ремень убитого через свою портупею и теперь шарил в суме в поисках патрона, но Макклюр отвлек его.

— Нам нужно отступать, сэр, — заявил сержант.

— Мы остаемся здесь и ведем огонь! — настоял Мур.

Его «гамильтоновцы» теперь стояли в одну шеренгу на вершине утеса. Позади них была небольшая поляна, затем сосновая роща, за которой три пушки все еще вели огонь через гавань по батарее мятежников на Кросс-Айленде.

— Мне уводить орудия? — спросил лейтенант-артиллерист.

— Можете стрелять вниз по утесу? — спросил Мур.

— Вниз по утесу?

— По ним! — нетерпеливо сказал Мур, указывая туда, где в тенистом подлеске на мгновение показались атакующие в зеленых мундирах.

— Нет.

Справа от Мура грянул мушкетный залп. Двое его людей рухнули, еще один выронил мушкет и схватился за плечо. Один из упавших корчился в агонии, и его кровь расплывалась по земле. Он завизжал, и оставшиеся в живых в ужасе попятились. Из-за деревьев раздались новые выстрелы, и упал третий, рухнув на колени с раздробленным мушкетной пулей правым бедром. Небольшая шеренга Мура поредела, и, что хуже, люди начали отступать. Их лица были бледны, глаза в страхе бегали.

— Вы что, бросите меня здесь? — крикнул он им. — «Гамильтоновцы» оставят меня одного? Назад! Ведите себя как солдаты!

Мур и сам удивился, насколько уверенно прозвучал его голос, и еще больше удивился, когда пикет ему подчинился. Их охватил страх, и этот страх был в одном ударе сердца от паники, но голос Мура остановил их.

— Огонь! — крикнул он, указывая на облако порохового дыма, висевшее там, откуда был произведен губительный вражеский залп.

Он пытался разглядеть врага, но зеленые мундиры морпехов сливались с деревьями. Люди Мура выстрелили, и тяжелые приклады мушкетов глухо ударили в ушибленные плечи.

— Нам нужно уводить орудия! — сказал лейтенант-артиллерист.

— Так уводите! — прорычал Мур и отвернулся.

Шомполы его людей загремели в забитых пороховой гарью стволах, пока они перезаряжали оружие.

Мушкетная пуля ударила лейтенанта-артиллериста в поясницу, и он рухнул.

— Нет, — произнес он скорее с удивлением, чем с протестом. — Нет!

Его сапоги заскребли по лиственной подстилке.

— Нет, — повторил он, и тут раздался еще один залп, на этот раз с севера, и Мур понял, что рискует быть отрезанным от форта.

— Помогите, — проговорил лейтенант-артиллерист.

— Сержант! — позвал Мур.

— Нам пора, сэр, — сказал сержант Макклюр. — Мы тут одни остались.

Лейтенант-артиллерист внезапно выгнулся дугой и пронзительно вскрикнул. Еще один из людей Мура лежал на земле, и кровь заливала его выбеленные штаны из оленьей кожи.

— Нам нужно отступать, сэр! — гневно крикнул Макклюр.

— К деревьям, — крикнул Мур своим людям, — спокойно!

Он отступал вместе с ними, снова остановив их, когда они достигли сосновой рощи. Пушки теперь были прямо за ними, а впереди располагалась поляна, где лежали мертвые и умирающие, и за которой собирался враг.

— Огонь! — крикнул Мур охрипшим голосом.

Туман стал гораздо реже и освещался восходящим солнцем, так что мушкетный дым, казалось, поднимался в светящуюся дымку.

— Нам пора, сэр, — убеждал Макклюр, — нужно отступать в форт, сэр.

— Подойдет подкрепление, — сказал Мур, и мушкетная пуля ударила сержанта Макклюра в рот, выбив зубы, пронзив горло и перебив позвоночник.

Сержант беззвучно рухнул. Его кровь забрызгала безупречно-белые бриджи Джона Мура.

— Огонь! — крикнул Мур, но мог бы зарыдать от бессилия.

Он был в своем первом бою и проигрывал его, но сдаваться не собирался. Несомненно, генерал пришлет еще людей, и потому Джон Мур, все еще сжимая в руке мушкет убитого, стоял на своей ненадежной позиции.

А на утес взбиралось все больше мятежников.

* * *

Капитан Уэлч кипел от ярости. Он хотел сойтись с врагом вплотную. Он хотел ужасать, убивать и побеждать. Он знал, что ведет лучших солдат, и если бы только он мог подвести их к врагу, его морпехи в зеленых мундирах с яростной эффективностью прорвали бы красные ряды. Ему нужно было лишь сойтись с этим врагом, в ужасе отбросить его назад, а затем наступать, пока форт и каждый треклятый красномундирник в нем не станут добычей морпехов.

Этот склон откровенно раздражал его. Он был крут, и враг, медленно отступая, вел по его людям неотступный огонь, на который морпехи по большей части едва могли ответить. Они стреляли вверх, когда могли, но враг был наполовину скрыт деревьями, тенью и клубящимся в тумане дымом, и слишком много мушкетных пуль отскакивало от ветвей или просто уходило в воздух.

— Не останавливаться! — кричал Уэлч.

Чем выше они поднимались, тем положе становился склон, но пока они не достигли этой более удобной земли, гибли и получали ранения хорошие люди, сраженные мушкетными пулями, которые безжалостно летели сверху, и каждый выстрел делал Уэлча злее и решительнее.

Он скорее почувствовал, чем увидел, что ему противостоит небольшая группа. Они стреляли постоянно, но, поскольку их было мало, огонь их был слаб.

— Лейтенант Деннис! Сержант Сайкс! — крикнул Уэлч. — С людьми налево!

Он обойдет этих мерзавцев с фланга.

— Так точно, сэр! — проревел в ответ Сайкс.

Уэлч слышал, как над ним стреляют пушки, но ни ядро, ни картечь в его сторону не летели — только проклятые мушкетные пули. Он ухватился за еловую ветку и подтянулся вверх по склону. Мушкетная пуля врезалась в ствол ели и осыпала его лицо щепками, но он уже был на более ровной земле и крикнул следовавшим за ним людям присоединиться. Теперь он видел врага, видел, что это была небольшая группа людей в красных мундирах с черными отворотами, которые упрямо отступали через открытый участок земли.

— Убить их! — крикнул он своим людям, и мушкеты морпехов изрыгнули дым и грохот, а когда дым рассеялся, Уэлч увидел, что нанес врагу урон. Люди лежали на земле, но остальные все еще стояли и отстреливались, и Уэлч услышал, как им кричит их офицер. Этот офицер его раздражал. Он был хрупкой и элегантной фигурой в мундире, который даже в туманном рассвете выглядел дорого сшитым. Пуговицы сверкали золотом, у горла виднелось кружево, бриджи были белоснежными, а ботфорты блестели. Щенок, — с кислой миной подумал Уэлч, — отпрыск гребанных аристократов. Уэлч в плену повстречал горстку надменных британцев, и они выжгли в его душе ненависть ко всей этой породе. Именно такие люди считали американцев дураками, думали, что могут помыкать презираемым племенем, и теперь им следовало преподать кровавый урок.

— Убейте офицера, — сказал он своим людям, и мушкеты морпехов грохнули еще одним залпом.

Люди кусали патроны, сдирали кожу с костяшек пальцев о примкнутые штыки, загоняя шомполы в стволы, сыпали порох на полки, стреляли снова, но треклятый щенок все еще был жив. В руках у него был мушкет, а шпага, висевшая на серебряных цепочках, оставалась в ножнах. На нем была шляпа с серебряной окантовкой полей, и под ней его затененное лицо выглядело очень молодым и, как представлялось Уэлчу, высокомерным. Проклятый щенок, подумал Уэлч, и проклятый щенок крикнул своим людям стрелять, и короткий залп ударил по морпехам, затем люди лейтенанта Денниса выстрелили с севера, и этот фланговый огонь оттеснил щенка и его красномундирников дальше через поляну. Они оставили за собой тела, но дерзкий молодой офицер все еще был жив. Он остановил своих красномундирников у дальних деревьев и крикнул им убивать американцев, и с Уэлча было довольно. Он выхватил свой тяжелый катлас из простых кожаных ножен. Клинок приятно лег в руку. Он увидел, что красномундирники перезаряжают, рвут зубами патроны, уперев приклады мушкетов в землю. Еще один красномундирник был сражен, его кровь забрызгала чистые белые бриджи молодого офицера, чьи люди, все еще перезаряжавшие оружие, были теперь беззащитны.

— В штыки! — крикнул Уэлч. — И в атаку!

Уэлч повел своих людей в атаку через поляну. Он прикончит этого щенка. Он перережет этих треклятых дурней, захватит орудия за их спиной, а затем поведет своих убийц в зеленых мундирах по хребту Маджабигвадуса на штурм форта. Морпехи достигли вершины утеса, и для капитана Джона Уэлча это означало, что бой выигран.

* * *

Генерал Маклин убедил себя, что мятежники ударят через перешеек, и потому рассветный штурм утеса застал его врасплох. Поначалу он был даже доволен их выбором, полагая, что пикет Арчибальда Кэмпбелла достаточно силен, чтобы нанести атакующим серьезный урон, но скоротечность боя подсказала ему, что Кэмпбелл мало чего добился. Из форта Георга Маклин не видел самого сражения, поскольку гребень был окутан туманом, но уши сказали ему все, что нужно было знать, и сердце его упало, ведь он готовил форт к атаке с севера. Вместо этого штурм шел с запада, а плотность мушкетного огня подсказала Маклину, что атака ведётся превосходящими силами. Туман теперь быстро рассеивался, сгущаясь в космы, которые, словно орудийный дым, неслись над пнями на гребне. Как только мятежники захватят вершину утеса, — а судя по звукам, это уже происходило, — и как только они достигнут кромки леса на этой западной возвышенности, они увидят, что форт Георга одно лишь название, а не реальная цитадель. В сторону врага смотрели всего два орудия, его вал был смехотворным препятствием, а засека — хлипкой баррикадой, прикрывавшей недостроенное укрепление. Мятежники наверняка захватят форт, и Фрэнсис Маклин пожалел об этом.

— Превратности войны, — сказал он.

— Маклин? — переспросил полковник Кэмпбелл, командир горцев.

Большая часть полка Кэмпбелла, те, кто не стоял в пикетах, теперь выстроились за валом. Два их знамени реяли в центре строя, и Маклин почувствовал укол печали от мысли, что этим гордым стягам суждено было стать трофеями мятежников.

— Вы что-то сказали, Маклин? — спросил Кэмпбелл.

— Ничего, полковник, ничего, — ответил Маклин, глядя на запад сквозь редеющий туман.

Он перешел через вал и направился к засеке. Ему хотелось быть ближе к бою. Треск мушкетов то нарастал, то стихал, похожий на треск горящего и ломающегося сухого терновника. Он послал одного из своих адъютантов отозвать пикет майора Данлопа, охранявший перешеек.

— И передайте майору Данлопу, что мне нужна рота лейтенанта Каффре! Живо!

Он оперся на свою терновую палку и обернулся, чтобы увидеть, как люди капитана Филдинга уже перемещают двенадцатифунтовое орудие с северо-восточного угла форта на северо-западный бастион. «Это хорошо», — подумал он, но усомнился, что любые усилия теперь будут достаточны. Он снова посмотрел на возвышенность, где сквозь деревья просачивались дым и туман и откуда снова усилился грохот мушкетов. Там, у кромки дальнего леса, появлялись красномундирники. Значит, его пикет, с сожалением подумал он, недолго сдерживал врага. Он видел, как люди стреляют, видел, как один падает, а затем красномундирники потоком хлынули назад через расчищенную землю, петляя между свежими пнями, спасаясь от врага, чьи мундиры делали их невидимыми среди дальних деревьев. Единственным свидетельством присутствия мятежников был дым их мушкетов, который расцветал и таял на утреннем ветерке.

В засеке был оставлен небольшой проход, чтобы защитники могли перемещаться сквозь сплетение ветвей, и бегущие красномундирники устремились в эту брешь, где их и встретил Маклин.

— Стройтесь, — приветствовал он их.

Люди смотрели на него с изумлением.

— Стройтесь по ротам, — сказал он. — Сержант? Ровняйсь!

Беглецы выстроились в три шеренги, и позади них, отозванные с пикетной службы у перешейка, прибыли майор Данлоп и рота лейтенанта Каффре.

— Минуту, майор, — сказал Маклин Данлопу. — Капитан Кэмпбелл! — крикнул он, указав палкой на Арчибальда Кэмпбелла, который отступил столь же поспешно, как и его люди.

Нервный и долговязый Кэмпбелл ерзал перед Маклином.

— Сэр?

— Вас отбросили? — спросил Маклин.

— Их там сотни, сэр, — сказал Кэмпбелл, не глядя Маклину в глаза, — сотни!

— А где лейтенант Мур?

— Взят в плен, сэр, — после паузы ответил Кэмпбелл. Его глаза встретились с глазами Маклина и тут же метнулись в сторону. — Или хуже, сэр.

— Тогда что это там за стрельба? — спросил Маклин.

Кэмпбелл обернулся и уставился на дальние деревья, откуда все еще доносились звуки мушкетной пальбы.

— Не знаю, сэр, — несчастно проговорил горец.

Маклин повернулся к майору Данлопу.

— Как можно быстрее, — сказал он, — берите роту Каффре и беглым маршем вперед. Посмотрите, не сможете ли вы найти молодого Мура. Не ввязывайтесь в бой с большим числом мятежников, просто проверьте, можно ли найти Мура.

Майор Данлоп, временно командовавший 82-м полком, был офицером редкой энергии и способностей, и он не терял времени даром. Он выкрикнул приказы, и его рота, держа мушкеты наперевес, двинулась на запад. Наступать по просеке вдоль хребта, прямо на мятежников, которые теперь собирались у кромки леса, было бы самоубийством, поэтому рота пошла низиной у гавани, где их скрывали разбросанные дома и небольшие поля, на которых кукуруза выросла выше человеческого роста. Маклин смотрел, как они исчезают, слышал продолжающийся бой и молился, чтобы Мур выжил. Генерал считал, что у молодого Джона Мура есть будущее, но это не было достаточной причиной для его спасения. И то, что Мур был близким другом покровителя полка, герцога Гамильтона, тоже не было достаточной причиной. А скорее потому, что Мур был вверен попечению Маклина. Маклин не бросил бы его, как и любого другого человека под своей опекой, и потому он послал Данлопа и единственную роту навстречу опасности. Потому что это был его долг.

* * *

Соломон Ловелл высадился на узком пляже через час после того, как морпехи капитана Уэлча возглавили американскую атаку. Генерал прибыл с полковником Ревиром и его восемьюдесятью артиллеристами, которые сегодня были вооружены мушкетами и должны были служить резервом для девятисот пятидесяти человек, уже высадившихся на берег, большинство из которых теперь находились на вершине утеса. Некоторые так и не добрались туда, и их тела лежали на крутом склоне, в то время как других, раненых, отнесли обратно на пляж, где Элифалет Даунер, главный хирург милиции Массачусетса, организовывал их лечение и эвакуацию. Ловелл присел рядом с человеком с завязанными глазами.

— Солдат? — сказал Ловелл. — Это генерал Ловелл.

— Мы их побили, сэр.

— Конечно, побили! Тебе больно, солдат?

— Я ослеп, сэр, я ничего не вижу — сказал мужчина. Мушкетная пуля вонзила ему в оба глаза острые, как бритва, щепки бука.

— Ты сможешь увидеть свою страну свободной, — сказал Ловелл. — Я обещаю.

— А как мне семью кормить? — спросил мужчина. — Я фермер!

— Все будет хорошо, — сказал Ловелл и похлопал солдата по плечу. — Твоя страна о тебе позаботится.

Он выпрямился, прислушиваясь к прерывистому треску мушкетов на вершине утеса, который говорил ему, что какие-то красномундирники все еще сражаются на высотах.

— Нам нужно будет доставить на берег артиллерию, полковник, — сказал он Ревиру.

— Как только вы нас отпустите, генерал, — ответил Ревир. В его голосе прозвучало недовольство, словно он считал унизительным для своих людей таскать мушкеты вместо того, чтобы обслуживать орудия. — Как только отпустите, — повторил он, на этот раз охотнее.

— Давайте сперва посмотрим, чего мы достигли, — сказал Ловелл. Он еще раз похлопал ослепшего по плечу и начал взбираться на утес, подтягиваясь на молодых деревцах. — Будет нелегко затащить пушки на этот склон, полковник.

— Мы справимся, — уверенно сказал Ревир.

Подъем тяжелой артиллерии на крутой склон утеса был практической задачей, а полковник Ревир любил решать подобные проблемы.

— Я так и не поздравил вас с успехом ваших канониров на Кросс-Айленде, — сказал Ловелл. — Вы повредили вражеские корабли! Блистательное достижение, полковник.

— Просто исполняем свой долг, генерал, — ответил Ревир, которому комплимент все же был приятен. — Мы убили нескольких проклятых бритов! — радостно добавил он. — Я мечтал убивать этих проклятых ублюдков!

— И вы отогнали вражеские корабли! Теперь ничто не помешает нашему флоту войти в гавань.

— Совершенно ничто, генерал, — согласился Ревир.

Справа от Ловелла все еще доносился прерывистый треск мушкетов, а значит, на возвышенности над заливом еще оставались красномундирники, но было ясно, что большая часть врага отступила, потому что, когда Ловелл достиг более пологого склона на вершине утеса, его встретили сияющие ополченцы и радостные крики.

— Мы их побили, сэр!

— Конечно, побили, — просиял Ловелл, — и всем вам, — он повысил голос и воздел руки в благословляющем жесте, — всем вам, моя искренняя благодарность и мои поздравления с этим великолепным ратным подвигом!

Леса на вершине утеса теперь были в руках мятежников, за исключением сосновой рощи над Дайс-Хед, далеко справа от генерала, откуда все еще доносилась мушкетная стрельба. Ополченцы Ловелла густо заполнили лес. Они взобрались по отвесному склону, понесли потери, но выбили британцев с вершины и отбросили их до самого форта. Люди выглядели счастливыми. Они возбужденно переговаривались, вспоминая стычки на крутом подъеме, и Ловелл наслаждался их счастьем.

— Отлично сработано! — повторял он снова и снова.

Он подошел к кромке деревьев, и там, прямо перед ним, был враг. Туман теперь совсем рассеялся, и он мог разглядеть в деталях форт, находившийся всего в полумиле к востоку. Враг устроил заслон из ветвей между лесом и фортом, но со своей возвышенности Ловелл легко видел поверх этой хлипкой баррикады. Он видел, что форт Георга совсем не походил на цитадель, а скорее напоминал земляной шрам на теле хребта. Ближайший вал был густо усеян красномундирниками, но генерал все равно почувствовал облегчение. Форт, который в его воображении рисовался грозным нагромождением каменных стен и отвесных валов, оказался всего лишь жалкой царапиной на земле.

Полковник Маккобб из ополчения округа Линкольн весело приветствовал генерала:

— Мы славно потрудились с утра, сэр!

— Это войдёт в учебники истории, Маккобб! Без сомнения, в учебники истории! — сказал Ловелл. — Но дело еще не закончено. Я думаю, нам следует продолжать, вы не находите?

— Почему бы и нет, сэр? — ответил Маккобб.

Сердце Соломона Ловелла, казалось, пропустило удар. Он едва смел поверить в быстроту и масштаб утренней победы, но вид далеких красномундирников за низким валом говорил ему, что победа еще не полная. Ему представилось, как мушкеты красномундирников изрыгают залпы по его людям.

— Генерал Уодсворт здесь?

— Был здесь, сэр.

Маккобб сказал, что Уодсворт был у кромки леса, где убеждал полковника Маккобба и полковника Митчелла вести своих ополченцев вперед, на расчищенную землю, но оба полковника умоляли дать им время на перегруппировку войск. Подразделения рассеялись, карабкаясь на утес, а необходимость нести раненых обратно на пляж означала, что большинство рот были не в полном составе. Кроме того, захват лесистых высот сам по себе казался победой, и люди хотели насладиться этим триумфом, прежде чем наступать на форт Георга. Пелег Уодсворт торопил их, но затем его отвлекла мушкетная стрельба, все еще наполнявшая дымом деревья у Дайс-Хед.

— Полагаю, он пошел направо, — продолжил Маккобб, — к морпехам.

— Морпехи все еще сражаются? — спросил Ловелл у Маккобба.

— Там всё ещё держатся несколько упрямых ублюдков, — ответил Маккобб.

Ловелл колебался, но вид вражеских знамен склонил чашу весов его нерешительности в сторону уверенности.

— Мы пойдем к победе! — весело объявил он.

Ему хотелось добавить эти надменные вражеские флаги к своим трофеям.

— Постройте своих бравых парней в линию, — сказал он Маккоббу, а затем тронул полковника за рукав, когда в его уме мелькнуло новое сомнение. — Враг по вам стрелял? Я имею в виду, из пушек?

— Ни единого выстрела, генерал.

— Что ж, давайте выведем ваших людей из леса! Скажите им, что на ужин у них будет британская говядина!

Мушкетная стрельба со стороны Дайс-Хед внезапно усилилась, превратившись в яростный, плотный треск, а затем так же внезапно стихла. Ловелл уставился на дым, который был единственным видимым свидетельством боя, что шел в тех деревьях.

— Нам следует сообщить морпехам, что мы наступаем, — сказал он. — Майор Браун? Не могли бы вы передать это сообщение капитану Уэлчу? Скажите ему, чтобы он наступал вместе с нами, как только будет готов.

— Будет исполнено, сэр, — майор Гауэн Браун, второй из бригадных майоров Ловелла, направился на юг.

Ловелл не мог перестать улыбаться. Ополчение Массачусетса взяла утес! Они взобрались по отвесному склону, они сразились с регулярными войсками британской армии, и они победили.

— Я, право, полагаю, — сказал он полковнику Ревиру, — что ваши пушки нам могут и не понадобиться! Во всяком случае если нам удастся выбить врага из их укреплений силами одной лишь пехоты.

— Я бы все же хотел получить шанс задать им трёпку, — сказал Ревир.

Он смотрел на форт, и увиденное его не впечатлило. Куртина была низкой, а фланкирующие ее бастионы — недостроенными. Он прикинул, что его артиллерия сможет превратить это жалкое подобие форта в кровавое месиво.

— Ваше рвение делает вам честь, — сказал Ловелл, — поистине делает, полковник.

За его спиной сержанты и офицеры ополчения выгоняли людей из-за деревьев, выкрикивая приказы строиться в линию на открытой местности. Над ними реяли флаги Массачусетса и Соединенных Штатов Америки. Пришло время для решающего штурма.

* * *

Лейтенант Мур услышал рявкнувший приказ идти в атаку, увидел, как из-за деревьев высыпали люди в зеленых мундирах, и осознал, что слева от него неожиданно полыхнули мушкеты. Хаос момента захлестнул его. В голове остался один лишь ужас. Он открыл рот, чтобы выкрикнуть приказ, но не смог произнести ни слова, а исполинского роста мятежник в зеленом мундире с белой перевязью, с длинной черной косичкой, хлеставшей по шее, и с абордажной саблей, на которой блестели блики утреннего солнца, в правой руке бежал прямо на него. Джон Мур, почти не думая, вскинул мушкет, который он подобрал у рядового Макфейла, палец нащупал спусковой крючок, и тут он понял, что даже не зарядил и не взвел мушкет, но было уже поздно, потому что огромный мятежник был почти рядом. Лицо мужчины было искажено гримасой дикой, пугающей ненависти, но Мур все равно судорожно нажал на спуск, и мушкет выстрелил.

Он был взведен и заряжен, а Мур этого даже не заметил.

Пуля вошла мятежнику под подбородок, прошла навылет через рот и череп, подбросив в воздух его шляпу. Ударная волна от пули, сжатая черепом, выбила глаз из глазницы. В воздухе повисла кровавая дымка, расплываясь мельчайшими красными каплями, пока мятежник, уже мертвый, падал вперед на колени. Катлас выпал, и безжизненные руки мертвеца обхватили Мура за талию, а затем медленно соскользнули к его ногам. Мур, оцепенев от ужаса, заметил, что с косички капает кровь.

— Ради бога, юный Мур, вы хотите в одиночку выиграть эту чертову войну? — приветствовал молодого лейтенанта майор Данлоп.

Люди Данлопа дали ротный залп из-за деревьев слева от Мура, и этот внезапный залп заставил на мгновение оказавшихся в меньшинстве морпехов отступить обратно к деревьям.

Мур не мог говорить. Мушкетная пуля дернула фалды его мундира. Он смотрел вниз на мертвого мятежника, чья голова превратилась в месиво из крови, мокрых волос и осколков костей.

— Пойдемте, парень, — Данлоп взял Мура под локоть, — уберемся отсюда ко всем чертям.

Рота отступила, забрав с собой выживших людей Мура. Они отошли низиной вдоль гавани, в то время как американские морпехи захватили три морских орудия, брошенных на Дайс-Хед. Батарея мятежников вела огонь с Кросс-Айленда, безжалостно вколачивая ядра в корабли капитана Моуэта. Вершина утеса была полна мятежников, и теперь красномундирникам некуда было идти, кроме как в недостроенный форт Георга.

А капитан Джон Уэлч был мертв.

* * *

Потребовалось время, чтобы вывести ополченцев из-за деревьев, но постепенно их выстроили в линию. Это была неровная цепь, растянувшаяся через всю возвышенность. Морпехи на правом фланге, индейцы — на левом. Знамена реяли в центре. Люди Пола Ревира, представляющие собой резерв Ловелла, стояли в три шеренги за двумя флагами. Гордым звездно-полосатым стягом Соединенных Штатов и знаменем с сосной, которое было символом ополчения Массачусетса.

— Какая великолепная утренняя работа, — приветствовал Ловелл Пелега Уодсворта.

— Поздравляю вас, сэр.

— Благодарю вас, Уодсворт, благодарю! Но теперь остался всего лишь один шаг к победе?

— Один шаг к победе, сэр, — ответил Уодсворт. Он решил не говорить Ловеллу о смерти капитана Уэлча. Не сейчас, пока бой не окончен и победа не одержана.

— Бог даровал нам победу! — провозгласил преподобный Джонатан Мюррей. Он присоединился к Ловеллу на высотах и, помимо пары пистолетов, нес с собой Библию. Он высоко воздел книгу. — Бог обещает нам: «Я развею их, подобно восточному ветру!»

— Аминь, — сказал Ловелл.

За спинами морпехов играл на своей флейте Израиль Траск, а рядом со знаменами трое мальчишек-барабанщиков и еще два флейтиста выводили «Марш негодяев». Сердце Ловелла преисполнилось гордости. Он выхватил шпагу, посмотрел в сторону врага и указал клинком вперед.

— К победе!

В полумиле оттуда, в форте, генерал Маклин наблюдал, как мятежники выстраиваются у кромки леса. Он видел, как люди майора Данлопа взобрались к батарее на Дайс-Хед, и в подзорную трубу разглядел, что молодого Мура и его людей спасли. Эти красномундирники теперь возвращались в форт по низине вдоль гавани, а оставшиеся пикеты, охранявшие перешеек, уже были внутри форта Георга, где войска Маклина стояли в три шеренги за западным валом. Их задачей теперь была защита этой низкой стены, полагаясь исключительно на мушкеты. Маклин, глядя, как густеет цепь мятежников, все еще был убеждён, что ему противостоят тысячи, а не сотни вражеских пехотинцев, а тут еще и к северу, у деревьев над перешейком, показались новые мятежники. Значит, его будут атаковать с двух сторон? Он бросил взгляд на гавань и с удивлением увидел, что вражеские корабли не предприняли никаких агрессивных действий, да и зачем им это? Форт падет и без их помощи. Маклин, прихрамывая, взошел на недостроенный западный вал.

— Капитан Филдинг!

— Сэр? — Английский командир артиллерии поспешил к Маклину.

— Пожалуй, угостим их парой выстрелов?

— Может подождем, пока они пойдут в атаку, сэр? — предложил Филдинг.

— Думаю, можно угостить их и сейчас, капитан, — сказал Маклин.

— Они слишком далеко для картечи, сэр.

— Тогда используйте ядра, — устало произнес Маклин.

Он знал, что сейчас должно произойти. Мятежники пойдут в наступление, и линия их так длинна, что они неминуемо охватят его недостроенный форт с трех сторон. Они понесут некоторые потери у засеки, которая находилась в пределах эффективной дальности виноградной картечи, присланной капитаном Моуэтом с кораблей, но немногочисленные орудия Филдинга смогут нанести лишь ограниченный урон, и мятежники, несомненно, хлынут на штурм низких стен. Затем будут хаос, паника и штыки. Его люди будут стоять крепко, в этом Маклин не сомневался, но они будут стоять и умирать.

Получается, битва проиграна. И все же одна лишь честь требовала оказать хоть какое-то сопротивление, прежде чем сдать форт. Никто не обвинит его в потере, не в ситуации, когда его так превосходят числом, но его повсеместно презрели бы, сдайся он без малейшего сопротивления, и потому Маклин определил свой курс действий. Он будет стрелять ядрами и продолжать стрелять, пока мятежники не начнут свое наступление, а затем, прежде чем они войдут в зону досягаемости более смертоносной картечи капитана Филдинга, он спустит флаг. Печально, подумал он, но капитуляция спасет его людей от бойни.

Маклин подошел к флагштоку на юго-западном бастионе. Он попросил адъютантов поставить стол рядом с высокой мачтой, но из-за легкой хромоты и покалеченной правой руки взобраться на стол оказалось непросто.

— Помочь вам, сэр? — спросил сержант Лоуренс.

— Благодарю вас, сержант.

— Хотите посмотреть, как славно наши пушки будут косить мятежников, сэр? — радостно спросил сержант, подсадив Маклина на стол.

— О, я не сомневаюсь, что вы, парни, сможете нас защитить, — солгал Маклин.

Он стоял на столе и дивился, почему ни с одним из двух полков не прибыли волынщики. Он улыбнулся тому, какая странная мысль пришла ему в голову в такой момент.

— Мне не хватает звуков волынок, — сказал он.

— Волынок, сэр? — переспросил Лоуренс.

— Именно! Настоящей музыки войны.

— Хороший английский оркестр в любой день лучше волынок, сэр.

Маклин улыбнулся. Его унизительный насест на столе открывал прекрасный вид на местность, по которой должны были наступать мятежники. Он полез в карман своего красного мундира и достал складной ножик.

— Сержант, будьте так любезны, откройте его.

— Собираетесь пырнуть мятежника, генерал? — спросил Лоуренс, извлекая лезвие. — Полагаю, ваша шпага нанесет больше урона.

Маклин взял нож обратно. Рука его раненой правой руки была слишком слаба, чтобы ослабить фал, державший флаг, и потому он сжал короткое лезвие в левой руке, готовый перерезать веревку, когда придет время.

Капитан Филдинг подошел к бастиону, где настоял на том, чтобы лично навести двенадцатифунтовое орудие.

— Какой заряд? — спросил он у Лоуренса.

— Четверть заряда, сэр, — ответил Лоуренс, — три фунта.

Филдинг кивнул и произвел в уме какие-то расчеты. Орудие было холодным, а значит, ядро потеряет часть мощи, поэтому он чуть приподнял ствол, а затем с помощью ганшпуга нацелил орудие на группу людей, стоявших у ярких флагов мятежников. Удовлетворенный прицелом и углом возвышения, он отступил и кивнул сержанту Лоуренсу.

— Продолжайте, сержант, — сказал он.

Лоуренс подсыпал порох на полку, приказал расчету закрыть уши и отойти, а затем поднес огонь к пальнику. Орудие взревело, дым окутал бастион, и ядро полетело.

Оно пролетело над засекой и разбитыми пнями и начало снижаться навстречу земле. Для Пелега Уодсворта, стоявшего слева от Ловелла, ядро показалось свинцово-серой полосой в небе. Мелькнула серая черта, мгновенный росчерк карандаша на фоне внезапно побелевшего от порохового дыма форта, и вот полоса исчезла, и ядро влетело в строящихся для атаки людей. Оно попало одному из ополченцев в грудь, раскидав его ребра, кровь и плоть во взрыве кровавого месива, и полетело дальше, оставляя за собой кровавый след. Потом разорвало пах другому, и в воздух взметнулось еще больше крови и плоти, а затем ядро ударилось о землю, срикошетило и обезглавило одного из канониров Ревира, прежде чем с шумом исчезнуть в лесу позади.

Соломон Ловелл стоял всего в двух шагах от первого человека, сраженного ядром. Осколок ребра ударил генерала в плечо, а жилистый шматок окровавленной плоти с влажным шлепком размазался по его лицу, и в тот же миг «Норт», стоявший ближе всех к форту, дал бортовой залп по морпехам, строящимся на правом фланге Ловелла. Грохот орудий шлюпа заполнил небо Маджабигвадуса, когда выстрелила вторая пушка капитана Филдинга. Это второе ядро угодило в пень прямо перед людьми полковника Маккобба и ударило с такой силой, что пень наполовину вырвало из земли, и он разлетелся на щепки, которые впились в первую шеренгу Маккобба. Кто-то закричал от боли.

Расчет сержанта Лоуренса, вымуштрованный и опытный, уже пробанил и перезарядил первое орудие, которое они теперь подкатили обратно к низкой амбразуре, чтобы Лоуренс мог выстрелить снова. Ядро ударилось о землю в нескольких шагах от Ловелла и безвредно пронеслось над головой, успев, однако, осыпать штаб генерала дождем земли.

Человек, которому ядро превратило пах в кашу, был еще жив, но живот его был вспорот, а кишки вились по земле, и он дышал короткими, отчаянными судорогами. Ловелл, оцепенев, с ужасом смотрел, как из вспоротого туловища выплеснулся непристойно густой поток крови. Раненый издавал жалкие звуки, а полковник Ревир, чей мундир был забрызган кровью, стоял с мертвенно-бледным лицом, широко раскрыв глаза и не двигаясь. Уодсворт заметил сосновые иголки, прилипшие к петлям кишок на земле. Мужчина как-то умудрился поднять голову и умоляюще посмотрел на Уодсворта, и тот невольно шагнул к нему, гадая, что, ради всего святого, он мог бы сделать или сказать, но тут из разорванных внутренностей хлынул новый поток крови, и голова мужчины откинулась назад.

— Ох ты, Господи, — сказал Ловелл в пустоту.

— Упокой, Господи, его душу, — с непривычным напряжением в голосе произнес преподобный Джонатан Мюррей.

Уодсворт посмотрел в лицо мертвеца. Ни единого движения, лишь муха ползла по небритой щеке. За спиной Уодсворта кого-то вырвало. Он обернулся, глядя на форт, где еще висел орудийный дым.

— Нам следует наступать, сэр, — сказал он Ловеллу и сам удивился, что вообще заговорил, да еще таким отстраненным тоном.

Ловелл, казалось, не расслышал.

— Нам следует наступать, сэр! — повторил Уодсворт уже громче.

Соломон Ловелл смотрел на форт, где из недостроенного бастиона вырвался еще один клуб дыма. Ядро пролетело слева от генерала и врезалось в дерево позади ополченцев.

— Полковник Ревир? — спросил Ловелл, не отрывая взгляда от форта.

— Генерал? — отозвался Ревир.

— Ваша артиллерия сможет разрушить форт?

— Сможет, — ответил Ревир, но без обычной уверенности. — Сможет, — повторил он, не в силах отвести глаз от кровавого месива на земле.

— В таком случае мы предоставим вашим орудиям этот шанс, — сказал Ловелл. — Люди укроются в лесу.

— Но сейчас самый лучший момент для наступления и… — начал было протестовать Уодсворт.

— Я не могу бросить людей на эти пушки! — пронзительно прервал его Ловелл. Он моргнул, удивленный собственным тоном. — Не могу, — начал он снова, но, казалось, забыл, что хотел сказать. — Мы сокрушим их стены артиллерией, — решительно произнес он, но тут же нахмурился, когда еще одно британское орудие послало ядро вверх по хребту. — Враг может контратаковать, — продолжил он с паникой в голосе, — так что мы должны быть готовы их отразить. В лес! — Он развернулся и махнул шпагой в сторону густых зарослей. — Уводите людей в лес! — крикнул он офицерам ополчения. — Ройте укрепления! Здесь, по кромке леса. Мне нужны земляные валы. — Он помолчал, глядя, как отступают его солдаты, а затем повел свой штаб под прикрытие высокого леса.

* * *

Бригадный генерал Маклин с изумлением наблюдал, как исчезает его враг. Что это, очередная уловка? Мгновение назад сотни людей выстраивались в шеренги, и вдруг все они отступили в лес. Он смотрел и ждал, но время шло, и он понял, что мятежники действительно ушли в лес и не выказывают никаких признаков возобновления атаки. Он протяжно выдохнул, отнял руку от фала и сунул раскрытый перочинный нож обратно в карман.

— Полковник Кэмпбелл! — крикнул он. — Снимите с позиций три роты! Сформируйте из них рабочие команды для наращивания валов!

— Есть, сэр! — откликнулся Кэмпбелл.

Форту Георга было отпущено еще несколько часов жизни.

Из депеши бригадного генерала Ловелла Джеремайе Пауэллу, президенту Совета штата Массачусетс-Бэй, от 28 июля 1779 года:

Сим утром я успешно осуществил высадку на юго-западной оконечности полуострова, представляющей собой утес высотой в сто футов, почти отвесный и густо поросший кустарником и деревьями. Солдаты с воодушевлением взобрались на кручу, и после весьма жаркой схватки мы обратили врага в бегство. Они оставили в лесу некоторое число убитых и раненых, и мы взяли нескольких пленных. Наши потери составляют около тридцати убитыми и ранеными. Мы находимся в ста родах[34]от главного форта неприятеля на господствующей высоте и надеемся вскоре иметь удовольствие сообщить вам о пленении всей армии. Прошу извинить меня за недостаток подробностей, ибо вы можете судить о моем положении.

Остаюсь, сэр, вашим покорнейшим слугой

Из дневника бригадного генерала Соломона Ловелла. Среда, 28 июля 1779 года:

Когда я вернулся на берег, меня поразило, на какую кручу мы взобрались, ибо в пылу битвы не смог рассмотреть ее как следует. В том месте, где мы высадились, она по меньшей мере триста футов высотой и почти отвесна, и солдатам приходилось подтягиваться наверх, хватаясь за ветки и деревья. Не думаю, чтобы подобная высадка удавалась со времен Вулфа.

Из письма полковника Джона Брюэра Дэвиду Перхэму, написанного в 1779 году и опубликованного в «Бэнгор Дейли Уиг энд Курьер» 13 августа 1846 года:

Генерал [Маклин] принял меня весьма вежливо и сказал… «Я был не в том положении, чтобы защищаться, я лишь намеревался дать по ним один-два залпа, чтобы меня не назвали трусом, а затем спустить флаг, для чего я и стоял там некоторое время, ибо не хотел попусту губить жизни моих людей».

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Капитан морской пехоты Томас Карнс и тридцать его солдат находились на правом фланге морпехов, с боем пробивавшихся на утес. Путь Карнса лежал по самой крутой части склона, и его люди достигли вершины лишь после того, как был застрелен Уэлч, и после внезапной контратаки роты красномундирников, которые, дав залп, отступили так же внезапно, как и появились. Командование на Дайс-Хед принял капитан Дэвис, и его главной проблемой стали раненые морпехи.

— Им нужен врач, — сказал он Карнсу.

— Ближайший хирург, вероятно, все еще на пляже, — ответил Карнс.

— Проклятье, проклятье, — у Дэвиса был затравленный вид. — Ваши люди могут снести их вниз? И нам нужны патроны.

И Карнс повел своих тридцать человек обратно на пляж. Они конвоировали двух пленных и, поскольку несли восьмерых своих раненых и не хотели причинять им еще больше боли, спускались с утеса очень медленно и осторожно. Раненых уложили на гальку, к другим солдатам, ожидавшим хирургов. Затем Карнс отвел двух своих пленников туда, где под охраной ополченцев у большого гранитного валуна сидели еще шестеро пленных.

— Что с нами будет, сэр? — спросил один из них, но шотландский акцент мужчины был так непривычен, что Карнсу пришлось дважды переспросить, прежде чем он понял вопрос.

— О вас позаботятся, — сказал он, — и, вероятно, намного лучше, чем обо мне, — с горечью добавил он. Два года назад Карнс сам попал в плен и провел голодные шесть месяцев в Нью-Йорке, прежде чем его обменяли.

На узкой полоске пляжа кипела жизнь. Доктор Даунер, которого выделяли пропитанный кровью передник и древняя соломенная шляпа, с помощью зонда искал мушкетную пулю, застрявшую в ягодице ополченца. Двое помощников доктора держали раненого, а преподобный Мюррей стоял на коленях рядом с умирающим, держа его за руку и читая двадцать третий псалом. Матросы выгружали ящики с мушкетными патронами, а те раненые, что не требовали немедленной помощи, терпеливо ждали. Слишком много ополченцев, на взгляд Карнса, слонялись по пляжу без дела, пребывая в праздности. Некоторые даже разожгли костры из плавника, и несколько из них горели чересчур близко к только что прибывшим ящикам с мушкетными патронами, сложенным выше линии прилива. Эти боеприпасы принадлежали ополчению, и Карнс подозревал, что «минитмены» не проявят щедрости, если он попросит у них патронов на замену.

— Сержант Сайкс?

— Сэр?

— Сколько воров в нашем отряде?

— Каждый до единого, сэр. Это же морпехи.

— Хотел бы обратить ваше внимание на то, что два-три таких ящика были бы весьма полезны.

— Еще бы, сэр.

— Действуйте, сержант.

— Что происходит на высотах, капитан? — крикнул в нескольких шагах от него доктор Элифалет Даунер. — Я нашел пулю, — сказал он своим помощникам, выбирая пару заляпанных кровью щипцов, — так что держите его крепче. Лежи смирно, парень, ты не умираешь. Всего лишь британская пуля в твоей американской заднице. Красномундирники контратаковали?

— Пока нет, доктор, — ответил Карнс.

— Но могут?

— Так считает генерал.

Их разговор прервал вздох раненого, а затем глухой грохот британской пушки, выстрелившей из дальнего форта. Когда Карнс покинул высоты, чтобы снести раненых на пляж, все американские силы уже вернулись в лес, но британские канониры все еще вели вялый огонь, по-видимому, чтобы держать американцев на расстоянии.

— Так что теперь? — спросил Элифалет Даунер, а затем крякнул, вводя щипцы в узкую рану. — Вытирайте эту кровь.

— Генерал Ловелл запросил артиллерию, — сказал Карнс, — так что, полагаю, мы сначала обработаем этих мерзавцев из орудий, а потом пойдем на штурм.

— Я достал пулю, — сказал Даунер, чувствуя, как челюсти его щипцов скребут и смыкаются вокруг мушкетного свинца.

— Он в обмороке, сэр, — доложил помощник.

— Толковый малый. А вот и она.

Извлечение пули вызвало фонтанчик крови, который помощник тут же остановил льняным тампоном, пока Даунер переходил к следующему пациенту.

— Пилу и нож, — бросил он, мельком взглянув на раздробленную ногу мужчины. — Доброе утро, полковник!

Последнее относилось к полковнику Ревиру, который только что появился на переполненном пляже с тремя своими артиллеристами.

— Я слышал, вы перебрасываете орудия на высоты? — весело спросил Даунер, опускаясь на колени рядом с раненым.

Вопрос, казалось, застал Ревира врасплох. Возможно, он счел, что это не дело Даунера, но всё равно кивнул.

— Генерал приказал установить батареи, доктор, так и есть.

— Надеюсь, это значит, что сегодня у нас больше не будет работы, — сказал Даунер, — если ваши пушки удержат этих мерзавцев подальше.

— Они удержат, доктор, не беспокойтесь, — ответил Ревир, а затем направился к своему выкрашенному в белый цвет баркасу, ожидавшему в нескольких шагах у кромки воды. — Ждите здесь, — крикнул он своим людям через плечо, — вернусь после завтрака.

Карнс не был уверен, что правильно расслышал последние слова.

— Сэр? — Ему пришлось повторить, чтобы привлечь внимание Ревира. — Сэр? Если вам нужна помощь, чтобы поднять орудия на склон, мои морпехи готовы и ждут.

Ревир остановился у баркаса и смерил Карнса подозрительным взглядом.

— Нам не нужна помощь, — отрезал он. — У нас и своих людей хватает.

Он не был знаком с Карнсом и понятия не имел, что перед ним офицер морской пехоты, служивший артиллеристом в армии генерала Вашингтона. Он перешагнул через борт баркаса.

— Назад, на «Сэмюэл», — приказал он гребцам.

Генерал хотел видеть артиллерию на вершине утеса, но полковник Ревир хотел горячего завтрака. Так что генералу пришлось ждать.

* * *

Лейтенант Джон Мур сопроводил двух своих раненых в сарай доктора Калфа, который теперь служил гарнизонным госпиталем. Он пытался утешить солдат, но чувствовал, что его слова звучат неубедительно, поэтому вышел в небольшой огородик, где, охваченный раскаянием, опустился на поленницу. Его трясло. Он вытянул левую руку и увидел, как она дрожит, и прикусил губу, чувствуя, что вот-вот заплачет, а ему этого не хотелось. Во всяком случае, не там, где его могли увидеть. Чтобы отвлечься, он уставился через гавань, где корабли Моуэта обстреливали батарею мятежников на Кросс-Айленде.

Кто-то вышел из дома и молча протянул ему кружку чая. Он поднял глаза и увидел Бетани Флетчер, и один ее вид вызвал слезы, которые он так старался сдержать. Они покатились по его щекам. Он попытался встать, чтобы поприветствовать ее, но его так трясло, что этот жест не удался. Он шмыгнул носом и взял чай.

— Благодарю вас, — сказал он.

— Что случилось? — спросила она.

— Мятежники нас разбили, — мрачно сказал Мур.

— Они не взяли форт, — ответила Бетани.

— Нет. Пока нет.

Мур обхватил кружку обеими руками. Орудийный дым лежал над гаванью, как туман, и еще дым медленно тянулся от форта, где пушки капитана Филдинга били по дальним деревьям. Мятежники, несмотря на захват высоты, не выказывали желания атаковать форт, хотя Мур предполагал, что они готовятся к атаке под прикрытием леса.

— Я не справился, — с горечью сказал он.

— Не справились?

— Мне следовало отступить, но я остался. Я погубил шестерых своих людей. — Мур отпил немного чая, который оказался очень сладким. — Я так хотел победить, — сказал он, — и потому остался.

Бетани ничего не ответила. На ней был льняной передник, забрызганный кровью, и Мур вздрогнул при воспоминании о смерти сержанта Макклюра, а затем вспомнил высокого американца в зеленом мундире, мчавшегося через поляну. Он все еще видел, как поднятый клинок его абордажной сабли отражает новый свет дня, видел оскаленные зубы, лютую ненависть на лице мятежника, решимость убивать, и Мур вспомнил собственный панический ужас и чистую случайность, спасшую ему жизнь. Он заставил себя выпить еще чая.

— Почему они носят белые перевязи? — спросил он.

— Белые перевязи? — Бетани была озадачена.

— Их почти не было видно в деревьях, но они носили белые ремни, и это их выдавало, — сказал Мур. — Черные перевязи, — сказал он, — они должны быть черными.

И тут перед его глазами внезапно встала картина брызнувшей изо рта сержанта Макклюра крови.

— Я погубил их, — сказал он, — из-за своего эгоизма.

— Это был ваш первый бой, — сочувственно произнесла Бетани.

И он оказался так не похож на все, чего Мур ожидал. Годами в его воображении жило видение: красномундирники, выстроенные в три шеренги, над ними реют яркие знамена, враг выстроился так же, и оркестры играют, пока гремят мушкетные залпы. Кавалерия всегда блистала в своем великолепии, украшая воображаемые поля славы, но вместо этого первый бой Мура обернулся хаотичным разгромом в темном лесу. Враг был в деревьях, и его люди, стоявшие в красной шеренге, стали легкой мишенью для тех, в зеленых мундирах.

— Но почему белые перевязи? — спросил он снова.

— Много было убитых? — спросила Бетани.

— Шестеро моих людей, — мрачно ответил Мур. Он вспомнил вонь экскрементов от трупа Макфейла и зажмурился, словно мог стереть это воспоминание.

— Среди мятежников? — с тревогой спросила Бетани.

— Несколько, да, я не знаю. — Мур был слишком поглощен чувством вины, чтобы услышать тревогу в ее голосе. — Остальные из пикета разбежались, но они, должно быть, кого-то убили.

— И что теперь?

Мур допил чай. Он смотрел не на Бетани, а на корабли в гавани, отмечая, как Корабль Его Величества «Олбани», казалось, содрогался при каждом выстреле своих орудий.

— Мы все сделали не так, — нахмурившись, сказал он. — Нам следовало перебросить большую часть пикета на пляж и стрелять по ним, пока они гребли к берегу, а затем разместить больше людей на полпути вверх по склону. Мы могли бы их разбить!

Он поставил кружку на поленницу и увидел, что рука его больше не дрожит. Он встал.

— Простите, мисс Флетчер, я так и не поблагодарил вас за чай.

— Вы благодарили, лейтенант, — сказала Бетани. — Это доктор Калф велел мне дать его вам, — добавила она.

— Это было очень любезно с его стороны. Вы помогаете ему?

— Мы все помогаем, — ответила Бетани, имея в виду женщин Маджабигвадуса. Она смотрела на Мура, замечая кровь на его прекрасно сшитой одежде. Он выглядел таким юным, подумала она, просто мальчик с длинной шпагой.

— Я должен вернуться в форт, — сказал Мур. — Спасибо за чай.

Его задача, вспомнил он, заключалась в том, чтобы сжечь присяги, прежде чем мятежники их обнаружат. А мятежники теперь придут, он был уверен, и все, на что он годился, лишь жечь бумаги, потому что с боем он не справился. Он погубил шестерых своих людей, приняв неверное решение, и Джон Мур был уверен, что генерал Маклин больше не позволит ему вести людей на смерть.

Он пошел обратно к форту, над которым все еще развевался флаг. Гавань внезапно превратилась в грохочущий котел, когда новые орудия наполнили неглубокий бассейн дымом, и, подойдя к входу в форт, Мур понял почему. Три вражеских корабля шли под фоками и марселями прямо ко входу в гавань.

Они шли, чтобы закончить ранее начатое.

* * *

Коммодор Солтонстолл пообещал вступить в бой с вражескими кораблями и потому приготовил «Уоррен» к бою. Туман помешал начать сражение на рассвете, а когда он рассеялся, произошла новая задержка, потому что у «Чарминг Салли», одного из приватиров, который должен был поддержать «Уоррен», запутался якорь. Наконец капитан Холмс решил проблему, поставив буй на якорный канат и отдав его за борт, и три корабля медленно пошли на восток по слабому ветру. Коммодор планировал войти в устье гавани и там использовать мощный бортовой залп фрегата, чтобы разнести три вражеских шлюпа. Самые тяжелые британские орудия на тех шлюпах были девятифунтовыми, тогда как на «Уоррене» стояли двенадцати- и восемнадцатифунтовые пушки, орудия, которые разнесут в щепки британское дерево и британскую плоть. Коммодор ничего так не желал, как использовать эти большие пушки против тех тридцати двух наглецов, что осмелились послать ему письмо, которое, хоть и было составлено в вежливейших выражениях, косвенно обвиняло его в трусости. Как они посмели! Он затрясся от сдерживаемого гнева, вспоминая письмо. Бывают времена, думал коммодор, когда мысль о том, что все люди созданы равными, не ведет ни к чему, кроме дерзости.

Он обернулся и увидел, что «Блэк Принс» и «Чарминг Салли» следуют за его фрегатом. Батарея на Кросс-Айленде уже вела огонь по трем британским шлюпам, перегородившим центр гавани. По обоим концам британской линии оставались проходы, но их перекрывали стоявшие на якоре крупные транспорты. Впрочем, Солтонстолл и не собирался прорывать линию Моуэта или обходить ее с фланга. Он лишь хотел сковать королевских морпехов на вражеских шлюпах, пока Ловелл будет штурмовать форт.

Дул легкий ветер. Солтонстолл приказал идти под боевыми парусами, а это означало, что два больших нижних паруса, грот и фок, были убраны на реи, чтобы не загораживать обзор. По той же причине был убран и стаксель, так что «Уоррен» шел под летучим кливером, кливером и марселями. Корабль шел медленно, подползая все ближе к узкому проходу между Кросс-Айлендом и Дайс-Хедом, который теперь был в руках американцев. Солтонстолл видел на этой высоте зеленые мундиры своих морпехов. Они смотрели на «Уоррен» и, очевидно, приветствовали его, размахивая шляпами.

Три британских шлюпа вели огонь по батарее мятежников на Кросс-Айленде, но, завидев, что на вражеских кораблях отдают марсели, тут же прекратили пальбу, чтобы развернуть орудия к устью гавани. Каждая пушка была заряжена двумя ядрами для первого бортового залпа. «Уоррен», бесспорно крупнейший военный корабль на реке Пенобскот, казался гигантом, вырастая в узком проходе. Капитан Моуэт, стоя на шканцах «Олбани», удивился, что приближаются всего три корабля, хотя и прекрасно понимал, что и трех более чем достаточно. И все же, размышлял он, будь он на месте командира мятежного флота, он бы бросил в атаку все до единого корабли, чтобы нанести неотразимый, сокрушительный удар. Он навел подзорную трубу на «Уоррен», отметил, что на баке фрегата нет морпехов — значит, тот не собирается идти на абордаж. А может, морпехи прячутся? Форштевень фрегата в окуляре трубы казался огромным. Он сложил колена трубы и кивнул своему первому лейтенанту.

— Можете открывать огонь, — сказал Моуэт.

Общий бортовой залп трех шлюпов Моуэта составлял двадцать восемь орудий — смесь девяти- и шестифунтовых, — и все они выстрелили по «Уоррену» двойным зарядом. Грохот заполнил широкую чашу залива Пенобскот, а батарея «Полумесяц», вырытая на склоне у гавани к западу от форта, добавила свои четыре двенадцатифунтовых орудия. Все эти ядра были нацелены на нос «Уоррена», и фрегат содрогнулся под их мощными ударами.

— Ответить огнем, мистер Фенвик! — крикнул Солтонстолл своему первому лейтенанту, и тот отдал приказ, но единственными орудиями, которые «Уоррен» мог использовать, были два девятифунтовых погонных орудия. Они выстрелили одновременно, окутав дымом вздымающийся бушприт. Нос «Уоррена» разносили в щепки ядра, и ударные волны прокатывались по корпусу. На баке истошно кричал человек — звук, раздражавший Солтонстолла.

Корабль ощутимо замедлил ход под непрерывными ударами. Дадли Солтонстолл, стоявший рядом с невозмутимым рулевым, слышал, как трещат брусья. Он не был человеком с богатым воображением, но внезапно его поразило, что этот яростный, сосредоточенный огонь был выражением британской ярости на мятежников, захвативших господствующую высоту их полуострова. Потерпев поражение на суше, они мстили пушками — метким, быстрым и эффективным огнем, — и Солтонстолл кипел от гнева, что жертвой стал его прекрасный корабль. Двенадцатифунтовое ядро, выпущенное с берега, ударило в носовое девятифунтовое орудие, сорвав брюки, раздробив цапфу и растерзав двух канониров, чья кровь брызнула на двадцать футов по палубе. На уродливом кровавом пятне, словно небрежно брошенный канат, лежал клубок кишок. Девятифунтовое орудие просело на своем лафете. Одному человеку снесло полголовы, другого распотрошило ядром, которое, потеряв силу, остановилось у правого борта.

— Драить палубу! — крикнул Солтонстолл. — Живее!

Лейтенант приказал матросам нести ведра с водой, но не успели они смыть расползавшуюся по выскобленным доскам кровь, как коммодор крикнул снова:

— Отставить!

Мистер Фенвик, первый лейтенант, уставился на Солтонстолла. Коммодор славился тем, что держал корабль в безукоризненной чистоте, и вдруг отменил приказ драить палубу?

— Сэр? — неуверенно позвал Фенвик.

— Оставьте так, — настоял Солтонстолл. Он едва заметно улыбнулся. Ему в голову пришла одна мысль, и она ему понравилась. — Потроха эти за борт, — он указал на вывалившиеся кишки, — а кровь оставьте.

Двенадцатифунтовое ядро ударило в грот-мачту с такой силой, что полотнище огромного грот-марселя затрепетало. Солтонстолл следил за мачтой, гадая, устоит ли она, но огромное рангоутное дерево выдержало.

— Вызвать плотника, мистер Конингсби, — приказал он.

— Есть, сэр, — ответил мичман Фэннинг, смирившийся с тем, что его зовут Конингсби.

— Мне нужен доклад о состоянии грот-мачты. Что стоите? Живее!

Фэннинг бросился к сходному трапу, чтобы найти корабельного плотника, который, как он подозревал, был где-то на носу, оценивая повреждения, — именно туда била большая часть вражеских ядер. Девятифунтовое ядро перебило ванты блинда-рея, и тот повис, окунувшись в воду. К счастью, сам блинд не был пришнурован к рею, так что парус не мог волочиться по воде, еще больше замедляя «Уоррен». Утлегарь был перебит, а остаток бушприта держался лишь на одной ванте, но ядра все летели и летели. Лейтенант Фенвик с шестью матросами пытался вытащить блинда-рей, и вдруг один из них обернулся с изумленным лицом и без левой руки — лишь рваный кровавый обрубок, из которого хлестала кровь. Ветер от пролетевшего ядра обдал Фенвика и забрызгал кровью.

— Наложите жгут! — приказал он, дивясь собственному спокойствию, но раненый, не дождавшись помощи, завалился за борт, а еще одно шестифунтовое ядро проехалось по планширю, вздымая длинные острые щепки, которые веером разлетелись по палубе. Корабль снова содрогнулся, и из швов между палубными досками засочилась кровь. Ядро ударило в ватерлинию, обдав бак холодной морской водой, и тут Фенвик понял, что «Уоррен» разворачивается — медленно, грузно забирая вправо, чтобы подставить врагу левый борт. С Дайс-Хеда фрегат приветствовали криками морпехи, но это было слабым утешением, когда еще два ядра впились в его корпус. Одна из больших вязовых помп уже работала; ее расчет качал длинные рычаги, и вода ритмично хлестала за борт «Уоррена». Где-то скулил человек, но Фенвик не мог его разглядеть.

— Это за борт, — рявкнул он, указывая на оторванную руку.

Фрегат разворачивался мучительно медленно, но его нос наконец смотрел на южный берег гавани, и его мощный бортовой залп мог ответить на британскую канонаду. Коммодор приказал большим орудиям фрегата открыть огонь, как только медленный разворот выведет батарею «Полумесяц» на траверз его борта, и грохот этих пушек заглушил вселенную, когда они рявкнули по британскому укреплению. Дым взвился до самых убранных рей грот-мачты. Орудия откатились назад, их колеса на миг оторвались от палубы, пока брюки не приняли на себя отдачу. Вода, шипя, превращалась в пар, когда канониры банили стволы. Двенадцатифунтовое ядро пронеслось над ютом, чудом не причинив вреда, если не считать ведра, разлетевшегося в тысячу осколков.

— Огонь по готовности! — крикнул Солтонстолл.

Это означало, что его канониры должны стрелять, как только разворот корабля позволит навести орудия на вражеские шлюпы. Впрочем, канонирам так мешал собственный дым, что они едва видели противника, который, в свою очередь, был окутан своим пороховым дымом, постоянно возобновлявшимся, когда пламя прорывалось сквозь облако, чтобы всадить в фрегат новые снаряды.

— Плотник сказал, что осмотрит грот-мачту, как только сможет, сэр! — Мичману Фэннингу пришлось кричать, чтобы перекрыть грохот орудий.

— Как только сможет? — гневно переспросил Солтонстолл.

— В носу пробоина, сэр, он сказал, что заделывает ее.

Солтонстолл хмыкнул, и в этот миг шестифунтовое ядро, выпущенное с «Олбани», угодило Фэннингу в пах. Он закричал и упал. В кровавом месиве на месте бедра белела кость. Оскалив зубы, он смотрел на Солтонстолла и кричал, а его кровь липла к штурвалу.

— Мама, — прохрипел Фэннинг, — мама!

— О, ради всего святого, — пробормотал Солтонстолл.

— Эй, вы двое! — крикнул рулевой двум матросам, пригнувшимся у левого борта. — Унесите парня вниз.

— Мама, — плакал Фэннинг. — Мама. — Он протянул руку и вцепился в нижнюю спицу штурвала. — О, мама!

— Огонь! — заорал Солтонстолл своим канонирам — не потому, что те нуждались в приказе, а потому, что не хотел слушать жалкий плач мальчика, который, к счастью, внезапно оборвался.

— Он мертв, — сказал один из матросов, — бедный маленький ублюдок.

— За языком следи! — огрызнулся Солтонстолл. — И унесите мистера Конингсби.

— Унесите его. — Рулевой указал на Фэннинга, поняв, что приказ коммодора сбил матросов с толку. Он наклонился и разжал хватку мертвого мальчика на штурвале.

Орудия «Уоррена» теперь били по вражеским шлюпам, но экипаж фрегата был необстрелян. Мало кто из матросов был настоящим моряком, большинство силой забрали с пристаней Бостона, и они обслуживали орудия куда медленнее британцев. Огонь фрегата наносил больше урона, потому что его пушки были тяжелее, но на каждый выстрел «Уоррена» приходилось шесть вражеских. Еще одно ядро ударило в бушприт, почти расколов его на два длинных осколка, затем двенадцатифунтовое ядро снова попало в грот-мачту, и длинное рангоутное дерево опасно качнулось, но устояло, удержанное вантами.

— Убрать грот-марсель! — крикнул Солтонстолл второму лейтенанту.

Нужно было снять нагрузку с поврежденной мачты, иначе она рухнет за борт, и он превратится в плавучую развалину под градом британских ядер. Он увидел, как из форта на горизонте вырвался клуб дыма, и тут же на фор-брамселе появилась прореха.

— Убрать передние паруса! Мистер Фенвик! — крикнул Солтонстолл в рупор.

Кливера и стаксель разнесли бы поврежденный бушприт в щепки, если их не убрать. Ядро с батареи «Полумесяц» тяжело ударило в корпус, сотрясая ванты.

Два приватира не последовали за «Уорреном» в устье гавани, а вместо этого остались у входа и вели огонь по дальним шлюпам поверх фрегата. Таким образом, «Уоррен» принимал на себя почти весь британский огонь, и Солтонстолл знал, что не может просто стоять здесь и позволить разнести себя в щепки.

— Мистер Фенвик! Спустить два баркаса! Отбуксировать нос!

— Есть, сэр!

— Мы сковали их морпехов, — пробормотал Солтонстолл.

Такова была договоренность: его корабли будут угрожать британской линии и тем самым удержат королевских морпехов вдали от форта, который, как он полагал, генерал Ловелл атакует прямо сейчас. К полудню все должно было закончиться, рассудил он, и не было смысла нести дальнейшие потери, а потому он отступит. Ему нужно было развернуть фрегат в узком проходе, и, поскольку ветер был порывистым, он приказал людям развернуть нос «Уоррена» на буксире. Британские ядра вздымали огромные фонтаны воды вокруг работавших веслами гребцов, но ни одно из них не попало в баркасы, которым в конце концов удалось развернуть «Уоррен» на запад. Солтонстолл не решался ставить кливер, летучий кливер или стаксель, потому что даже этот слабый ветер создавал бы достаточное давление на паруса, чтобы разнести его поврежденный бушприт в клочья, и потому он положился на баркасы, которые должны были отбуксировать фрегат в безопасное место. Люди налегали на весла, и медленно, под непрерывным градом британских ядер, «Уоррен» двинулся обратно в широкий залив.

Солтонстолл услышал радостные крики с трех британских шлюпов. Коммодор презрительно усмехнулся. Глупцы думали, что одолели его мощный фрегат, но он и не планировал вступать с ними в ближний бой — лишь удержать их морпехов на борту, пока Ловелл штурмует форт. Последнее ядро со свистом вонзилось в воду, осыпав брызгами квартердек, а затем «Уоррен» отбуксировали на север под прикрытие Дайс-Хед, скрыв от глаз дерзкого врага. Два носовых якоря были отданы, гребцы в баркасах отдыхали, а орудия закрепили по-походному. Пришло время заняться ремонтом.

* * *

Пелег Уодсворт присел на корточки напротив пленного горца, который сидел, прислонившись спиной к изрешеченному пулями буку. Пленника нашли прятавшимся в густом кустарнике — возможно, он надеялся пробраться обратно в форт Георга, но побег был бы затруднителен, так как мушкетная пуля попала ему в икру. Пуля разворотила плоть, но не задела кость, и врач из милиции округа Линкольн полагал, что горец выживет, если рана не загноится.

— Держите рану перевязанной, — сказал Уодсворт, — и следите, чтобы повязка была влажной. Вы поняли?

Мужчина кивнул. Это был высокий юноша, лет восемнадцати-девятнадцати, с иссиня-черными волосами, бледной кожей, темными глазами и растерянным выражением лица, словно он никак не мог взять в толк, что только что сотворила с ним судьба. Он переводил взгляд с Уодсворта на Джеймса Флетчера и обратно. С него сорвали красный мундир, и он остался в одной рубашке и килте.

— Откуда вы, солдат? — спросил Уодсворт.

Мужчина ответил, но его выговор был настолько сильным, что, даже когда тот повторил название, Уодсворт ничего не понял.

— О вас как следует позаботятся, — сказал Уодсворт. — Со временем вас отправят в Бостон.

Горец снова что-то сказал, но разобрать его речь было невозможно.

— Когда война закончится, — медленно произнес Уодсворт, словно говорил с человеком, не знающим английского. Он предполагал, что шотландец говорит по-английски, но не был уверен. — Когда война закончится, вы вернетесь домой. Если, конечно, не решите остаться здесь. Америка привечает хороших людей.

Джеймс Флетчер протянул пленнику флягу с водой, тот взял ее и жадно припал к горлышку. Его губы были черны от пороха с патронов, которые он разрывал зубами во время боя, а от этого во рту пересыхало, как в пустыне. Он вернул флягу и задал вопрос, который ни Флетчер, ни Уодсворт не смогли ни понять, ни ответить.

— Можете стоять? — спросил Уодсворт.

Вместо ответа мужчина встал, хотя и поморщился, перенося вес на раненую левую ногу.

— Помоги ему спуститься на пляж, — приказал Уодсворт Флетчеру, — а потом снова найди меня здесь, наверху.

Был полдень. Вдоль всей вершины утеса поднимался дым — это люди развели костры, чтобы заварить чай. Британские пушки из форта все еще стреляли, но теперь гораздо реже. Уодсворт прикинул, что между выстрелами проходит не меньше десяти минут, и ни один из них не причинял вреда, потому что мятежники прятались в лесу. Это означало, что врагу не во что было целиться, и их огонь, как полагал Уодсворт, был лишь знаком непокорности.

Он пошел на юг, туда, где морпехи удерживали Дайс-Хед. Стрельба в гавани стихла, оставив длинные космы дыма, медленно плывущие над подернутой рябью водой. «Уоррен», с израненным ядрами носом, искал укрытия к западу от утеса, где три захваченные британские пушки теперь были нацелены на форт под охраной лейтенанта Уильяма Денниса.

Деннис улыбнулся, когда появился его бывший школьный учитель.

— Рад видеть вас невредимым, сэр, — приветствовал он Уодсворта.

— Взаимно, лейтенант, — ответил Уодсворт. — Собираетесь использовать эти орудия?

— Хотелось бы, — сказал Деннис и указал на выжженную яму. — Они взорвали свой готовый к бою погреб, сэр. Им следовало бы заклепать пушки, но они этого не сделали. Так что мы послали за новыми пороховыми картузами.

— Мне жаль капитана Уэлча, — сказал Уодсворт.

— В это почти невозможно поверить, — растерянно произнес Деннис.

— Я его плохо знал. Почти совсем не знал! Но он внушал уверенность.

— Мы считали его несокрушимым, — сказал Деннис и неопределенно махнул рукой на запад. — Люди хотят похоронить его здесь, сэр, где он вел их в бой.

Уодсворт посмотрел туда, куда указывал Деннис, и увидел тело, укрытое двумя одеялами. Он понял, что это, должно быть, труп Уэлча.

— Пожалуй, это правильно, — сказал он.

— Когда мы возьмем форт, сэр, — произнес Деннис, — его следует назвать Форт Уэлч.

— Подозреваю, — сухо ответил Уодсворт, — что нам придется назвать его Форт Ловелл.

Деннис улыбнулся тону Уодсворта, а затем полез в карман своего фрака.

— Книга, которую я хотел вам подарить, сэр, — сказал он, протягивая том Чезаре Беккариа.

Уодсворт хотел было поблагодарить, но тут увидел, что обложка книги разорвана, а страницы превратились в рваное месиво.

— Боже правый! — вырвалось у него. — Пуля?

Книга была нечитаема, одно лишь бумажное крошево.

— Я ее еще не дочитал, — с досадой сказал Деннис, пытаясь разъединить страницы.

— Пуля?

— Да, сэр. Но в меня она не попала, а это, я думаю, добрый знак.

— Молюсь, чтобы так.

— Я найду вам другой экземпляр, — пообещал Деннис, а затем подозвал стоявшего в нескольких шагах худощавого морпеха с хищным лицом. — Сержант Сайкс! Не вы ли говорили, что мои книги годятся только на растопку?

— Так точно, сэр, — ответил Сайкс. — Говорил.

— Держите! — Деннис бросил испорченную книгу сержанту. — На растопку!

Сайкс ухмыльнулся.

— Лучшее применение для книги, лейтенант, — сказал он, а затем посмотрел на Пелега Уодсворта. — Мы будем атаковать форт, генерал?

— Уверен, что будем, — сказал Уодсворт.

Он убеждал Ловелла отдать приказ об атаке ближе к вечеру, когда заходящее солнце будет слепить глаза защитникам форта, но Ловелл пока не принял решения. Ловелл хотел убедиться, что американские позиции надежно защищены от любой британской контратаки, прежде чем бросать свои войска на форт, и потому приказал мятежникам рыть траншеи и возводить земляные валы на опушке леса. Морпехи этот приказ проигнорировали.

— Разве вы не должны рыть здесь траншею? — спросил Уодсворт.

— Да что вы, сэр, — сказал Деннис, — нам не нужна траншея. Мы здесь, чтобы атаковать их!

Уодсворт был всем сердцем согласен с этими словами, но едва ли мог выразить свое согласие, не выказав нелояльности к Ловеллу. Вместо этого он одолжил у Денниса подзорную трубу и принялся разглядывать небольшое британское орудийное укрепление, бывшее теперь ближайшим постом неприятеля. Он не мог ясно видеть батарею, так как ее наполовину скрывало кукурузное поле, но и того, что было видно, оказалось достаточно. Земляное укрепление в виде полукруга располагалось чуть выше по склону от гавани, на полпути между позициями морпехов и фортом. Орудия батареи смотрели на юго-запад, в сторону входа в гавань, но Уодсворт предположил, что их легко можно развернуть на запад и в клочья разнести любую пехоту, атакующую со стороны Дайс-Хед.

— Думаете, эти пушки представляют угрозу, сэр? — спросил Деннис, видя, куда смотрит Уодсворт.

— Могут представлять, — ответил тот.

— Мы можем подобраться близко, — уверенно сказал Деннис. — В кукурузе они нас не увидят. Пятьдесят человек легко возьмут эту батарею.

— Возможно, нам и не придется ее захватывать, — сказал Уодсворт.

Он перевел трубу на форт. Стены были так низки, что красномундирники за ними были видны по пояс, хотя он видел, как люди поднимают огромное бревно, чтобы нарастить вал. Затем обзор застлало белым облаком, и он опустил трубу, увидев, что выстрелила пушка, только на этот раз дым распустился цветком в центре западной стены форта, тогда как все предыдущие клубы дыма вырывались из бастионов по краям этой куртины.

— Это новое орудие?

— Должно быть, — сказал Деннис.

Уодсворт не любил ругаться, но сейчас его так и подмывало выругаться. Ловелл укреплял высоты, а британцы, получив драгоценный дар времени, наращивали стены форта и ставили на валы все новые орудия, и каждый уходящий час делал форт все труднее для штурма.

— Надеюсь, вы и ваши морпехи останетесь здесь, — сказал он Деннису, — и присоединитесь к атаке.

— Я тоже надеюсь, сэр, но это решать коммодору.

— Полагаю, что так, — сказал Уодсворт.

— Он вошел в проход до половины, — сказал Деннис, — с полчаса молотил по врагу, а потом вышел.

В его голосе слышалось разочарование, словно он ожидал от флагмана мятежников большего. Он посмотрел вниз на британские корабли, которые только что снова открыли огонь по батарее мятежников на Кросс-Айленде.

— Нам нужны тяжелые орудия здесь, наверху, — сказал он.

— Если мы возьмем форт, — сказал Уодсворт и тут же пожалел, что сказал «если», а не «когда», — нам больше не понадобятся батареи.

Потому что как только американцы захватят форт, три британских шлюпа будут обречены. А форт был жалок — шрам на земле, не достроенный и наполовину, — но Соломон Ловелл после своего триумфа при взятии высоты решил рыть укрепления вместо того, чтобы идти на штурм. Уодсворт вернул Деннису трубу и пошел на север, чтобы найти Ловелла. Они должны атаковать, думал он, они должны атаковать.

* * *

Но атаки не последовало. Прошел долгий летний день, мятежники возводили свои земляные валы, британские пушки молотили по деревьям, а генерал Ловелл приказал расчистить на вершине утеса место под свой штаб. Полковник Ревир, щеголявший в чистой рубашке, обнаружил более легкий путь с пляжа — тот, что огибал северную оконечность утеса, — и его канониры срубили деревья, чтобы проложить дорогу. К сумеркам они затащили на вершину четыре орудия, но устанавливать их было уже поздно, и пушки оставили под деревьями. Солдат, лишенных палаток и спавших под открытым небом, донимали комары. Некоторые мастерили из веток примитивные укрытия.

Настала ночь. Последний за день пушечный выстрел британцев озарил расчищенный гребень дымно-красной вспышкой и метнул длинные темные тени от зазубренных пней. Орудийный дым потянулся на северо-восток, и на Маджабигвадус опустилась тревожная тишина.

— Завтра, — произнес генерал Ловелл, сидя у костра в своем свежерасчищенном штабе, — мы предпримем генеральное наступление.

— Хорошо, — твердо сказал Уодсворт.

— Это говядина? — спросил Ловелл, зачерпывая из оловянной миски.

— Солонина, сэр, — ответил Филмер, слуга генерала.

— Очень вкусно, — с легким сомнением в голосе сказал Ловелл. — Не хотите ли отведать, Уодсворт?

— Морпехи были так любезны, что угостили меня британской говядиной, сэр.

— Как заботливо со стороны наших врагов кормить нас, — с усмешкой произнес Ловелл.

Он наблюдал, как Уодсворт снял свой мундир Континентальной армии, уселся у огня и достал иголку, нитку и пуговицу, которая, очевидно, оторвалась.

— Разве у вас нет человека для таких дел?

— Я с радостью забочусь о себе сам, сэр, — сказал Уодсворт. Он облизал нитку и ухитрился продеть ее в игольное ушко. — Я считаю, полковник Ревир отлично потрудился, проложив новую дорогу на утес.

— Еще бы! — с энтузиазмом откликнулся Ловелл. — Я хотел ему об этом сказать, но, похоже, в сумерках он вернулся на «Сэмюэл».

Уодсворт начал пришивать пуговицу, и это простое занятие внезапно вызвало в его памяти образ жены, Элизабет. Он увидел, как она штопает носки у вечернего огня, а ее корзинка с рукоделием стоит на широком подтопке, и Уодсворт вдруг так остро соскучился по ней, что у него защипало в глазах.

— Надеюсь, полковник Ревир привезет гаубицы, — сказал он, надеясь, что никто у костра не заметил блеска в его глазах.

Гаубицы, в отличие от пушек, метали свои снаряды по высокой дуге, так что канониры могли безопасно стрелять поверх голов атакующих войск.

— У нас только одна гаубица, — сказал майор Тодд.

— Она понадобится нам для завтрашней атаки, — произнес Уодсворт.

— Уверен, полковник знает свое дело, — поспешно сказал Ловелл, — но никакой атаки не будет, пока я не получу от коммодора Солтонстолла заверений, что наши доблестные корабли снова войдут в устье гавани.

Легкий порыв ветра пригнул дым от костра, и тот окутал лицо Уодсворта. Он моргнул, а затем сквозь пляшущее пламя хмуро посмотрел на генерала.

— Никакой атаки, сэр? — спросил он.

— Не если флот не атакует одновременно, — ответил Ловелл.

— Неужели нам это так необходимо, сэр? — спросил Уодсворт. — Если мы ударим с суши, я не представляю, как вражеские корабли смогут нам помешать. Особенно если мы будем держать наши войска подальше от южного склона, вне досягаемости их бортовых залпов.

— Я хочу, чтобы британские морпехи не сходили со своих кораблей, — твердо сказал Ловелл.

— Мне доложили, что «Уоррен» поврежден, — сказал Уодсворт.

Он был потрясен требованием Ловелла об одновременной атаке. В этом не было нужды! Мятежникам стоило лишь ударить с суши, и форт наверняка бы пал, с британскими морпехами или без них.

— У нас достаточно кораблей, — пренебрежительно бросил Ловелл. — И я хочу, чтобы наши корабли и наши люди, наши солдаты и матросы, плечом к плечу, в едином неудержимом порыве стяжали себе лавры. — Он улыбнулся. — Уверен, коммодор нам не откажет.

Завтра.

* * *

Четверг принес ясное небо и легкий южный ветер, рябивший залив. Баркасы доставили шкиперов всех военных кораблей на «Уоррен», где коммодор Солтонстолл приветствовал их с подчеркнутой и несвойственной ему любезностью. Он распорядился, чтобы все прибывшие капитаны поднимались на борт «Уоррена» по носовому трапу правого борта, поскольку оттуда им открывался прекрасный вид на залитую кровью палубу и разнесенное ядрами в щепы основание грот-мачты. Он хотел, чтобы гости-капитаны представили, какой урон враг может нанести их собственным кораблям, ни один из которых не был столь же велик и мощен, как «Уоррен».

Осмотрев повреждения, их проводили в каюту Солтонстолла, где на длинном столе были расставлены стаканы и бутылки с ромом. Коммодор пригласил капитанов сесть и с удовольствием отметил неловкость, которую многие из них явно испытывали от непривычной элегантности обстановки. Стол был из полированного клена, и по ночам его можно было освещать спермацетовыми свечами, которые теперь стояли незажженными в затейливых серебряных подсвечниках. Два окна в транце были разбиты британским ядром, и Солтонстолл намеренно оставил выбитые стекла и расколотые рамы как напоминание капитанам о том, что может постичь их собственные корабли, если они будут настаивать на атаке.

— Мы должны поздравить армию, — начал военный совет Солтонстолл, — с их вчерашним успехом в вытеснении врага с высот, хотя я глубоко сожалею, что цена этого успеха — жизнь капитана Уэлча.

Несколько человек пробормотали слова сочувствия, но большинство настороженно наблюдало за Солтонстоллом. За ним закрепилась слава человека надменного, холодного, которому они сообща направили письмо с упреками в неспособности довести до конца атаку на шлюпы Моуэта, а теперь он был сама любезность.

— Прошу отведать рому, — сказал он, небрежно махнув рукой на темные бутылки, — предоставленного нашими врагами. Захвачен у одного купца близ Нантакета.

— Для глотка доброго рома никогда не рано, — сказал Натаниэль Уэст с «Блэк Принса» и налил себе щедрую порцию. — Ваше здоровье, коммодор.

— Ценю ваши чувства, — вкрадчиво произнес Солтонстолл, — равно как оценил бы и ваш совет. — Он обвел взглядом стол, показывая, что желает услышать мнение каждого. — Наша армия, — сказал он, — теперь господствует над фортом и может атаковать его, когда и как пожелает. Как только форт падет, а он должен пасть, положение врага в гавани станет невыносимым. Их кораблям придется либо выйти под наши пушки, либо сдаться.

— Либо затопиться, — вставил Джеймс Джонстон с «Палласа».

— Либо затопиться, — согласился Солтонстолл. — Итак, я знаю, существует мнение, что мы должны предвосхитить этот выбор, войдя в гавань и атаковав врага напрямую. Целесообразность этого шага я и хотел бы обсудить.

Он умолк, и в каюте повисло неловкое молчание: каждый из присутствующих вспомнил о письме, которое они подписали все вместе. В том письме они корили Солтонстолла за то, что он не вошел в гавань и не навязал трем шлюпам генеральное сражение, которое наверняка завершилось бы американской победой. Солтонстолл выдержал мучительную паузу, а затем улыбнулся.

— Позвольте изложить вам обстоятельства, джентльмены. У врага три вооруженных корабля, выстроенных в линию лицом ко входу в гавань. Следовательно, любой корабль, входящий в гавань, попадет под продольный огонь их совокупных бортовых залпов. Кроме того, у врага есть большая батарея в форте и вторая батарея на склоне под фортом. Все эти орудия смогут беспрепятственно вести огонь по любым атакующим кораблям. Едва ли мне нужно говорить вам, что головные суда получат значительные повреждения и понесут тяжелые потери от вражеской канонады.

— Как и вы вчера, сэр, — преданно сказал капитан Филип Браун с брига Континентального флота «Дилиджент».

— Как и мы, — согласился Солтонстолл.

— Но и враг пострадает, — заметил Джон Кэткарт с «Тираннисайда».

— Враг действительно пострадает, — согласился Солтонстолл, — но разве мы не убеждены, что враг и так обречен? Наша пехота готова штурмовать форт, и, когда форт сдастся, сдадутся и корабли. С другой стороны, — он сделал паузу, чтобы придать вес тому, что собирался сказать, — разгром кораблей никоим образом не принудит форт к сдаче. Я ясно выражаюсь? Возьмите форт — и корабли обречены. Возьмите корабли — и форт устоит. Наша задача здесь — изгнать британские войска, для чего и должен быть взят форт. Вражеские корабли, джентльмены, зависят от форта так же, как и британские красномундирники.

Никто из сидевших за столом не был трусом, но половина из них были коммерсантами, и их ремеслом было каперство. Девять капитанов за столом либо владели кораблем, которым командовали, либо имели в нем крупную долю, а приватир не получает прибыли, сражаясь с военными кораблями противника. Приватиры охотятся за слабо вооруженными торговыми судами. Если приватир будет потерян, то вместе с ним будут потеряны и вложения владельца, и эти капитаны, взвесив риск больших потерь и дорогостоящего ремонта своих кораблей, начали проникаться мудростью предложения Солтонстолла. Все они видели окровавленную палубу и расщепленную мачту «Уоррена» и боялись увидеть худшее на своих дорогостоящих судах. Так почему бы не позволить армии захватить форт? Он и так почти взят, и коммодор, несомненно, прав в том, что у британских кораблей не останется иного выбора, кроме как сдаться после падения форта.

Лейтенант Джордж Литтл из флота Массачусетса был настроен более воинственно.

— Дело не в форте, — упорствовал он. — Дело в том, чтобы перебить этих мерзавцев и захватить их корабли.

— Которые и так станут нашими, — сказал Солтонстолл, чудом сохранив самообладание, — когда падет форт.

— А он должен пасть, — вставил Филип Браун.

— Должен, — согласился Солтонстолл. Он заставил себя посмотреть в гневные глаза Литтла. — Предположим, двадцать ваших людей погибнут при атаке на корабли, а после битвы форт все еще будет стоять. Ради чего тогда умрут ваши люди?

— Мы пришли сюда убивать врага, — сказал Литтл.

— Мы пришли сюда, чтобы победить врага, — поправил его Солтонстолл, и по каюте пронесся одобрительный ропот.

Коммодор уловил настроение и позаимствовал прием у генерала Ловелла.

— Вы все изложили мне свои соображения в письме, — сказал он, — и я ценю рвение, которое в нем проявлено, но я бы смиренно предположил, — он сделал паузу, удивившись, что употребил слово «смиренно», — что письмо было отправлено без полного понимания тактических обстоятельств, с которыми мы столкнулись. Посему позвольте мне поставить вопрос на голосование. Учитывая позиции неприятеля, не будет ли более разумным позволить армии довершить свой успех, не рискуя нашими кораблями в атаке, которая окажется не имеющей отношения к провозглашенной цели экспедиции?

Собравшиеся капитаны колебались, но один за другим владельцы приватиров проголосовали против любой атаки через устье гавани, и, как только они задали тон, остальные последовали их примеру — все, кроме Джорджа Литтла, который не голосовал ни за, ни против, а лишь мрачно смотрел на стол.

— Благодарю вас, джентльмены, — сказал Солтонстолл, скрывая удовлетворение.

Эти люди возымели дерзость написать ему письмо, в котором сквозил намек на трусость, и все же, столкнувшись с фактами, они подавляющим большинством голосов отвергли те самые идеи, что излагали в своем письме. Коммодор презирал их.

— Я сообщу генералу Ловеллу, — сказал Солтонстолл, — о решении Совета.

Итак, военные корабли атаковать не будут.

А генерал Ловелл роет в лесу земляные укрепления, чтобы отразить британскую атаку.

А генерал Маклин укрепляет форт.

* * *

Капитана Уэлча похоронили неподалеку от того места на Дайс-Хед, где он погиб. Могилу вырыли морпехи. Они уже похоронили шестерых своих товарищей ниже по склону, где почва была мягче, и поначалу положили труп Уэлча в ту общую могилу, но сержант приказал вынуть тело капитана, прежде чем яму засыпали землей.

— Он взял эту высоту, — сказал сержант, — и должен владеть ею вечно.

Так что на скалистом мысу выдолбили новую могилу. Пелег Уодсворт пришел посмотреть, как тело опускают в яму, а вместе с ним был и преподобный Мюррей, который произнес несколько скорбных слов в серой предрассветной мгле. На укрытый одеялом труп положили абордажную саблю и пистолет.

— Чтобы он мог убивать красномундирных ублюдков и в аду, — объяснил сержант Сайкс.

Преподобный Мюррей натянуто улыбнулся, а Уодсворт одобрительно кивнул. Могилу капитана завалили камнями, чтобы падальщики не вырыли его из земли, которую он захватил.

По окончании короткой церемонии Уодсворт подошел к кромке леса и взглянул на форт. К нему присоединился лейтенант Деннис.

— Стена сегодня выше, — сказал Деннис.

— Да.

— Но мы можем ее одолеть, — уверенно заявил Деннис.

Уодсворт рассмотрел британские укрепления в небольшую подзорную трубу. Красномундирники углубляли западный ров, обращенный к американским позициям, и использовали выкопанную землю для наращивания стены, но дальняя, восточная стена все еще была не более чем царапиной на земле.

— Если бы мы могли зайти им в тыл… — задумчиво произнес он вслух.

— О, мы можем! — воскликнул Деннис.

— Вы так думаете?

Грохот орудий заглушил ответ лейтенанта морской пехоты. Полукруглая британская батарея на нижнем склоне дала залп через гавань в сторону Кросс-Айленда. Не успел затихнуть звук, как начали стрелять три вражеских шлюпа.

— Коммодор атакует? — спросил Уодсворт.

Они подошли к южному гребню и увидели, что два приватира ведут огонь через вход в гавань, хотя ни один из кораблей и не пытался пройти через этот узкий проход. Они стреляли с большой дистанции, а три шлюпа отвечали им.

— Учения, — пренебрежительно бросил Деннис.

— Вы думаете, мы можем зайти в тыл форту? — спросил Уодсворт.

— Захватить ту батарею, сэр, — сказал Деннис, указывая вниз на полукруглый земляной вал, защищавший британские орудия. — Как только она будет нашей, мы сможем пробраться вдоль берега гавани. Там полно укрытий!

Путь вдоль берега гавани вился мимо кукурузных полей, поленниц, домов и сараев — все это могло скрыть людей от орудий форта и бортовых залпов шлюпов.

— Юный Флетчер провел бы нас, — сказал Уодсворт.

Джеймс Флетчер спас свою рыбацкую лодку «Фелисити» и теперь перевозил на ней раненых в госпиталь, который мятежники устроили на мысе Васаумкиг, на дальнем берегу залива.

— Но я все же считаю, что прямой штурм был бы лучше, — добавил Уодсворт.

— Прямо на форт, сэр?

— Почему бы и нет? Давайте атаковать, пока они не сделали эту ближнюю стену еще выше.

К северу выстрелила пушка; звук был внезапным, близким и громким. Это было 18-фунтовое орудие артиллерийского полка Массачусетса, и оно стреляло из-за деревьев на возвышенности по красномундирникам, работавшим над наращиванием куртины форта. Звук пушки ободрил Уодсворта.

— Теперь нам не нужно заходить им в тыл, — сказал он Деннису. — Орудия полковника Ревира разнесут этот вал в пыль!

— Значит, атакуем вдоль хребта? — спросил Деннис.

— Это самый простой путь, — ответил Уодсворт, — а я склонен считать, что простота — это хорошо.

— Капитан Уэлч бы одобрил, сэр.

— И я это порекомендую, — сказал Уодсворт.

Они были так близко, форт был недостроен, и все, что им нужно было сделать, — это атаковать.

— Ненавижу Нью-Йорк, — сказал сэр Джордж Кольер.

Он считал Нью-Йорк трущобой; зловонным, перенаселенным, невоспитанным, зачумленным, влажным адом на земле.

— Надо просто отдать его этим гребаным мятежникам, — прорычал он, — пусть варятся здесь, мерзавцы.

— Прошу вас, не двигайтесь, сэр Джордж, — сказал доктор.

— О, Христос в штанах, да кончайте уже! Я думал, Лиссабон — ад на земле, так он просто треклятый рай по сравнению с этим грязным городишкой.

— Позвольте пустить вам кровь из бедра? — спросил доктор.

— Он даже хуже Бристоля, — проворчал сэр Джордж.

Адмирал сэр Джордж Кольер, невысокий, вспыльчивый и неприятный человек, командовал британским флотом на американском побережье. Он был болен, потому и находился на берегу в Нью-Йорке, и доктор пытался сбить жар кровопусканием. Он использовал один из новейших и лучших медицинских инструментов из Лондона, скарификатор, который он сейчас взвел так, что двадцать четыре отшлифованных стальных лезвия плавно исчезли в своем блестящем корпусе.

— Вы готовы, сэр Джордж?

— Не болтайте, просто делайте свое дело.

— Будет легкое ощущение дискомфорта, сэр Джордж, — сказал доктор, скрывая удовольствие при этой мысли, затем прижал металлическую коробочку к тощему бедру пациента и нажал на спуск. Подпружиненные лезвия выскочили из своих прорезей, пронзив кожу сэра Джорджа и вызвав кровотечение, которое доктор остановил куском турецкой ткани. — Хотелось бы видеть больше крови, сэр Джордж, — сказал доктор.

— Не будьте идиотом, вы меня досуха выкачали.

— Вам следует укутаться во фланель, сэр Джордж.

— В эту треклятую жару? — Похожее на лисье лицо сэра Джорджа лоснилось от пота.

Зима в Нью-Йорке была жестоко холодной, лето — душным адом, а время между ними — просто невыносимым. На стене его апартаментов, рядом с гравюрой его дома в Англии, висел в рамке плакат, извещавший, что лондонский театр Друри-Лейн представляет «Селиму и Азора, музыкальное увеселение в пяти действиях, сочиненное сэром Джорджем Кольером». Лондон, подумал он, вот это город! Приличный театр, хорошо одетые шлюхи, изысканные клубы и никакой треклятой влажности. Один владелец театра в Нью-Йорке вздумал угодить сэру Джорджу, предложив поставить «Селиму и Азора» на своей сцене, но сэр Джордж запретил. Чтобы его песни коверкали завывающие американцы? Сама мысль была отвратительна.

— Войдите! — крикнул он в ответ на стук в дверь.

В комнату вошел морской лейтенант. Новоприбывший содрогнулся при виде крови, размазанной по голому бедру сэра Джорджа, затем отвел глаза и почтительно замер у двери.

— Ну, Форестер? — рявкнул сэр Джордж.

— С сожалением вынужден доложить, сэр, что «Айрис» не будет готов к выходу в море, — сказал лейтенант Форестер.

— Медная обшивка?

— Так точно, сэр, — ответил Форестер, с облегчением отметив, что его дурные вести не вызвали гнева.

— Жаль, — хмыкнул сэр Джордж.

«Айрис» был прекрасным 32-пушечным фрегатом, который сэр Джордж захватил двумя годами ранее. Тогда он назывался «Хэнкок», американский корабль, но, хотя Королевский флот обычно сохранял названия захваченных военных судов, будь он проклят и осужден на вечный ад в Нью-Йорке, если позволит британскому кораблю носить имя какого-то грязного мятежника-предателя, и потому «Хэнкок» был переименован в честь великолепной лондонской актрисы.

— Ноги длинные, как блинда-рей, — с тоской произнес сэр Джордж.

— Сэр? — переспросил лейтенант Форестер.

— Не лезьте не в свое гребаное дело.

— Есть, сэр.

— Медь, говорите?

— Работы минимум на две недели, сэр.

Сэр Джордж хмыкнул.

— «Блонд»?

— Готов, сэр.

— «Вирджиния»?

— Полностью укомплектован и годен к плаванию, сэр.

— Напишите им обоим приказы, — сказал сэр Джордж.

«Блонд» и «Вирджиния» также были 32-пушечными фрегатами, и «Блонд», что было весьма кстати, только что вернулся с реки Пенобскот, а значит, капитан Баркли знал те воды.

— «Грейхаунд»? «Камилла»? «Галатея»?

— «Грейхаунд» пополняет припасы, сэр Джордж. «Галатее» и «Камилле» не хватает экипажа.

— Я хочу, чтобы все три были готовы к отплытию через два дня. Отправьте вербовочные команды.

— Есть, сэр.

«Грейхаунд» нес двадцать восемь орудий, а «Камилла» и «Галатея» были фрегатами поменьше, всего с двадцатью пушками каждый.

— «Оттер», — сказал сэр Джордж, — для перевозки депеш.

«Оттер» был 14-пушечным бригом.

— Есть, сэр.

Сэр Джордж наблюдал, как доктор перевязывает ему бедро.

— И «Резонабл», — произнес он, хищно усмехнувшись.

— «Резонабл», сэр Джордж? — изумленно переспросил Форестер.

— Вы не ослышались! Передайте капитану Эвансу, чтобы через два дня корабль был готов к выходу в море. И что он пойдет под моим флагом.

«Резонабл» был захваченным французским судном, а также настоящим боевым кораблем, способным стоять в линейном строю. Он нес шестьдесят четыре орудия, самые тяжелые из которых были тридцатидвухфунтовыми, и у мятежников не было на плаву ничего, что могло бы сравниться с «Резонаблом», пусть даже тот и был одним из самых малых линейных кораблей в Королевском флоте.

— Вы выходите в море, сэр Джордж? — с тревогой спросил доктор.

— Я выхожу в море.

— Но ваше здоровье!

— О, прекратите чирикать, болван. Чем мне это повредит? Даже Мертвое море полезнее для здоровья, чем Нью-Йорк.

Сэр Джордж выходил в море, и он вел с собой семь кораблей во главе с огромным линейным кораблем с отвесными бортами, который мог одним бортовым залпом разнести в щепки любой корабль мятежников.

И флот пойдет на восток. К реке Пенобскот, заливу Пенобскот и Маджабигвадусу.

Из приказов бригадного генерала Соломона Ловелла своим войскам, Пенобскот, 30 июля 1779 года:

Генерал весьма встревожен расхлябанным, беспорядочным и невнимательным поведением в лагере… Поскольку успех оружия с Божьей помощью зависит главным образом от должного подчинения, генерал ожидает, что каждый офицер и солдат, в коем осталась хоть искра чести, приложит все усилия для исполнения его приказов и что полковник Ревир и вверенный ему корпус впредь будут располагаться лагерем на берегу вместе с армией, дабы не только укрепить линии, но и управлять пушками.

Из письма, отправленного генералом Джорджем Вашингтоном Совету Массачусетса. 3 августа 1779 года:

Штаб-квартира, Вест-Пойнт.

Я только что получил письмо от лорда Стирлинга, находящегося в Джерси, датированное вчерашним днем… из коего следует, что военные корабли в Нью-Йорке все вышли в море. Я счел своим долгом донести до вас сии сведения, дабы суда, задействованные в экспедиции на Пенобскот, были приведены в готовность, ибо весьма вероятно, что эти корабли могут быть направлены против них, и если они будут застигнуты врасплох, последствия будут плачевны. Имею честь пребывать, с величайшим уважением и почтением, господа, ваш покорнейший слуга

Джордж Вашингтон

Из показаний Джона Лимбернера мировому судье Джозефу Хибберту, 12 мая 1788 года:

[Я был] взят в плен американцами при осаде Пенобскота и содержался в строгом заточении… с нами обращались очень сурово за верность британским войскам, называли тори и беженцами, угрожали повесить, как только они возьмут форт Георг.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

— Где дьявол носит Ревира? — спросил Ловелл.

За те два дня, что прошли с захвата высот Маджабигвадуса, он задавал этот вопрос уже дюжину раз, и каждый раз в его обычно спокойном голосе нарастало раздражение.

— Он присутствовал хоть на одном военном совете?

— Он предпочитает ночевать на борту «Сэмюэла», — сказал Уильям Тодд.

— Ночевать? Да уже белый день! — Это было преувеличением, ибо солнце лишь несколько минут назад озарило ярким светом восточный туман.

— Полагаю, — осторожно произнес Тодд, — что на борту «Сэмюэла» ему комфортнее.

Он протирал очки полой мундира, и без них его лицо выглядело странно уязвимым.

— Мы здесь не ради комфорта, — сказал Ловелл.

— Воистину так, сэр, — ответил Тодд.

— А его люди?

— Они тоже ночуют на «Сэмюэле», сэр, — сказал Тодд, аккуратно водружая протертые очки на уши.

— Это не годится, — взорвался Ловелл, — никуда не годится!

— Воистину не годится, генерал, — согласился майор Тодд и замялся.

Туман скрывал верхушки деревьев и мешал канонирам на Кросс-Айленде и на борту британских кораблей, так что Маджабигвадус окутала своего рода тишина. Среди деревьев вился дым от костров, на которых солдаты кипятили воду для чая.

— С вашего позволения, сэр, — осторожно начал Тодд, наблюдая, как Ловелл расхаживает перед грубым шалашом из веток и дерна, служившим ему спальней, — я мог бы упомянуть об отсутствии полковника Ревира в ежедневных приказах?

— Упомянуть? — резко спросил Ловелл. Он перестал шагать и впился взглядом в майора. — Упомянуть?

— Вы могли бы в ежедневных приказах потребовать, чтобы полковник и его люди ночевали на берегу, — предложил Тодд. Он сомневался, что Ловелл согласится, ибо вся армия воспримет такой приказ как публичный выговор.

— Очень хорошая мысль, — сказал Ловелл, — превосходная идея. Сделайте это. И подготовьте мне также письмо полковнику!

Прежде чем Ловелл успел передумать, на поляне появился Пелег Уодсворт. Молодой генерал был в застегнутой на все пуговицы шинели, защищавшей от утренней прохлады.

— Доброе утро! — весело приветствовал он Ловелла и Тодда.

— Шинель вам не по росту, генерал, — с тяжеловесной веселостью заметил майор Тодд.

— Она принадлежала моему отцу, майор. Он был крупным мужчиной.

— А вы знали, что Ревир ночует на своем корабле? — возмущенно спросил Ловелл.

— Знал, сэр, — ответил Уодсворт, — но я думал, у него есть ваше разрешение.

— Ничего подобного у него нет. Мы здесь не на увеселительной прогулке! Хотите чаю? — Ловелл махнул в сторону огня, где у котелка сидел его слуга. — Вода, должно быть, вскипела.

— Я бы хотел сперва сказать пару слов, сэр.

— Конечно, конечно. Наедине?

— Если позволите, сэр, — сказал Уодсворт, и два генерала отошли на несколько шагов к западу, где деревья редели и откуда можно было смотреть на подернутые туманом воды залива Пенобскот. Верхушки мачт транспортных судов виднелись над самым низким и плотным слоем тумана, словно щепки в сугробе.

— Что было бы, если бы мы все спали на своих кораблях, а? — все еще возмущенно спросил Ловелл.

— Я упоминал об этом полковнику Ревиру, — сказал Уодсворт.

— В самом деле?

— Вчера, сэр. Я сказал, что ему следует перебраться на берег.

— И каков был его ответ?

Ярость, подумал Уодсворт. Ревир отреагировал как оскорбленный человек. «Пушки не могут стрелять ночью, — выпалил он тогда Уодсворту, — так зачем ставить к ним людей по ночам? Я знаю, как командовать своим полком!» Уодсворт упрекнул себя за то, что спустил дело на тормозах, но сейчас его волновало другое.

— Полковник не согласился со мной, сэр, — бесцветным тоном произнес он, — но я хотел бы поговорить о другом.

— Конечно, да, говорите всё, что у вас на уме. — Ловелл нахмурился, глядя на верхушки мачт. — Ночевать на своем корабле!

Уодсворт посмотрел на юг, где туман теперь лежал огромной белой рекой между холмами, окаймлявшими реку Пенобскот.

— Если враг пришлет подкрепление, сэр… — начал он.

— Они, несомненно, пойдут вверх по реке, — вмешался Ловелл, проследив за взглядом Уодсворта.

— И обнаружат наш флот, сэр, — продолжил Уодсворт.

— Конечно, обнаружат, да, — сказал Ловелл, словно это было не очень важно.

— Сэр, — теперь в голосе Уодсворта звучала настойчивость, — если враг придет большими силами, он окажется среди нашего флота, как волк в отаре овец. Могу я предложить меру предосторожности?

— Меру предосторожности, — повторил Ловелл, будто слово было ему незнакомо.

— Позвольте мне обследовать верховья реки, сэр, — сказал Уодсворт, указывая на север, где река Пенобскот впадала в широкий залив. — Позвольте мне найти и укрепить место, куда мы сможем отступить, если придет враг. Юный Флетчер знает верховья реки. Он говорит, что там она сужается, сэр, и вьется между высокими берегами. Если понадобится, сэр, мы могли бы увести флот вверх по реке и укрыться за утесом. Орудийное укрепление на изгибе реки остановит любое преследование противника.

— Найти и укрепить, значит? — произнес Ловелл, скорее, чтобы выиграть время, чем в качестве осмысленного ответа. Он повернулся и уставился в северный туман. — Вы хотите построить форт?

— Я бы, безусловно, разместил там несколько орудий, сэр.

— В земляных укреплениях?

— Батареи должны быть защищены. Враг наверняка приведет с собой войска.

— Если они придут, — с сомнением сказал Ловелл.

— Благоразумно, сэр, готовиться к наименее желательному исходу событий.

Ловелл скривился, а затем по-отечески положил руку на плечо Уодсворта.

— Вы слишком много тревожитесь, Уодсворт. И это хорошо! Нам и положено думать о всяких случайностях. — Он мудро кивнул. — Но, уверяю вас, мы захватим форт задолго до того, как прибудут новые красномундирники. — Увидев, что Уодсворт собирается что-то сказать, он поспешил продолжить: — Вам понадобятся люди для возведения укрепления, а мы не можем позволить себе отвлекать солдат на рытье форта, который, возможно, никогда и не понадобится! Нам потребуется каждый человек для штурма, как только коммодор согласится войти в гавань.

— Если он согласится, — сухо произнес Уодсворт.

— О, он согласится, я уверен, что согласится. Разве вы не видите? Враг снова оттеснен! Теперь это лишь вопрос времени!

— Оттеснен? — переспросил Уодсворт.

— Так говорят часовые, — возрадовался Ловелл, — именно так.

Три корабля Моуэта, постоянно обстреливаемые пушками полковника Ревира с Кросс-Айленда, за ночь отошли еще дальше на восток. Их стеньги с британскими флагами, единственное, что было сейчас видно, по оценкам часовых с Дайс-Хед, находились теперь почти в миле от входа в гавань.

— Коммодору больше не нужно пробиваться в гавань с боем, — счастливо сказал Ловелл, — потому что мы их отогнали. Ей-богу, отогнали! Почти вся гавань теперь наша!

— Но даже если коммодор не войдет в гавань, сэр… — начал Уодсворт.

— О, я знаю! — прервал его старший по званию. — Вы думаете, мы можем взять форт без помощи флота, но мы не можем, Уодсворт, не можем.

Ловелл повторил все свои старые доводы. Как британские корабли будут обстреливать атакующие войска и как британские морпехи усилят гарнизон, и Уодсворт вежливо кивал, хотя не верил ни единому слову. Он смотрел на серьезное лицо Ловелла. Теперь этот человек был видной фигурой. Крупный землевладелец, член городского управления, церковный староста и законодатель, но учитель внутри Уодсворта пытался представить Соломона Ловелла мальчиком и вообразил себе большого, неуклюжего парня, который будет искренне стараться быть полезным, но никогда не нарушит правил. Ловелл заявил, что, по его мнению, люди бригадного генерала Маклина превосходят его собственные числом.

— О, я понимаю, вы не согласны, Уодсворт, — сказал Ловелл, — но вы, молодые люди, бываете так порой упрямы. По правде говоря, мы столкнулись со злобным и могучим врагом, и чтобы одолеть его, мы должны все впрячься в одну упряжку!

— Мы должны атаковать, сэр, — решительно сказал Уодсворт.

Ловелл рассмеялся, хотя и без особого веселья.

— То вы говорите мне готовиться к поражению, то тут же желаете, чтобы я атаковал!

— Первое вполне может случиться, если не произойдет второго, сэр.

Ловелл нахмурился, пытаясь понять, что имел в виду Уодсворт, а затем пренебрежительно мотнул головой.

— Мы победим! — сказал он, а затем изложил свою грандиозную идею. Корабли коммодора должны величественно войти в гавань, сверкая пушечными залпами, в то время как по всему хребту армия мятежников будет наступать на форт, который молотит корабельная артиллерия. — Только представьте, — с энтузиазмом произнес он, — все наши военные корабли обстреливают форт! Боже мой, да мы просто прогуляемся по этим валам!

— Я бы предпочел, чтобы мы атаковали завтра на рассвете, — сказал Уодсворт, — в тумане. Мы можем подобраться к врагу в тумане, сэр, и застать его врасплох.

— Коммодор не может маневрировать в тумане, — пренебрежительно бросил Ловелл. — Совершенно невозможно!

Уодсворт посмотрел на восток. Туман, казалось, сгустился настолько, что виднелись стеньги лишь одного корабля, и это должен был быть именно корабль, потому что стеньг было три, и на каждой — брам-рей. Три креста. Уодсворт не считал, что имеет значение, будет коммодор атаковать или нет, вернее, он считал, что это не должно иметь значения, потому что у Ловелла было достаточно людей для штурма форта, независимо от действий коммодора. Это было похоже на шахматы, подумал Уодсворт, и перед его глазами вдруг возник образ жены, улыбающейся, когда она берет его ладью своим слоном. Форт был королем, и все, что нужно было сделать Ловеллу, лишь передвинуть одну фигуру, чтобы поставить мат, но генерал и Солтонстолл настаивали на более сложном плане. Они хотели, чтобы слоны и кони зигзагами метались по всей доске, и Уодсворт знал, что ему никогда не убедить ни того, ни другого пойти простым путем. Что ж, подумал он, тогда заставим их сложные ходы сработать, и сработать быстро, пока британцы не вывели на доску новые фигуры.

— Коммодор согласился войти в гавань? — спросил он Ловелла.

— Не то, чтобы согласился, — смущенно ответил Ловелл, — пока нет.

— Но вы верите, что он согласится, сэр?

— Уверен, что согласится, — сказал Ловелл, — со временем обязательно согласится.

Вот именно времени у мятежников было в обрез, по крайней мере, так считал Уодсворт.

— Если мы будем контролировать вход в гавань… — начал он и снова был прерван Ловеллом.

— Все дело в этой треклятой батарее на берегу гавани, — сказал генерал, и Уодсворт понял, что тот имеет в виду полукруглое земляное укрепление, которое британцы вырыли для прикрытия входа в гавань. Эта батарея теперь была ближайшим постом неприятеля.

— Значит, если батарея будет захвачена, сэр, — предположил Уодсворт, — то коммодор воспользуется открывшейся возможностью?

— Хотелось бы надеяться, — сказал Ловелл.

— Так почему бы мне не подготовить план ее захвата? — спросил Уодсворт.

Ловелл уставился на Уодсворта так, словно тот только что сотворил чудо.

— Вы бы сделали это? — спросил генерал, безмерно довольный. — Да, сделайте это! Тогда мы сможем наступать вместе. Солдат и матрос, морпех и ополченец, вместе! Как скоро вы сможете подготовить такой план? К полудню, возможно?

— Уверен, что смогу, сэр.

— Тогда я предложу ваш план на сегодняшнем дневном совете, — сказал Ловелл, — и призову каждого присутствующего проголосовать за него. Боже мой, если мы захватим эту батарею, тогда коммодор…

Ловелл оборвал себя на полуслове, потому что внезапно послышался треск мушкетов. Он нарастал и был подхвачен пушечным выстрелом.

— Какого дьявола эти негодяи опять затеяли? — жалобно спросил Ловелл и поспешил на восток, чтобы выяснить. Уодсворт последовал за ним.

В этот момент пальба расколола утро.

* * *

— Врагу нельзя давать передышки, — сказал бригадный генерал Маклин.

Шотландец был поражен, что мятежники не пошли на штурм форта, и еще больше удивился, когда стало ясно, что генерал Ловелл роет укрепления на возвышенности. Теперь Маклин знал имя своего противника. Он узнал его от американского дезертира, который ночью прокрался по гребню хребта и окликнул часовых из-за засеки. Маклин допросил этого человека, который, пытаясь быть полезным, выразил уверенность, что Ловелл привел на полуостров две тысячи солдат.

— А может, и больше, сэр, — сказал тот.

— Или меньше, — парировал Маклин.

— Да, сэр, — ответил несчастный, — но в Таунсенде казалось их было предостаточно, сэр.

От этих сведений не было никакой пользы. Дезертир был мужчиной лет сорока, который утверждал, что его силой забрали в ополчение и он не желает сражаться.

— Я просто хочу домой, сэр, — жалобно сказал он.

— Как и все мы, — ответил Маклин и отправил его работать на кухню госпиталя.

Пушки мятежников открыли огонь на следующий день после потери высоты. Темп стрельбы был невысок, и многие ядра летели впустую, но форт был большой и близкой целью, и тяжелые 18-фунтовые ядра врезались в свежевозведенный вал, разбрасывая землю и бревна. Новый склад получил несколько попаданий, пока его двускатная крыша не была практически разрушена, но до сих пор ни один снаряд не попал ни в одно из орудий Маклина. Шесть из них теперь были установлены на западной стене, и капитан Филдинг вел непрерывный огонь по далекой кромке леса. Мятежники, вместо того чтобы установить свои пушки на опушке, разместили их в глубине леса, а затем прорубили коридоры, чтобы обеспечить орудиям сектора обстрела.

— Много вы так не настреляете, — сказал Маклин Филдингу, — но хотя бы будете держать их в напряжении и скроете нас в дыму.

Просто держать врага в напряжении было недостаточно. Маклин знал, что их нужно постоянно выводить из равновесия, и потому приказал лейтенанту Каффре выбрать сорок самых бойких солдат в роту застрельщиков. Каффре был рассудительным и умным молодым человеком, которому новые приказы пришлись по душе. Он добавил к своему отряду пару мальчишек-барабанщиков и четырех флейтистов, и рота, используя туман или деревья к северу от полуострова, подбиралась близко к вражеским позициям. Там небольшой оркестр играл «Янки-дудл», мелодию, которая по какой-то причине раздражала мятежников[35]. Застрельщики выкрикивали приказы воображаемым солдатам и стреляли по траншеям мятежников, а всякий раз, когда большой отряд противника выходил, чтобы сразиться с ротой Каффре, тот отступал под прикрытие, чтобы тут же появиться в другом месте, снова дразня и стреляя. Каффре, временно произведенный в капитаны, буквально плясал перед людьми Ловелла. Он провоцировал их, бросая им вызов. Иногда он совершал ночные вылазки, чтобы нарушить сон мятежников. Людям Ловелла не давали ни отдыха, ни покоя, постоянно изматывая и тревожа их.

— Позвольте мне пойти с ними, сэр, — умолял лейтенант Мур Маклина.

— Пойдете, Джон, обязательно пойдете, — пообещал Маклин.

Каффре был на ничейной земле, и его люди только что дали залп, словно будили утро. Флейты застрельщиков выводили издевательскую трель, которая неизменно вызывала яростную, но беспорядочную мушкетную пальбу из леса, где укрывались мятежники. Маклин всматривался на запад, пытаясь разглядеть позицию Каффре в клочьях тумана, медленно сползавшего с высот, но вместо этого увидел, как орудийные просеки мятежников забились внезапным дымом. Это вражеские пушки начали свою ежедневную пальбу. Первые ядра не долетели, они врезались в склон, вздымая столбы земли и щепок.

Огонь мятежников досаждал, но Маклин был благодарен, что этим все и ограничивалось. Будь шотландец на месте командующего осадой, он приказал бы своим канонирам сосредоточить огонь на одном участке обороны, а когда тот был бы полностью разрушен, сместить прицел чуть левее или правее, чтобы таким образом планомерно уничтожить форт. Вместо этого вражеские канониры палили куда придется или просто стреляли в сторону форта, не имея четкой цели, и Маклин находил, что чинить повреждения, которые наносили ядра западной куртине и ее фланговым бастионам, является довольно простой задачей. И все же, хоть огонь и не был так разрушителен, как он опасался, он подтачивал уверенность его людей. Часовым приходилось стоять так, чтобы их головы были видны над бруствером, иначе они не могли наблюдать за врагом, и в самый первый день бомбардировки мятежников одному такому часовому ядро разнесло голову в месиво из крови, костей и мозгов. Затем ядро ударило в остатки фронтона склада и остановилось, все еще облепленное окровавленными волосами, у бочки с водой. Другие солдаты были ранены, в основном камнями или щепками, выбитыми из вала пушечным ядром. Мятежники использовали еще и гаубицу. Этого оружия Маклин опасался больше, чем их самой крупной пушки, но канониры мятежников были неопытны, и гаубица разбрасывала свои разрывные снаряды по вершине хребта как попало.

— У меня есть для вас дело, лейтенант, — сказал Маклин Муру.

— Слушаю, сэр.

— Пойдемте со мной, — сказал Маклин и зашагал к воротам форта, с каждым шагом втыкая в землю свою терновую палку. Он знал, что начавшаяся канонада мятежников заставит его людей нервничать, и хотел развеять их страхи. — Капитан Филдинг!

— Сэр? — откликнулся английский артиллерист.

— Придержите огонь своих пушек ненадолго!

— Будет исполнено, сэр.

Маклин вышел из форта, затем повел Мура на запад и север, пока они не оказались шагах в двадцати перед рвом форта Георга, на виду у позиций мятежников.

— Наша задача, лейтенант, просто какое-то время постоять здесь, — объяснил Маклин.

Мур усмехнулся.

— Вот как, сэр?

— Чтобы показать солдатам, что бояться им нечего.

— А если нас убьют, сэр?

— Тогда у них появится веская причина бояться, — сказал Маклин и улыбнулся. — Но в этом, лейтенант, и заключается немалая часть офицерского долга.

— Умереть у всех на виду, сэр?

— Подавать пример, — сказал Маклин. — Я хочу, чтобы наши люди видели, что мы с вами не боимся вражеской канонады. — Он повернулся и посмотрел в сторону дальних деревьев. — Почему, во имя всего святого, они не атакуют нас?

— Может, нам стоит атаковать их, сэр? — предложил Мур.

Маклин улыбнулся.

— Я подумываю об этом, — медленно произнес он, — но ради чего?

— Чтобы разбить их, сэр?

— Они и сами с этим справляются, лейтенант.

— Но когда-нибудь они это осознают, сэр, не так ли?

— Да, осознают. И когда они поймут, насколько превосходят нас числом, то хлынут сюда, — он махнул палкой в сторону хребта, — но у нас теперь уже немало орудий на позициях, да и стена стала выше. Когда они решатся на штурм, они увидят, что мы стали куда более крепким орешком.

Бригадный генерал все еще был убежден, что у мятежников не меньше трех тысяч человек. Иначе зачем им потребовалось столько транспортных судов?

— Но им нужно торопиться, лейтенант, потому что я смею надеяться, что к нам уже идет подкрепление. — Он протянул Муру терновую палку. — Подержите, будьте добры, — попросил он, а затем достал из кармана огниво и набитую табаком глиняную трубку.

Мур, зная, что раненая правая рука делает генерала неуклюжим, взял огниво и высек искру из обугленной ветоши. Маклин наклонился, чтобы прикурить, затем забрал у него огниво и палку.

— Благодарю вас, Джон, — сказал он, с удовольствием пыхтя, в то время как пушечное ядро в пятнадцати шагах от них взрыло землю, срикошетило и перелетело через форт. — И, смею сказать, мы могли бы атаковать их, — Маклин вернулся к прерванной мысли, — но у меня нет такого намерения. В лесу бой очень легко превращается в свалку, и как только они увидят, насколько нас мало, они, скорее всего, соберутся с духом и контратакуют. Всё может обернуться прискорбной неразберихой. Нет, пока что лучше заставить их умирать на пушках капитана Филдинга, а? И каждый прошедший день, лейтенант, стоит для нас тысячи человек. Ров становится глубже, а стена — выше. Видите?

Он обернулся, чтобы посмотреть, как вол тащит вверх по склону от деревни еще один дубовый ствол. Огромное бревно пойдет на укрепление западного вала.

Маклин повернулся обратно, когда новое крещендо мушкетной стрельбы донеслось оттуда, где капитан Каффре, очевидно, снова ворошил осиное гнездо.

— Прошу вас, позвольте мне пойти с Каффре, сэр, — снова взмолился Мур.

— Он знает, когда следует отступить, лейтенант, — сурово сказал Маклин.

Мягкий упрек задел Мура за живое.

— Простите, сэр.

— Нет-нет, вы усвоили свой урок. И вы проявили верный инстинкт, этого у вас не отнять. Первая обязанность солдата заключается в том, чтобы сражаться, и да поможет ему в этом Бог, а вы сражались хорошо. Так что да, я вас отпущу, но вы будете подчиняться приказам Каффре!

— Разумеется, сэр. И, сэр…

Что бы Мур ни собирался сказать, оно осталось невысказанным, потому что внезапный удар отбросил его назад. Ощущение было такое, будто его со всей силы ударили кулаком в живот. Он отшатнулся на полшага и инстинктивно схватился за то место, куда пришелся удар, но обнаружил, что цел и невредим, а мундир не поврежден. Маклина тоже отшвырнуло назад, и он устоял лишь благодаря тому, что опирался на свою терновую палку. И генерал тоже остался невредим.

— Что… — начал Мур. Он осознал, что в ушах у него звенит от оглушительного грохота, но что его вызвало, он не знал.

— Не двигайтесь, — сказал Маклин, — и сохраняйте бодрый вид.

Мур заставил себя улыбнуться.

— Это было пушечное ядро?

— Именно так, — сказал Маклин, — и оно прошло между нами.

Он посмотрел в сторону форта, где ревел вол. Ядро, пролетевшее аккурат между двумя красномундирниками, ударило вола в задние ноги. Упавшее животное истекало кровью и ревело на тропе всего в нескольких шагах от входа в форт Георга. Из ворот выбежал часовой, взвел мушкет и выстрелил животному прямо над глазами. Оно дернулось и затихло.

— Теперь у нас есть свежая говядина! — объявил Маклин.

— Боже правый, — выдохнул Мур.

— Вы разминулись со смертью, мистер Мур, — сказал Маклин, — но я, право же, верю, что вы родились под счастливой звездой.

— И вы тоже, сэр.

— Теперь подождем еще четырех выстрелов, — сказал Маклин.

— Четырех, сэр?

— Они ведут по нам огонь из четырех орудий, — сказал Маклин, — два 18-фунтовых, одно 12-фунтовое, — он сделал паузу, пока стреляла пушка мятежников, — и гаубица.

Снаряд с гулом пронесся высоко над головой и упал где-то далеко на востоке.

— Так что четвертый выстрел, Джон, почти наверняка последует от тех же господ, которые едва не убили нас, и я желаю посмотреть, будут ли они стрелять по нам снова.

— Вполне естественное любопытство, сэр, — сказал Мур, заставив бригадного генерала рассмеяться.

Следующей выстрелила гаубица, и ее снаряд упал, не долетев до форта. Он лежал, испуская дымок из фитиля, пока не взорвался безвредно. Двенадцатифунтовая пушка всадила ядро в юго-западный бастион, а затем восемнадцатифунтовое орудие, которое было столь близко к тому, чтобы убить Маклина и Мура, выстрелило снова. Ядро пронеслось над засекой далеко к северу от генерала, срикошетило перед рвом и, перелетев через валы, врезалось в ель на участке доктора Калфа.

— Видите, — сказал Маклин, — они не целятся как следует. В их стрельбе нет никакой системы. Капитан Филдинг!

— Сэр?

— Можете снова открыть огонь по неприятелю! — крикнул Маклин, ведя Мура обратно в форт.

Британские орудия открыли огонь. Весь день шла артиллерийская дуэль, капитан Каффре дразнил врага, валы форта Георга становились все выше, а генерал Ловелл ждал коммодора Солтонстолла.

* * *

Пелег Уодсворт хотел получить отряд из морпехов, матросов и ополченцев для своей атаки на батарею «Полумесяц». Он решил атаковать под покровом темноты, и притом этой же ночью. Мятежники уже захватили британские батареи на Кросс-Айленде и на Дайс-Хед, теперь они возьмут последнее из британских передовых укреплений, и, как только оно будет взято, останется захватить лишь сам форт.

— Вы не понимаете, — сказал коммодор Солтонстолл Уодсворту, — что форт представляет собой довольно грозное укрепление.

Уодсворт, нуждавшийся в помощи морпехов, отправился в тот день на «Уоррен», где и застал Солтонстолла, осматривавшего четыре железных обруча, которыми стянули поврежденную грот-мачту фрегата. Коммодор приветствовал Уодсворта коротким кивком, а затем пригласил его на квартердек.

— Полагаю, вам снова нужны мои морпехи? — спросил коммодор.

— Так точно, сэр. Военный совет армии проголосовал за то, чтобы предпринять атаку сегодня ночью, сэр, и просить о содействии ваших морпехов.

— Можете взять Карнса, Денниса и пятьдесят человек, — отрывисто сказал Солтонстол, словно быстрым согласием мог избавиться от общества Уодсворта.

— И я был бы также признателен за ваш совет, коммодор, — сказал Уодсворт.

— Мой совет, говорите? — В голосе Солтонстолла прозвучало подозрение, но тон смягчился. Он настороженно посмотрел на Уодсворта, но лицо молодого генерала было открытым и честным, и коммодор решил для себя, что в этой просьбе нет никакого подвоха. — Что ж, за совет денег не берут, — с тяжеловесным юмором произнес он.

— Генерал Ловелл убежден, что форт не падет, пока вражеские корабли остаются в гавани, — сказал Уодсворт.

— А вы так не считаете? — проницательно предположил Солтонстолл.

— Я заместитель генерала Ловелла, сэр, — тактично ответил Уодсворт.

— Ха.

— Можно ли захватить вражеские корабли, сэр? — спросил Уодсворт, переходя прямо к делу.

— О, их безусловно можно захватить! — пренебрежительно бросил Солтонстолл. Он смутил Уодсворта, глядя куда-то мимо левого уха молодого генерала, а не ему в глаза. — Конечно, их можно захватить.

— Тогда…

— Но какой ценой, Уодсворт? Ответьте мне! Какой ценой?

— Это вы должны мне сказать, сэр.

Солтонстолл на мгновение соизволил посмотреть прямо на Уодсворта, словно решая, не пропадет ли его ответ втуне. Очевидно, он решил, что не пропадет, потому что тяжело вздохнул, будто устал объяснять очевидное.

— Ветер дует с юго-запада, — сказал он, снова глядя мимо Уодсворта, — а это значит, что мы можем при необходимости войти в гавань, но не можем из нее выйти. Оказавшись внутри, мы попадаем под огонь вражеских орудий. Эти орудия, Уодсворт, как вы могли заметить, обслуживаются весьма эффективно. — Он сделал паузу, явно желая озвучить свое мнение по поводу эффективности артиллерии ополченцев, но сумел сдержать комментарий. — Гавань узкая, — продолжал он, — что вынуждает нас входить в неё в кильватерном строю, а это, в свою очередь, означает, что головной корабль неминуемо получит тяжелые повреждения от вражеского огня. — Он резко махнул рукой в сторону носа «Уоррена», где все еще были видны следы поспешного ремонта бушприта и бака. — Оказавшись внутри, мы лишены пространства для маневра, поэтому нам придется встать на якорь, чтобы удержать позицию напротив вражеских кораблей. Либо так, либо идти прямо на них и брать на абордаж. И все это время, Уодсворт, мы будем под пушками форта, а как я уже сказал ранее — этот форт представляет собой грозное укрепление.

Уодсворт подумал, не поспорить ли, но решил, что спор лишь укрепит упрямство Солтонстолла.

— Кажется, вы хотите сказать, сэр, — произнес он, — что британские корабли не удастся уничтожить или захватить, пока не будет взят форт?

— Именно! — Солтонстолл, казалось, испытал облегчение, словно Уодсворт был тупым учеником, который наконец-то постиг простейшую истину.

— В то же время, генерал Ловелл убежден, что форт нельзя взять, пока не будут уничтожены прикрывающие его корабли.

— Генерал Ловелл имеет право на свое мнение, — надменно произнес Солтонстолл.

— Если нам удастся захватить оставшуюся береговую батарею противника, — предположил Уодсворт, — это облегчит вашу задачу, сэр?

— Мою задачу?

— По захвату вражеских кораблей, сэр.

— Моя задача, Уодсворт, заключается в поддержки ваших сил при взятии форта.

— Благодарю вас, сэр, — сказал Уодсворт, скрывая досаду, — но могу ли я заверить генерала Ловелла, что вы атакуете их корабли, если мы предпримем штурм форта?

— Это при условии, что вы разделаетесь с береговой батареей противника?

— Так точно, сэр.

— Совместная атака, значит? — В голосе Солтонстолла все еще звучало подозрение, но после короткого колебания он осторожно кивнул. — Я бы рассмотрел возможность совместной атаки, — неохотно произнес он, — но вы ведь понимаете, я надеюсь, что после того, как будет взят форт кораблям Моуэта станет сложно удерживать свою позицию?

— Понимаю, сэр.

— Но в то же время позиция Маклина останется грозной, независимо от того, будут взяты корабли или нет?

— Это я тоже понимаю, сэр.

Солтонстолл повернулся, чтобы гневно осмотреть мидель «Уоррена», но не нашел ничего, что вызвало бы нарекания.

— Конгресс, Уодсворт, потратил драгоценные государственные деньги на постройку дюжины фрегатов.

— Воистину так, сэр, — сказал Уодсворт, недоумевая, какое это имеет отношение к форту на полуострове Маджабигвадус.

— «Вашингтон», «Эффингем», «Конгресс» и «Монтгомери» уже затоплены, Уодсворт. Они для нас потеряны навсегда.

— К несчастью, да, сэр, — сказал Уодсворт. Эти четыре фрегата были уничтожены, чтобы избежать их захвата.

— «Вирджиния» захвачена британцами, — безжалостно продолжал Солтонстолл, — «Хэнкок» тоже захвачен. «Рэли» — захвачен. «Рэндольф» — потоплен. Вы хотите, чтобы я добавил к этому печальному списку и «Уоррен»?

— Конечно нет, сэр, — ответил Уодсворт. Он взглянул на флаг с изображением змеи, развевавшийся на корме «Уоррена». На нем был гордый девиз «Не наступай на меня», но как британцы могли даже попытаться наступить, если единственным стремлением этой змеи было избежать боя?

— Захватите береговую батарею, — произнес Солтонстолл своим самым повелительным тоном, — и флот рассмотрит открывающиеся возможности.

— Благодарю вас, сэр, — сказал Уодсворт.

Пока его везли на шлюпке с фрегата на берег, он молчал. Солтонстолл был прав, Уодсворт действительно был не согласен с Ловеллом. Уодсворт знал, что на шахматной доске Маджабигвадуса форт — это король, а три британских шлюпа всего лишь пешки. Если взять форт, то пешки сдадутся, но взятие пешек не означает автоматической сдачи короля. Однако Ловелла было никак не убедить атаковать форт, так же как и Солтонстолла — отбросить осторожность, постоянные оглядки на юго-западный ветер и уничтожить три шлюпа Моуэта. Уодсворту нужно было атаковать батарею в надежде, что успешный штурм побудит двух командиров к большей смелости.

А времени было мало, и оно утекало, поэтому Пелег Уодсворт решил атаковать этой же ночью. В темноте.

* * *

Джеймс Флетчер вел «Фелисити» на юг от мыса Васаумкиг, лавируя галсами. Там мятежники заняли уцелевшие постройки форта Пауналл, обветшалой деревянно-земляной крепости, возведенной лет тридцать назад для отражения набегов французских рейдеров вверх по реке. На высотах Маджабигвадуса не было подходящего укрытия для раненых, поэтому дом и склады старого форта теперь служили госпиталем мятежников. Мыс Васаумкиг лежал на дальнем берегу залива Пенобскот, к югу от того места, где река вырывалась из узкого и быстрого русла между высокими лесистыми берегами. Джеймс, когда не был нужен Уодсворту, перевозил на «Фелисити» раненых в госпиталь, а сейчас изо всех сил торопился назад, стремясь присоединиться к Уодсворту до наступления сумерек и начала атаки на британскую батарею.

Путь «Фелисити» был мучителен. Правым галсом лодка шла неплохо, но ветер неизбежно сносил ее все ближе к восточному берегу, и тогда Джеймсу приходилось ложиться на долгий левый галс, который при набегающем приливе, казалось, уносил его все дальше от утеса Маджабигвадуса, под которым он хотел бросить якорь. Но Джеймс привык к юго-западному ветру. «Ветер не поторопишь, — говаривал его отец, — и не переубедишь, так что и злиться на него нет смысла». Джеймс гадал, что бы его отец подумал о мятеже. Ничего хорошего, полагал он. Его отец, как и многие жившие у реки, гордился тем, что он англичанин. Ему было неважно, что Флетчеры прожили в Массачусетсе больше ста лет, они все равно оставались англичанами. Старая, пожелтевшая гравюра с изображением короля Карла I висела в бревенчатом доме все детство Джеймса, а теперь была прибита над кроватью его больной матери. Король выглядел надменно, но в то же время как-то печально, словно знал, что однажды мятеж положит конец его правлению и приведет на плаху. В Бостоне, как слышал Джеймс, была таверна под названием «Голова Кромвеля», и ее вывеска висела так низко над дверью, что людям приходилось склонять головы перед цареубийцей каждый раз, когда они входили. В свое время эта история привела его отца в ярость.

Он завел «Фелисити» на галсе в бухту к северу от утеса. Теперь грохот канонады между фортом и позициями мятежников стал оглушительным, а дым от орудий плыл над полуостровом, словно туча. Он снова шел левым галсом, но этот галс будет коротким, и Джеймс знал, что доберется до берега задолго до наступления темноты. Он прошел под кормой транспортного шлюпа «Индастри» и помахал его капитану, Уиллу Янгу. Тот в ответ крикнул что-то добродушное, но слова потонули в грохоте пушек.

Джеймс сменил галс, чтобы пройти вдоль борта «Индастри», где был закреплен баркас. В баркасе сидели трое, а над ними, у планширя шлюпа, двое матросов целились в них из мушкетов. И тут Джеймс с ужасом узнал троих пленников: Арчибальд Хейни, Джон Лимбернер и Уильям Гринлоу, все из Маджабигвадуса. Хейни и Лимбернер были друзьями его отца, а Уилл Гринлоу не раз ходил с Джеймсом на рыбалку вниз по реке и даже пару раз приударял за Бет, правда, безуспешно. Все трое были тори, лоялистами, а теперь, очевидно, стали пленниками. Джеймс потравил шкоты, и «Фелисити» замедлила ход и задрожала.

— Какого дьявола ты связался с этими мерзавцами? — крикнул Арчибальд Хейни. Хейни был ему как дядя.

Не успел Джеймс и слова вымолвить в ответ, как над баркасом у планширя появился матрос. Он нес деревянное ведро.

— Эй, тори! — крикнул матрос и опрокинул ведро, вылив на головы пленников мочу и нечистоты. Двое охранников рассмеялись.

— Какого черта вы это сделали? — заорал Джеймс.

Матрос что-то буркнул в ответ и отвернулся.

— Они выставляют нас сюда на час в день, — горестно произнес Уилл Гринлоу, — и выливают на нас свои помои.

Прилив уносил «Фелисити» на север, и Джеймс выбрал кливер-шкот, чтобы набрать ход.

— Мне очень жаль, — крикнул он.

— Ты еще пожалеешь, когда король спросит, кто был ему верен! — гневно выкрикнул Арчибальд Хейни.

— Англичане обращаются с нашими пленными куда хуже! — проревел Уилл Янг с кормы «Индастри».

Джеймсу снова пришлось лечь на левый галс, и ветер понес его прочь от шлюпа. Арчибальд Хейни что-то крикнул, но слова унес ветер. Все, кроме одного. «Предатель».

Джеймс снова сменил галс и повел лодку к пляжу. Он отдал якорь, убрал грот и стаксели, а затем окликнул проходящий лихтер, чтобы добраться до берега сухим. Предатель, мятежник, тори, лоялист? Будь его отец жив, осмелился бы он стать мятежником?

Он взобрался на утес, забрал из своего укрытия мушкет и пошел на юг, к Дайс-Хед, чтобы найти Пелега Уодсворта. Солнце уже садилось, отбрасывая длинную тень на хребет и берег гавани. Люди Уодсворта собирались под деревьями, где их не было видно из форта.

— Что-то ты задумчив, юный Джеймс, — приветствовал его Уодсворт.

— Все в порядке, сэр, — ответил Джеймс.

Уодсворт присмотрелся к нему.

— В чем дело?

— Вы знаете, что они делают с пленными? — спросил Джеймс и затем выпалил все как на духу. — Они мои соседи, сэр, — сказал он, — и они назвали меня предателем.

Уодсворт слушал терпеливо.

— Это война, Джеймс, — мягко сказал он, — и она пробуждает в нас страсти, о которых мы и не подозревали.

— Но это хорошие люди, сэр!

— А если мы их отпустим, — сказал Уодсворт, — они станут работать на наших врагов.

— Да, станут, — признал Джеймс.

— Но это не повод дурно с ними обращаться, — твердо произнес Уодсворт, — и я поговорю с генералом, обещаю, — хотя прекрасно понимал, что никакой его протест ничего не изменит. Люди были озлоблены. Они хотели, чтобы эта экспедиция скорей закончилась. Они хотели домой. — И ты не предатель, Джеймс, — добавил он.

— Нет? Мой отец сказал бы, что предатель.

— Твой отец был британцем, — сказал Уодсворт, — и ты, и я родились британцами, но теперь все изменилось. Мы — американцы.

Он произнес это слово так, словно еще не привык к нему, но при этом ощутил укол гордости. И сегодня ночью, подумал он, американцы сделают маленький шаг к своей свободе. Они атакуют батарею.

В темноте.

* * *

После захода солнца к ополченцам Уодсворта присоединились индейцы. Они появились беззвучно, и, как всегда, Уодсворт ощутил беспокойство от их присутствия. Он не мог отделаться от впечатления, что смуглокожие воины оценивают его и находят не на высоте, но заставил себя приветливо улыбнуться в ночной тьме.

— Рад, что вы здесь, — сказал он Джонни Перо, который, по-видимому, был их вождем.

Джонни Перо, получивший свое прозвище от Джона Пребла, который вел переговоры со штатом от имени племени пенобскот, не ответил и даже не кивнул в знак приветствия. Он и его люди — этой ночью он привел шестнадцать человек — присели на корточки на опушке леса и принялись скрести точильными камнями по лезвиям своих коротких топориков. Томагавки, надо полагать. Уодсворт гадал, не пьяны ли они. Приказ генерала не давать индейцам спиртного успеха не имел, но, насколько Уодсворт мог судить, эти люди были трезвы как церковные старосты. Впрочем, ему было все равно — пьяные они или трезвые, но индейцы были одними из его лучших воинов, хотя Соломон Ловелл относился к их верности более скептически.

— Они потребуют что-то в обмен на помощь, — говорил он Уодсворту, — и не только вампум. Оружие, скорее всего, а уж что они с ним будут делать — лишь одному Богу известно.

— Охотиться?

— Охотиться на что? Или на кого?

Но индейцы уже были здесь. У семнадцати воинов были мушкеты, но все они предпочли взять томагавки в качестве основного оружия. Ополченцы и морпехи были вооружены мушкетами с примкнутыми штыками.

— Не хочу, чтобы кто-то начал стрельбу раньше времени, — сказал Уодсворт своим ополченцам и в слабом свете убывающей луны увидел непонимание на слишком многих лицах. — Не взводите курки до самого момента, когда понадобится стрелять, — сказал он им. — Если споткнетесь и упадете, я не хочу, чтобы ваш случайный выстрел всполошил врага. А ты, — он указал на маленького мальчика, вооруженного штыком в ножнах и огромным барабаном, — держи свой барабан в тишине, пока батарея не будет захвачена!

— Да, сэр.

Уодсворт подошел к мальчику, которому на вид было едва ли больше одиннадцати-двенадцати лет.

— Как тебя зовут, мальчик?

— Джон, сэр.

— Джон кто?

— Джон Фрир, сэр.

Голос у Джона Фрира еще не ломался. Он был худ как щепка. Одна кожа да кости, и только глаза огромные, но глаза эти горели, а спину он держал прямо.

— Хорошее имя, — сказал Уодсворт, — свободный Фрир. Скажи-ка мне, Джон Фрир, ты грамоте обучен?

— Грамоте, сэр?

— Читать или писать умеешь?

Мальчик смутился.

— Читать немного умею, сэр.

— Тогда, когда все это закончится, — сказал Уодсворт, — мы должны будем научить тебя остальному, а?

— Да, сэр, — без особого энтузиазма ответил Фрир.

— Он приносит нам удачу, генерал, — вмешался пожилой мужчина. Он покровительственно положил руку на плечо мальчика. — Мы не можем проиграть, если Джонни Фрир с нами, сэр.

— Где твои родители, Джон? — спросил Уодсворт.

— Оба умерли, — ответил пожилой мужчина, — а я его дед.

— Я хочу остаться с ротой, сэр! — с жаром выпалил Джон Фрир. Он догадался, что Уодсворт подумывает приказать ему остаться.

— Мы за ним присмотрим, сэр, — сказал дед, — мы всегда присматриваем.

— Просто держи свой барабан в тишине, пока мы их не разобьем, Джон Фрир, — сказал Уодсворт и потрепал мальчика по голове. — А после можешь хоть мертвых будить, мне все равно.

У Уодсворта было триста ополченцев, вернее, двести девяносто девять ополченцев и один маленький барабанщик. Солтонстолл сдержал слово и прислал пятьдесят морпехов, а к ним добавил два десятка матросов с «Уоррена», вооруженных абордажными саблями, пиками и мушкетами.

— Команда рвется в бой, — объяснил Карнс присутствие моряков.

— Мы им очень рады, — сказал Уодсворт.

— И они будут драться! — с энтузиазмом добавил Карнс. — Это сущие демоны.

Моряки были на правом фланге. Ополченцы и индейцы — в центре, а капитан Карнс со своими морпехами — на левом. Лейтенант Деннис был вторым по команде у морпехов. Все они выстроились на опушке леса у Дайс-Хед, неподалеку от могилы капитана Уэлча, а к востоку от них земля плавно спускалась к батарее «Полумесяц». В слабом свете луны Уодсворт видел вражеское земляное укрепление, и даже если бы было совсем темно, его расположение выдавали два небольших костра, горевших за укреплением. На горизонте темным силуэтом вырисовывался форт.

Прямо за вражеской батареей начинались крайние дома деревни. Ближайший, казавшийся крошечным на фоне огромного сарая, стоял всего в нескольких шагах от британских орудий.

— Это дом Джейкоба Дайса, — сказал Джеймс Флетчер Уодсворту, — он голландец.

— Стало быть, к британцам любви не питает?

— О, еще как питает, этот Джейкоб. Чего доброго, старина Джейкоб еще и пальнет в нас.

— Будем надеяться, он спит, — сказал Уодсворт и понадеялся, что спят и все враги. Было уже за полночь, наступило воскресенье, и полуостров был залит черно-серебряным лунным светом. Из труб и от костров тянулись тонкие струйки дыма.

Британские шлюпы чернели силуэтами на фоне далекой воды, на борту не было ни огонька.

Два транспортных судна были вытащены на берег на восточной оконечности Маджабигвадуса, а третье присоединилось к линии шлюпов, поскольку на новой позиции британцы пытались блокировать куда более широкий участок воды. Транспорт, стоявший на якоре на южном конце линии, выглядел намного крупнее трех шлюпов, но Карнс, который днем рассматривал его в подзорную трубу, пришел к выводу, что на нем не более шести небольших пушек.

— Выглядит большим и грозным, — сказал он теперь, глядя в темноте на вражеские корабли, — но на деле немощен.

— Как и форт, — вставил лейтенант Деннис.

— Форт становится грознее с каждым днем, — сказал Уодсворт, — вот почему нам нужно спешить.

Он был потрясен, когда на дневном военном совете генерал Ловелл выдвинул идею добиться сдачи форта Георга, взяв британцев измором. Совет в целом был против такого плана, уступив настойчивым доводам Уодсворта, что британцы наверняка уже готовят подмогу осажденному гарнизону, но Ловелл, как знал Уодсворт, так просто от этой мысли не откажется. Это делало сегодняшнюю вылазку решающей. Явная победа поможет убедить Ловелла, что его войска могут одолеть красномундирников, и Уодсворт, глядя на морпехов, не сомневался, что они могут. Мужчины в зеленых мундирах в ожидании выглядели мрачными, поджарыми и устрашающими. С такими войсками, подумал Уодсворт, можно было бы завоевать мир.

Ополченцы выглядели не так грозно. Некоторые горели нетерпением, но большинство казались напуганными, а несколько человек молились на коленях, хотя полковник Маккоб, чьи усы ярко белели на загорелом лице, был уверен в своих людях.

— Они не подведут, — сказал он Уодсворту. — Сколько там врагов, по-вашему?

— Не больше шестидесяти. По крайней мере, больше мы не видели.

— Зададим мы им трепку что надо, — счастливо произнес Маккоб.

Уодсворт хлопнул в ладоши, чтобы снова привлечь внимание ополченцев.

— Когда я подам знак, — крикнул он людям, притаившимся на опушке леса, — наступаем в линию. Не бежим, идем шагом! Когда подойдем к врагу, я отдам приказ атаковать, и тогда бегом прямо на их укрепления.

Уодсворт прикинул, что голос его звучит достаточно уверенно, но все это казалось неестественным, и его терзала мысль, что он просто играет в солдата. Элизабет и дети сейчас, должно быть, спят. Он вытащил шпагу.

— На ноги!

Пусть и враг тоже спит, подумал он, ожидая, пока выстроится линия.

— За Америку! — крикнул он. — И за свободу, вперед!

И по всей кромке леса люди вышли в лунный свет. Уодсворт посмотрел налево и направо и поразился, насколько хорошо их видно. Серебристый свет блестел на штыках и освещал белые перевязи морпехов. Длинная цепь брела вниз по склону неровным строем, через пастбища и редкие деревья. Враг молчал. Отсветы костров обозначали батарею. Орудия там смотрели в сторону входа в гавань, но как скоро британцы смогут развернуть их против приближающихся патриотов? Или канониры крепко спят? Мысли Уодсворта метались, и он знал, что виной тому нервное напряжение. В животе было пусто и кисло. Он сжал рукоять шпаги, глядя вверх на форт, который отсюда, с низины, казался грозным. Вот что мы должны атаковать, подумал Уодсворт. Ловеллу следовало бы бросить каждого своего человека на штурм форта, одна яростная атака в темноте — и все было бы кончено. Но вместо этого они атаковали батарею, и, возможно, это ускорит конец кампании. Как только батарея будет взята, американцы смогут установить свои собственные орудия на северном берегу гавани и молотить по кораблям, а когда кораблей не станет, у Ловелла не останется оправданий, чтобы не атаковать форт.

Уодсворт перепрыгнул через небольшую канаву. Справа он слышал, как волны бьются о гальку. Длинная цепь атакующих теперь совсем растянулась, и он вспомнил детей на выгоне у дома и то, как пытался научить их перестроению из колонны в линию. Может, следовало наступать в колонне? До орудийного укрепления оставалось всего двести ярдов, так что менять построение было уже поздно. Джеймс Флетчер шел рядом с Уодсвортом, стиснув в руках мушкет.

— Они спят, сэр, — напряженным голосом сказал Флетчер.

— Надеюсь, — ответил Уодсворт.

И тут ночь взорвалась.

Первая пушка выстрелила из форта. Пламя взметнулось и изогнулось в ночном небе, багровая вспышка осветила даже южный берег гавани, прежде чем пороховой дым скрыл силуэт форта. Ядро упало где-то справа от Уодсворта, срикошетило и врезалось в луга позади, а затем еще два орудия раскололи ночь, и Уодсворт услышал, как сам кричит:

— В атаку! В атаку!

Впереди показалось пламя, а затем его ослепило, едва он услышал грохот орудия и свист картечи. Завопил человек. Другие кричали «ура» и бежали. Уодсворт спотыкался на неровной земле. Слева темнели фигуры морпехов. Еще одно ядро ударило в дерн, отскочило и полетело дальше. Из орудийного укрепления блеснул огонек вражеского мушкета, затем грохнула еще одна пушка, и вокруг Уодсворта зашипела картечь. Джеймс Флетчер был с ним, но, когда Уодсворт взглянул налево и направо, он увидел очень мало ополченцев. Куда они подевались? Мушкеты со стороны батареи вновь выплюнули пламя, дым и металл. На валу стояли люди, которые тут же исчезли за пеленой дыма, когда еще больше мушкетов пробили ночь. Морпехи теперь были впереди Уодсворта, они бежали и кричали, а с пляжа поднимались матросы, и батарея была уже близко, так близко. Уодсворту не хватало дыхания, чтобы кричать, но его атакующие не нуждались в приказах. Его обогнали индейцы, и тут же из укрепления выстрелила пушка, и звук оглушил Уодсворта, он ударил по воздуху вокруг, ошеломил его, окутал мерзким яичным смрадом порохового дыма, густого, как туман, и он услышал крики прямо впереди и лязг клинков, и выкрикнутый приказ, который внезапно оборвался, а затем он был у земляного вала и увидел дымящееся дуло пушки прямо справа от себя, когда Флетчер подтолкнул его наверх.

Внутри укрепления творилась дьявольская работа: морпехи, индейцы и матросы резали красномундирников. Из форта выстрелила пушка, но ядро прошло высоко и безвредно шлепнулось в гавань. Лейтенант Деннис вонзил шпагу в британского сержанта, который согнулся, зажав сталь в своем теле. Морпех огрел его по голове прикладом мушкета. Индейцы с пронзительным визгом убивали. Уодсворт увидел, как кровь, яркая, словно вспышка выстрела, брызнула из черепа, расколотого томагавком. Он повернулся к британскому офицеру в красном мундире, чье лицо было маской ужаса, и рубанул по нему шпагой, но клинок со свистом рассек воздух, потому что морпех вонзил штык глубоко в низ живота этого человека и рванул лезвие вверх, поднимая красномундирника с земли, а индеец в это время вонзил томагавк ему в позвоночник. Еще один красномундирник пятился к кострам, подняв руки, но морпех все равно выстрелил в него, а затем разбил приклад своего мушкета о его лицо. Остальные британцы бежали. Бежали! Они исчезали в кукурузном поле Джейкоба Дайса, устремляясь вверх по склону к форту.

— Брать пленных! — закричал Уодсворт. Больше убивать было незачем. Орудийное укрепление было взято, и с дикой радостью Уодсворт понял, что батарея расположена слишком низко на берегу, чтобы по ней могли попасть пушки форта. Те пушки пытались, но ядра летели чуть выше и бесполезно шлепались в гавань.

— А ну-ка, давай свой барабан, Джон Фрир! — крикнул Уодсворт. — Теперь можешь бить в него так громко, как только захочешь

Но Джон Фрир, двенадцати лет от роду, был забит до смерти окованным латунью прикладном мушкета красномундирника.

— О, Боже правый, — произнес Уодсворт, глядя на маленькое тело. Окровавленный череп чернел в лунном свете. — Мне не следовало позволять ему идти, — сказал он и почувствовал, как на глазу навернулась слеза.

— Это тот мерзавец, — сказал морпех, указывая на дергающееся тело красномундирника, который пытался сдаться, был застрелен, а затем морпех размозжил ему лицо. — Я видел, как этот ублюдок ударил паренька.

Морпех подошел к павшему красномундирнику и пнул его в живот.

— Ах ты, желтопузый ублюдок.

Уодсворт склонился над Фриром и приложил палец к шее барабанщика, но пульса не было. Он поднял глаза на Джеймса Флетчера.

— Бегите на высоты, — сказал он, — и доложите генералу Ловеллу, что мы овладели батареей. — Он остановил Флетчера жестом руки. Уодсворт смотрел на восток, на британские корабли. Темные силуэты казались теперь такими близкими. — Скажите генералу, что нам нужно разместить здесь наши собственные орудия, — сказал он.

Уодсворт захватил британские пушки, но они оказались меньше, чем он ожидал. Двенадцатифунтовые орудия, должно быть, перевезли обратно в форт и заменили их шестифунтовыми.

— Скажите генералу, что нам нужна пара восемнадцатифунтовых орудий, — произнес он, — и скажите, что они нужны нам здесь уже к рассвету.

— Да, сэр, — ответил Флетчер и побежал обратно к высотам.

Уодсворт, провожая его взглядом, увидел ополченцев, разбросанных по всему длинному склону, ведущему к Дайс-Хед. Слишком много ополченцев. По крайней мере половина отказалась идти в атаку, очевидно, напуганная британской канонадой. Некоторые все же продолжили путь и теперь стояли на батарее, наблюдая, как обыскивают пятнадцать пленных, но большинство просто сбежало, и Уодсворт содрогнулся от гнева. Морпехи, индейцы и матросы сделали всю ночную работу, в то время как большинство ополченцев в страхе отсиживались сзади. Джон Фрир был храбрее всех своих товарищей, и доказательством тому служил его проломленный череп.

— Поздравляю, сэр, — улыбнулся Уодсворту лейтенант Деннис.

— Это вы и ваши морпехи добились этого, — сказал Уодсворт, все еще глядя на ополченцев.

— Мы разбили их морпехов, сэр, — весело произнес Деннис. Орудийное укрепление защищали королевские морские пехотинцы.

Деннис почувствовал недовольство Уодсворта и увидел, куда смотрит генерал.

— Они не солдаты, сэр, — сказал он, кивая в сторону ополченцев, отказавшихся атаковать. Большинство этих отстающих теперь шли к батарее, подгоняемые своими офицерами.

— Но они солдаты! — с горечью сказал Уодсворт. — Мы все солдаты!

— Они хотят вернуться на свои фермы и к своим семьям, — сказал Деннис.

— Тогда как нам взять форт? — спросил Уодсворт.

— Их нужно вдохновить, сэр, — ответил Деннис.

— Вдохновить! — Уодсворт рассмеялся, но без всякого веселья.

— Они пойдут за вами, сэр.

— Как сегодня ночью?

— В следующий раз вы произнесете перед ними речь, сэр, — сказал Деннис, и Уодсворт почувствовал в его словах мягкий упрек своего бывшего ученика.

Деннис прав, подумал он. Ему следовало бы произнести зажигательную речь, напомнить ополченцам, за что они сражаются, но тут странный рвущийся звук прервал его сожаления, и он обернулся, увидев индейца, склонившегося над трупом. С мертвого морпеха сорвали красный мундир, теперь с него снимали скальп. Индеец надрезал кожу на макушке и сдирал ее, ухватившись за волосы. Почувствовав взгляд Уодсворта, он обернулся. Его глаза и зубы сверкнули в лунном свете. Еще с четырех трупов уже были сняты скальпы. Морпехи обыскивали бараки, находя табак и еду. Ополченцы просто смотрели. Полковник Маккоб отчитывал триста человек, говоря им, что они должны были наступать более решительно. Морпех сбил крышку с одной из двух огромных бочек, стоявших в задней части укрепления, и Уодсворт задумался, что в них содержится, но тут его отвлек яростный лай собаки на южной окраине батареи. Матрос попытался успокоить собаку, но та огрызнулась, и морпех небрежно пристрелил животное. Другой морпех рассмеялся.

Это был последний выстрел за ночь. На гавани сгустился туман. Джеймс Флетчер вернулся на захваченную батарею перед самым рассветом, чтобы сообщить, что генерал Ловелл вызывает Уодсворта на высоты.

— Он пришлет орудия? — спросил Уодсворт.

— Думаю, он хочет, чтобы вы это устроили, сэр.

Это означало, что Ловелл хотел, чтобы Уодсворт сам разбирался с полковником Ревиром. Матросы уже вернулись на свои корабли, а капитану Карнсу было приказано как можно скорее вернуться со своими морпехами, но Уодсворт не хотел оставлять ополченцев охранять захваченную батарею, и Карнс согласился, что дюжина морпехов должна остаться под командованием лейтенанта Денниса.

— Я оставлю с молодым Деннисом хорошего сержанта, — сказал Карнс.

— Ему это нужно?

— Нам всем это нужно, сэр, — ответил Карнс и крикнул сержанту Сайксу, чтобы тот выбрал дюжину хороших людей.

Официально командовал батареей полковник Маккоб.

— Могли бы начать с возведения вала, — предложил ему Уодсворт.

Существующий полукруглый вал был обращен ко входу в гавань, а Уодсворт хотел, чтобы земляное укрепление смотрело на форт.

— Я привезу орудия, как только смогу, — сказал он.

— Буду ждать, сэр, — пообещал Маккоб.

Триста человек теперь охраняли захваченную батарею, которую можно было использовать для уничтожения кораблей. Тогда, возможно, Ловелл атакует форт. А потом британцы уйдут.

* * *

Бригадный генерал Маклин появился на валу форта в ночном колпаке. Он был в мундире и серой шинели, но ему не дали времени привести в порядок волосы, и потому он надел красную шапочку с длинной синей кисточкой. Он стоял на юго-западном бастионе форта Георга и смотрел вниз, на низину, где укрепление «Полумесяц» было почти скрыто кукурузным полем.

— Думаю, мы зря тратим ядра, — сказал он Филдингу, которого самого разбудил внезапный грохот стрельбы.

— Прекратить огонь! — крикнул Филдинг.

Бдительный сержант-артиллерист увидел, как мятежники атакуют по открытому склону с Дайс-Хед, и открыл огонь.

— Выдайте этому человеку дополнительную порцию рома, — сказал Маклин, — и передайте мою благодарность.

Канониры хорошо поработали, подумал Маклин, но их усилия не спасли батарею «Полумесяц». Королевские морпехи и артиллеристы, выбитые из укрепления, поодиночке добирались до форта и рассказывали о мятежниках, хлынувших через валы. Они утверждали, что атакующих были сотни, а защитников — всего пятьдесят.

— Чаю, — сказал Маклин.

— Чаю? — переспросил Филдинг.

— Пусть заварят им чаю, — Маклин указал на разбитых солдат.

Сотни? Он задумался. Может, двести. Часовым на валах форта Георга открывался ясный вид на атакующих, и самые надежные из них насчитали две-три сотни мятежников, многие из которых не довели атаку до конца. Теперь же сгущающийся туман скрывал всю низину.

— Вы посылали за мной, сэр? — Капитан Иэн Кэмпбелл, один из лучших офицеров 74-го полка, присоединился к бригадному генералу на валу.

— Доброе утро, Кэмпбелл.

— Доброе утро, сэр.

— Только утро-то недоброе, — сказал Маклин. — Наш враг проявил инициативу.

— Я слышал, сэр. — Иэн Кэмпбелл одевался в спешке, и одна пуговица на его мундире была расстегнута.

— Вам когда-нибудь доводилось захватывать вражеское земляное укрепление, Кэмпбелл?

— Нет, сэр.

— Если ваши люди не очень хорошо дисциплинированы, это приводит к дезорганизации, — сказал Маклин, — что наводит меня на мысль, что наш враг сейчас довольно дезорганизован.

— Да, сэр, — сказал горец, улыбнувшись, когда понял, на что намекает бригадный генерал.

— И капитану Моуэту не понравится, если враг будет удерживать батарею «Полумесяц», совсем не понравится.

— Мы должны помочь Королевскому флоту, сэр, — сказал Кэмпбелл, все еще улыбаясь.

— Именно так, это наш священный долг. Так что берите своих бравых парней, капитан, — сказал Маклин, — и прогоните оттуда этих негодяев, хорошо?

Пятьдесят морпехов были застигнуты врасплох и выбиты из батареи «Полумесяц», так что Маклин пошлет пятьдесят шотландцев, чтобы отбить ее обратно.

Маклин пошел приводить в порядок волосы.

Из письма бригадного генерала Соломона Ловелла Джеремайе Пауэллу, президенту Совета штата Массачусетс-Бэй, 1 августа 1779 года:

…что теми войсками, которые ныне составляют мою армию, невозможно одержать победу штурмом и маловероятно за приемлемое время принудить их к сдаче путем регулярной осады. Для достижения первого я должен запросить несколько регулярных, дисциплинированных отрядов и пятьсот ручных гранат… по крайней мере четыре мортиры калибром девять дюймов или близко к тому, что позволит ваша артиллерия, с обильным запасом зажигательных снарядов.

Из письма Военного совета Совету штата Массачусетс, 3 августа 1779 года:

Военный совет хотел бы донести до Вашего внимания, что по причине великих расходов, понесенных в связи с экспедицией на Пенобскот, он настолько истощен финансово, что испытывает величайшие затруднения в исполнении обычных дел ведомства и ныне призывается к уплате 100 000 фунтов, причитающихся лицам за провизию, отправленную в ту экспедицию. Нынешняя нехватка хлеба в общественных магазинах, как штата, так и Континентальных, вызывает тревогу и может повлечь за собой роковые последствия…

Из письма Сэмюэла Сэвиджа, президента Военного совета, Бостон, генерал-майору Натаниэлю Гейтсу, 3 августа 1779 года:

Слухи говорят, что наши силы на Пенобскоте после самого яростного сопротивления принудили врага сдаться, как морские, так и сухопутные силы, в качестве военнопленных, и что сие славное событие произошло в прошлую субботу.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Солнце еще не взошло, когда Пелег Уодсворт разбудил полковника Ревира, который, получив публичный приказ ночевать на берегу, поставил захваченные на Кросс-Айленде палатки и устроил в них свою новую штаб-квартиру. Это были единственные палатки в армии Ловелла, и некоторые недоумевали, почему их не предложили самому генералу.

— Я только-только уснул, — проворчал Ревир, откидывая полог палатки. Как и бо́льшая часть армии, он всю ночь наблюдал за вспышками выстрелов.

— Вражеская батарея взята, полковник, — сказал Уодсворт.

— Я видел. Весьма отрадно. — Ревир накинул на плечи шерстяное одеяло. — Фрайар!

Из укрытия из дерна и бревен выполз человек.

— Сэр?

— Раздуй огонь, приятель, холодно.

— Да, сэр.

— Весьма отрадно, — повторил Ревир, снова взглянув на Уодсворта.

— Захваченную батарею сейчас окапывают, — сказал Уодсворт, — и нам нужно перебросить туда наши самые тяжелые орудия.

— Самые тяжелые орудия, — эхом повторил Ревир. — И вскипяти чаю, Фрайар.

— Чаю, сэр, да, сэр.

— Самые тяжелые орудия, — снова сказал Ревир, — полагаю, вы имеете в виду восемнадцатифунтовые?

— У нас их шесть, не так ли?

— Так.

— Новая батарея находится близко к вражеским кораблям. Я хочу ударить по ним со всей силы, полковник.

— Мы все этого хотим, — сказал Ревир. Он подошел ближе к костру, который, только что раздутый, ярко запылал. Он поежился. Хоть лето и было в самом разгаре, ночи на востоке Массачусетса бывали на удивление холодными. Он стоял у огня, освещавшего его грубоватое лицо. — У нас мало восемнадцатифунтовых ядер, — сказал он, — разве что коммодор сможет нас ими снабдить.

— Уверен, что сможет, — сказал Уодсворт. — Ядра нужны для обстрела вражеских кораблей, поэтому он никак не может возражать.

— Возможно, — с явной насмешкой произнес Ревир, а затем тряхнул головой, словно отгоняя какую-то неприятную мысль. — У вас есть дети, генерал?

Уодсворта этот вопрос застал врасплох.

— Да, — сказал он после паузы, — у меня их трое. И еще один скоро появится.

— Я скучаю по своим детям, — нежно произнес Ревир. — Очень по ним скучаю. — Он уставился в пламя. — Чайники и пряжки, — с сожалением добавил он.

— Чайники и пряжки? — переспросил Уодсворт, гадая, не прозвища ли это детей Ревира.

— Чем человек на жизнь зарабатывает, генерал. Чайники и пряжки, сливочники и столовые приборы. — Ревир улыбнулся, а затем отмахнулся от домашних мыслей. — Итак, — вздохнул он, — вы хотите забрать два восемнадцатифунтовых орудия с наших позиций?

— Если они ближайшие, то да. Как только корабли будут потоплены, их можно будет вернуть.

Ревир скривился.

— Если я поставлю там два восемнадцатифунтовых, — сказал он, — британцам это не понравится. Как нам защищать орудия?

Это был хороший вопрос. Бригадный генерал Маклин вряд ли будет сидеть в форте сложа руки, пока два восемнадцатифунтовых орудия у него под боком разносят в щепки три шлюпа.

— У полковника Маккоба на батарее триста человек, — сказал он Ревиру, — и они останутся там, пока британские корабли не будут уничтожены.

— Триста человек, — с сомнением произнес Ревир.

— И вы можете разместить для защиты орудия поменьше, — предложил Уодсворт, — а к этому времени окопы должны быть уже хорошо подготовлены. Полагаю, батарея будет в безопасности.

— Я мог бы перевезти пушки под прикрытием тумана, — предложил Ревир. Воздух был влажным, и среди высоких деревьев уже показались клочья тумана.

— Тогда давайте так и сделаем, — энергично сказал Уодсворт.

Если орудия удастся установить к полудню, то к вечеру вражеские корабли могут быть серьезно повреждены. Расстояние было небольшим, и восемнадцатифунтовые ядра ударят с сокрушительной силой. Как только они потопят корабли, гавань будет принадлежать патриотам, а после этого у Ловелла не останется причин отказываться от штурма форт. Впервые с тех пор, как мятежники захватили высоты Маджабигвадуса, Уодсворт почувствовал оптимизм.

Сделать это, подумал он. Сорвать вражеский флаг. Победить.

И тут затрещали мушкеты.

* * *

Капитан Иэн Кэмпбелл повел своих пятьдесят горцев вниз, в деревню, а затем по проселочной дороге на запад, пока рота не достигла края земли Джейкоба Дайса. За ставнями голландца мерцал огонек, говоря о том, что он не спит.

Горцы присели у кукурузного поля, а Кэмпбелл стоял над ними.

— Вы все меня хорошо слушаете? — спросил он их. — Потому что я должен вам кое-что сказать.

Они слушали. Это были юнцы, большинству не было и двадцати, и они доверяли Иэну Кэмпбеллу, потому что он был и джентльменом, и хорошим офицером. Многие из этих людей выросли на землях отца капитана Кэмпбелла, лэрда, и у большинства из них была та же фамилия. Некоторые, по правде говоря, были капитану единокровными братьями, хотя ни одна из сторон этого не признавала. Родители говорили им, что Кэмпбеллы из Баллахулиша — хорошие люди, и что лэрд — человек суровый, но справедливый. Большинство знало Иэна Кэмпбелла еще до того, как он стал мужчиной, и большинство полагало, что будет знать его до тех пор, пока не понесет его гроб в церковь. Однажды Иэн Кэмпбелл будет жить в большом доме, и эти люди, и их дети, будут снимать перед ним шапки и просить его о помощи в беде. Они будут говорить своим детям, что Иэн Кэмпбелл — человек суровый, но справедливый, и будут говорить это не потому, что он их лэрд, а потому что будут помнить ночь, когда капитан Кэмпбелл разделил с ними все риски того дела, на которое он их посылал. Он был человеком привилегированным, человеком храбрым и очень хорошим офицером.

— Мятежники, — Кэмпбелл говорил тихо и властно, — захватили прошлой ночью батарею «Полумесяц». Они сейчас там, и мы собираемся ее отбить. Я говорил с некоторыми из тех, кого они прогнали, и они слышали, как мятежники перекрикивались между собой. Они узнали имя предводителя мятежников, их офицера. Он — Макдональд.

Присевшая на корточки рота издала звук, похожий на низкое рычание. Иэн Кэмпбелл мог бы произнести им зажигательную речь, речь о крови, громе и битве за короля, и будь у него язык ангела и красноречие дьявола, эта речь не сработала бы так же хорошо, как имя Макдональд.

Он, конечно, выдумал существование этого Макдональда. Он понятия не имел, кто возглавляет мятежников, но точно знал, что Кэмпбеллы ненавидят Макдональдов, а Макдональды боятся Кэмпбеллов, и, сказав своим людям, что их враг — Макдональд, он пробудил в них древнюю ярость. Это была уже не война за подавление мятежа, это была родовая кровная месть.

— Мы пойдем через кукурузу, — сказал капитан Кэмпбелл, — и на той стороне выстроимся в линию, а затем ударим в штыки. Идем быстро. И побеждаем.

Больше он ничего не сказал, кроме необходимых приказов, а затем повел пятьдесят человек мимо поля кукурузы, которая была выше головы горца в берете. С воды наползал туман, сгущаясь над батареей и скрывая темные фигуры горцев.

Небо за спиной Кэмпбелла светлело до волчьей серости, но высокая кукуруза скрывала в тени его людей, пока они разворачивались в линию. Их мушкеты были заряжены, но не взведены. Металл заскрежетал о металл, когда солдаты примкнули штыки к дулам ружей. Семнадцатидюймовые шипы, заточенные до дьявольской остроты. Батарея была всего в ста шагах, но мятежники все еще не видели шотландцев в килтах. Иэн Кэмпбелл вытащил свой палаш и ухмыльнулся в полутьме.

— Давайте покажем клану Дональд, кто здесь хозяин, — сказал он своим людям, — перебьем этих ублюдков.

Они ринулись в атаку.

Это были горцы с сурового западного побережья Шотландии. Война была у них в крови, рассказы о битвах они впитали с молоком матери, и теперь, уверовав, что впереди их ждет Макдональд, они бросились в атаку со всей яростью своего клана. Они неслись с боевым кличем, наперегонки стараясь первыми ворваться во вражеские ряды, и преимущество внезапности было на их стороне.

И все же Иэн Кэмпбелл не мог поверить, как быстро дрогнул враг. Когда он приблизился к батарее и смог лучше разглядеть ее сквозь темный туман, его на миг охватила тревога, ибо мятежников, казалось, были сотни, их было гораздо больше, чем его рота, и он подумал, что за нелепое место, чтобы встретить свою смерть. Большинство мятежников находилось на самой батарее, где было не протолкнуться. Лишь человек двадцать работали над укреплениями, и было очевидно, что они не выставили часовых, а если даже и выслали дозор, то дозорные спали. Изумленные лица повернулись, чтобы уставиться на вопящих горцев. Слишком много лиц, подумал Кэмпбелл. В церкви появится мраморная доска с его именем, датой этого дня и благородной эпитафией, но тут видение исчезло, потому что враг уже бежал.

— Убивать! — услышал он собственный крик. — Убивать!

И этот крик заставил еще больше врагов броситься наутек на запад. Они побросали кирки и лопаты, перелезли через обращенный на запад вал и побежали. Немногие, очень немногие, стреляли в приближающихся горцев, но большинство забыло, что у них есть мушкеты, и просто покинуло батарею, чтобы бежать к высотам.

Одна группа, в темных мундирах с белой перевязью, не побежала. Они попытались выстроиться в линию, вскинули мушкеты и дали беспорядочный залп по людям Кэмпбелла, как раз когда горцы перепрыгивали через свежевырытую канаву. Иэн Кэмпбелл почувствовал, как ветер от пули хлестнул его по щеке, а затем он взмахнул тяжелым клинком, отбивая дымящийся мушкет, и тут же коротким и быстрым выпадом нанес удар снизу. Сталь пронзила сукно, кожу, плоть и мышцы, и вот уже его Кэмпбеллы были повсюду, крича от ненависти и нанося удары штыками, и превосходимый числом враг дрогнул.

— Дайте по ним залп! — крикнул Кэмпбелл. Он провернул клинок в животе врага и ударил его левым кулаком в лицо. Капрал Кэмпбелл добавил удар штыком, и мятежник рухнул. Капитан Кэмпбелл выбил мушкет из рук врага и выдернул свой клинок из цепкой плоти. Вспышки мушкетов бросали внезапный резкий свет на кровь, хаос и ярость Кэмпбеллов.

Одинокий американский офицер пытался собрать своих людей. Он рубанул шпагой по Кэмпбеллу, но сын лэрда учился фехтованию в Академии майора Тига на эдинбургской Грассмаркет и без труда парировал удар, развернулся, повернул кисть и вонзил клинок в грудь американского офицера. Он почувствовал, как шпага царапнула по ребру, скривился и нажал сильнее. Человек захрипел, ахнул, изверг кровь и упал.

— Дайте по ним залп! — снова крикнул Кэмпбелл. Ему почти не пришлось думать, чтобы одолеть офицера мятежников, все произошло инстинктивно. Он выдернул шпагу и увидел, как американский сержант в зеленом мундире пошатнулся и упал. Сержант не был ранен, но горец ударил его по голове прикладом мушкета, и он был оглушен.

— Забрать его мушкет! — резко крикнул Кэмпбелл. — Не убивать! Просто взять в плен!

— А вдруг он Макдональд, — произнес рядовой Кэмпбелл, готовый вонзить штык в живот сержанта.

— Взять его в плен! — рявкнул Кэмпбелл. Он обернулся и посмотрел в сторону высот, где рассвет уже освещал склон, но туман скрывал бегущих мятежников. Шотландские мушкеты выдыхали дым, пронзали туман огнем и посылали пули вверх по склону, туда, где отступали американцы. — Сержант Маккеллан! — крикнул Кэмпбелл. — Выставите дозор! Живее!

— Вы уверены, что этот ублюдок не Макдональд? — спросил рядовой, стоявший над оглушенным сержантом мятежников.

— Его зовут Сайкс, — произнес чей-то голос, и Кэмпбелл обернулся, увидев, что это сказал раненый офицер мятежников. Мужчина приподнялся на локте. Его лицо, очень бледное в слабом свете зари, было испачкано кровью, хлынувшей изо рта. Он посмотрел на сержанта в зеленом мундире. — Его зовут не Макдональд, — сумел выговорить он, — его зовут Сайкс.

Кэмпбелл был впечатлен тем, что молодой офицер, несмотря на рану в груди, пытался спасти жизнь своего сержанта. Сержант теперь сидел под охраной Джейми Кэмпбелла, младшего сына кузнеца из Баллахулиша. Раненый офицер сплюнул еще порцию крови.

— Его зовут Сайкс, — повторил он, — а они были пьяны.

Кэмпбелл присел рядом с раненым офицером.

— Кто был пьян? — спросил он.

— Они нашли бочки с ромом, — сказал мужчина, — и я не смог их остановить. Ополченцы.

Горцы все еще стреляли в туман, подгоняя отступление мятежников, которые теперь исчезли в тумане, неумолимо расползавшемся по длинному склону.

— Я говорил Маккобу, — сказал раненый офицер, — но он ответил, что они заслужили этот ром.

— Отдыхайте, — сказал Кэмпбелл мужчине.

В задней части батареи стояли две огромные бочки, и они, очевидно, были полны флотского рома, и мятежники, празднуя свою победу, определённо переусердствовали. Кэмпбелл подобрал брошенный кем-то ранец и подложил его под голову раненого офицера.

— Отдыхайте, — повторил он. — Как вас зовут?

— Лейтенант Деннис.

Кровь на мундире Денниса казалась черной, и Кэмпбелл даже не понял бы, что это кровь, если бы она не поблескивала в слабом свете.

— Вы морпех?

— Да, — Деннис задохнулся на этом слове, и кровь выступила у него на губах и потекла по щеке. Его дыхание было хриплым. — Мы сменили часовых, — сказал он и застонал от внезапной боли.

Он хотел объяснить, что поражение — не его вина, что его морпехи выполнили свой долг, но дозор ополченцев, сменивший его часовых, подвел.

— Не говорите, — сказал Кэмпбелл. Он увидел неподалеку упавшую шпагу и вложил клинок в ножны Денниса. Пленным офицерам разрешалось оставлять при себе шпаги, и Кэмпбелл счел, что лейтенант Деннис заслужил это в награду за свою храбрость. Он похлопал Денниса по мокрому от крови плечу и встал. Робби Кэмпбелл, капрал и почти такой же дурак, как его отец, пьяница-гуртовщик, нашел барабан, на котором был нарисован орел и написано слово «Свобода», и теперь колотил по нему кулаками и скакал, как и подобает дураку.

— Прекрати этот шум, Робби Кэмпбелл! — крикнул Кэмпбелл и был вознагражден тишиной. Труп мальчика-барабанщика лежал рядом со свежевырытой могилой. — Джейми Кэмпбелл! Вы с братом сделаете носилки. Два мушкета, две куртки! — Самый быстрый способ соорудить носилки — это продеть в рукава двух курток пару мушкетов. — Отнесите лейтенанта Денниса в госпиталь.

— Мы убили Макдональда, сэр?

— Макдональд сбежал, — пренебрежительно бросил Кэмпбелл. — А чего еще ждать от Макдональда?

— Вот же ублюдки! — сердито произнес рядовой, и Кэмпбелл обернулся, увидев окровавленные головы трупов королевских морпехов, с которых были срезаны и сорваны скальпы.

— Проклятые язычники, дикари, треклятые ублюдки, — прорычал солдат.

— Отведите лейтенанта Денниса к хирургам, — приказал Кэмпбелл, — а пленного доставьте в форт.

Он нашел в углу батареи тряпку и вытер длинный клинок своего палаша. Уже почти совсем рассвело. Начался дождь, сильный дождь, который хлестал по обломкам батареи и разбавлял кровь.

Батарея «Полумесяц» снова была в руках британцев, а на высоте Дайс-Хэд генерал Пелег Уодсворт впал в отчаяние.

* * *

— Но они же патриоты! — сетовал генерал Ловелл. — Они должны сражаться за свою свободу!

— Они всего лишь фермеры, — устало сказал Уодсворт, — плотники и рабочие. Это те, кто не пошел добровольцем в Континентальную армию, а половина из них вообще не хотела воевать. Их насильно согнали вербовочные команды.

— Ополчение Массачусетса… — обиженным тоном произнес Ловелл.

Он стоял под навесом из паруса, натянутого между двумя деревьями, который выполнял функции его штабного шатра. Дождь барабанил по холсту и шипел в костре прямо перед шатром.

— Это уже не то ополчение, что сражалось при Лексингтоне, — сказал Уодсворт, — или штурмовало Бридс-Хилл. Те люди влились в Континентальную армию, — «или лежат в могиле», подумал он, — а нам достались остатки.

— Прошлой ночью дезертировало еще восемнадцать человек, — удрученно произнес Ловелл.

Он выставил пикет на перешейке, но этот пост мало что мог поделать с людьми, ускользающими под покровом темноты. Некоторые, полагал он, перебегали к британцам, но большинство уходило на север, в дикие леса, в надежде найти дорогу домой. Тех, кого ловили, сажали на «коня». Это было жестокое наказание, при котором человека усаживали верхом на узкую балку, привязав к ногам мушкеты. Но наказание, очевидно, все равно казалось недостаточно суровым, потому что ополченцы все равно убегали.

— Мне стыдно за них, — сказал Ловелл.

— У нас все еще достаточно людей для штурма форта, — сказал Уодсворт, сам не веря в свои слова.

Но Ловелл его не слушал.

— Что же нам делать? — беспомощно спросил он.

Уодсворту хотелось дать ему пинка. Возглавь нас, думал он, прими командование, но, по совести говоря, а Пелег Уодсворт был человеком честным с самим собой, он и сам не проявлял особых командирских талантов. Он вздохнул. Утренний туман рассеялся, и стало видно, что британцы покинули отбитую батарею «Полумесяц», оставив земляное укрепление пустым, и в этом было что-то оскорбительное. Словно они говорили, что могут отбить батарею, когда им вздумается, хотя Ловелл не выказывал желания принять вызов.

— Мы не можем удержать батарею, — с отчаянием произнес генерал.

— Конечно, можем, сэр, — настаивал Уодсворт.

— Вы же видели, что там случилось! Они побежали! Негодяи побежали! Вы хотите, чтобы я с такими людьми атаковал форт?

— Думаю, мы должны это сделать, сэр, — сказал Уодсворт, но Ловелл ничего не ответил.

Дождь полил сильнее, заставляя Уодсворта повысить голос.

— И, сэр, — продолжил он, — по крайней мере, мы избавились от вражеской батареи. Коммодор мог бы войти в гавань.

— Мог бы, — произнес Ловелл таким тоном, будто скорее свиньи взлетят и закружат над высотами Маджабигвадуса, распевая аллилуйю. — Но я боюсь… — начал он и умолк.

— Боитесь, сэр?

— Нам нужны дисциплинированные войска, Уодсворт. Нам нужны люди генерала Вашингтона.

Слава Богу, подумал Уодсворт, но ничем не выдал своих чувств. Он знал, как тяжело Ловеллу далось это признание. Ловелл хотел, чтобы слава этой экспедиции озарила Массачусетс, но теперь генералу придется разделить ее с другими мятежными штатами, призвав войска из Континентальной армии. В той армии были настоящие солдаты, дисциплинированные, обученные.

— Одного полка будет достаточно, — сказал Ловелл.

— Позвольте мне передать просьбу в Бостон, — предложил преподобный Джонатан Мюррей.

— Вы возьметесь? — с готовностью спросил Ловелл. Ему уже порядком надоела благочестивая самоуверенность преподобного Мюррея. Бог, может, и желал американцам победы, но даже Всевышний до сих пор не смог сдвинуть корабли коммодора за Дайс-Хед. Священник не был военным, но обладал даром убеждения, и Бостон наверняка прислушается к его мольбам. — Что вы им скажете?

— Что враг слишком силен, — сказал Мюррей, — и что наши люди, хоть и полны рвения и проникнуты любовью к свободе, все же не имеют той дисциплины, что нужна, дабы обрушить стены Иерихона.

— И попросите у них мортиры, — добавил Уодсворт.

— Мортиры? — переспросил Ловелл.

— Труб у нас нет, — сказал Уодсворт, — но мы можем обрушить им на головы огонь и серу.

— Да, необходимы мортиры, — согласился Ловелл.

Для осадной работы мортира была еще смертоноснее гаубицы, которая у Ловелла была всего одна. Мортиры будут посылать свои снаряды высоко в небо, так что они будут падать в форт отвесно, и чем выше будут становиться стены форта, тем лучше они будут удерживать взрывы внутри, сея смерть среди красномундирников.

— Я напишу письмо, — тяжело произнес Ловелл.

Потому что мятежникам требовалось подкрепление.

* * *

На следующий день Пелег Уодсворт привязал большой кусок белой ткани к длинной палке и пошел в сторону вражеского форта. Орудия полковника Ревира уже умолкли, а вскоре затихли и британские пушки.

Уодсворт пошел один. Он просил Джеймса Флетчера пойти с ним, но Флетчер отказался.

— Они меня знают, сэр.

— И некоторые из них тебе симпатичны?

— Да, сэр.

— Тогда оставайся здесь, — сказал Уодсворт.

И вот он шел по пологому склону хребта, между развороченными пнями, и увидел, как два офицера в красных мундирах вышли из форта и направились к нему. Он подумал, что они не захотят подпускать его слишком близко, чтобы он не разглядел состояние стен форта, но, очевидно, ошибся, потому что оба ждали его за засекой. Казалось, им было все равно, хорошо ли он рассмотрит валы. Эти валы находились под постоянным обстрелом орудий Ревира, но на взгляд Уодсворта выглядели на удивление неповрежденными. Может, поэтому британские офицеры и не возражали, чтобы он их видел. Они издевались над ним.

Утром снова шел дождь. К этому времени он уже прекратился, но ветер был влажным, а тучи все еще висели низко и грозно. Сырая погода промочила до нитки людей, стоявших лагерем на высотах, размочила хранящиеся патроны и усугубила страдания ополченцев. Некоторые зашипели в сторону Ловелла, когда генерал провожал Уодсворта до кромки леса, но Ловелл сделал вид, что не слышит.

Засека была побита пушечным огнем, и найти проход в спутанных ветвях оказалось нетрудно. Уодсворту было неловко держать флаг перемирия над головой, и, приближаясь к двум вражеским офицерам, он опустил его. Один из них, тот, что пониже, был седовлас, его волосы виднелись из-под треуголки. Он опирался на палку и улыбнулся, когда Уодсворт подошел.

— Доброе утро, — радушно крикнул он.

— Доброе утро, — ответил Уодсворт.

— Хотя утро-то не очень доброе, не так ли? — сказал мужчина. Его правая рука была в неестественном положении. — Холодное и мокрое утро. Промозглое! Я бригадный генерал Маклин. А вы?

— Бригадный генерал Уодсворт, — произнес Уодсворт и почувствовал себя сущим самозванцем, называя этот чин.

— Позвольте представить вам лейтенанта Мура, генерал, — сказал Маклин, указывая на красивого молодого человека, сопровождавшего его.

— Сэр, — Мур приветствовал Уодсворта, коротко встав по стойке смирно и склонив голову.

— Лейтенант, — Уодсворт отметил вежливость.

— Лейтенант Мур настоял на том, чтобы составить мне компанию, на случай если вы замыслите меня убить, — сказал Маклин.

— Под флагом перемирия? — сурово спросил Уодсворт.

— Простите, генерал, — сказал Маклин, — я шучу. Я бы не счел вас способным на такое вероломство. Могу я спросить, что привело вас к нам?

— Был один молодой человек, — сказал Уодсворт, — офицер-морпех по фамилии Деннис. Я связан с его семьей, — он сделал паузу, — я обучал его грамоте. Полагаю, он ваш пленник?

— Полагаю, что так, — мягко ответил Маклин.

— И я слышал, вчера он был ранен. Я надеялся… — Уодсворт замолчал, потому что чуть было не назвал Маклина «сэр», но вовремя сдержал этот глупый порыв, — я надеялся, вы могли бы заверить меня относительно его состояния.

— Конечно, — сказал Маклин и повернулся к Муру. — Лейтенант, будьте так любезны, сбегайте в госпиталь, хорошо?

Мур ушел, а Маклин указал на два пня.

— Можем расположиться поудобнее, пока ждем, — сказал он. — Надеюсь, вы простите, что я не приглашаю вас в форт?

— Я на такое и не рассчитывал, — ответил Уодсворт.

— Тогда прошу, садитесь, — сказал Маклин и сел сам. — Расскажите мне о юном Деннисе.

Уодсворт присел на соседний пень. Сначала он говорил неловко, просто упомянув, что знал семью Деннисов, но его голос потеплел, когда он заговорил о веселом и честном нраве Уильяма Денниса.

— Он всегда был славным мальчиком, — сказал Уодсворт, — и когда вырос, стал славным мужчиной. Хороший молодой человек, — он сделал ударение на слове «хороший», — и надеется стать юристом, когда все это закончится.

— Я слышал, что бывают и честные юристы, — с улыбкой произнес Маклин.

— Он будет честным юристом, — твердо сказал Уодсворт.

— Значит, он сослужит миру добрую службу, — сказал Маклин. — А вы, генерал? Смею предположить, вы были учителем?

— Да.

— Тогда и вы сослужили миру добрую службу, — сказал Маклин. — Что до меня… я пошел в солдаты сорок лет назад, и вот, двадцать сражений спустя, я всё ещё в строю.

— Не служите добру в этом мире? — не удержался от вопроса Уодсворт.

Маклин не обиделся.

— Некоторое время я командовал войсками у короля Португалии, — сказал он, улыбаясь, — и каждый год на День всех святых там устраивали большое шествие. Оно было великолепно! Верблюды и лошади! Ну, верблюда, признаться, было всего два, бедные паршивые твари, — он сделал паузу, вспоминая, — и вот всякий раз после шествия на площади, которую король должен был пересечь, чтобы попасть в собор, всегда оставалось дерьмо, так что власти отряжали группу мужчин и женщин, чтобы они всё убрали метлами и лопатами. Эти люди выметали с площади всё это дерьмо, оставшееся после верблюдов и лошадей. В этом и есть работа солдата, генерал, — убирать дерьмо за политиками.

— Этим вы здесь и занимаетесь?

— Разумеется, — ответил Маклин. Он достал из кармана мундира глиняную трубку и зажал ее в зубах. Искалеченной правой рукой он неловко держал огниво и чиркнул по нему левой. Вспыхнула ветошь, Маклин раскурил трубку, а затем захлопнул коробочку, гася пламя. — Ваши люди, — сказал он, когда трубка раскурилась, — разошлись во взглядах с моими людьми, и мы с вами, генерал, вполне могли бы договориться между собой, но наши господа прийти к согласию не сумели, и теперь нам с вами предстоит решать их споры иным путем.

— Нет, — сказал Уодсворт. — По-моему, генерал, вы и есть тот верблюд, а не уборщик.

Маклин рассмеялся.

— Паршивый-то уж точно, видит Бог. Нет, генерал, не я навалил эту кучу, но я верен своему королю, а это его земля, и он желает, чтобы я ее для него сберег.

— Король мог бы и сам ее сберечь, — сказал Уодсворт, — если бы избрал любое правление, кроме тирании.

— О, ну конечно, он такой тиран! — все так же насмешливо произнес Маклин. — Ваши предводители люди состоятельные, я полагаю? Землевладельцы, не так ли? И купцы? И юристы? Это мятеж, возглавляемый богачами. Не находите странным, как такие люди умудрились добиться такого процветания при тирании?

— Свобода — это не свобода процветать, — сказал Уодсворт, — а право делать выбор, который влияет на нашу собственную судьбу.

— Но разве тирания позволила бы вам процветать?

— Вы ограничили нашу торговлю и обложили нас налогами без нашего согласия, — сказал Уодсворт, жалея, что его голос звучит так поучительно.

— А! Так наша тирания в том, что мы не позволяем вам стать еще богаче?

— Не все из нас богачи, — горячо возразил Уодсворт, — и, как вам прекрасно известно, генерал, тирания — это отрицание свободы.

— И сколько рабов вы держите? — спросил Маклин.

Уодсворт хотел было ответить, что это дешевый укол, но вопрос его уязвил.

— Ни одного, — сухо ответил он. — В Массачусетсе не принято держать негров.

Ему стало крайне не по себе. Он понимал, что спорил неубедительно, но враг застал его врасплох. Он ожидал увидеть напыщенного, надменного британского офицера, а вместо этого встретил учтивого человека, который годился ему в отцы и, казалось, чувствовал себя совершенно непринужденно в этой неестественной обстановке.

— Что ж, вот мы и сидим, — весело произнес Маклин, — тиран и его угнетенная жертва, беседуем. — Он указал чубуком в сторону форта, куда ушел Джон Мур по пути в госпиталь. — Юный Мур изучает историю. Он тоже славный молодой человек. Он любит историю, и вот он здесь, и мы с вами тоже оба здесь, пишем её новую главу. Иногда мне хочется заглянуть в будущее и прочесть ту главу, которую мы с вами напишем.

— Она может вам не понравиться, — сказал Уодсворт.

— Полагаю, одному из нас она точно не понравится, — ответил Маклин.

Разговор зашел в тупик. Маклин затянулся трубкой, а Уодсворт уставился на близкие валы. Он видел вбитые в ров деревянные колья, а над ними — стену из земли и бревен, теперь уже выше человеческого роста. Перепрыгнуть через валы было невозможно, на стену пришлось бы карабкаться и сражаться за нее. Это будет тяжелая и кровавая работа, и он сомневался, справятся ли с ней даже войска Континентальной армии. Они бы справились, будь в стене пролом, и Уодсворт поискал взглядом признаки того, что орудия полковника Ревира возымели хоть какой-то эффект, но, кроме искореженной крыши склада внутри форта, следов канонады было мало. Были места, где стена была побита ядрами, но все они были отремонтированы. Мортиры, подумал он, мортиры. Нам нужно превратить внутреннюю часть форта в котел с визжащим металлом и испепеляющим пламенем. Куртина между выступающими угловыми бастионами была усеяна красномундирниками, которые с любопытством разглядывали Уодсворта, заинтригованные близостью мятежника. Уодсворт попытался сосчитать солдат, но их было слишком много.

— Я держу бо́льшую часть своих людей в укрытии, — сказал Маклин.

Уодсворт почувствовал себя виноватым, что было нелепо, ведь в его обязанности входило изучение противника. Генерал Ловелл и согласился-то на этот запрос о судьбе лейтенанта Денниса лишь потому, что он давал Уодсворту возможность осмотреть вражеские укрепления.

— Мы тоже держим бо́льшую часть наших в укрытии, — ответил Уодсворт.

— И это разумно с вашей стороны, — сказал Маклин. — Судя по вашему мундиру, вы служили в армии мистера Вашингтона?

— Да, я был адъютантом генерала, — ответил Уодсворт. Его оскорбила британская привычка называть Джорджа Вашингтона «мистером».

— Грозный человек, — сказал Маклин. — Сожалею, что юный Мур так задерживается.

Уодсворт ничего не ответил, и шотландец криво усмехнулся.

— Вы ведь его едва не убили.

— Лейтенанта Мура?

— Он вознамерился в одиночку выиграть войну, что, я полагаю, для молодого офицера простительный недостаток, но я безмерно благодарен, что он выжил. Он подаёт большие надежды.

— Как солдат?

— Как человек и как солдат. Подобно вашему лейтенанту Деннису, он хороший молодой человек. Будь у меня сын, генерал, я бы хотел, чтобы он был похож на Мура. У вас есть дети?

— Два сына и дочь, и еще один ребенок скоро появится.

Маклин услышал теплоту в голосе Уодсворта.

— Вы счастливый человек, генерал.

— Я тоже так думаю.

Маклин затянулся трубкой, затем выпустил струю дыма во влажный воздух.

— Если вы позволите врагу помолиться за вас, генерал, то позвольте мне помолиться о вашем воссоединении с семьей.

— Благодарю вас.

— Разумеется, — невозмутимо добавил Маклин, — вы могли бы ускорить это воссоединение, отступив прямо сейчас.

— Но у нас приказ сначала захватить вас в плен, — с некоторой долей веселья в голосе ответил Уодсворт.

— Об этом я молиться не стану, — сказал Маклин.

— Думаю, нам, пожалуй, следовало предпринять попытку неделю назад, — с сожалением произнес Уодсворт и тут же пожалел о сказанном.

Маклин ничего не ответил, лишь склонил голову, и этот едва заметный жест можно было истолковать как согласие.

— Но мы предпримем ее снова, — закончил Уодсворт.

— Вы должны исполнить свой долг, генерал, разумеется, должны, — сказал Маклин, а затем обернулся, потому что Уодсворт посмотрел в сторону юго-западного угла форта. Там появился Джон Мур и теперь шел к ним, держа в руке шпагу в ножнах. Лейтенант взглянул на Уодсворта, затем наклонился и прошептал что-то на ухо Маклину, и генерал поморщился и на мгновение закрыл глаза.

— Мне очень жаль, генерал Уодсворт, — сказал он, — но лейтенант Деннис скончался сегодня утром. Можете быть уверены, он получил лучшее лечение, какое мы только могли предложить, но, увы, наши старания оказались тщетны. — Маклин встал.

Уодсворт тоже встал. Он посмотрел на серьезное лицо Маклина, и тут, к своему стыду, почувствовал, как по щекам покатились слезы. Он резко отвернулся.

— Здесь нечего стыдиться, — сказал Маклин.

— Он был славным человеком, — произнес Уодсворт, и он знал, что плачет не из-за смерти Денниса, а из-за бессмысленных потерь и общей нерешительности всей этой кампании. Он шмыгнул носом, взял себя в руки и снова повернулся к Маклину. — Пожалуйста, поблагодарите вашего доктора за все его попытки спасти жизнь лейтенанта Денниса.

— Непременно, — сказал Маклин, — и будьте уверены, мы предадим лейтенанта Денниса земле по-христиански.

— Похороните его в мундире, пожалуйста.

— Разумеется, мы так и сделаем, — пообещал Маклин. Он взял у Мура шпагу в ножнах. — Полагаю, вы принесли ее, потому что она принадлежала лейтенанту? — спросил он Мура.

— Да, сэр.

Маклин протянул шпагу Уодсворту.

— Вы, возможно, пожелаете вернуть ее его семье, генерал, и можете передать им от его врага, что их сын геройски погиб в бою. Они могут им гордиться.

— Непременно, — сказал Уодсворт и взял шпагу. — Благодарю, что не отказали в моей просьбе, — обратился он к Маклину.

— Признаться, бо́льшая часть нашего разговора доставила мне удовольствие, — сказал Маклин и указал рукой на засеку, словно хозяин, провожающий почетного гостя к парадной двери. — Мне искренне жаль вашего лейтенанта Денниса, — произнес он, шагая на запад рядом с куда более высоким американцем. — Может быть, однажды, генерал, мы с вами сможем в мирное время посидеть и поговорить обо всем этом.

— Я бы хотел.

— И я был бы рад, — сказал Маклин, останавливаясь у самой засеки. Он лукаво улыбнулся. — И пожалуйста, передайте мой привет юному Джеймсу Флетчеру.

— Флетчеру, — произнес Уодсворт, словно впервые слышал это имя.

— У нас есть подзорные трубы, генерал, — с усмешкой сказал Маклин. — Мне жаль, что он выбрал не нашу сторону. Правда, очень жаль, но передайте ему, что его сестра в добром здравии и что тираны выдают ей и ее матери паек. — Он протянул руку. — Мы не возобновим нашу канонаду, пока вы не скроетесь в лесу.

Уодсворт помедлил, затем пожал протянутую руку.

— Благодарю вас, генерал, — сказал он, а затем начал долгий, одинокий путь обратно, по гребню хребта.

Маклин остался у засеки, наблюдая за одинокой фигурой Уодсворта.

— А он, я думаю, славный человек, — сказал он, когда американец отошел достаточно далеко, чтобы не слышать.

— Он мятежник, — неодобрительно произнес Мур.

— А родись мы с тобой здесь, — сказал Маклин, — то, весьма вероятно, тоже стали бы мятежниками.

— Сэр! — в голосе Джона Мура прозвучал шок.

Маклин рассмеялся.

— Но мы с тобой родились за морем, да и не так уж много лет прошло с тех пор, как у нас в Шотландии были свои мятежники. А он мне и вправду понравился. — Он все еще смотрел на Уодсворта. — Он из тех, кто носит свою честность напоказ, как медаль, но, к счастью для нас с тобой, он не солдат. Он школьный учитель, так что нам повезло с врагами. А теперь давай вернемся внутрь, пока они снова не начали по нам палить.

* * *

В сумерках того же дня лейтенанта Денниса похоронили в его зеленом мундире. Четверо горцев дали залп в гаснущий свет, а затем в землю вбили деревянный крест. Имя «Деннис» нацарапали на кресте углем, но два дня спустя какой-то капрал забрал крест на растопку.

А осада продолжалась.

* * *

Трое красномундирников выскользнули из палаточного лагеря в середине того дня, когда вражеский офицер приходил к форту под флагом перемирия. Они понятия не имели, зачем приходил мятежник, да им и было все равно. Их волновали часовые, расставленные, чтобы мешать солдатам ускользать из лагеря в лес, но этот пикет было довольно легко обойти, и трое солдат исчезли среди деревьев, а затем повернули на запад, в сторону врага.

Двое были братьями по фамилии Кэмпбелл, третий — Маккензи. Все трое были одеты в темные килты Аргайла и несли мушкеты. Слева от них палили пушки. Это были спорадические, внезапные, отрывистые звуки, ставшие частью их повседневной жизни.

— Туда, вниз, — сказал Джейми Кэмпбелл, указывая путь, и все трое последовали по едва заметной тропе, которая вела под гору через лес. Все трое возбужденно ухмылялись. День был серый, и с юго-запада накрапывал легкий дождь.

Тропа вела к болотистому перешейку, соединявшему полуостров Маджабигвадус с материком. Джейми, старший из братьев и признанный лидер троицы, не хотел добираться до перешейка, а надеялся пройти по лесистому склону чуть выше болота. Мятежники патрулировали эту местность. Он их там видел. Иногда рота капитана Каффре отправлялась туда же и устраивала засаду на патруль мятежников или дразнила американцев музыкой флейт и насмешками. Однако в этот день лес над болотом казался пустым. Троица присела в кустах и уставилась на запад, в сторону вражеских позиций. Справа от них деревья редели, а впереди была небольшая поляна, на которой бил родник.

— Ни чертовой души, — проворчал Маккензи.

— Они сюда приходят, — сказал Джейми. Ему было девятнадцать, у него были темные глаза, черные волосы и настороженное лицо охотника. — Следи за склоном, — сказал он брату, — не хватало еще, чтобы нас нашел треклятый Каффре.

Они ждали. Птицы, уже привыкшие к пушечной пальбе, как и солдаты, громко чирикали на деревьях. Маленький зверек со странными полосками промелькнул через поляну. Джейми Кэмпбелл погладил приклад своего мушкета. Он любил свой мушкет. Он обрабатывал приклад маслом и ваксой, так что дерево было гладким, как шелк, и ласка темных изгибов оружия напомнила ему о вдове сержанта в Галифаксе. Он улыбнулся.

— Там! — прошипел его брат Робби.

На дальнем краю поляны появились четверо мятежников. Они были в тусклых коричневых куртках, штанах и шляпах, увешанные ремнями, подсумками и штыками в ножнах. Трое несли по два ведра каждый, четвертый держал в руках мушкет. Они поплелись к роднику и, наклонившись, принялись наполнять ведра.

— Огонь! — скомандовал Джейми, и три мушкета громко полыхнули.

Одного из мужчин у родника отбросило в сторону, его кровь мелькнула красной вспышкой под серым дождем. Четвертый мятежник выстрелил в ответ в дым среди деревьев, но Маккензи и братья Кэмпбелл уже бежали прочь, с улюлюканьем и смехом.

Это была забава. Генерал запретил ее и грозил страшной карой любому, кто покинет позиции, чтобы без разрешения пострелять по врагу, но молодые шотландцы любили риск. Если мятежники не идут к ним, они сами придут к мятежникам, чего бы там ни хотел генерал. Теперь им оставалось лишь благополучно вернуться в палатки, не попавшись на глаза.

А завтра повторить всё заново.

* * *

Сэмюэл Адамс прибыл в штаб генерал-майора Горацио Гейтса в Провиденсе, Род-Айленд, ближе к вечеру. Надвигались тяжелые грозовые тучи, и на западе уже ворчал гром. Было жарко и влажно, и Адамса провели в небольшую гостиную, где, несмотря на открытые окна, едва ощущаемый ветерок не приносил облегчения. Он вытер лицо большим платком в горошек.

— Желаете чаю, сэр? — спросил бледный лейтенант в мундире Континентальной армии.

— Я буду эль, — твердо сказал Сэмюэл Адамс.

— Эль, сэр?

— Эль, — еще тверже повторил Сэмюэл Адамс.

— Генерал Гейтс вскоре выйдет к вам, сэр, — отстраненно и, как заподозрил Адамс, не совсем правдиво произнес лейтенант, а затем исчез в недрах дома.

Принесли эль. Он был кисловат, но пить было можно. Гром зазвучал громче, хотя дождь не начинался и ветер по-прежнему не ощущался через открытые окна. Адамс подумал, не принимает ли он за гром грохот осадных орудий, бьющих по британцам в Ньюпорте, но все донесения гласили, что попытки выбить тот гарнизон оказались безнадежными, и мгновение спустя далекая вспышка молнии подтвердила, что это действительно был гром. Где-то завыла собака, и раздался сердитый женский голос. Сэмюэл Адамс закрыл глаза и вскоре сам не заметил, как задремал.

Его разбудил стук подбитых гвоздями сапог по деревянному полу в коридоре. Он выпрямился как раз в тот момент, когда в гостиную вошел генерал-майор Горацио Гейтс.

— Вы прискакали из самого Бостона, мистер Адамс? — громогласно поприветствовал его генерал.

— Именно так.

Несмотря на жару, Гейтс был в шинели, которую теперь швырнул лейтенанту.

— Чаю, — сказал он, — чаю, чаю, чаю.

— Слушаюсь, ваша честь, — ответил лейтенант.

— И чаю для мистера Адамса!

— Я буду эль! — крикнул Адамс вдогонку, но лейтенант уже ушел.

Гейтс отстегнул шпагу в ножнах, которую носил поверх мундира Континентальной армии, и швырнул ее на стол, заваленный бумагами.

— Как обстоят дела у вас в Бостоне, Адамс?

— Творим Господне дело, — мягко произнес Адамс, хотя Гейтс совершенно не уловил иронии.

Генерал был высоким мужчиной, на несколько лет моложе Сэмюэла Адамса, который после долгой поездки по Бостонской почтовой дороге ощущал на себе каждый из своих прожитых пятидесяти семи лет. Гейтс свирепо уставился на бумаги под шпагой. Он, подумал Адамс, был из тех офицеров, что любят свирепо смотреть. У него были тяжелые челюсти, а напудренный парик был чуть маловат и не скрывал седины. Из-под парика стекали струйки пота.

— А как ваши дела на этом прекрасном острове? — спросил Адамс.

— Острове? — спросил Гейтс, с подозрением глядя на своего гостя. — А, Род-Айленд. Чертовски глупое название. Во всем виноваты французы, Адамс, французы. Если бы треклятые французы сдержали слово, мы бы уже выбили врага из Ньюпорта. Но французы, черт бы их побрал, не хотят приводить свои корабли. Любители сотрясать попусту воздух, все до единого, будь они прокляты.

— И все же они наши доблестные союзники.

— Как и треклятые испанцы, — пренебрежительно бросил Гейтс.

— Как и треклятые испанцы, — согласился Адамс.

— Пустомели и паписты, — сказал Гейтс, — что это за союзники, а?

Он сел напротив Адамса, раскинув длинные ноги в сапогах на выцветшем ковре. На подошвах его сапог налипли грязь и конский навоз. Он сложил пальцы домиком и уставился на гостя.

— Что привело вас в Провиденс? — спросил он. — Нет, пока не говорите. Подавайте на стол.

Последние слова были обращены уже к бледному лейтенанту, который поставил на стол поднос и затем в неловкой тишине налил две чашки чая.

— Можете идти, — сказал Гейтс несчастному лейтенанту. — Человек не может жить без чая, — заявил он Адамсу.

— Благословение Британской империи? — лукаво предположил Адамс.

— Гром, — сказал Гейтс, отметив раскат, прозвучавший громко и близко, — но сюда он не дойдет. Всё затихнет к ночи.

Он шумно отхлебнул чаю.

— Что слышно из Филадельфии?

— Немногое из того, что нельзя прочесть в газетах.

— Мы копаемся, — сказал Гейтс, — копаемся, мнемся и канителимся. Нам нужно куда больше энергии, Адамс.

— Уверен, ваша честь правы, — сказал Адамс, переняв обращение к генералу у лейтенанта.

Гейтса прозвали «Бабулей», хотя Адамс считал это прозвище слишком мягким для человека столь обидчивого и трепетно относящегося к своему достоинству. «Бабуля» родился и вырос в Англии и много лет прослужил в британской армии, прежде чем нехватка денег, медленное продвижение по службе и честолюбивая жена заставили его осесть в Вирджинии. Его несомненные способности администратора принесли ему высокий чин в Континентальной армии, но не было секретом, что Горацио Гейтс считал свой чин недостаточно высоким. Он открыто презирал генерала Вашингтона, полагая, что победа придет лишь тогда, когда генерал-майор Горацио Гейтс получит командование над армиями патриотов.

— И как бы ваша честь предложили нам вести кампанию? — спросил Адамс.

— Ну, уж точно не сидеть на своей жирной заднице, пялясь на врага в Нью-Йорке, — энергично заявил Гейтс, — черта с два!

Адамс сделал легкое движение руками, которое можно было истолковать как согласие. Когда он снова опустил руки на колени, то заметил легкую дрожь в пальцах. Она не проходила. Возраст, должно быть, подумал он и мысленно вздохнул.

— Конгресс должен прийти в себя, — заявил Гейтс.

— Конгресс, разумеется, внимательно прислушивается к настроениям в Массачусетсе, — сказал Адамс, подвешивая жирную морковку прямо перед жадным ртом Гейтса.

Генерал хотел, чтобы Массачусетс потребовал отставки Джорджа Вашингтона и назначения Горацио Гейтса командующим Континентальной армией.

— И вы со мной согласны? — спросил Гейтс.

— Как я могу не согласиться с человеком вашего военного опыта, генерал?

В этом ответе Гейтс услышал то, что хотел услышать. Он встал и налил себе еще чаю.

— Итак, штат Массачусетс просит моей помощи? — спросил он.

— А я еще даже не изложил своей цели, — с притворным восхищением сказал Адамс.

— Не так уж и трудно догадаться, не правда ли? Вы отправили своих мужеложцев в залив Пенобскот, а они не могут справиться с делом. — Он повернул к Адамсу презрительное лицо. — Сэм Сэвидж написал мне, что британцы сдались. Это же неправда, да?

— Увы, неправда, — со вздохом ответил Адамс. — Гарнизон, похоже, оказался более крепким орешком, чем мы предполагали.

— Маклин, верно? Компетентный генерал. Не блестящий, но компетентный. Желаете еще чаю?

— Этого вполне достаточно, и он восхитителен, — сказал Адамс, коснувшись пальцем нетронутой чашки.

— Вы послали своё ополчение. Сколько?

— Генерал Ловелл командует примерно тысячей человек.

— И чего он хочет?

— Помощи регулярных войск.

— Ага! Он хочет настоящих солдат, значит? — Гейтс выпил вторую чашку чая, налил третью и снова сел. — И кто за это платит?

— Штат Массачусетс, — ответил Адамс.

Бог свидетель, Массачусетс уже потратил целое состояние на экспедицию, но, похоже, предстояло потратить еще одно, и он молился, чтобы у бригадного генерала Маклина в его игрушечном форте был спрятан огромный сундук с сокровищами, иначе долг штата будет неподъемным.

— Провиант, транспорт, — настаивал Гейтс, — за все это надо платить!

— Разумеется.

— И как вы доставите мои войска к реке Пенобскот?

— В Бостоне есть суда, — сказал Адамс.

— Вам следовало обратиться ко мне ещё месяц назад, — сказал Гейтс.

— Воистину так.

— Но, полагаю, Массачусетс хотел присвоить всю славу себе, не так ли?

Адамс мягко склонил голову в знак согласия и попытался представить этого раздражительного, обидчивого, злопамятного англичанина во главе Континентальной армии, и возблагодарил судьбу за Джорджа Вашингтона.

— Лейтенант! — рявкнул Гейтс.

Бледный лейтенант появился в дверях.

— Ваша честь?

— Передайте моё почтение полковнику Джексону. Его люди выступают в Бостон на рассвете. С оружием, боеприпасами и дневным рационом. Полные приказы последуют сегодня вечером. Передайте полковнику, что он должен вести подробный, заметьте, подробный, список всех расходов. Идите.

Лейтенант ушел.

— Нечего канителиться, — сказал Гейтс Адамсу. — Генри Джексон — хороший солдат, и его полк не уступит ни одному из тех, что я видел. Они покончат с этим упрямством Маклина.

— Вы очень добры, генерал, — сказал Адамс.

— Вовсе не добр, а эффективен. Нам нужно выиграть войну! Нечего посылать пустомель и мужеложцев делать солдатскую работу. Вы окажете мне честь отобедать со мной?

Сэмюэл Адамс мысленно вздохнул при этой перспективе, но он понимал, что ради дела свободы приходится идти на жертвы.

— Это будет особая честь, ваша честь, — сказал он.

Потому что, наконец, полк обученных американских солдат отправлялся в залив Пенобскот.

Письмо бригадного генерала Ловелла коммодору Солтонстоллу, 5 августа 1779 года:

«Я зашел так далеко, как только мог, в рамках нынешнего плана и нахожу его неэффективным для цели вытеснения или уничтожения кораблей. Посему я должен просить ответа от вас, рискнете ли вы направить свои корабли вверх по реке, чтобы уничтожить их, или нет, дабы я мог действовать соответственно».

Из протокола Военного совета бригадного генерала Ловелла, Маджабигвадус, 11 августа 1779 года:

«Великий недостаток дисциплины и субординации, многие офицеры крайне нерадивы в исполнении своих обязанностей, солдаты питают отвращение к службе, а лес, в котором мы стоим лагерем, настолько густ, что при тревоге или в любой особой ситуации почти четверть армии уклоняется и скрывается».

Из журнала сержанта Лоуренса, Королевская артиллерия. Форт Георга, Маджабигвадус, 5 и 12 августа 1779 года:

«Генерал был весьма удивлен, увидев, как много людей покинуло сегодня форт, чтобы без разрешения пострелять по врагу. Он заверяет их, что всякий, кто вновь будет виновен в подобном, будет строжайше наказан за неповиновение приказам».

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Среда, 11 августа, началась с густого тумана и полного штиля. Мелкие волны устало плескались о берег гавани, где кричала одинокая чайка. Пелег Уодсворт, стоя на Дайс-Хед, не видел ни вражеского форта, ни их кораблей. Мир был окутан туманом. Пушки молчали, потому что белая пелена скрывала цели как от мятежников, так и от людей короля.

Полковник Сэмюэл Маккоб привел двести человек из ополчения округа Линкольн на луг прямо под Дайс-Хед. Это были те самые люди, что бежали с батареи «Полумесяц», и теперь они ждали генерала Ловелла, который решил отправить их обратно на батарею.

— Если вы упали с лошади, — спросил Ловелл Пелега Уодсворта накануне вечером, — что вы делаете?

— Забираетесь обратно в седло?

— Именно так, именно так, — заявил Ловелл.

Генерал, который всего пару дней назад был в отчаянии, очевидно, снова взобрался в собственное седло уверенности.

— Вы отряхиваетесь, — сказал Ловелл, — и снова карабкаетесь наверх! Нашим парням нужно показать, что они всё ещё могут победить врага.

Джеймс Флетчер ждал вместе с Пелегом Уодсвортом. Флетчеру предстояло провести людей Маккоба к кукурузному полю Джейкоба Дайса, что раскинулось в сотне шагов вверх по склону от покинутой батареи. Там ополченцы должны были спрятаться. Это была ловушка, придуманная Ловеллом, который был уверен, что Маклин не устоит перед приманкой. Уодсворт убеждал Ловелла атаковать форт в лоб, но генерал настоял, что людям Маккоба нужно поднять боевой дух.

— Им нужна победа, Уодсворт, — заявил Ловелл.

— Воистину так, сэр.

— В нынешнем положении, — с мрачной честностью признал Ловелл, — мы не готовы штурмовать форт, но если уверенность ополченцев вернется, если их патриотический пыл воспламенится, то я верю, что для них не будет ничего невозможного.

Пелег Уодсворт искренне надеялся, что так и будет. Из Бостона пришло письмо с предупреждением, что из гавани Нью-Йорка вышел флот британских военных кораблей, и, как предполагалось, хотя никто не мог сказать наверняка, флот направлялся в залив Пенобскот. Времени оставалось мало. Возможно, вражеский флот плыл в другое место, в Галифакс или, может, вниз по побережью к Каролинам, но Уодсворт опасался, что со дня на день увидит над дальними островами в заливе Пенобскот верхушки мачт. Некоторые уже призывали снять осаду, но Ловелл не желал и думать о провале. Вместо этого он хотел, чтобы его ополченцы одержали хотя бы маленькую победу, которая поднимет боевой дух и в итоге приведет к великому триумфу.

Так и была придумана эта засада. Маккобу надлежало отвести своих людей в укрытие на кукурузном поле, откуда он должен был выслать небольшой патруль, чтобы занять покинутую батарею. Эти люди должны были нести кирки и лопаты, чтобы казалось, будто они возводят новый вал, обращенный к британцам. Это должно было выглядеть как вызов, который, по уверению Ловелла, спровоцирует ответную реакцию из форта Георга. Маклин пошлет людей, чтобы прогнать небольшой патруль, и тогда ловушка захлопнется. Когда британцы атакуют солдат, укрепляющих вал, люди Маккоба появятся из кукурузного поля и ударят врагу во фланг.

— Вы дадите по ним залп, — напутствовал Ловелл Маккоба накануне вечером, — а затем погоните их штыками. Пули и штыки! Вот что сработает.

В рассветном тумане появился генерал Ловелл.

— Доброе утро, полковник! — весело крикнул генерал.

— Доброе утро, сэр, — ответил Маккоб.

— Доброе утро, доброе утро, доброе утро! — крикнул Ловелл собравшимся, которые по большей части его проигнорировали. Один или двое ответили на приветствие, но без особого энтузиазма.

— Ваши люди в добром расположении духа? — спросил генерал Маккоба.

— Готовы и рвутся в бой, сэр, — ответил Маккоб, хотя на самом деле его люди выглядели оборванными, угрюмыми и подавленными. Дни, проведенные в лесном лагере, сделали их грязными, а дождь сгноил кожу на ботинках, хотя оружие было достаточно чистым. Маккоб осмотрел оружие, подергал кремни, вытащил штыки из ножен и провел пальцем внутри ствола, чтобы убедиться, что на металле не осталось порохового нагара. — Они не посрамят честь штата, сэр, — сказал Маккоб.

— Будем надеяться, что враг попадётся в нашу ловушку! — заявил Ловелл. Он посмотрел вверх. — Туман редеет?

— Немного, — ответил Уодсворт.

— Тогда вам следует идти, полковник, — сказал Ловелл, — но позвольте мне сперва сказать пару слов солдатам.

Ловелл хотел их вдохновить. Он знал, что боевой дух опасно низок, ежедневно получал доклады о дезертирах и тех, кто прятался в лесу, уклоняясь от службы, и потому он встал перед людьми Маккоба и напомнил им, что они прежде всего американцы, что их дети и дети их детей захотят услышать об их доблести, что они должны вернуться домой с лаврами на челе. Некоторые кивали, пока он говорил, но большинство слушало с ничего не выражающими лицами, пока Ловелл переходил к тщательно подготовленной кульминации.

— Пусть грядущие поколения скажут, — провозгласил он с ораторским пафосом, — что там они стояли, как вдохновенные мужи, там они сражались, и в бою некоторые пали, но остальные остались победителями. Твердыми и несгибаемыми!

Он резко замолчал, словно ожидая одобрительных криков, но солдаты лишь безучастно смотрели на него, и Ловелл, смутившись, жестом велел Маккобу вести их вниз по склону. Уодсворт смотрел, как они проходят мимо. У одного подошвы ботинок были привязаны к верху бечевкой. Другой хромал, кто-то вообще был без обуви. Часть солдат были седыми стариками, а другие выглядели до смешного юными. Он пожалел, что Ловелл не додумался попросить у Солтонстолла роту морпехов, но генерал и коммодор теперь едва разговаривали друг с другом. Они обменивались между собой напыщенными письмами. Коммодор настаивал, что корабли нельзя атаковать, пока не взят форт, а генерал был уверен, что форт неприступен, пока на плаву остаются британские корабли.

— По-моему, все прошло очень хорошо, — сказал Ловелл Уодсворту, — вы не находите?

— Ваша речь, сэр? Она была зажигательной.

— Просто напоминание об их долге и нашей судьбе, — сказал Ловелл. Он смотрел, как последние ополченцы исчезают в тумане. — Когда прояснится, — продолжил он, — вы могли бы заняться теми новыми батареями?

— Да, сэр, — без энтузиазма ответил Уодсворт.

Ловелл хотел, чтобы он установил новые орудийные батареи, которые могли бы обстреливать британские корабли. Эти новые батареи, как теперь настаивал Ловелл, были ключом к успеху армии, но Уодсворту эта идея казалась бессмысленной. Строительство новых батарей отвлекло бы орудия от обстрела форта, что было их основной задачей, и, кроме того, артиллеристы уже предупредили Ловелла, что у них заканчиваются боеприпасы. Двенадцатифунтовые ядра были почти полностью израсходованы, а для всех восемнадцатифунтовых орудий оставалось менее двухсот выстрелов. В нехватке пороха и ядер винили полковника Ревира, но, по совести говоря, все ожидали, что британцы будут разбиты в течение недели после прибытия флота, а в итоге армия стояла лагерем перед фортом Георга уже почти три недели. Не хватало даже мушкетных патронов, потому что запасные боеприпасы не были должным образом защищены от дождя. Генерал Маклин, с горечью подумал Уодсворт, никогда бы не позволил патронам своих солдат прийти в негодность. Прошедшая встреча с шотландцем выбила его из колеи. Странно было испытывать такую симпатию к врагу, а непринужденная уверенность Маклина подточила надежды Уодсворта.

Ловелл услышал отсутствие энтузиазма в голосе Уодсворта.

— Мы должны избавиться от этих кораблей, — энергично заявил он. Верхушки мачт четырех британских кораблей теперь были видны над туманом, и Уодсворт инстинктивно бросил взгляд на юг, где боялся увидеть прибытие вражеских подкреплений, но длинный морской плес Пенобскота был полностью окутан туманом. — Если мы сможем установить эти новые батареи, — продолжал Ловелл, все еще говоря так, словно обращается к предвыборному собранию, а не беседует со своим заместителем, — то мы нанесем врагу такой урон, что коммодор сочтет безопасным войти в гавань.

Внезапно Уодсворту захотелось совершить убийство. Ответственность за захват форта лежала не на Солтонстолле, а на Ловелле, а Ловелл делал все что угодно, лишь бы уклониться от исполнения этой обязанности.

Это жестокое чувство было настолько чуждо Пелегу Уодсворту, что на мгновение он умолк.

— Сэр, — наконец произнес он, подавив горький порыв, — корабли неспособны…

— Корабли являются ключевым элементом обороны! — возразил Ловелл, не дав Уодсворту даже сформулировать возражение. — Как я могу бросить своих людей вперед, если у них на фланге корабли?

«Легко», — подумал Уодсворт, но знал, что, сказав это, ничего не добьется.

— И если коммодор не избавит меня от этих кораблей, — продолжал Ловелл, — то нам придется сделать это самим. Нам нужно больше батарей, Уодсворт, больше батарей. — Он ткнул пальцем в своего заместителя. — Вот ваша задача на сегодня, генерал. Устройте мне орудийные позиции.

Уодсворту было ясно, что Ловелл сделает что угодно, лишь бы не штурмовать форт. Он будет обкусывать края, но никогда не вцепится в сердцевину. Пожилой человек боялся неудачи в великом начинании и потому искал успехов помельче, рискуя при этом потерпеть поражение, если британские подкрепления прибудут раньше американских. Но Ловелла невозможно было убедить действовать смелее, и потому Уодсворт дождался, пока туман рассеется, а затем спустился на пляж, где обнаружил капитана морской пехоты Карнса, стоявшего рядом с двумя большими ящиками. Орудия на высотах начали стрелять, и Уодсворт слышал более отдаленный грохот ответного огня британских пушек.

— Боеприпасы для двенадцатифунтовых орудий, — весело приветствовал Карнс Уодсворта, указывая на два ящика, — любезно предоставлены «Уорреном».

— Они нам нужны, — сказал Уодсворт, — благодарю вас.

Карнс кивнул на вытащенный на берег баркас.

— Мои люди таскают первые ящики на батареи, а я стерегу остальное, чтобы какой-нибудь прохвост-приватир не стащил. — Он пнул гальку. — Слыхал, ваши ополченцы замыслили удивить врага?

— Надеюсь, что враг этого не слыхал, — ответил Уодсворт.

— Враг, поди, и рад ничего не делать, — сказал Карнс, — пока мы тут сидим сложа руки.

— Мы не только этим занимаемся, — сказал Уодсворт, ощетинившись на скрытый упрек, с которым, будь он честен, пришлось бы согласиться.

— Нам следовало бы атаковать форт, — сказал Карнс.

— Воистину так.

Карнс бросил на высокого собеседника проницательный взгляд.

— Как по-вашему, сэр, ополченцы справятся?

— Если им сказать, что кратчайший путь домой лежит через форт, то да. Но я бы хотел, чтобы морпехи шли впереди.

Карнс на это улыбнулся.

— А я бы хотел, чтобы ваша артиллерия сосредоточила огонь.

Уодсворт вспомнил, как вблизи выглядела западная стена форта Георга, и понял, что морпех безусловно прав. Хуже того, Карнс служил артиллерийским офицером в Континентальной армии, а значит, знал, о чем говорит.

— Вы говорили об этом с полковником Ревиром? — спросил он.

— С полковником Ревиром невозможно говорить, сэр, — с горечью произнес Карнс.

— Может, нам стоит поговорить с ним вдвоем, — сказал Уодсворт, хотя и страшился этого разговора. Полковник Ревир на любую критику отвечал воинственно, но если уж тратить оставшиеся боеприпасы с умом, то и орудия следовало наводить умело. Уодсворт почувствовал укол совести за то, что сам приложил руку к назначению Ревира в экспедицию, но тут же отогнал горькие мысли. В экспедиции и без того слишком много искали виноватых. Армия винила флот, флот с презрением отзывался об армии, и почти все жаловались на артиллерию.

— Поговорить-то с ним можно, — сказал Карнс, — но, при всем уважении, сэр, вам бы лучше просто его сместить.

— О, что вы, конечно нет, — сказал Уодсворт, пытаясь предотвратить уничижительную тираду, которая, он знал, не заставит себя ждать.

— Он наблюдает за стрельбой в сотне шагов от своих орудий, — сказал Карнс, — и считает выстрел удачным, если ядро просто попало в форт. Я ни разу не видел, чтобы он скорректировал прицел! Я сказал ему, что нужно долбить в один и тот же участок стены каждым треклятым орудием, какое у него есть, а он лишь велел мне попридержать язык.

— Он бывает очень колючим в словах, — сочувственно произнес Уодсворт.

— Он отчаялся, — мрачно сказал Карнс.

— Сомневаюсь, — из верности долгу возразил Уодсворт. — Он ненавидит британцев.

— Тогда пусть, черт побери, убивает их, — мстительно бросил Карнс, — но я слышал, на ваших военных советах он голосует за снятие осады?

— Как и ваш брат, — с улыбкой ответил Уодсворт.

Карнс усмехнулся.

— Джон рискует потерять свой корабль, генерал! Стоя на якоре в этой реке, денег не заработаешь. Он хочет, чтобы «Гектор» был в море и охотился на британские грузы. А что теряет полковник Ревир, оставаясь здесь? — Он не стал дожидаться ответа, а кивнул в сторону якорной стоянки, где выкрашенный в белый цвет баркас с Касл-Айленда только что отошел от «Сэмюэла». — А вот и сам герой, легок на помине, — мрачно произнес он. Полковник Ревир, может, и подчинился приказу спать на берегу, но все равно наведывался на «Сэмюэл» два-три раза в день, и сейчас его, очевидно, везли на берег после одного из таких визитов. — Он отправляется на «Сэмюэл» завтракать, — сказал Карнс.

Уодсворт промолчал.

— А затем обедать, — неумолимо продолжал Карнс.

Уодсворт по-прежнему молчал.

— И обычно ужинает он тоже на «Сэмюэле», — закончил Карнс.

— Мне нужна лодка, — внезапно сказал Уодсворт, пытаясь прервать очередное брюзжание, — и я уверен, полковник окажет мне любезность.

Обычно на гальке стояло с полдюжины баркасов, а их команды дремали выше линии прилива, но сейчас на пляже находилась только лодка, доставившая Карнса и боеприпасы, а ее гребцы таскали эти боеприпасы вверх по утесу, и потому Уодсворт пошел туда, куда должен был пристать баркас Ревира.

— Доброе утро, полковник! — крикнул он, когда Ревир приблизился. — Вам привезли свежие боеприпасы для двенадцатифунтовых орудий!

— Маккоб ушел? — таков был ответ Ревира.

— Ушел, и уже полтора часа как.

— Нам следовало послать с ним четырехфунтовую пушку, — сказал Ревир. Его баркас ткнулся в гальку, и он шагнул вперед через скамьи гребцов.

— Боюсь, теперь уже поздно, — сказал Уодсворт и протянул руку, чтобы поддержать Ревира, когда тот перелезал через нос баркаса. Ревир проигнорировал жест. — Вы надолго на берег? — спросил Уодсворт.

— Разумеется, — ответил Ревир, — у меня здесь есть работа.

— Тогда не будете ли вы так добры позволить мне воспользоваться вашей лодкой? Мне нужно посетить Кросс-Айленд.

Ревир на эту просьбу взъелся.

— Этот баркас для артиллерии! — возмущенно заявил он. — Его нельзя отвлекать на посторонние дела.

Уодсворт ушам своим не поверил.

— Вы не одолжите его даже на час-другой?

— Ни на минуту, — отрезал Ревир. — Всего доброго.

Уодсворт смотрел, как полковник уходит.

— Если эта война продлится еще двадцать лет, — сказал он, и его горечь наконец вырвалась наружу, — я и дня больше не прослужу с этим человеком!

— Мои люди скоро вернутся, — сказал капитан Карнс. Он улыбался, услышав реплику Уодсворта. — Можете взять мой баркас. Куда направляемся?

— В пролив к югу от Кросс-Айленда.

Морпехи Карнса доставили Уодсворта и капитана на юг, в пролив за Кросс-Айлендом. Этот остров был одним из звеньев в ожерелье скал и островков, окаймлявших бухту к югу от гавани Маджабигвадуса. Узкий перешеек отделял бухту от самой гавани, и Уодсворт сошел на его каменистый берег, где развернул грубую карту, нарисованную для него Джеймсом Флетчером. Он указал через спокойные воды внутренней гавани Маджабигвадуса на густо поросший лесом восточный берег.

— Там есть ферма человека по фамилии Хейни, — сказал он Карнсу, — и генерал Ловелл хочет устроить там батарею.

Батарея на земле Хейни будет вести огонь по британским кораблям с востока. Уодсворт взобрался на один из крутых, заросших холмов, усеивавших перешеек, и, оказавшись на вершине, в мощную подзорную трубу капитана Карнса принялся разглядывать врага. Сначала он изучил четыре британских корабля. Ближайшим судном был транспорт «Сент-Хелена», на фоне которого шлюпы поменьше казались карликами, однако эти три шлюпа были вооружены куда тяжелее. Их обращенные на восток орудийные порты были закрыты, но Уодсворт предположил, что за этими глухими деревянными квадратами орудий нет. Мятежники видели, как британские матросы свозили пушки на берег, и пришли к выводу, что капитан Моуэт отдал орудия левого борта своих кораблей для обороны форта. Если Уодсворту и требовалось подтверждение этого подозрения, он его получил, заметив, что шлюпы имели небольшой крен на правый борт. Он передал трубу Карнсу и попросил его осмотреть корабли.

— Вы правы, сэр, — сказал морпех, — у них есть крен.

— Орудия только на одном борту?

— Это бы объяснило крен.

Значит, любые орудия на земле Хейни не встретят сопротивления, по крайней мере до тех пор, пока Моуэт не сумеет перетащить несколько пушек со своего обращенного на запад борта. Поставить пушки на земле Хейни, и мятежники окажутся всего в тысяче ярдов от шлюпов — на таком расстоянии восемнадцатифунтовые орудия будут смертоносны.

— Но как нам доставить туда людей и пушки? — вслух задался вопросом Уодсворт.

— Тем же путем, что и пришли, сэр, — ответил Карнс. — Перетащим лодки через эту полоску земли и снова спустим на воду.

Уодсворт почувствовал тупую злость от этой бессмысленной траты сил. Сотне человек потребуется два дня, чтобы устроить батарею на земле Хейни, и что потом? Даже если британские корабли будут потоплены или захвачены, станет ли от этого легче взять форт? Да, американские корабли смогут безопасно войти в гавань, и их пушки смогут палить вверх по форту, но какой урон нанесут их бортовые залпы стене, находящейся так высоко над ними?

Уодсворт навел подзорную трубу на форт Георга. Сперва он неверно сфокусировался и поразился, каким маленьким показался форт, но потом оторвался от окуляра и увидел, что строится новый форт, и именно это второе укрепление он и разглядывал. Новый форт, куда меньше форта Георга, располагался на гребне к востоку от большого укрепления. Он снова навел трубу и увидел морских офицеров в синих мундирах, в то время как люди, копавшие землю, были без какой-либо формы.

— Матросы, — произнес он вслух.

— Матросы?

— Они строят новый редут. Зачем?

— Они строят убежище, — ответил Карнс.

— Убежище?

— Если британские корабли будут уничтожены, команды сойдут на берег. И тогда они займут построенное укрепление.

— Почему бы им не разместиться в самом форте?

— Потому что Маклину нужно передовое укрепление, — сказал Карнс. — Взгляните на форт, сэр.

Уодсворт сместил подзорную трубу на запад. Деревья и дома пронеслись мимо линзы, затем он зафиксировал трубу, чтобы изучить форт Георга.

— Чтоб мне провалиться, — произнес он.

Он смотрел на восточную стену форта, скрытую от любого, кто находился на высотах к западу. И эта восточная куртина была не достроена. Она все еще была низкой. Уодсворт не видел там ни одной пушки, лишь невысокий земляной гребень, перед которым, как он полагал, был ров, но главное, то, отчего в нем взыграли надежды и сердце забилось чаще, восточная стена была все еще достаточно низкой, чтобы на нее можно было легко взобраться. Он опустил трубу ниже, изучая деревню с ее кукурузными полями, зарослями, сараями и садами. Если ему удастся достичь той низины, он, по его расчетам, сможет укрыть своих людей и от кораблей, и от форта. Они могли бы собраться незаметно, а затем атаковать эту низкую стену. Наглый флаг над фортом еще можно было сорвать.

— Маклин знает, что он уязвим с востока, — сказал Карнс, — и этот новый редут его защищает. Он поставит там пушки.

— Или поставит, когда его достроят, — сказал Уодсворт, а было ясно, что новый редут далек от завершения. «Нам следует атаковать с востока, — подумал он, — потому что именно там британцы слабы».

Уодсворт направил трубу в сторону Дайс-Хед, но британские корабли заслоняли вид, и он ничего не мог разглядеть из засады, если она вообще сработала. Над покинутой батареей не было видно порохового дыма. Уодсворт снова сдвинул трубу вправо, чтобы осмотреть низкий восточный выступ полуострова Маджабигвадус. Он смотрел на землю к северу от полуострова. Он смотрел долго, а затем передал трубу Карнсу.

— Смотрите туда, — указал он. — У самой воды есть луг. Чуть выше виден дом. Это единственный дом, который я там вижу.

Карнс навел трубу.

— Вижу.

— Дом принадлежит человеку по фамилии Уэсткот. Генерал Ловелл хочет и там устроить батарею, но достанут ли ее орудия до британских кораблей?

— Восемнадцатифунтовые орудия точно достанут, — сказал Карнс, — но для чего-то поменьше это слишком далеко. Должно быть, полторы мили, так что вам понадобятся ваши восемнадцатифунтовые.

— Генерал Ловелл настаивает, что корабли должны быть уничтожены, — объяснил Уодсворт, — и потопить их артиллерийским огнем единственный способ этого добиться.

— Или ввести в залив наши корабли, — сказал Карнс.

— Вы думаете это произойдет?

Карнс улыбнулся.

— Коммодор стоит так высоко надо мной, сэр, что я не слышу ни слова из того, что он говорит. Но что, если вы ослабите британские корабли? Думаю, в конце концов он решится. — Он повернул трубу, чтобы изучить шлюпы. — Вон тот шлюп у берега? Он не перестает откачивать воду с трюма с самого дня нашего прибытия. Он потонет довольно быстро.

— Тогда мы построим батареи, — сказал Уодсворт, — и будем надеяться, что сможем изрешетить их ядрами.

— И в одном генерал Ловелл прав, сэр, — сказал Карнс. — Вам действительно нужно избавиться от британских кораблей.

— Корабли и так сдадутся, когда мы захватим форт, — сказал Уодсворт.

— Без сомнения, так и будет, — ответил Карнс, — но если прибудет британский флот с подкреплением, сэр, то мы захотим, чтобы все наши корабли были внутри гавани.

Потому что тогда все перевернется, и уже британцам придется пробиваться сквозь артиллерийский огонь, чтобы атаковать гавань, но только в том случае, если гавань будет принадлежать мятежникам. Но единственный способ, которым американцы могли захватить контроль над гаванью, — это штурм форта.

Задача была простой, подумал Уодсворт, очень простой, и все же и Ловелл и коммодор всё так усложняли.

Уодсворта и Карнса доставили на веслах обратно на пляж под утесом Маджабигвадуса. Пока баркас лавировал между стоящими на якоре военными кораблями, Уодсворт смотрел на юг, в сторону морского плеса, на юг, откуда должны были прибыть подкрепления, британские или американские.

И река была пуста.

* * *

— Я таки полагаю, — Маклин смотрел на юг в подзорную трубу, — это мой друг, бригадный генерал Уодсворт. — Он разглядывал двух человек, один из которых был в зеленом мундире, на южном берегу гавани. — Сомневаюсь, что они вышли подышать воздухом. Думаете, они присматривают место для новых батарей?

— Это было бы весьма разумно с их стороны, сэр, — ответил лейтенант Мур.

— Уверен, Моуэт их видел, но я все же сообщу ему. — Маклин опустил трубу и повернулся на запад. — Если эти негодяи осмелятся построить батарею на берегу гавани, мы устроим им веселую пляску. А что за па выделывают вон те прохвосты? — Он указал вниз, на покинутую батарею «Полумесяц», где человек двадцать мятежников, казалось, рыли ров. Разглядеть было трудно, потому что дом Джейкоба Дайса, его сарай и кукурузное поле частично заслоняли вид.

— Позволите, сэр? — спросил Мур, протягивая руку за трубой.

— Конечно. Ваши глаза моложе моих.

Мур уставился на людей.

— Они не особо усердствуют, сэр, — сказал он, понаблюдав некоторое время. Шестеро копали, остальные бездельничали среди обломков батареи.

— Так что же они делают?

— Делают батарею обороноспособной, сэр?

— А если бы они хотели это сделать, — спросил Маклин, — почему не послать сотню человек? Двести! Триста! Быстро возвести стену. Зачем посылать так мало людей?

Мур не ответил, потому что не знал ответа. Маклин взял трубу обратно и оперся на плечо лейтенанта. Он бросил быстрый взгляд на ленивую рабочую группу, затем поднял трубу, чтобы посмотреть на деревья на Дайс-Хед.

— Ага, — сказал он через некоторое время.

— Ага, сэр?

— На высоте человек двадцать. Обычно их там нет. Они наблюдают и ждут. — Он сложил колена трубы. — Я таки полагаю, лейтенант, что наш враг приготовил для нас ловушку.

Мур улыбнулся.

— Вы так думаете, сэр?

— Как ты полагаешь, за чем наблюдают те парни? Не могут же они стоять там, чтобы просто смотреть, как кто-то роет ров! — Маклин нахмурился, глядя на запад. Над головой пролетело ядро мятежников. Грохот пушек стал уже настолько обыденным, что он едва его замечал, хотя и внимательно отмечал эффект от огня мятежников, бо́льшая часть которого уходила впустую, и Маклина забавляло, как это оскорбляет капитана Филдинга. Как артиллерист, английский капитан ожидал от вражеских канониров большего, хотя Маклин был в восторге от того, что канониры мятежников были так расточительны. Если бы они тратили лишнюю минуту на наводку каждого орудия, они бы уже снесли бо́льшую часть западной стены форта Георга, но они, казалось, довольствовались стрельбой вслепую. Так что же делали те люди на Дайс-Хед? Они явно смотрели в сторону форта, но на что? И почему на батарее «Полумесяц» так мало людей?

— Они там, чтобы выманить нас, — решил Маклин.

— Землекопы?

— Они хотят, чтобы мы их атаковали, — сказал Маклин, — а зачем бы им этого хотеть?

— Потому что у них там больше людей?

Маклин кивнул. Он считал, что половина успеха в военном деле заключается в умении угадывать мысли врага, навык, который уже въелся в кровь шотландца. Он сражался во Фландрии и в Португалии, он всю жизнь наблюдал за своими врагами и учился трактовать каждое их малейшее движение, и трактовать, зная, что очень часто эти движения могли быть намеренным обманом. Поначалу, когда мятежники только прибыли, Маклин был озадачен этими врагами. Они едва не захватили форт, затем решили перейти к изнуряющей осаде вместо штурма, и он беспокоился, за этой тактикой скрывается некая хитрость, но теперь был почти уверен, что никакой хитрости там и в помине нет. Его враг был просто осторожен, и лучший способ поддерживать в нем эту осторожность заключался в постоянной причинении ему боли.

— Нас приглашают потанцевать под дудку мятежников, лейтенант.

— И мы откажемся от этой чести, сэр?

— О, Боже правый, нет. Конечно же нет! — сказал Маклин, наслаждаясь моментом. — Где-то там внизу гораздо более крупный отряд врага. Думаю, мы должны выйти с ними на паркет!

— Если мы это сделаем, сэр, то, возможно…

— Хотите потанцевать? — прервал Маклин Мура. — Разумеется хотите, лейтенант. — Пора спустить Мура с поводка, решил генерал. Молодой человек все еще винил себя, и поделом, за свою храбрую глупость в тот день, когда мятежники захватили высоты, но пора было предложить Муру искупление за ту ошибку. — Вы пойдете с капитаном Каффре, — сказал Маклин, — и вы станцуете с мятэжниками.

* * *

Коммодор Солтонстолл заявил, что возьмет на себя ответственность за строительство батареи на земле Хейни, если генерал Ловелл будет готов отправить к новому укреплению пару восемнадцатифунтовых орудий. Солтонстолл не стал общаться с Ловеллом напрямую, а послал с этим предложением Хойстида Хакера, капитана континентального шлюпа «Провиденс». Тот привез коммодору согласие Ловелла, и в тот же день восемь баркасов отошли от стоявших на якоре военных кораблей и, обогнув Кросс-Айленд с юга, высадились на узком перешейке. На лодках было более сотни матросов, вооруженных лопатами и кирками, которые они вместе с лодками перетащили через узкую полоску суши. Они снова спустили баркасы на воду и переправились на восточную сторону гавани Маджабигвадуса. Возглавлял их коммодор Солтонстолл, который хотел лично выбрать место для батареи.

Он обнаружил идеальное место. Это был невысокий мыс, который, словно палец, указывал прямо на британские корабли, и где было достаточно пространства для двух орудий, чтобы молотить по вражеским шлюпам.

— Копать здесь, — приказал он.

Он собирался возвести вокруг мыса вал. В конце концов, он знал, Моуэт перетащит орудия на другой борт и откроет ответный огонь, так что вал должен был быть достаточно высоким и прочным, чтобы защитить канониров.

Моуэт, очевидно, был чем-то занят, потому что Солтонстолл видел, как лодки постоянно курсируют между шлюпами и берегом. К востоку от форта Георга строился новый, меньший по размеру форт, и Солтонстолл подозревал, что он должен был усилить оборону гавани.

— Мы введем сюда наши корабли, — сказал он своему первому лейтенанту, — а они обрушат на нас ядра.

— Так и будет, сэр, — преданно ответил лейтенант Фенвик.

Солтонстолл указал на новое земляное укрепление, которое возводили британцы.

— Они ставят там еще орудия. Не могут дождаться, когда наши корабли окажутся под их пушками. Это смертельная ловушка.

— Если только Ловелл не захватит форт, сэр.

— Захватит форт! — язвительно бросил Солтонстолл. — Да он и каплю мочи в ночной горшок не поймает. Этот человек всего лишь гребанный фермер.

— Что они делают? — Фенвик указал на британские шлюпы, от которых четыре баркаса, набитые королевскими морпехами в красных мундирах, гребли на северо-восток, к реке Маджабигвадус.

— Они идут не сюда, — сказал Солтонстолл.

— Полагаю, мы выставим здесь морпехов для охраны, сэр? — спросил Фенвик.

— Придется.

Новая батарея была изолирована и, при желании, легко уязвима для атаки британцев. Однако орудиям не нужно было здесь долго оставаться. Всякий раз, когда огонь мятежников становился слишком жарким, британские корабли меняли позицию, и Солтонстолл был убежден, что батарея здесь, на земле Хейни, и еще одна на севере заставят Моуэта уйти с его нынешней стоянки. Шотландец либо уведет свои шлюпы на север, в узкий пролив реки Маджабигвадус, либо поищет убежища в южной части гавани, но в любом из этих мест он не сможет поддержать форт Георга бортовыми залпами, а как только шлюпы будут отогнаны, Солтонстолл сможет подумать о вводе своих кораблей в гавань и о том, чтобы использовать их орудия для обстрела форта на хребте. Но только если Ловелл согласится атаковать форт одновременно с ним. Он наблюдал, как королевские морпехи ровно гребут вверх по реке Маджабигвадус.

— Может, за провиантом? — предположил он. Лодки исчезли за дальним мысом.

Американцам, занятых возведением вала для батареи, приходилось нелегко, потому что почва была тонкой. Коммодор, чувствуя беспокойство и скуку от этой нудной работы, оставил лейтенанта Фенвика надзирать за землекопами, а сам отправился по тропе к ферме. Это была убогая ферма, не более чем покрытая лишайником бревенчатая хижина с дымоходом из дикого камня, полуразвалившийся сарай, несколько кукурузных полей и каменистое пастбище с двумя тощими коровами. Всё это было кое как отвоевано у леса. Поленница была больше дома, а навозная куча — и того больше. Из трубы сочился дымок, говоря о том, что хозяин был дома, но у Солтонстолла не было ни малейшего желания вступать в разговор с каким-нибудь нищим крестьянином, и потому он обошел дом, пройдя по краю коровьего пастбища и поднимаясь к вершине холма к востоку от дома, откуда, как он думал, ему откроется прекрасный вид на новый вражеский форт.

Он знал, что Соломон Ловелл винит его в том, что он не атакует британские корабли, и презирал Ловелла за это. Этот человек был массачусетским фермером, а не солдатом, и не имел ни малейшего понятия о морском деле. Соломону Ловеллу все казалось таким простым. Американские корабли должны смело войти в гавань и своими бортовыми залпами разнести вражеские суда, но Солтонстолл знал, что произойдет, если он попытается совершить такой маневр. Ветер и течение медленно понесут «Уоррен», и его нос окажется под огнем всех орудий Моуэта, а пушки из форта будут обрушивать свои тяжелые ядра на его корпус, и шпигаты будут сочиться кровью к тому времени, как он ляжет на ветер, чтобы дать собственный бортовой залп. Тогда, правда, он, возможно, и заставит один из шлюпов сдаться, и более крупные корабли мятежников помогут, но даже если все британские суда будут захвачены, форт все равно будет молотить ядрами вниз по склону. И, вероятно, раскаленными ядрами. Маклин был не дурак и к этому времени наверняка построил печь для их накаливания, а такое ядро, застряв в деревянной обшивке фрегата, могло вызвать пожар, который имел шансы добраться до порохового погреба, и тогда «Уоррен» взорвется, разбросав свои драгоценные бревна по всей гавани.

Так что Солтонстолл не собирался атаковать, по крайней мере, пока форт не будет отвлечен одновременной сухопутной атакой, а генерал Ловелл не выказывал никакого рвения к проведению такого штурма. И неудивительно, подумал коммодор, потому что, по его мнению, ополчение Ловелла было не более чем сбродом. Возможно, если прибудут настоящие солдаты, штурм станет возможным, но пока такое чудо не произошло, Солтонстолл будет держать свой драгоценный флот подальше от вражеских пушек. К этому времени коммодор достиг невысокой вершины холма, где достал из заднего кармана подзорную трубу. Он хотел сосчитать пушки в форте Георга и поискать предательское мерцание жара от печи для раскаливания ядер.

Он прислонил трубу к ветке ели. Потребовалось мгновение, чтобы сфокусировать линзы, и наконец он увидел красномундирников, покидающих форт и бредущих по тропе в деревню. Он поднял трубу, чтобы навести ее на форт. Стекло было мощным, и Солтонстоллу удалось вблизи разглядеть, как стреляет пушка. Он увидел, как лафет подпрыгнул и откатился назад, увидел клуб дыма и наблюдал, как канониры подбегают к орудию, чтобы приготовить его к следующему выстрелу. Он ждал, когда до него донесется звук.

И вместо этого услышал мушкетную стрельбу.

* * *

Люди капитана Каффре покинули форт не все вместе, а спускались в деревню небольшими группами, чтобы ни один наблюдающий с западных высот мятежник не был предупрежден о развертывании роты.

Каффре собрал их у дома Перкинсов, где плакала новорожденная Темперанс. Он осмотрел оружие, приказал двум барабанщикам и трем флейтистам держать свои инструменты в тишине, а затем повел роту на запад. Они держались троп, скрытых от высот, и так добрались до дома Аарона Бэнкса, где большой сарай служил укрытием.

— Отправьте пикет в кукурузу, — приказал Каффре лейтенанту Муру, — и никаких геройств, мистер Мур!

— Мы там только для наблюдения, — сказал Джон Мур.

— Для наблюдения, — подтвердил Каффре, — и для молитвы, если хотите, но не с закрытыми глазами.

Мур взял шесть человек. Они прошли мимо сарая и через небольшой участок с репой рядом с домом. Две хорошенькие дочери Аарона Бэнкса, Олив и Эстер, смотрели на них широко раскрытыми глазами из окна, и Мур, увидев их, приложил палец к губам. Олив ухмыльнулась, а Эстер кивнула.

Пикет вошел в укрывающую их кукурузу.

— Не курить, — сказал Мур своим людям, потому что не хотел, чтобы предательские струйки трубочного дыма выдали их присутствие.

Солдаты присели и скользнули вперед, стараясь не потревожить высокие стебли. Добравшись до западного края поля, они замерли. Их задачей было следить за любым движением мятежников, которое могло бы угрожать укрывшимся людям Каффре, хотя пока мятежники не проявляли никакой активности. Мур отчетливо видел шестнадцать ополченцев на батарее «Полумесяц». Энтузиазм, который они проявляли при рытье траншей, иссяк, и теперь они сидели группой внутри старого земляного укрепления. Пара человек крепко спала.

Слева от Мура был дом Джейкоба Дайса, а справа, в сотне шагов выше по склону, кукурузное поле голландца. Перед ним длинный холм вздымался к далекому утесу. На самой вершине виднелись люди, очевидно, ждавшие, когда развернется драма у батареи. Пушки мятежников были скрыты среди деревьев за линией горизонта, но их грохот сотрясал день, а дым белил небо.

Через некоторое время из своего дома вышел Джейкоб Дайс. Это был приземистый мужчина средних лет с бородой библейского пророка. Он нес мотыгу, которой теперь принялся полоть фасоль. Он работал медленно, постепенно приближаясь все ближе и ближе к кукурузному полю своего соседа.

— Негодяи на моей кукурузе, — внезапно произнес он, не отрываясь от работы. Он наклонился, чтобы выдернуть сорняк. — Много негодяев там прячется. Слышите меня? — Он по-прежнему не смотрел в сторону Мура и его людей.

— Слышу, — тихо ответил Мур, — сколько их там?

— Много, — сказал голландец. Он яростно рубанул лезвием мотыги. — Много! Это duivelsgebroed[36]! — Он бросил короткий взгляд туда, где прятался Мур. — Duivelsgebroed! — повторил он, а затем побрел обратно к своему дому.

Мур послал капрала Макрея, надежного человека, сообщить капитану Каффре, что «отродье дьявола» действительно прячутся выше по склону. Мур всмотрелся в кукурузное поле голландца и подумал, что видит, как шевелятся стебли, но не был уверен. Сам Каффре подошел к Муру и тоже вгляделся в кукурузу.

— Ублюдки хотят ударить нам во фланг, — сказал он.

— В случае, если мы решим атаковать, — уточнил Мур.

— О, мы обязаны атаковать, — хищно произнес Каффре, — иначе зачем еще мы сюда пришли?

— Там может быть до трехсот человек, — предупредил Мур.

— Вероятно, не больше сотни бедолаг, которые нуждаются в хорошей трёпке.

Такова была тактика бригадного генерала Маклина. Всякий раз, когда мятежники пытались предпринять какой-либо маневр, их следовало бить так сильно, чтобы их боевой дух падал еще ниже. Маклин знал, что ему противостоят в основном ополченцы, и вбил этот факт в головы своим офицерам.

— Вы профессионалы, вы солдаты, — повторял он, — а они — нет. Заставьте их бояться вас! Считайте их фенсиблями. — Фенсиблями были гражданские солдаты в Британии, восторженные любители, которые, по мнению Маклина, лишь играли в войну.

— У них могут быть морпехи, — предупредил теперь Мур.

— Тогда мы и им зададим трёпку, — уверенно сказал Каффре, — вернее, ты задашь.

— Я?

— Я выведу роту вперед, а ты будешь ею командовать. Наступай на батарею, но внимательно следи за правым флангом. Если они там, они бросятся на тебя, так что, когда будешь готов, разворачивайся, дай по ним залп и контратакуй.

Сердце Мура подпрыгнуло. Он понял, что это Маклин, должно быть, предложил Каффре позволить ему командовать ротой, и он также понял, что это его шанс на искупление. Сделает все правильно и его грехи в день высадки мятежников будут прощены.

— Сделаем это шумно, — сказал Каффре, — с барабанами и воплями. Пусть знают, кто петух на этой навозной куче.

Так что могло пойти не так? Мур предположил, что случится катастрофа, если врагов действительно окажется пара сотен, но Маклин будет следить за тем, проявит ли Мур здравый смысл. Его задача всего лишь дать врагу пощечину, а не выиграть одним боем всю войну.

— Барабаны и вопли, — сказал он.

— И конечно штыки, — с улыбкой добавил Каффре. — И получай удовольствие, лейтенант. Я приведу гончих, а ты можешь поднять дичь.

Пришло время танцевать.

* * *

Мушкеты грохнули близко, так близко, что Солтонстолл невольно подпрыгнул от неожиданности. Он чуть не выронил подзорную трубу.

У подножия холма, между ним и гаванью, были красномундирники. Они бежали в разомкнутом строю. Очевидно, они дали залп, потому что дым еще висел позади них. Они не остановились для перезарядки, а теперь вслед за залпом шли в штыковую атаку, и Солтонстолл понял, что это, должно быть, те самые королевские морпехи, которых он видел исчезающими вверх по реке Маджабигвадус. Он думал, что они отправились за провиантом на север, но вместо этого они высадились на берегу реки, затем пробрались на юг через леса и теперь гнали прочь людей, строивших батарею на земле Хейни. Они кричали «ура». Солнце блестело на их длинных штыках. Солтонстолл мельком увидел, как его люди бегут на юг, затем ближайшие британские морпехи заметили коммодора на вершине холма, и с полдюжины из них повернули к нему. Грохнул мушкет, и пуля пронеслась сквозь листву.

Солтонстолл побежал со всех ног. Он устремился на восток вниз по холму, перепрыгивая через крутые участки, продираясь сквозь кусты, несясь так быстро, как только мог. Впереди него бежал белохвостый олень, встревоженный криками и выстрелами. Солтонстолл споткнулся, перебегая ручей, свернул на юг и продолжал бежать, пока не нашел густые заросли подлеска. У него закололо в левом боку, он задыхался. Он присел среди темных листьев и попытался успокоиться.

Его преследователи молчали. Или же бросили погоню. Раздались еще выстрелы мушкетов, их характерный треск был безошибочно узнаваем, но теперь они казались далекими. Зловещий дискант на фоне более глубокого басового ритма больших пушек за гаванью.

Солтонстолл не смел пошевелиться, пока не закатилось солнце. Затем, в одиночестве, если не считать тучи москитов, он осторожно двинулся на запад. Он шел очень медленно, постоянно опасаясь врага, хотя, добравшись до берега гавани, увидел, что красномундирники уже ушли.

И его баркасы тоже. Он их видел. Все до единого были захвачены и отведены к вражеским шлюпам. Британцы даже не потрудились разрушить новые земляные укрепления батареи, которые возвели люди Солтонстолла. Они знали, что смогут отбить ее, когда захотят, и оставленная низкая стена была приглашением мятежникам вернуться и снова быть прогнанными.

Теперь Солтонстолл был в ловушке. Кишащая врагами гавань лежала между ним и его флотом, и спасения ждать было неоткуда. Не оставалось ничего, кроме как идти пешком. Он вспомнил карту в своей каюте на борту «Уоррена» и понял, что если пойдет вдоль берега гавани, то в конце концов выйдет к реке Пенобскот. Пять миль? Может, шесть, а уже почти стемнело, москиты радостно пировали, и коммодор ощущал себя несчастным.

Он зашагал на север.

* * *

На севере, за перешейком, Пелег Уодсворт нашел на ферме Уэсткота уступ пастбища. Ему не пришлось возводить никаких земляных укреплений для его защиты, потому что оно было окаймлено внезапным крутым склоном, который сам по себе служил достаточной защитой. Пятьдесят ополченцев, подгоняемые и ведомые капитаном морской пехоты Карнсом, погрузили одно из восемнадцатифунтовых орудий полковника Ревира на лихтер, который на веслах переправили на север. Пушку выгрузили, а затем протащили больше мили через лес, пока она не достигла фермы. Вскоре после того, как Уодсворт и Карнс обнаружили это место, четыре баркаса, полные британских морпехов, пошли вверх по реке Маджабигвадус, и Уодсворт испугался, что они высадятся поблизости, но вместо этого они направились к дальнему берегу реки, где не представляли угрозы для большой пушки, которую, наконец, втащили на пастбище. Ополченцы принесли тридцать зарядов для орудия, которое Карнс наводил в гаснущем свете.

— Ствол холодный, — сказал он расчету, — так что пушка будет бить немного ниже.

На неопытный взгляд Пелега Уодсворта расстояние казалось слишком большим. Перед ним была полоса мелководья, а затем низкий болотистый хвост полуострова Маджабигвадус. Пушка была нацелена через этот хвост на британские корабли, едва видневшиеся в гавани за ним. Карнс целился в центральный шлюп, «Олбани», хотя Уодсворт сомневался, что с такого расстояния можно было с уверенностью попасть в какой-либо из кораблей.

Пелег Уодсворт отошел далеко на восток, пока не оказался достаточно далеко от большой пушки, чтобы быть уверенным, что ее дым не заслонит ему вид. Он снова позаимствовал хорошую подзорную трубу капитана Карнса и теперь сидел на влажной земле, оперев локти на колени, чтобы удержать длинные трубки неподвижно. Он увидел большую группу пустых баркасов, пришвартованных к «Олбани», и матроса, облокотившегося на поручень наверху. Шлюп содрогался каждый раз, когда одна из его пушек стреляла по батарее на Кросс-Айленде, которая все еще вела беспокоящий огонь. Издалека доносился треск мушкетной стрельбы, но Уодсворт устоял перед искушением повернуть трубу. Если это была засада Ловелла, она все равно была бы скрыта от него громадой хребта. Он продолжал наблюдать за вражеским шлюпом.

Карнс долго наводил орудие, но наконец остался доволен. Он принес с собой деревянные колышки и вбил три в дерн. По одному у каждого колеса и третий у хобота лафета.

— Если прицел верный, — сказал он расчету, — эти колышки помогут нам снова навестись. Если нет — будем знать, откуда начинать поправки.

Он велел расчету отойти и закрыть уши. Дунул на кончик пальника, чтобы раздуть тлеющий фитиль, затем наклонился и поднес огонь к набитой порохом тростинке, вставленной в запальное отверстие.

Орудие отпрыгнуло назад. Грохот расколол небо. Дым хлынул за край уступа, растекаясь по ближней воде. В дыму метнулось и погасло пламя. Звук был таким внезапным и громким, что Уодсворт подскочил и на мгновение потерял цель из виду, но тут же снова навел трубу, нашел «Олбани» и увидел матроса, курившего трубку у поручня, а затем, к своему изумлению и восторгу, увидел, как матрос отшатнулся, а в борту шлюпа, прямо над ватерлинией, появилась яркая пробоина свежеразвороченной древесины.

— Прямое попадание! — заорал он. — Капитан! Отличная работа! Прямое попадание!

— Перезарядить и откатить! — крикнул Карнс.

Он был морпехом. И он не промахивался.

* * *

Соломон Ловелл решил, что его тщательно спланированная засада, должно быть, провалилась. Он ждал и ждал. Утро перешло в день, а день перетек в ранний вечер, но британцы так и не бросили вызов людям, занявшим покинутую батарею у берега гавани. На восточной стороне Дайс-Хед собралась небольшая толпа, в основном шкиперы стоявших на якоре судов, которые прослышали, что британцам вот-вот зададут хорошую трепку, и специально отправились на берег, чтобы насладиться зрелищем. Солтонстолла не было. Он, очевидно, отправился строить новую батарею на дальнем берегу гавани, да и Пелег Уодсворт был занят тем же самым к северу и востоку от перешейка.

— Новые батареи! — ликовал Ловелл, обращаясь к майору Тодду. — И сегодня мы одержим победу! Завтра наше положение существенно улучшится.

Тодд бросил взгляд на юг, где могли появиться новые корабли, но на морском плесе реки ничего не было.

— Генерал Уодсворт запросил восемнадцатифунтовое орудие, — сообщил он Ловеллу. — К этому времени его уже должны были доставить.

— Уже? — восхищенно спросил Ловелл.

Ему казалось, что вся экспедиция наконец-то вышла на верный путь, и они вновь обрели надежду.

— Теперь осталось только, чтобы Маклин клюнул на нашу наживку, — с тревогой произнес Ловелл.

Он посмотрел вниз, на батарею, где ополченцы, которые должны были изображать возведение оборонительного вала, вместо этого сидели в лучах угасающего солнца.

— Он не клюнет на наживку, если мы все будем стоять тут и пялиться, — раздался резкий голос.

Ловелл обернулся и увидел, что к утесу подошел полковник Ревир.

— Полковник, — произнес он сдержанно в знак приветствия.

— Вы тут собрали толпу зевак, словно бостонские шишки, глазеющие на город в Ночь Папы[37], — сказал Ревир. Тодда он демонстративно проигнорировал.

— Будем надеяться, и разрушения последуют не меньше, чем в Ночь Папы, — благодушно ответил Ловелл.

Каждого пятого ноября жители Бостона делали гигантские чучела Папы Римского и проносили их по улицам. Сторонники соперничающих чучел дрались друг с другом, это была великолепная потасовка, после которой оставались сломанные кости и расквашенные черепа, а в конце концов чучела сжигали в ночи, и вчерашние враги напивались в одной компании до бесчувствия.

— Маклин не дурак, — сказал Ревир. — Он поймет, что такая толпа пялится на батарею не просто так!

Ловелл боялся, что его командир артиллерии прав. Ему и самому уже приходила в голову мысль, что присутствие стольких зрителей может показаться британцам чем-то из ряда вон выходящим, но он хотел, чтобы эти люди стали свидетелями успеха засады. Ему нужно было, чтобы по армии и флоту разнесся слух, что красномундирникам Маклина задали хорошую трёпку. К этому времени казалось, что люди забыли о своей великой победе при взятии утеса. Вся экспедиция увязла в пессимизме, и ее нужно было снова подхлестнуть энтузиазмом.

— Так значит, Маклин не дурак, да? — язвительно спросил Тодд.

Потому что у подножия холма, между сараем и кукурузным полем, появились красномундирники.

И шли они прямо в засаду Соломона Ловелла.

* * *

— Они все ваши, мистер Мур! — крикнул капитан Каффре.

Пятьдесят человек, два мальчика-барабанщика и три флейтиста теперь были под командованием Мура. Рота построилась к северу от дома Джейкоба Дайса. Они стояли в три шеренги, с музыкантами позади. Каффре, прежде чем вывести своих людей из укрытия, приказал им зарядить мушкеты и примкнуть штыки.

— Давайте-ка «Британского гренадера»! — крикнул Мур. — Да поживее!

Барабаны отбили дробь, флейтисты подхватили ритм и заиграли бойкую мелодию.

— Никому не стрелять без моей команды! — обратился Мур к роте. Он прошелся вдоль короткой первой шеренги, затем обернулся и увидел, что мятежники на батарее «Полумесяц» вскочили на ноги. Они смотрели на него. Он выхватил шпагу, и сердце его екнуло, когда длинный клинок заскрежетал в устье ножен. Он нервничал, он был возбужден, он был напуган, и в то же время он был в восторге. Капитан Каффре встал рядом с музыкантами, готовый, без сомнения, принять командование ротой, если Мур ошибется. Или если его убьют, подумал Мур и почувствовал ком в горле. Ему вдруг отчаянно захотелось ссать. «Ох, Боже ты мой», подумал он, «только бы не обмочить штаны». Он подошел к правому флангу роты.

— Мы собираемся прогнать этих негодяев, — сказал он, стараясь говорить небрежно. Он занял место справа и закинул клинок шпаги на плечо. — Рота, вперед! Направо! Шагом марш!

Заиграли флейты, загремели барабаны, и красномундирники ровным шагом двинулись вперед, вытаптывая свежепрополотую фасолевую грядку Джейкоба Дайса. Первая шеренга держала мушкеты наперевес, их штыки сверкали линией смазанной маслом стали. На хребте наверху грохотали пушки, другие орудия отвечали им через гавань, но эти бои казались далекими. Мур намеренно не смотрел направо, не желая подать скрытым мятежникам и намека на то, что знает об их присутствии. Он шел к батарее «Полумесяц», и горстка мятежников смотрела, как он приближается. Один вскинул мушкет и выстрелил в британцев, но пуля пролетела высоко.

— Огня не открывать! — крикнул Мур своим людям. — Просто гоните их сталью!

Немногочисленные мятежники попятились. Наступающая рота превосходила их числом, а их приказ состоял в том, чтобы заманить красномундирников в ловушку, подставив под удар двух сотен человек Маккоба, укрывшихся в кукурузе, и потому они отступили за полукруглый вал и вверх по склону.

— Держать строй! — крикнул Мур. Он не удержался и бросил быстрый взгляд направо, но на возвышенности ничего не двигалось. Неужели мятежники отказались от засады? Может, голландец ошибся, и в кукурузе никого не было. На вершине хребта взревело орудие, извергнув внезапное облако дыма, над которым белые чайки метались, словно обрывки бумаги на ветру. Мысли Мура метались, как эти чайки. Что, если в кукурузе прячется двести мятежников? Триста? Что, если там не ополченцы, а морпехи в зеленых мундирах?

И тут справа раздался крик, кукуруза затрещала под ногами, послышались новые крики, и лейтенант Мур ощутил странное спокойствие.

— Рота, стой! — услышал он собственный голос. — Стой!

Он повернулся спиной к врагу, чтобы посмотреть на своих красномундирников. Они держали равнение, их шеренги были ровными и плотными.

— Направо! — громко скомандовал он. — Заходи правым плечом! Полоборота!

Он стоял неподвижно, пока три короткие шеренги разворачивались, словно створка ворот, пока не оказались лицом к северу. Мур обернулся и посмотрел вверх по склону, где из высокой кукурузы показалась орда врагов. Боже правый, подумал Мур, их было гораздо больше, чем он ожидал.

— Я хочу слышать барабаны и флейты! — заорал он. — Рота, вперед! Направо! Шагом марш!

«А теперь — прямо на них, — подумал он. — И никаких колебаний». Если он промедлит, враг учует его страх, и это придаст им храбрости. Так что нужно просто идти вперед, примкнув штыки, под непокорные звуки «Британского гренадера». Его враг был неорганизован, просто масса людей, появляющаяся из кукурузы, и слишком далеко, чтобы залп возымел эффект, и потому Мур просто шел вверх по склону к ним, и в голове его мелькнула мысль, что враг слишком многочислен и его долг теперь заключается в том, чтобы отступить. Этого ли хотел бы Маклин? Каффре советов не давал, и Мур чувствовал, что отступать не следует. Враги начали стрелять из мушкетов, но расстояние все еще было слишком велико. Пуля чиркнула по траве рядом с Муром, другая просвистела над головой. Один из мятежников второпях по ошибке выстрелил шомполом, длинный стержень закружился в воздухе и упал на траву. Враг был скрыт клубами порохового дыма, который относило назад, в вытоптанную кукурузу, но Мур видел их неорганизованность. Мятежники поглядывали налево и направо, смотря, что делают их товарищи, прежде чем подчиниться пронзительным крикам своих офицеров. У одного были белые волосы почти до пояса, другой был с белой бородой, а некоторые выглядели как школьники, которым вручили мушкеты. Они явно нервничали.

И тут Мур внезапно понял, что дисциплина его людей сама по себе является оружием. Мятежники, уставшие и голодные после долгого дня на кукурузном поле, были напуганы. Они видели не пятьдесят таких же нервных юнцов, а одетую в красное машину для убийства. Они видели уверенность и спокойствие. И хотя они вырвались из кукурузы, они не бросились на врага вниз по склону, а теперь офицеры и сержанты пытались выстроить их в шеренги. Они совершили ошибку, подумал Мур. Им следовало атаковать сразу. Вместо этого атаковал он, а они оборонялись, и пришло время напугать их еще сильнее. Но не подходить слишком близко, подумал Мур. Он решил не ждать, пока враг окажется на расстоянии легкого мушкетного выстрела. Подойдешь слишком близко, и враг может осознать, как легко можно одолеть его пятьдесят человек, и потому, прикинув, что до мятежников осталось шагов восемьдесят, он крикнул: «Стой!».

— Первая шеренга, на колено! — прокричал Мур.

Солдат в задней шеренге упал навзничь. На месте, куда угодила пуля, на его щеке расцвел кровавый цветок.

— Сомкнуть ряды! — крикнул Каффре.

— Рота! — протянул Мур последний слог. Он смотрел на врага. — Целься!

Мушкеты были наведены. Стволы слегка подрагивали, потому что солдаты не привыкли целиться с тяжелыми штыками на конце.

— Огонь! — заорал Мур.

Мушкеты полыхнули огнем и дымом. Пыжи, вылетевшие из стволов, подожгли в нескольких местах траву. Залп врезался в мятежников и кукурузу за их спинами.

— Рота, беглым шагом, вперед!

Мур не собирался тратить время на перезарядку.

— Марш!

На краю кукурузного поля лежали тела. Кровь в вечернем свете. Один человек полз обратно в высокие стебли, оставляя на траве тонкую кровавую струйку. Дым был густым, как туман.

— Штыки! — заорал Мур. Это был не приказ, штыки у его людей и так были примкнуты, а скорее угроза, чтобы напугать и без того напуганного врага. — Шотландия навсегда! — крикнул он, и его люди с криком «ура» устремились сквозь остатки собственного порохового дыма. Их гнали вперед барабаны, дерзость и гордость, и мятежники побежали. Ополченцы бежали обратно к утесу. Все до единого, словно наперегонки. Некоторые даже бросали мушкеты, чтобы бежать быстрее. Ни одного зеленого мундира, отметил Мур. Его шотландцы улюлюкали, теряя строй, и Мур хотел, чтобы они сохраняли дисциплину.

— Рота, стой, — крикнул он, — стой!

Его резкий голос остановил красномундирников.

— Сержант Маккензи! Подравнять ряды, будьте добры. Давайте хотя бы попытаемся выглядеть как солдаты Его Величества, а не как королевские оборванцы! — Голос Мура звучал сурово, но он ухмылялся. Он ничего не мог с собой поделать. Его люди тоже ухмылялись. Они знали, что справились хорошо, а те, кто был поопытнее, понимали, что ими хорошо командовали. Мур дождался, пока шеренги будут как следует выровнены.

— Рота, налево! — крикнул он. — Левое плечо вперед, разворот!

Шотландцы все еще ухмылялись, разворачиваясь лицом к зрителям, наблюдавшим с Дайс-Хед. Из форта Георга донеслись далекие крики «ура». Склон перед Муром был полон мятежников, которые бежали, хромали или просто уходили прочь. Убитые или раненые мятежники, четверо, лежали на траве. Мур вложил острие шпаги в ножны и дослал клинок до упора. Он посмотрел вверх по склону. «Хотите наш форт, ублюдки, — подумал он, — так придите и возьмите его, черт побери».

— Поздравляю, Мур, — сказал Каффре, но на этот раз учтивый Мур не удостоил его вежливым ответом. Ему срочно требовалось кое-что другое, и он отошел на край кукурузного поля голландца, расстегнул клапан на бриджах и долго и с облегчением помочился. Рота рассмеялась, и Мур почувствовал себя счастливее, чем когда-либо. Он был солдатом.

Выдержки из Прокламации генерала Соломона Ловелла к своим войскам, 12 августа 1779 года:

«Нам предстоит завершить часть нашего предприятия, в коем, если мы преуспеем, а я уверен, что мы должны, ибо нас больше числом и мы обладаем той свободной чертой, что зовется „Сыны Свободы и Добродетели“, я повторяю, мы должны восторжествовать над грубым дьявольским потоком рабства и чудовищами, посланными, дабы заковать его цепи… Есть ли в этом лагере человек, способный носить оружие, что сокрыл бы лицо свое в день битвы? Есть ли американец такого нрава? Есть ли человек, столь лишенный чести?.. Пусть каждый стоит плечом к плечу со своим офицером, и каждый офицер, воодушевленный, устремится к намеченной цели, и тогда мы устрашим хвастливого врага, что желает запугать нас малым парадом, тогда мы повергнем в ужас гордыню Британии».

Из депеши Континентального военно-морского ведомства коммодору Солтонстоллу, 12 августа 1779 года:

«Наши опасения за вас всегда были связаны с подкреплением врага. Вы не можете ожидать, что останетесь без оного надолго… Посему приказываем вам, как только вы получите сие, принять самые действенные меры для захвата или уничтожения вражеских кораблей с величайшей поспешностью, какую только допустят природа и положение вещей».

Из приказа Совета, Бостон, 8 августа 1779 года:

«Приказано, чтобы Томас Кушинг и Сэмюэл Адамс, эсквайры, составили Комитет для встречи с капитаном французского фрегата, дабы узнать у него, будет ли он согласен проследовать к Пенобскоту со своим кораблем с целью усиления американского флота. Оные доложили, что встретились с его превосходительством шевалье де ла Люзерном, который сообщил им, что поговорит с капитаном упомянутого фрегата и, по возможности, повлияет на его отправку к Пенобскоту».

Из донесения, полученного в Бостоне, 9 августа 1779 года:

«Гилберт Ричмонд, первый помощник с „Арго“, заявляет, что сего шестого числа у Мартас-Винъярд он повстречал восемь парусных судов, предположительно военных, державших курс на юго-восток с намерением обогнуть с наветренной стороны южную отмель Нантакета. На коммодорском судне горел кормовой огонь. Осведомитель полагает, что они находились примерно в 40 милях к югу от западной оконечности Винъярда».

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

И внезапно появилась надежда.

После разочарования предыдущего дня, после позорного бегства ополченцев от вражеского отряда, едва ли составлявшего четверть их численности, внезапно возник новый дух, второй шанс, ожидание успеха.

Причиной тому был Хойстид Хакер. Капитан Хакер, высокий морской офицер, захвативший «Дилиджент», был доставлен на берег на рассвете и поднялся на поляну в лесу, служившую штабом Ловелла.

— Коммодор исчез, — сообщил он Ловеллу, который завтракал за дощатым столом.

— Исчез? — Ловелл поднял взгляд на морского капитана. — Что вы имеете в виду? Что значит «исчез»?

— Пропал, — сказал Хакер своим бесстрастным, низким голосом, — буквально исчез. Он был с матросами, которых вчера атаковали, и, я полагаю, его захватили в плен. — Хакер сделал паузу. — А может и убили. — Он пожал плечами, словно ему было все равно.

— Садитесь, капитан. Вы завтракали?

— Я уже поел.

— Хотя бы чаю выпейте. Уодсворт, вы слышали эту новость?

— Только что, сэр.

— Садитесь, прошу вас, — сказал Ловелл. — Филмер! Чашку для капитана Хакера.

Уодсворт и Тодд сидели на скамье напротив Ловелла. Хакер сел рядом с генералом, который смотрел на большого, невозмутимого морского офицера, словно тот был Гавриилом, принесшим весть с небес. Сквозь высокие деревья плыл туман.

— Боже мой, — наконец осознал новость Ловелл, — так коммодор в плену? — В его голосе не было ни малейшего уныния.

— Или убит, — сказал Хакер.

— Это делает вас старшим морским офицером в этой экспедиции? — спросил Ловелл.

— Да, сэр.

— Как же это случилось? — спросил Уодсворт и выслушал, как Хакер описал внезапную атаку британских морпехов, которые отогнали матросов на юг от батареи на земле Хейни. Коммодор отстал от остальных, которые благополучно добрались до берега реки к югу от Кросс-Айленда.

— Значит, среди морпехов потерь нет? — спросил Уодсворт.

— Никаких, сэр, кроме, возможно, коммодора. Он мог быть ранен.

— Или даже хуже, — сказал Ловелл, а затем поспешно добавил: — Хотя я и молю Бога, чтобы это было не так.

— Дай Бог, — столь же дежурно повторил Хакер.

Ловелл поморщился, откусив кусок дважды пропеченного хлеба.

— Но теперь вы, — спросил он, — командуете флотом?

— Полагаю, что так, сэр.

— Вы приняли командование «Уорреном»? — спросил Уодсворт.

— Не формально, сэр, нет, но теперь я старший морской офицер, так что сегодня утром переберусь на «Уоррен».

— Что ж, если вы командуете флотом, — сурово произнес Ловелл, — я должен обратиться к вам с просьбой.

— Сэр? — спросил Хакер.

— Я должен просить вас, капитан, атаковать вражеские корабли.

— За этим я сюда и пришел, — невозмутимо ответил Хакер.

— Вот как? — Ловелл казался удивленным.

— Мне кажется, сэр, нам следует атаковать в ближайшее время. Сегодня. — Хакер вытащил из кармана потрепанный клочок бумаги и разложил его на столе. — Могу я предложить способ, сэр?

— Прошу вас, — сказал Ловелл.

На бумаге была нарисованная карандашом карта гавани, где были отмечены четыре вражеских корабля, хотя Хакер перечеркнул крестом корпус «Сент-Хелены» — транспорта, стоявшего на южной оконечности линии Моуэта. Британцы задействовали его лишь для того, чтобы помешать американцам обойти фланг Моуэта, а его вооружение из шести небольших орудий было слишком слабым, чтобы вызывать беспокойство.

— Мы должны атаковать три шлюпа, — сказал Хакер, — поэтому я предлагаю ввести «Уоррен» для атаки на «Олбани». — Он постучал по карте, указывая на центральный шлюп из трех военных кораблей Моуэта. — Меня поддержат «Генерал Патнэм» и «Хэмпден». Они станут на якорь напротив «Норта» и «Наутилуса», сэр, и откроют по ним огонь. «Генерал Патнэм» и «Хэмпден» сильно пострадают, сэр, этого не избежать, но я полагаю, «Уоррен» достаточно быстро сокрушит «Олбани», и тогда мы сможем использовать наши тяжелые орудия, чтобы принудить к сдаче два других шлюпа. — Хакер говорил бесстрастным тоном, отчего создавалось впечатление, будто он тугодум, но Уодсворт понял, что это впечатление совершенно ложное. Хакер весьма основательно продумал проблему. — Теперь, сэр, — продолжал морской капитан, — перейдем к следующей проблеме. Коммодора всегда беспокоил форт и его орудия. Они могут обрушивать ядра на наши корабли сверху, и, насколько нам известно, они вполне могут использовать для обстрела и раскаленные ядра, сэр.

— Раскаленные? — переспросил Ловелл.

— Не самая приятная мысль, сэр, — сказал Хакер. — Если раскаленное докрасна ядро застрянет в деревянной обшивке корабля, сэр, оно может вызвать пожар. Корабли с огнём не дружат, поэтому я хочу по возможности уберечь головные корабли от вражеских выстрелов. Я предлагаю, чтобы «Салли», «Вендженс», «Блэк Принс», «Гектор», «Монмут», «Скай Рокет» и «Хантер» последовали за нами в гавань и выстроились в боевую линию здесь. — Он указал на пунктирную линию, которую нарисовал параллельно северному берегу гавани. — Они смогут стрелять вверх по форту, сэр. Урона они нанесут немного, но должны отвлечь вражеских канониров, сэр, и отвести их огонь от «Уоррена», «Генерала Патнэма» и «Хэмпдена».

— Это осуществимо? — спросил Ловелл, едва смея верить тому, что слышит.

— Прилив сегодня днем подходящий, — совершенно будничным тоном сказал Хакер. — Полагаю, потребуется полтора часа, чтобы вывести первые три корабля на позицию, и час работы, чтобы уничтожить их шлюпы. Но меня беспокоит, что бо́льшая часть нашего флота окажется в гавани, сэр, и даже после того, как мы захватим вражеские суда, мы все еще будем под пушками их форта.

— То есть вы хотите, чтобы мы атаковали форт? — догадался Уодсворт.

— Полагаю, это было бы целесообразно, сэр, — с уважением ответил Хакер, — и я планирую высадить на берег сотню морпехов, сэр, чтобы помочь вашему начинанию. Могу ли я предложить, чтобы они заняли низину вместе с частью вашего ополчения? — Он ткнул широким, испачканным смолой пальцем в карту, указывая на участок земли между фортом и британскими кораблями.

— Почему именно там? — спросил Ловелл.

— Чтобы помешать вражеским морпехам сойти на берег с разбитых кораблей, — объяснил Хакер, — и если наши морпехи атакуют форт с юга, сэр, то остальные ваши силы смогут атаковать с запада.

— Да, — с энтузиазмом произнес Пелег Уодсворт, — да!

Ловелл молчал. Туман был слишком густым, чтобы какой-либо канонир мог вести точный огонь, поэтому пушки с обеих сторон молчали. Раздался крик чайки. Ловелл вспоминал позор вчерашнего дня, вид бегущих ополченцев Маккоба. Он поморщился от этого воспоминания.

— На этот раз все будет иначе, — сказал Уодсворт. Он наблюдал за лицом Ловелла и угадал мысли генерала.

— Каким образом? — спросил Ловелл.

— Мы еще ни разу не бросали все наши силы на штурм форта, сэр, — сказал Уодсворт. — Мы атаковали врага лишь по частям. На этот раз мы задействуем всю нашу мощь! Сколько пушек мы введем в гавань? — Этот вопрос был адресован Хойстиду Хакеру.

— На тех кораблях, — Хакер ткнул испачканным смолой пальцем в свою карту, — будет более двухсот пушек, сэр, так что, скажем, сотня орудий в бортовом залпе.

— Сотня пушек, сэр, — сказал Уодсворт Ловеллу. — Сотня пушек, заполняющих гавань! Один только грохот отвлечет врага. И морпехи, сэр, во главе. Мы бросим на врага тысячу человек, всех разом!

— Это должно сработать, — сказал Хакер тем же тоном, каким он мог бы описывать срубленную стеньгу или перекладку тонны балласта.

— Сотня морпехов, — жалобным голосом произнес Ловелл, давая понять, что предпочел бы высадить на берег всех морпехов.

— Мне нужны люди для абордажа вражеских кораблей, — сказал Хакер.

— Конечно, конечно, — уступил Ловелл.

— Но морпехи жаждут хорошей драки, — прорычал Хакер. — Им не терпится проявить себя. И как только вражеские корабли будут захвачены или уничтожены, сэр, я прикажу остальным морпехам и каждому матросу, которого смогу выделить, присоединиться к вашему штурму.

— Корабли и люди, сэр, — сказал Уодсворт, — сражающиеся как одно целое.

Взгляд Ловелла неуверенно метался между Уодсвортом и Хакером.

— И вы думаете, это можно сделать? — спросил он морского капитана.

— Как только начнется прилив, — сказал Хакер, — а он будет сегодня днем.

— Да будет так! — решил Ловелл. Он оперся обоими кулаками о стол. — Давайте закончим это дело! Давайте одержим нашу победу!

— Сэр? Капитан Хакер, сэр? — На краю поляны появился мичман. — Сэр?

— Мальчик! — обратился к запыхавшемуся юнцу Хакер. — В чем дело?

— Коммодор Солтонстолл шлет вам свое почтение, сэр, и просит вас вернуться на «Провиденс», сэр.

Все за столом уставились на мальчика.

— Коммодор Солтонстолл? — наконец нарушил молчание Ловелл.

— Его обнаружили сегодня утром, сэр.

— Обнаружили? — глухим голосом переспросил Ловелл.

— На берегу реки, сэр! — Мичман, казалось, верил, что принес добрую весть. — Он в безопасности на борту «Уоррена», сэр.

— Передай ему… — начал Ловелл, но не смог придумать, что хотел сказать Солтонстоллу.

— Сэр?

— Ничего, парень, ничего.

Хойстид Хакер медленно скомкал нарисованную от руки карту и бросил ее в костер. Прогремел первый выстрел нового дня.

* * *

Лейтенант Джон Мур, казначей 82-го пехотного полка Его Величества, нервно постучал в дверь дома. С поленницы на него смотрел кот. Три курицы, аккуратно огороженные плетнем из ивовых прутьев, закудахтали на него. В саду соседнего дома, того, что ближе к гавани, женщина выбивала ковер, висевший на веревке между двумя деревьями. Она смотрела на него так же подозрительно, как и кот. Мур приподнял шляпу, приветствуя женщину, но та отвернулась от этой любезности и еще энергичнее принялась выбивать пыль из ковра. Из форта выстрелила пушка, ее грохот приглушили деревья, окружавшие маленькие бревенчатые домики.

Дверь открыла Бетани Флетчер. На ней было поношенное коричневое платье и белый передник, о который она вытирала покрасневшие от стирки руки. Ее волосы были в беспорядке, и Джон Мур подумал, что она прекрасна.

— Лейтенант, — удивленно произнесла она, моргая на дневном свету.

— Мисс Флетчер, — сказал Мур, кланяясь и снимая шляпу.

— Вы с новостями? — внезапно встревожилась Бет.

— Нет, — ответил Мур, — новостей нет. Я принес вам это. — Он протянул ей корзину. — Это от генерала Маклина, с его наилучшими пожеланиями.

В корзине лежали окорок, небольшой мешочек соли и бутылка вина.

— Зачем? — спросила Бет, не принимая подарка.

— Генерал к вам хорошо относится, — сказал Мур. Он нашел в себе смелость противостоять мятежникам, вчетверо превосходящим числом его людей, но у него не хватило смелости добавить: «Как и я». — Он знает, что вам с матерью приходится нелегко, мисс Флетчер, — объяснил он вместо этого, — особенно в отсутствие вашего брата.

— Да, — ответила Бет, но так и не взяла протянутую корзину. Она никогда не отказывалась от простого провианта, который гарнизон выдавал жителям Маджабигвадуса: муки, солонины, сушеного гороха, риса и елового пива, но щедрость Маклина ее смущала. Она отошла на несколько шагов от дома, чтобы соседка могла ее хорошо видеть. Бет не хотела давать повода для сплетен.

— Это портвейн, — сказал Мур. — Вы когда-нибудь пробовали портвейн?

— Нет, — смущенно ответила Бет.

— Он крепче кларета, — продолжал Мур, — и слаще. Генерал его очень любит. Он служил в Португалии и пристрастился к этому вину, которое, как говорят, придает сил. Мой отец — врач, и он часто прописывает портвейн. Могу я поставить ее сюда?

Мур поставил корзину на порог дома. Внутри, за открытой дверью, он мельком увидел мать Бет. Лицо ее было впалым, неподвижным и белым, темнел раскрытый рот, а седые пряди разметались по подушке. Она походила на мертвеца, и Мур поспешно отвернулся.

— Вот, — сказал он за неимением других слов.

Бет покачала головой.

— Я не могу принять этот дар, лейтенант.

— Конечно, можете, мисс Флетчер, — с улыбкой сказал Мур.

— Генерал бы не… — начала Бет, но, видимо, передумала и осеклась. Она отвела выбившуюся прядь и заправила ее под чепец. Она смотрела куда угодно, только не на Мура.

— Генерал Маклин обидится, если вы откажетесь от подарка, — сказал Мур.

— Я ему благодарна, — произнесла Бет, — но…

Она снова умолкла. Вытащила из кармана передника наперсток и принялась вертеть его в пальцах. Пожала плечами.

— Но… — повторила она, все так же не глядя на Мура.

— Но ваш брат сражается за мятежников, — сказал Мур.

Она вскинула на него глаза, и они расширились от удивления. Голубые глаза, отметил Мур, голубые глаза необыкновенной жизненной силы.

— Генерал знает? — спросила она.

— Что ваш брат сражается за мятежников? Да, конечно, знает, — с ободряющей улыбкой ответил Мур. Он наклонился и подобрал наперсток, выпавший у нее из рук. Он протянул его ей, но Бет не пошевелилась, чтобы взять, и тогда он очень медленно опустил его в корзину. Бет отвернулась и посмотрела сквозь деревья на гавань. Туман рассеялся, и воды Маджабигвадуса искрились под летним солнцем. Она молчала.

— Мисс Флетчер… — начал Мур.

— Нет! — прервала она его. — Нет, я не могу принять.

— Это подарок, — сказал Мур, — ни больше, ни меньше.

Бет закусила нижнюю губу, затем с вызовом повернулась к лейтенанту в красном мундире.

— Это я хотела, чтобы Джеймс ушел к мятежникам, — сказала она. — Я его подбила! Я передавала сведения о ваших пушках и солдатах капитану Брюэру! Я предала вас! Думаете, генерал стал бы делать мне подарки, если бы знал, что я все это сделала? Думаете?

— Да, — ответил Мур.

Этот ответ ошеломил ее. Она словно сникла, подошла к поленнице, села и рассеянно погладила кота.

— Я не знала, что и думать, когда вы все сюда пришли, — сказала она. — Сначала это было захватывающе. — Она задумалась. — Что-то новое, необычное, но потом здесь стало слишком много мундиров. Это наш дом, а не ваш. Вы отняли у нас наш дом. — Она посмотрела на него впервые с тех пор, как села. — Вы отняли у нас наш дом, — повторила она.

— Мне жаль, — сказал Мур, не зная, что еще ответить.

Она кивнула.

— Возьмите подарок, — сказал Мур. — Пожалуйста.

— Зачем?

— Потому что генерал — порядочный человек, мисс Флетчер. Потому что он предлагает его в знак дружбы. Потому что он хочет, чтобы вы знали, что можете рассчитывать на его защиту, каково бы ни было ваше мнение. Потому что я не хочу тащить эту корзину обратно в форт.

Последняя причина вызвала у Бет улыбку, и Мур стоял в ожидании. Он мог бы добавить, что подарок был сделан потому, что Маклин, как и любой другой мужчина, был уязвим перед светловолосой девушкой с очаровательной улыбкой, но вместо этого он лишь пожал плечами.

— Потому что, — закончил он.

— Потому что?

— Пожалуйста, примите его, — сказал Мур.

Бет снова кивнула, затем вытерла глаза уголком передника.

— Поблагодарите генерала от меня.

— Непременно.

Она встала, подошла к двери и обернулась.

— Прощайте, лейтенант, — сказала она, затем взяла корзину и скрылась в доме.

— Прощайте, мисс Флетчер, — сказал Мур закрытой двери.

Он медленно побрел обратно в форт, чувствуя себя разбитым.

* * *

Три корабля кренились на ветру, взлетали на длинных волнах, море белой пеной разбивалось об их форштевни, паруса были туго набиты, а в корму дул свежий ветер. Слева по борту остался мыс Энн, где буруны грызли скалы.

— Нам надо держаться берега, — сказал капитан Абрахам Берроуз полковнику Генри Джексону.

— Почему?

— Потому что эти ублюдки где-то там, — ответил капитан, кивнув на правый борт, где полоса тумана отступила на юго-восток, лежа длинным бурым облаком над бескрайним океаном. — Нарвемся на британский фрегат, полковник, и можете попрощаться со своим полком. Если я увижу там фрегат, я поверну в порт. — Он махнул рукой в сторону двух других кораблей. — Мы не военные корабли, мы три транспорта.

Но три транспортных корабля везли полк Генри Джексона, полк, не уступавший ни одному в мире, и он направлялся в Маджабигвадус.

А в дальнем тумане, в открытом море, в месте, где не было никаких ориентиров, рыбацкая лодка с Кейп-Кода наблюдала, как другие корабли вырастали из белой пелены. Рыбаки боялись, что большие суда захватят их или хотя бы отнимут улов, но ни один из британских кораблей не обратил внимания на маленькую гафельную рыбацкую лодку. Один за другим мимо проскальзывали огромные корабли. Яркая краска на их носовых фигурах и позолота на корме потускнели в тумане. Все они несли синие кормовые флаги.

Огромный «Резонабл» шел впереди, за ним следовали пять фрегатов: «Вирджиния», «Блонд», «Грейхаунд», «Галатея» и «Камилла». Последний корабль эскадры, шедшей на помощь британскому гарнизону, крошечный «Оттер», отбился от строя и находился где-то к югу и востоку, но его отсутствие едва ли умаляло грубую мощь военных кораблей сэра Джорджа Кольера. Рыбаки молча смотрели, как тупоносый линкор и его пять фрегатов проплывали мимо, подобно призракам. Они чувствовали смрад флота и вонь сотен людей, набитых в корпуса, груженные пушками. Сто девяносто шесть орудий, среди которых были и убийственные для кораблей тридцатидвухфунтовые, шли к Маджабигвадусу.

— Проклятые сукины дети, — сплюнул капитан рыбацкой лодки, когда позолоченная кормовая галерея «Камиллы» растворилась в тумане.

И океан снова опустел.

* * *

Мятежники находились в заливе Пенобскот девятнадцать дней, а господствующими высотами владели шестнадцать из них. Состоялось более двадцати военных советов. Некоторые предназначались только для морских капитанов, некоторые для старших офицеров армии, и несколько были совместными. Проводились голосования, принимались решения, а враг все еще не был ни пленен, ни уничтожен.

Воскрешение и возвращение коммодора омрачили дух Ловелла. В последнее время они с Солтонстоллом общались только письмами, но Ловелл счел своим долгом нанести визит на «Уоррен» и поздравить Солтонстолла со спасением, хотя коммодор, чье вытянутое лицо было всё покрыто красными пятнами от комариных укусов, казалось, не был благодарен за беспокойство генерала.

— Это воистину промысел Божий, что вы избежали плена или худшей участи, — неловко произнес Ловелл.

Солтонстолл хмыкнул.

Ловелл нервно затронул тему входа в гавань.

— Капитан Хакер надеялся… — начал он.

— Мне известны настроения Хакера, — прервал его Солтонстолл.

— Он считал этот маневр осуществимым, — сказал Ловелл.

— Он может думать все, что ему, черт побери, вздумается, — горячо бросил Солтонстолл, — но я не поведу свои корабли в эту треклятую дыру.

— И пока корабли не будут захвачены, — тем не менее упорствовал Ловелл, — я не думаю, что можно атаковать форт с какой-либо надеждой на успех.

— Можете быть уверены в одном, генерал, — сказал Солтонстолл, — моими кораблями нельзя рисковать в гавани, пока форт остается в руках врага.

Двое мужчин смотрели друг на друга. Пушки снова вели огонь, хотя скорострельность мятежников теперь заметно снизилась из-за нехватки боеприпасов. Дым от выстрелов поднимался над Кросс-Айлендом, над высотами Маджабигвадуса и над протокой к северу от полуострова. Еще больше дыма валило из низины у батареи «Полумесяц». Разгневанный тем, что дом и сарай Бэнкса послужили укрытием для шотландских солдат, которые столь позорно обратили в бегство его людей, Ловелл приказал сжечь эти постройки в наказание.

— И дом голландца тоже, — настоял он, и потому на рассвете сорок человек спустились вниз и подожгли дома и сараи. Они не стали задерживаться в низине, опасаясь контратаки со стороны людей Маклина, а просто разожгли огонь и снова отступили.

— Я изложу обстоятельства моим офицерам, — натянуто произнес теперь Ловелл, — и мы обсудим возможность атаки на форт. Можете быть уверены, я незамедлительно сообщу вам их решение.

Солтонстолл кивнул.

— Мое почтение, генерал.

В тот же день Ловелл отправился на «Хазард», один из кораблей флота Массачусетса, куда созвал своих бригадных майоров, командиров ополчения, полковника Ревира и генерала Уодсворта. Военный совет решено было провести в комфортной кормовой каюте брига, где любопытные солдаты не могли толпиться поблизости и подслушивать обсуждения. Капитана Джона Уильямса, командира «Хазарда», из вежливости пригласили присутствовать, и Ловелл попросил его объяснить нежелание флота входить в гавань.

— Не все так неохотно настроены, — сказал Уильямс, подумав о своем первом лейтенанте, Джордже Литтле, готовом поднять бунт, лишь бы повести крохотный бриг в гавань Маджабигвадуса и сразиться с британцами. — Но коммодор проявляет благоразумие.

— В каком смысле? — спросил Уодсворт.

— Ввести корабль достаточно легко, — ответил Уильямс, — но вывести его оттуда будет чертовски трудно.

— Цель, — тихо заметил Уодсворт, — в том, чтобы остаться в гавани. Занять ее.

— А это значит, что вам нужно уничтожить орудия в форте, — сказал Уильямс, — и есть еще кое-что. На флоте не хватает людей.

— Мы же провели принудительный набор в Бостоне! — пожаловался Ловелл.

— И они дезертируют, сэр, — сказал Уильямс. — А капитаны приватиров? Те недовольны. Каждый день, проведенный здесь, — это день, когда они не могут захватывать призы в море. Они несут убытки и уже поговаривают об уходе.

— Зачем мы привели сюда все эти корабли? — спросил Уодсворт. Он задал вопрос Уильямсу, который лишь пожал плечами. — Мы привели целый флот военных кораблей и не используем их? — спросил Уодсворт, уже горячась.

— Этот вопрос вы должны задать коммодору, — ровно ответил Уильямс.

Наступила тишина, нарушаемая лишь бесконечным скрипом помпы «Хазарда». Повреждения, полученные бригом, когда лейтенант Литтл подвел его так близко к шлюпам Моуэта, все еще не были как следует устранены. Бриг нужно было вытащить на берег, чтобы заменить доски обшивки, проконопатить и заделать течи, но помпа пока вполне справлялась, удерживая его на плаву.

— Значит, мы должны захватить форт, — сказал Пелег Уодсворт, нарушив гнетущую тишину, и тут же перекрыл хор голосов, жаловавшихся, что такой подвиг невозможен. — Мы должны завести людей в тыл форта, — объяснил он, — и атаковать с юга и востока. Стены там так и не достроены, а на восточном валу, насколько я могу судить, нет ни одной пушки.

— Ваши люди не станут атаковать, — с презрением бросил Ревир. Уже неделю на каждом военном совете полковник Ревир призывал снять осаду, и теперь он снова вернулся к этому. — Солдаты не пойдут на врага! Мы видели это вчера. Три четверти патронов для стрелкового оружия израсходованы, а половина людей прячется в лесу!

— Так вы предлагаете бежать? — спросил Уодсворт.

— Никто не смеет обвинять меня в бегстве!

— Тогда, черт побери, сражайтесь! — Гнев Уодсворта наконец прорвался, и одного этого ругательства хватило, чтобы в каюте воцарилась тишина. — Черт побери! — выкрикнул он и так ударил по столу капитана Уильямса, что оловянный подсвечник упал.

Присутствующие в изумлении уставились на него. Уодсворт и сам удивился собственной внезапной ярости и грубым словам. Он попытался умерить свой пыл, но гнев все еще кипел.

— Зачем мы здесь? — потребовал он ответа. — Не для того, чтобы строить батареи или стрелять по кораблям! Мы здесь, чтобы захватить их форт!

— Но… — начал Ловелл.

— Мы требуем у коммодора морпехов, — перебил Уодсворт своего командира, — собираем всех до единого и атакуем! Атакуем! — Он обвел взглядом каюту, видя скепсис на слишком многих лицах. Те, кто выступал за прекращение экспедиции во главе с полковником Ревиром, были ярыми сторонниками своей точки зрения, в то время как те, кто все еще желал продолжать осаду, были в лучшем случае равнодушны. — Коммодор, — продолжал Уодсворт, — не желает входить в гавань, пока там есть орудия, угрожающие его кораблям. Так заверим же его, что мы заставим эти орудия умолкнуть. Мы заведем людей в тыл вражеского укрепления и атакуем! И коммодор нас поддержит.

— Коммодор… — начал Ловелл.

Уодсворт снова прервал его.

— Мы ни разу не предложили коммодору нашу полную и безоговорочную поддержку, — с нажимом произнес он. — Мы просили его уничтожить корабли до нашей атаки, а он просил нас уничтожить форт до своей атаки. Так почему бы не пойти на компромисс? Мы атакуем вместе. Если он будет знать, что наши сухопутные силы идут на штурм, у него не останется иного выбора, кроме как поддержать нас!

— Возможно, прибудут регулярные войска, — вставил Маккоб.

— С «Дилиджента» вестей нет, — сказал Ловелл. «Дилиджент», быстроходный бриг Континентального флота, захваченный у британцев, был поставлен в устье реки Пенобскот в качестве сторожевого корабля, чтобы предупреждать о приближении любых судов, но его капитан, Филип Браун, не прислал никаких сообщений, из чего Ловелл заключил, что до прибытия любых подкреплений, для той или иной стороны, оставался по меньшей мере день.

— Мы не можем ждать, пришлет ли нам Бостон войска, — настаивал Уодсворт, — к тому же, приход британских подкреплений столь же вероятен! Нас послали сюда выполнить вполне определенную задачу, так ради всего святого, давайте сделаем это! И сделаем сейчас, пока враг не усилился.

— Сомневаюсь, что мы сможем сделать это сейчас, — сказал Ловелл, — может, завтра?

— Тогда завтра! — в сердцах бросил Уодсворт. — Но давайте сделаем это! Давайте сделаем то, за чем мы сюда пришли, то, чего ждет от нас наша страна! Давайте сделаем это!

Наступила тишина, которую нарушил Ловелл, светло оглядев каюту.

— Нам определенно есть что обсудить, — сказал он.

— И давайте не будем обсуждать это, — сурово произнес Уодсворт, — а примем решение.

Ловелл был ошеломлен такой настойчивостью своего заместителя. На мгновение показалось, что он попытается вернуть себе главенство в каюте, но лицо Уодсворта было мрачным, и Ловелл уступил требованию.

— Очень хорошо, — натянуто сказал он, — мы примем решение. Прошу всех, кто за предложение генерала Уодсворта, обозначить это сейчас.

Рука Уодсворта взметнулась вверх. Ловелл помедлил, затем поднял и свою. Другие последовали примеру Ловелла, даже те, кто обычно поддерживал прекращение осады. Все, кроме одного.

— А кто против? — спросил Ловелл.

Полковник Ревир поднял руку.

— Объявляю предложение принятым, — сказал Ловелл, — и мы будем умолять коммодора поддержать нас в завтрашней атаке.

Следующий день был пятницей, тринадцатым августа.

* * *

Утром в пятницу тринадцатого стояла ясная погода. Ветер был слабым, тумана не было, а это означало, что батарея мятежников на Кросс-Айленде открыла огонь с первыми лучами солнца, как и более далекое 18-фунтовое орудие на северном берегу за полуостровом. Ядра с силой врезались в корпуса британских шлюпов.

Капитан Моуэт смирился с обстрелом. Он дважды менял позицию своих кораблей, но теперь ему некуда было отступать, если только не уводить шлюпы далеко от форта. Помпы на всех трех шлюпах работали без остановки. Матросы, налегая на огромные рукояти, распевали шанти[38]. Плотник «Олбани» латал корпус, как мог, но тяжелые 18-фунтовые ядра с дикой силой рвали дубовую обшивку.

— Я удержу ее на плаву, сэр, — пообещал плотник Моуэту на рассвете. Он законопатил три жуткие пробоины у ватерлинии шлюпа, но настоящий ремонт придется отложить до тех пор, пока шлюп не удастся вытащить на берег или поставить в док.

— К счастью, они все еще бьют слишком высоко, — сказал Моуэт.

— Молитесь Богу, чтобы так и продолжалось, сэр.

— Надеюсь, что ты, грешник, молишься! — бросил Моуэт.

— Денно и нощно, сэр, денно и нощно. — Плотник был методистом и держал в кармане своего фартука затрепанную Библию. Он нахмурился, когда ядро мятежников ударило в гакаборт, осыпав корму осколками. — Починю надводный борт, как только закончим с нижними поясами обшивки, сэр.

— Надводный борт подождет, — сказал Моуэт. Ему было все равно, как ободранно выглядит его корабль, лишь бы он держался на плаву и мог вести огонь из орудий.

Сейчас эти орудия молчали. Моуэт рассудил, что его девятифунтовые пушки нанесут мало вреда батарее на Кросс-Айленде, а ни одно из его орудий не было достаточно мощным, чтобы достать до новой батареи на севере, и потому он не тратил порох и ядра на мятежников. Одно из двенадцатифунтовых орудий капитана Филдинга, стоявшее в форте, било по Кросс-Айленду — огонь, который служил лишь для того, чтобы держать мятежников в укрытии среди деревьев. С берега донесся треск мушкетов. В последние несколько дней этот шум не утихал. Люди Маклина просачивались в леса у перешейка или рыскали по полям и сараям поселения в поисках патрулей мятежников. Они делали это без приказа, и Маклин, хотя и одобрял рвение, стоявшее за такой охотой на мятежников, приказал прекратить ее. Моуэт предположил, что шквал выстрелов исходил от легкой роты капитана Каффре, которая не прекращала беспокоить вражеские порядки.

— На палубе! — крикнул дозорный с фок-мачты. — Человек за бортом!

— У нас человек за бортом? — потребовал ответа Моуэт у вахтенного офицера.

— Нет, сэр.

Моуэт пошел на нос и увидел, что со стороны входа в гавань к «Олбани» действительно плывет человек. Он выглядел изможденным. Сделав несколько гребков, он повисал в воде, а затем снова слабо пытался плыть, и Моуэт крикнул боцману, чтобы тот бросил ему конец. Человеку потребовалось мгновение, чтобы найти линь, затем его подтащили к борту шлюпа и втянули на палубу. Это был моряк с длинной косичкой, свисавшей по голой спине, и татуировками китов и якорей на груди и предплечьях. Он постоял, мокрый и дрожащий, а затем, обессиленный, сел на один из лафетов девятифунтового орудия.

— Как тебя зовут, моряк? — спросил Моуэт.

— Фримен, сэр, Малахия Фримен.

— Принесите ему одеяло, — приказал Моуэт, — и чаю. Добавьте в чай порцию рома. Откуда ты, Фримен?

— С Нантакета, сэр.

— Славное место, — сказал Моуэт. — Так что привело тебя сюда?

— Меня силой забрали, сэр. В Бостоне.

— На какое судно?

— На «Уоррен», сэр.

Фримен был молод, едва ли двадцати лет, по прикидкам Моуэта, и он приплыл с «Уоррена» под покровом ночи. Он добрался до пляжа под Дайс-Хед, где дрожал от холода, дожидаясь, пока на рассвете отступят сторожевые лодки. Затем он поплыл к шлюпам.

— Кто ты по специальности, Фримен? — спросил Моуэт. Он видел, что руки Фримена почернели от постоянного лазания по просмоленным снастям. — Марсовый?

— Так точно, сэр, уже четыре года.

— Его Величество всегда ценит хорошего марсового, — сказал Моуэт, — и готов ли ты служить Его Величеству?

— Так точно, сэр.

— Мы приведем тебя к присяге, — сказал Моуэт, затем подождал, пока одеяло накинут на плечи дезертира, а в руки сунут кружку горячего чая с ромом. — Сначала выпей.

— Они идут за вами, сэр, — сказал Фримен, стуча зубами.

— За мной?

— Коммодор, сэр. Он придёт сегодня, сэр. Нам сказали об этом вчера вечером. И он ставит фальшборт на носу «Уоррена», сэр.

— Фальшборт?

— Они укрепляют нос, сэр, и кладут три слоя бревен поперек бака, сэр, чтобы защитить морпехов.

Моуэт посмотрел на дрожащего человека. У него мелькнула мысль, что мятежники подослали Фримена с заведомо ложными сведениями, но в этом не было особого смысла. Если бы Солтонстолл хотел ввести Моуэта в заблуждение, он, конечно, притворился бы, что отступает, а не атакует. Так значит, мятежники наконец-то идут? Моуэт посмотрел на запад, где за Дайс-Хед виднелись стоявшие на якоре военные корабли.

— Сколько кораблей придет? — спросил он.

— Не знаю, сэр.

— Я так и думал, — сказал Моуэт. Он подошел к главным вантам и оперся подзорной трубой на один из выбленок. И в самом деле, он увидел, что на носу «Уоррена» работают люди. Казалось, они заводили новые снасти на бушприт, а другие тащили бревна с баркаса. Значит, наконец-то они идут?

— Это будет не раньше дневного прилива, — сказал он своему первому лейтенанту.

— Это дает нам почти целый день на подготовку, сэр.

— Да, это так. — Моуэт сложил трубу и посмотрел на небо. — Барометр? — спросил он.

— Все еще падает, сэр.

— Значит, надвигается еще и непогода, — сказал Моуэт. Небо сейчас было ясным, но он полагал, что к ночи придут облака, туман и дождь, и к тому времени, он знал, он уже будет либо мертв, либо в плену. Он не питал иллюзий. Его маленькая флотилия могла нанести серьезный урон американским кораблям, но победить их он не мог. Как только «Уоррен» развернется бортом к шлюпам, он сможет громить их из орудий, которые были вдвое тяжелее британских пушек, и поражение было неизбежно. «Уоррен» безусловно пострадает, но «Олбани» погибнет. Этого было не избежать, так что самое большее, на что мог надеяться Моуэт, — это серьезно повредить «Уоррен», а затем благополучно доставить своих людей на сушу, где они смогут помочь Маклину защищать форт.

— Всех морпехов вернуть на борт, — сказал он своему первому лейтенанту, — и все орудия зарядить двойным зарядом. Палубы посыпать песком. Скажите хирургу, чтобы точил свои гребаные ножи. Мы будем драться до последнего, но, Богом клянусь, они узнают, что сражались с Королевским флотом.

Затем он послал сообщение Маклину.

«Мятежники приближаются».

* * *

Пелег Уодсворт искал добровольцев. Ополчение, по правде говоря, его разочаровало, и, за исключением первого дня на берегу, когда они взобрались на утес, чтобы отбросить сильный вражеский пикет, сражались они без особого рвения. Но это не означало, что среди них не было храбрецов, а Уодсворту нужны были только храбрые. Он ходил по лесу и разговаривал с группами людей, он говорил с пикетами, занимавшими земляные укрепления на опушке леса, и всем им он рассказывал о своем плане.

— Мы пойдем вдоль берега гавани, — говорил он, — и как только окажемся в тылу врага, между ним и его кораблями, мы начнем штурм. Мы будем не одни. Коммодор войдет в гавань и сразится с врагом, и его корабли будут обстреливать форт, пока мы атакуем. Мне нужны люди, готовые пойти на этот штурм, люди, готовые взобраться со мной на холм и штурмовать вражеские валы. Мне нужны храбрецы.

Вызвалось четыреста сорок четыре человека. Они собрались среди деревьев на вершине Дайс-Хед, где их ждали лейтенант Даунс и пятьдесят морпехов, и где Уодсворт разделил ополченцев-добровольцев на четыре роты. Индейские воины составили свою собственную небольшую роту. Был ранний полдень. Утро было ясным, но теперь небо затянуло тучами, и с морского плеса наплывал запоздалый туман.

— Туман поможет нам укрыться, — заметил Уодсворт.

— Значит, Бог — американец, — сказал лейтенант Даунс, заставив Уодсворта улыбнуться, затем лейтенант морской пехоты посмотрел за спину Уодсворта. — Генерал Ловелл идет, сэр, — тихо сказал он.

Уодсворт обернулся и увидел приближающихся Соломона Ловелла и майора Тодда. Плохие вести? Неужели коммодор Солтонстолл передумал?

— Сэр, — осторожно поприветствовал он генерала.

Ловелл выглядел бледным и осунувшимся.

— Я решил, — медленно произнес он, — что должен пойти с вами.

Уодсворт колебался. Он думал возглавить эту атаку, а Ловелл поведет отдельный отряд с оставшимися людьми по гребню хребта, но что-то в лице Ловелла подсказало ему принять решение старшего по званию. Ловелл хотел участвовать в этом штурме, потому что ему нужно было доказать себе, что он сделал все, что мог. Или, возможно, подумал Уодсворт менее великодушно, Ловелл думал о своем вкладе в историю и знал, что вся слава достанется тому, кто возглавит успешный штурм форта Георга.

— Конечно, сэр, — сказал он.

Ловелл выглядел убитым горем.

— Я только что приказал снять большие пушки с высот, — сказал он, указывая на север, в сторону леса, где были установлены орудия Ревира.

— Вы приказали… — в недоумении начал Уодсворт.

— К ним больше нет боеприпасов, — мрачно прервал его Ловелл.

Уодсворт хотел было заметить, что боеприпасы можно доставить, если не из Бостона, то, возможно, из погребов «Уоррена», но тут он понял, почему Ловелл отдал этот, на первый взгляд, пораженческий приказ убрать орудия. Потому что генерал наконец осознал, что это последний шанс мятежников. Если эта атака провалится, то уже ничто не сработает, по крайней мере, до прибытия американских подкреплений, а до того дня в тяжелых орудиях больше не будет нужды.

— Полковники Маккоб и Митчелл возглавят атаку вдоль хребта, — продолжал Ловелл.

Ни Ловелл, ни Уодсворт не ждали многого от второй атаки, которую должны были предпринять те, кто не вызвался добровольцем, однако их видимое присутствие на хребте должно было удержать часть британских защитников на западной стороне форта, ради чего эта вторая атака и затевалась.

— Для нас честь, что вы здесь с нами, сэр, — великодушно сказал Уодсворт.

— Я не буду вмешиваться в ваше развертывание, — пообещал Ловелл.

Уодсворт улыбнулся.

— Теперь мы все в руках Божьих, сэр.

И если Бог будет милостив, мятежники спустятся с длинного холма на виду у форта и под огнем его пушек. Они пройдут мимо дымящихся останков сожженных домов и сараев, затем проберутся через кукурузные поля и сады, через маленькие дворы с овощными грядками. Укрывшись за деревней, они направятся к группе домов, лежащих между фортом и британскими кораблями, и там Уодсворт будет ждать, пока атака коммодора не отвлечет защитников форта и не наполнит гавань шумом, дымом и пламенем.

С морпехами и индейцами под его началом теперь было пятьсот человек. Это были лучшие его люди. Достаточно ли этого? У Маклина в форте было по меньшей мере семь сотен, но отряды полковников Маккоба и Митчелла удержат часть этих защитников лицом к западу, а как только британские корабли будут захвачены или потоплены, на берег сойдут остальные американские морпехи. Силы будут примерно равны, подумал Уодсворт, но тут же решил, что эту битву не выиграть умозрительными подсчетами. Он мог планировать свои действия до самого края гавани, но дальше уже дьявол бросит свои кости, и настанет время дыма и пламени, криков и стали, хаоса гнева и ужаса, и какая тогда польза от всей этой математики? Если внукам Уодсворта суждено будет узнать об этом дне и об этой победе, они должны узнать о мужестве и о людях, совершивших великое деяние. А если деяние не будет великим, оно не запомнится. Так что в какой-то момент ему придется отбросить расчеты и положиться на ярость и решимость людей. Легкого пути не было. И Ловелл, и Солтонстолл уклонялись от боя, потому что искали верного и гарантированного решения, а этой задачи такого простого ответа не существовало. Экспедиция увенчается успехом, только когда поднимется над благоразумием и потребует от людей великих свершений. Так что да, подумал он, пятисот человек будет достаточно, потому что это все, что у него было, чтобы выполнить свой долг во имя американской свободы.

— Джеймс? — обратился он к Флетчеру. — Пошли.

Сорок добровольцев тянули на лямках два четырехфунтовых орудия, которые до сих пор почти не использовались. Они были слишком малы, чтобы быть эффективными на чем-либо, кроме ближней дистанции, но в этот день они могли решить исход битвы. Лейтенант Маретт, один из офицеров Ревира, командовал обеими пушками, у которых был достаточный запас ядер, хотя капитан Карнс, прежде чем вернуться на «Генерал Патнэм», настоял, чтобы оба малых орудия были также снабжены картечью. Он со своими людьми сделал эти снаряды сам. Матросы с «Генерала Патнэма» собрали на пляже мелкую гальку и зашили её в грубые мешки из парусины. Мешки можно было забивать поверх ядра, и тогда при выстреле камни разлетались, словно смертоносная утиная дробь. Лейтенант Маретт нервно возразил, что камни испортят стволы орудий, но умолк под мрачным взглядом Карнса.

— К черту стволы, — сказал Карнс, — для нас более важно, что эти камни сделают с британскими потрохами.

Первые языки тумана поползли по склону, когда люди спустились к берегу. Они шли в разомкнутом строю, торопясь пройти через луга и редкие деревья. Ядро, выпущенное из форта Георга, пропахало шрам на луговине. Выстрелила вторая пушка, затем третья, но все ядра безвредно срикошетили от земли. Это добрый знак, подумал Уодсворт и удивился, что ищет знамения. На рассвете он молился. Ему нравилось думать, что веры и молитвы достаточно самих по себе и что теперь он в руках Божьих, но сегодня он поймал себя на том, что вглядывается в каждое явление в поисках любого знака, что эта атака увенчается успехом. Британские шлюпы, хотя их орудия и могли достать до берега гавани, не стреляли, и это, несомненно, был перст провидения. Дым от горящих домов относило к форту Георга, и, хотя здравый смысл подсказывал Уодсворту, что это всего лишь из-за устойчивого юго-западного ветра, ему хотелось верить, что это знак того, что Бог желает ослепить и удушить врага. Он увидел шестерых индейцев, присевших на корточки у кукурузного поля, где он приказал собраться людям. Они образовали круг, их темные головы склонились друг к другу, и он задался вопросом, какому богу они молятся. Он вспомнил человека по имени Элифалет Дженкинс, который основал миссию для племени вампаноагов и чье тело, выпотрошенное ножами и выбеленное морем, было выброшено на берег в Фэрхейвене. Почему он вспомнил эту старую историю? А затем он подумал о рассказе Джеймса Флетчера о мужчине и мальчике, двух британцах, которых много лет назад индейцы Маджабигвадуса оскопили, а затем сожгли заживо. Было ли это еще одним знамением?

Оба орудия были благополучно доставлены. Каждое было прицеплено к зарядному ящику, в котором лежали боеприпасы, а на ближайшем из этих ящиков был начертан девиз: «Свобода или смерть». Легко сказать, подумал Уодсворт, но смерть сейчас казалась более вероятной. Неминуемой и неотъемлемой. Слова бились в его голове. Почему вражеские шлюпы не стреляют? Они что, спят? Снаряд из форта угодил в тлеющие останки дома Джейкоба Дайса и безвредно взорвался с глухим, бессильным гулом, выбросив столб пепла и дымящихся бревен. Неминуемая, неотъемлемая и бессильная. Почему-то Уодсворт вспомнил текст, послуживший основой для проповеди, которую преподобный Джонатан Мюррей произнес в первое воскресенье после высадки экспедиции: «где червь их не умирает и огонь не угасает». Червь, говорил Мюррей, это зло британской тирании, а огонь — праведный гнев людей, сражающихся за свободу. Но зачем мы сожгли эти дома, задавался вопросом Уодсворт, и сколько жителей Маджабигвадуса были разъярены этим поджогом и, быть может, прямо сейчас стоят на валах форта с оружием в руках? «Червь сморщится, — обещал Мюррей, — он сморщится и зашипит, сгорая!» Однако Писание, подумал Уодсворт, не обещало этой кары, а лишь то, что червь не умирает. Было ли это знамением?

— Идем дальше, сэр? — спросил Флетчер.

— Да, да.

— Вы выглядите так, будто спите наяву, сэр, — сказал Флетчер, ухмыляясь.

— Я размышлял, сколько гражданских помогает гарнизону.

— О, некоторые точно будут помогать, — пренебрежительно отмахнулся Флетчер. — Старина Джейкоб, например, но он стрелок никудышный. Доктор Калф, конечно.

— Я знал Калфа в Бостоне, — сказал Уодсворт.

— Он неплохой малый. Немного напыщенный. Но он будет лечить людей, а не воевать.

— Вперед, — сказал Уодсворт, и теперь все казалось нереальным. Корабли по-прежнему не стреляли, и обстрел из форта прекратился, потому что американцы были в низине, защищенные от орудий на южной стене форта выступом земли, идущим параллельно хребту. Их также скрывали дома, кукурузные поля и деревья. Во дворах цвели лилии. Какая-то женщина поспешно снимала сохнущее белье, потому что небо все темнело и обещало дождь. Морпехи в двойной колонне продвигались слева, готовые развернуться и отразить любую вылазку гарнизона форта, но Маклин никого не послал. Цепной пес лаял на проходящих солдат, пока женщина не прикрикнула на него, чтобы он замолчал. Уодсворт посмотрел налево, вверх, но все, что он мог видеть из форта, — это медленно колышущийся на вершине флагштока флаг. Он пересек свежепроложенную дорогу, ведущую от пляжа к воротам форта. «Будь я Маклином, — подумал Уодсворт, — я бы послал людей вниз, чтобы сразиться», но шотландец ничего подобного не сделал, как и Моуэт не стрелял со своих шлюпов, хотя он должен был видеть, как мятежники проходят через поселение.

— Он не станет тратить на нас ядра, — предположил лейтенант Даунс, когда Уодсворт выразил удивление по поводу молчания британских кораблей.

— Потому что мы не представляем для него угрозы?

— Потому что он наверняка зарядил свои пушки двойным зарядом, чтобы встретить наши корабли. Его беспокоят только наши корабли, сэр.

— Откуда ему знать, что они собираются атаковать? — заметил Уодсворт.

— Если они видели, как укрепляют бак нашего флагмана, — сказал Даунс, — то уже могли обо всём догадаться.

А что, если корабли не придут? Солтонстолл согласился на атаку с величайшей неохотой. Что, если он передумает? Люди Уодсворта теперь находились на одной линии с кораблями, а значит, между Моуэтом и Маклином. Уодсворт уже различал красные мундиры королевских морпехов на палубе «Норта». Туман сгущался, и с неба упали первые редкие капли дождя.

Тут из дома выбежала светловолосая девушка и бросилась Джеймсу Флетчеру на шею, и Уодсворт понял, что они уже на месте. Он приказал развернуть оба орудия к гавани. Их задачей было открыть огонь, если с кораблей сойдут королевские морпехи. Остальные его люди залегли во дворах и садах. Они находились в четверти мили от юго-восточного бастиона форта, скрытые от него большим кукурузным полем. Они были на месте. Они были готовы. Если Маклин их и видел, то не подал виду, потому что ни одна из пушек форта не выстрелила, а бортовые орудия шлюпов теперь смотрели в сторону от мятежников. Отсюда и вверх по склону, подумал Уодсворт. Через кукурузное поле, через открытую местность, через ров, на стену. Прямиком к победе. Звучало просто, но будут ядра и картечь, вопли и кровь, дым и залпы, корчащаяся в агонии смерть, визг людей, сталь, вспарывающая животы, обгаженные штаны и хохочущий дьявол, гремящий своими игральными костями.

— Они знают, что мы здесь, — Соломон Ловелл не проронил ни слова с тех пор, как они покинули высоту, но теперь, глядя на флаг, реющий над фортом, он произнес это нервным голосом.

— Определённо знают, — подтвердил Уодсворт. — Капитан Бёрк!

Уильям Бёрк, шкипер приватира «Скай Рокет», пришел вместе с солдатами, и теперь его долгом было вернуться и сообщить коммодору Солтонстоллу, что штурмовой отряд на позиции. Солтонстолл настоял, чтобы эту весть ему принес моряк. Такая настойчивость, позабавила Уодсворта, поскольку предполагала, что морской офицер не доверяет армии.

— Вы удовлетворены нашим положением, мистер Бёрк? — спросил Уодсворт.

— Вполне удовлетворен, генерал.

— Тогда, прошу вас, передайте коммодору, что мы атакуем, как только он откроет огонь.

— Есть, сэр, — ответил Бёрк и отправился на запад в сопровождении четырех ополченцев. Под Дайс-Хед его ждал баркас.

Пройдет час, подумал Уодсворт, прежде чем донесение будет доставлено. Дождь полил сильнее. Туман и дождь в пятницу тринадцатого, но, по крайней мере, Уодсворт был уверен, что корабли, наконец, придут.

И форт, с Божьей помощью, падет.

* * *

— Разумеется, ничего не предпринимаем, — сказал Маклин.

— Ничего? — переспросил Джон Мур.

— Полагаю, можно пообедать попозже. Мне сказали, будет суп из бычьих хвостов.

Мур смотрел вниз с юго-восточного бастиона форта. Мятежники, по меньшей мере четыре сотни, прятались где-то у дома Флетчеров.

— Мы могли бы послать две роты, чтобы разогнать их, сэр, — предложил лейтенант.

— У них рота морпехов, — сказал Маклин, — вы же видели.

— Тогда четыре роты, сэр.

— А это именно то, чего они от нас хотят, — сказал Маклин. Дождевая вода стекала с полей его треуголки. — Они хотят, чтобы мы ослабили гарнизон.

— Потому что тогда они ударят с высот?

— Должен предположить, что так и будет, — ответил Маклин. — А я вот люблю суп из бычьих хвостов, особенно сдобренный капелькой хереса. — Маклин осторожно спустился по короткому пролету ступеней с бастиона, опираясь на свою терновую палку. — Вы будете в распоряжении капитана Каффре, — сказал он Муру, — но помните о своем втором долге, если мятежники всё же прорвутся в форт.

— Уничтожить присяги, сэр?

— Именно так, — сказал Маклин, — но, уверяю вас, они не прорвутся.

— Нет? — с улыбкой спросил Мур.

— Наши враги совершили ошибку, — сказал Маклин, — они разделили свои силы, и я осмелюсь предположить, что ни у одного из их отрядов не хватит сил прорвать нашу оборону. — Он покачал головой. — Мне нравится, когда враг делает за меня мою работу. Они не солдаты, Джон, совершенно точно не солдаты, но это не значит, что бой будет легким. У них есть идея, и они готовы за неё умереть. Мы победим, но нам для этого придется как следует потрудиться.

Бригадный генерал знал, что настал решающий час, и был лишь благодарен, что он настал так поздно. В сообщении капитана Моуэта говорилось, что корабли мятежников наконец решились войти в гавань, и теперь Маклин знал, что морская атака будет сопровождаться сухопутной. Он ожидал, что основной удар мятежников придется с высот, и потому разместил бо́льшую часть своих людей на западной стороне форта, в то время как три роты 82-го полка были поставлены для защиты от атаки тех, кто пробрался вдоль берега и затаился в низине. Эти три роты были усилены корабельными орудиями, уже заряженными картечью, которая могла превратить ров за низкой восточной стеной в траншею, хлюпающую кровью. А крови будет много. Через час или два, знал Маклин, Маджабигвадус будет осажден шумом, дымом пушек и злобой мушкетного огня. Шлюпы Моуэта окажут доблестное сопротивление, но их наверняка уничтожат или захватят, и это было печально, однако их потеря не означала поражения. Главное было удержать форт, и Маклин был полон решимости сделать это, и потому, хотя его офицеры и рвались в бой, чтобы атаковать затаившихся мятежников, он будет держать своих красномундирников в стенах форта Георга и позволит мятежникам прийти самим и умереть под огнем его пушек и на его штыках.

Потому что именно для этого он и построил форт Георга — чтобы убивать врагов короля, и теперь эти враги сами шли ему в руки. И он терпеливо их ждал.

* * *

Дождь полил сильнее, ровный, почти отвесный ливень, потому что ветер был очень слаб. Туман двигался полосами, то сгущаясь, то редея, и временами целые участки реки очищались от пелены, открывая угрюмую серую воду, испещренную каплями. Дождевая вода стекала с рей и такелажа, темными пятнами ложась на палубы военных кораблей.

— Вы доверяете армии, мистер Бёрк? — спросил Солтонстолл.

— Они на позиции, коммодор, и готовы к бою. Да, сэр, я им доверяю.

— Тогда, полагаю, стоит дать им возможность показать себя.

Пять кораблей мятежников должны были войти в гавань Маджабигвадуса. «Генерал Патнэм» возглавит атаку, за ним в кильватере пойдут «Уоррен» и корабль из Нью-Гэмпшира «Хэмпден». «Чарминг Салли» и «Блэк Принс» последуют за тремя головными судами.

Послать «Генерала Патнэма» первым было идеей Солтонстолла. Это был большой, хорошо построенный корабль, несший двадцать девятифунтовых пушек, и его приказ был — идти прямо на линию Моуэта, а затем развернуться против ветра и стать на якорь напротив самого южного шлюпа, «Наутилуса». Став на якорь, «Генерал Патнэм» должен был ударить по «Наутилусу» бортовым залпом, в то время как «Уоррен» со своими гораздо более крупными орудиями выйдет на линию напротив британского флагмана, «Олбани». «Хэмпден» со своей мешаниной из девяти- и шестифунтовых пушек должен был затем заняться «Нортом», а два оставшихся корабля — обрушить свои бортовые залпы на форт.

— Он хочет нашей смерти, — заметил Томас Рирдон, первый лейтенант «Генерала Патнэма».

— Но есть определённый смысл в том, чтобы послать нас первыми, — мрачно сказал Дэниэл Уотерс, шкипер.

— Чтобы нас убили?

— Сейчас «Уоррен» наш самый мощный корабль. Какой смысл подставлять его под сосредоточенный огонь трёх британских шлюпов, чтобы его разнесли в щепки еще до того, как он сам откроет пальбу?

— Значит, вместо него пусть разнесут нас?

— Да, — сказал Уотерс, — потому что таков наш долг. На кабестан!

— Он спасает свою шкуру, вот и весь смысл.

— Довольно разговоров! На кабестан!

Заскрипели кабестаны, выбирая якоря. Первыми отдали топсели, осыпав палубы водой. Палубы были посыпаны песком, чтобы дать канонирам твердую опору на досках, которые скоро станут скользкими от крови. Орудия были заряжены двойным зарядом. На всех трех головных судах находились морпехи, чьи мушкеты должны были беспокоить вражеских канониров.

Экипажи остальных кораблей приветствовали криками «ура» пять атакующих судов, снявшихся с якоря. Коммодор Солтонстолл одобрительно наблюдал, как подняли и вынесли на ветер его кливер, чтобы развернуть «Уоррен», затем подняли и туго натянули кливер и фор-стень-стаксель. Топсели поймали слабый ветер, и лейтенант Фенвик приказал отдать остальные марсели. Люди скользили по снастям, бежали по реям и боролись с тугими от дождя узлами, чтобы распустить большие паруса, которые обрушили на палубу еще галлоны дождевой воды, скопившейся в складках парусины.

— Набивать до отказа! — крикнул Фенвик.

И «Уоррен» двинулся. Он даже слегка накренился под порывистым ветром. На его корме с бизань-гафеля развевался змеиный флаг, а на грот-мачте развернули «Звезды и полосы». Гордые цвета ярко горели на фоне унылого дождя и клочьев тумана. Израиль Траск, мальчик-флейтист, играл на баке фрегата. Он начал с «Марша негодяев», потому что это была довольно бойкая мелодия. Мелодия, под которую можно было плясать или драться. Канониры повязали на уши платки, чтобы приглушить грохот пушек, и большинство из них, несмотря на прохладный день, разделись до пояса. Если они получат ранения, они не хотели, чтобы мушкетная пуля или щепка вогнала ткань в плоть, ибо каждый знал, что это верный путь к гангрене. Пушки чернели под дождем. Солтонстолл любил, чтобы корабль сиял чистотой, но все же позволил канонирам расписать стволы орудий мелом. «Смерть королям», — гласила одна надпись, «Свобода навсегда» — другая, а на третьей, несколько загадочно, было просто написано «К черту Папу» — призыв, который казался неуместным в делах сегодняшнего дня, но так соответствовал собственным предрассудкам коммодора, что он разрешил оставить эту надпись.

— Румб вправо, — сказал Солтонстолл рулевому.

— Есть, сэр, румб вправо, — ответил рулевой, но даже не пошевелился. Он знал свое дело и знал также, что коммодор нервничает, а нервные офицеры склонны отдавать ненужные приказы. Рулевой будет держать «Уоррен» позади «Генерала Патнэма», вплотную, так близко, что бушприт фрегата почти касался флага меньшего корабля. До входа в гавань оставалась четверть мили. С вершины Дайс-Хед им махали люди. Другие люди наблюдали за ними с Кросс-Айленда, где развевался американский флаг. Орудия молчали. Клочья тумана пронеслись над центром гавани, наполовину скрыв британские корабли. Форт еще не был виден. Подул легкий ветерок, достаточный, чтобы корабли набрали скорость, и море у форштевня «Уоррена» зашуршало тихим плеском. Два узла, может, два с половиной, подумал Солтонстолл, и еще одна морская миля до того, как штурвал повернется, чтобы развернуть фрегат бортом к «Олбани». Бак «Уоррена» выглядел уродливо, потому что морпехи возвели баррикады из бревен, чтобы защититься от вражеского огня. И этот огонь обрушится на них, как только фрегат минует Дайс-Хед, но бо́льшая его часть будет нацелена на «Генерала Патнэма». На протяжении полумили «Генерал Патнэм» должен будет выдерживать этот огонь, не имея возможности ответить. При двух узлах эта полумиля будет пройдена за пятнадцать минут. Каждое британское орудие за это время выстрелит шесть или семь раз. Таким образом, по меньшей мере триста выстрелов обрушатся на нос «Генерала Патнэма», который капитан Уотерс укрепил тяжелыми бревнами. Солтонстолл знал, что некоторые презирают его за то, что он позволил «Генералу Патнэму» принять этот удар, но какой смысл был жертвовать самым большим кораблем флота? «Уоррен» был монархом этого залива, единственным фрегатом и единственным кораблем, несущим восемнадцатифунтовые орудия. Было бы глупо позволить врагу искалечить его тремя сотнями ядер, прежде чем он сможет обрушить на них свой ужасающий бортовой залп.

И какой вообще толк от этой атаки? Солтонстолл почувствовал приступ гнева оттого, что его заставляют это делать. Ловелл должен был атаковать и взять форт много дней назад! Континентальному флоту приходилось делать работу ополчения Массачусетса, а Ловелл, черт бы его побрал, должно быть, пожаловался своим хозяевам в Бостоне, которые убедили тамошний Военный совет отправить Солтонстоллу выговор. Что они вообще знали? Их здесь не было! Задача состояла в том, чтобы захватить форт, а не потопить три шлюпа, которые, после взятия форта, и так были обречены. И вот теперь хорошие морпехи и прекрасные моряки должны умирать из-за того, что Ловелл оказался нервным идиотом.

— Его и в свиные приставы не изберут[39], — презрительно фыркнул Солтонстолл.

— Сэр? — переспросил рулевой.

— Ничего, — рявкнул коммодор.

— Три сажени! — крикнул матрос с носа, бросая лот, чтобы измерить глубину.

— Воды под килем у нас вдоволь, сэр, — ободряюще сказал рулевой. — Я помню с прошлого раза, когда мы сюда нос совали.

— Молчать, черт бы тебя побрал, — огрызнулся Солтонстолл.

— Молчу, сэр.

«Генерал Патнэм» уже почти поравнялся с Дайс-Хед. Ветер ослаб, но корабли продолжали идти своим курсом. На борту британских кораблей канониры, должно быть, уже припали к стволам, выверяя прицел.

— Коммодор, сэр! — крикнул с гакаборта мичман Ферраби.

— В чем дело?

— Сигнал с «Дилиджента», сэр. Вижу неизвестный парус.

Солтонстолл обернулся. Там, далеко на юге, только что вынырнув из полосы тумана, наполовину скрывавшей Лонг-Айленд, был его сторожевой корабль, «Дилиджент», с яркими сигнальными флагами на рее.

— Спросите, сколько парусов, — приказал он.

— Говорит, они видят три корабля, сэр.

— Какого дьявола ты сразу не сказал, дурак проклятый? Что это за корабли?

— Они не знают, сэр.

— Тогда передайте приказ, чтобы они выяснили! — рявкнул Солтонстолл, затем снял с крюка на нактоузе рупор. Он поднес рупор ко рту. — Поворот через фордевинд[40]! — взревел он, затем снова повернулся к сигнальному мичману. — Мистер Ферраби, болван вы треклятый, передайте сигнал остальным атакующим кораблям, чтобы они возвращались на якорную стоянку!

— Мы возвращаемся, сэр? — не выдержал и спросил лейтенант Фенвик.

— Не будьте и вы дураком. Конечно же, мы возвращаемся! Мы ничего не предпримем, пока не узнаем, что это за корабли!

Атака была отменена. Корабли мятежников отвернули, их паруса захлопали, словно чудовищные мокрые крылья. На горизонте показались три неизвестных корабля, что означало прибытие подкрепления.

Но были ли это американцы или британцы?

Из показаний лейтенанта Джорджа Литтла следственной комиссии Массачусетса, данных под присягой 25 сентября 1779 года:

«По приказу капитана Уильямса я с 50 людьми перешел на борт „Хэмпдена“, чтобы укомплектовать его, как я полагал, для большой атаки на врага. Примерно в то же время лодки коммодора были заняты доставкой бревен для постройки бруствера на его баке. Я часто слышал, как капитан Уильямс говорил, что с самого первого военного совета коммодор постоянно нагонял ужас по поводу входа в гавань для атаки на вражеские корабли».

Из депеши бригадного генерала Ловелла Джеремайе Пауэллу, президенту Совета штата Массачусетс-Бэй, от 13 августа 1779 года:

«Я получил ваше любезное письмо от 6 августа сего дня, в коем вы упоминаете о нехватке сведений о состоянии армии под моим командованием… Положение моей армии в настоящее время не могу не назвать весьма критическим… Многие из моих офицеров и солдат недовольны службой, хотя есть и те, кто заслуживает величайшей похвалы за свою ревность и солдатское поведение… В приложении вы найдете протоколы пяти военных советов. Вы можете судить о моем положении, приняв во внимание, что самый важный корабль в моем флоте и почти все частновладельческие суда выступают против осады».

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Королевский морпех с гакаборта «Норта» выстрелил из мушкета по небольшой группе американцев, собравшихся в верхней части пляжа. Мушкетная пуля прожужжала прямо у них над головами и вонзилась в ствол ели. Казалось, никто из американцев этого не заметил. Они продолжали пристально смотреть в сторону входа в гавань. Сержант-морпех крикнул солдату, чтобы тот берег патроны.

— Слишком далеко, тупой ты ублюдок.

— Просто здороваемся с ними, сержант.

— Скоро они сами с вами поздороваются.

Капитан Селби, командир «Норта», наблюдал за приближающимися кораблями мятежников. Клочья тумана и пелена дождя застилали ему вид, но он понял, что означают убранные гроты врага. Мятежники хотели чистого обзора впереди. Они были готовы к бою. Он прошелся по палубе шлюпа, переговариваясь с канонирами.

— Бейте по ним как следует, парни. Пусть каждый выстрел найдёт свою цель. Цельтесь в ватерлинию, потопите этих ублюдков, пока они не пошли на абордаж! Вот как их надо бить!

Селби сомневался, что три шлюпа смогут потопить вражеский военный корабль, по крайней мере, до того, как мятежники смогут открыть огонь. Поразительно, сколько повреждений мог выдержать корабль, прежде чем пойти ко дну, но его долгом было излучать уверенность. Он видел пять вражеских кораблей, приближающихся к входу в гавань, и все они казались крупнее его шлюпа. Он прикинул, что враг попытается взять «Норт» на абордаж и захватить, и потому приготовил абордажные пики, топоры и катласы, которыми его команда будет отбиваться от нападающих.

Он остановился на носу «Норта» у огромного самсон-поста, державшего один из семнадцатидюймовых перлиней[41], связывавших его шлюп с «Олбани». Он видел капитана Моуэта на корме «Олбани», но удержался от соблазна переброситься парой слов через разделявшее их пространство. На борту шлюпа Моуэта играл скрипач, команда пела, и его собственные люди подхватили песню.

Мы петь будем мощно, как должно британцам,

Везде по морям наша песня звучит;

Пока не войдем в Английский канал мы,

От Уэссан до Силли все тридцать пять лиг.[42]

Тридцать пять лиг, интересно? Он вспомнил, как в последний раз шел на север от Уэссана. Море представлялось серым чудовищем, а атлантический шторм пел в вантах. Казалось, там было больше тридцати пяти лиг. Он смотрел на врага и, чтобы отвлечься, принялся переводить тридцать пять сухопутных лиг в морские мили. Цифры путались в голове, и он заставил себя сосредоточиться. Чуть меньше девяноста одной с четвертью морской мили. Скажем, легкий переход от зари до зари для боевого шлюпа при свежем ветре и чистом корпусе. Увидит ли он когда-нибудь Уэссан снова? Или умрет здесь, в этой полной туманов, залитой дождем, Богом забытой гавани на мятежном побережье? Он все еще смотрел на врага. Их вел прекрасный корабль с темным корпусом, а сразу за ним виднелись более крупный корпус и высокие мачты «Уоррена». Мысль о больших орудиях этого фрегата вызвала у Селби внезапную пустоту в желудке, и, чтобы скрыть нервозность, он навел подзорную трубу на приближающиеся корабли. Он увидел морпехов в зеленых мундирах на боевых марсах фрегата и подумал о мушкетном огне, который обрушится на его палубу, а затем, необъяснимым образом, увидел, как некоторые из вражеских парусов затрепетали и начали разворачиваться. Он опустил трубу, не отрывая взгляда.

— Боже милостивый, — произнес он.

Американский фрегат поворачивал. Неужели он потерял руль? Селби в недоумении смотрел, а затем увидел, что все корабли мятежников следуют примеру фрегата. Они уваливались под ветер, их паруса дрожали, пока команды травили шкоты.

— Неужели они собираются открыть огонь по нам с той позиции? — спросил он вслух.

Он наблюдал, ожидая увидеть, как корпус головного корабля исчезнет во внезапном облаке порохового дыма, но дыма не было. Корабль лишь медленно разворачивался и продолжал разворачиваться.

— Ублюдки драпают! — крикнул Генри Моуэт с «Олбани».

Пение на шлюпах смолкло, когда люди уставились на отворачивающего врага.

— Кишка у них тонка для драки! — заорал Моуэт.

— Боже правый, — в изумлении произнес Селби. Его подзорная труба показала ему название на корме корабля, который вел атаку, а теперь стал последним в отступающем флоте. — «Генерал Патнэм», — прочел он вслух. — И что это, дьявол его забери, за генерал Патнэм? — спросил он.

Но кем бы он ни был, корабль, названный в его честь, теперь уходил прочь от гавани, как и фрегат мятежников, и три других корабля. Все они боролись с приливом, чтобы вернуться на свою якорную стоянку.

— Что ж, черт меня побери, — сказал Селби, складывая трубу.

На борту «Норта», на борту «Олбани» и на посыпанной песком палубе «Наутилуса» матросы кричали «ура». Их враг бежал, не сделав ни единого выстрела. Моуэт, обычно такой суровый и целеустремленный, смеялся. А капитан Селби приказал немедленно выдать дополнительную порцию рома.

Потому что, казалось, он еще увидит Уэссан.

* * *

Американцами на пляже, наблюдавшими за происходящим в гавани, были генералы Ловелл и Уодсворт, лейтенант Даунс из Континентальной морской пехоты и четыре майора, которые должны были повести роты ополчения вверх по склону. Только теперь, казалось, никакой атаки не будет, потому что корабли коммодора Солтонстолла разворачивались. Генерал Ловелл с открытым ртом смотрел, как корабли медленно поворачивают прямо за входом в гавань.

— Нет, — пробормотал он в пустоту.

Уодсворт ничего не сказал. Он просто смотрел в свою подзорную трубу.

— Он отвернул! — в явном неверии произнес Ловелл.

— Необходимо атаковать прямо сейчас, сэр, — взмолился Даунс.

— Сейчас? — растерянно переспросил Ловелл.

— Британцы будут смотреть на вход в гавань, — сказал Даунс.

— Нет, — сказал Ловелл, — нет, нет, нет. — Голос его звучал убито.

— Нужно атаковать, прошу вас! — взмолился Даунс. Он переводил взгляд с Ловелла на Уодсворта. — Отомстите за капитана Уэлча, отдайте приказ «в атаку!».

— Нет, — Пелег Уодсворт поддержал решение Ловелла. Он сложил подзорную трубу и мрачно уставился на вход в гавань. Он слышал, как на борту шлюпов ликуют британские команды.

— Сэр, — начал было апеллировать Даунс.

— Нам нужен каждый человек для атаки, — объяснил Уодсворт, — нам нужны люди, атакующие вдоль хребта, и нам нужен пушечный огонь из гавани.

Сигналом для полковников Митчелла и Маккоба к началу наступления должно было стать зрелище американских кораблей, вступающих в бой с британскими, и, похоже, этот сигнал подан не будет.

— Если мы атакуем в одиночку, капитан, — продолжал Уодсворт, — то Маклин сможет сосредоточить против нас все свои силы.

Было время для героизма, время для отчаянного броска, который покроет его участников блистательной славой, вписав их имена в новую страницу американской истории, но сейчас определенно было не то время. Атаковать сейчас означало бы погубить людей зазря и подарить Маклину еще одну победу.

— Мы должны вернуться на занятые нами высоты, — сказал Ловелл.

— Мы должны вернуться, — эхом отозвался Уодсворт.

Дождь полил еще сильнее.

* * *

Потребовалось более двух часов, чтобы вернуть людей и пару четырехфунтовых орудий на высоты, и к тому времени уже стемнело. Дождь не прекращался. Ловелл укрылся под палаткой из парусины, сменившей его прежнее убежище.

— Должно же быть какое-то объяснение происшедшему сегодня! — жаловался он, но с флота вестей не было.

Солтонстолл решительно пошел на врага, а затем, в последний момент, отвернул. Ходили слухи, что на морском плесе реки были замечены неизвестные корабли, но никто не подтвердил это сообщение. Ловелл ждал объяснений, но коммодор их не присылал, и тогда на поиски ответа был отправлен майор Уильям Тодд. С ближайшего транспорта окликнули баркас, и Тодда повезли на веслах к югу, туда, где сквозь мокрую тьму мерцали фонари военных кораблей.

— «Уоррен», на шлюпке! — крикнул рулевой с баркаса, который стукнулся о корпус фрегата.

С планширя протянулись руки, чтобы помочь майору Тодду подняться на борт.

— Ждите меня, — приказал Тодд команде баркаса, затем последовал за лейтенантом Фенвиком по палубе фрегата, мимо больших орудий, все еще хранивших свои меловые надписи, и так до каюты коммодора. Вода стекала с плаща и шляпы Тодда, а его сапоги хлюпали по ковру из клетчатой парусины.

— Майор Тодд, — поприветствовал его появление Солтонстолл. Коммодор сидел за столом с бокалом вина. Четыре спермацетовые свечи в изящных серебряных подсвечниках освещали книгу, которую он читал.

— Генерал Ловелл шлет вам свое почтение, сэр, — начал Тодд с откровенной дипломатической лжи, — и спрашивает, почему атака не состоялась?

Солтонстоллу этот вопрос, очевидно, показался резким, потому что он с вызовом откинул голову.

— Я отправил сообщение, — сказал он, глядя мимо плеча Тодда на филенчатую дверь.

— К сожалению, не прибыло, сэр.

Солтонстолл заложил страницу в книге шелковой ленточкой, затем снова перевел взгляд на дверь каюты.

— Были замечены неизвестные корабли, — сказал он. — Вы же не думаете, что я стал бы вступать в бой с врагом, имея в тылу неизвестные корабли.

— Корабли, сэр? — переспросил Тодд, надеясь, что это подкрепление из Бостона. Ему хотелось увидеть полк обученных солдат с развевающимися знаменами и барабанным боем. Полк, который мог бы взять форт штурмом и стереть его с лица Массачусетса.

— Вражеские корабли, — мрачно произнес Солтонстолл.

Наступило короткое молчание. По палубе наверху барабанил дождь, и почти неразличимо тикал хронометр в ящике.

— Вражеские корабли? — слабо повторил Тодд.

— Три фрегата в авангарде, — безжалостно продолжал Солтонстолл, — и линейный корабль с еще двумя фрегатами позади. — Он снова повернулся к книге, убирая шелковую закладку.

— Вы уверены? — спросил Тодд.

Солтонстолл удостоил его сочувствующим взглядом.

— Капитан Браун с «Дилиджента» способен распознать вражеские цвета, майор.

— Так что же?.. — начал Тодд, но потом подумал, что нет смысла спрашивать коммодора, что будет дальше.

— Мы отступаем, разумеется, — угадал Солтонстолл незаданный вопрос. — У нас нет выбора, майор. Враг встал на якорь на ночь, но что будет утром? Утром мы должны будем подняться вверх по реке, чтобы найти место, пригодное для обороны.

— Да, сэр. — Тодд помедлил. — Простите, сэр, я должен доложить генералу Ловеллу.

— Да, несомненно, должны. Доброй ночи, — сказал Солтонстолл, переворачивая страницу.

Тодда доставили на веслах обратно на берег. В темноте он карабкался по скользкой тропе, дважды упав, так что, когда он появился в импровизированной палатке Ловелла, он был не только мокрым, но и весь покрытый грязью. Его лицо само по себе сказало Ловеллу всё что требовалось, но Тодд всё равно доложил. Дождь бил по парусине и шипел в костре снаружи, пока майор рассказывал о только что прибывшем британском флоте, который стал на якорь к югу.

— Похоже, они пришли сюда со всей мощью, сэр, — сказал Тодд, — и коммодор считает, что мы должны отступить.

— Отступить, — мрачно повторил Ловелл.

— Утром, — сказал Тодд, — если будет достаточно ветра, враг придет сюда, сэр.

— Целый флот?

— Пять фрегатов и линейный корабль, сэр.

— Боже милостивый.

— Похоже, он нас оставил, сэр.

Ловелл выглядел так, словно получил пощечину, но вдруг выпрямился.

— Каждого человека, каждую пушку, каждый мушкет, каждую палатку, каждую кроху припасов — всё! Сегодня ночью грузите на корабли! Позовите генерала Уодсворта и полковника Ревира. Скажите им, что мы не оставим врагу ничего. Прикажите эвакуировать орудия с Кросс-Айленда. Вы слышите меня? Мы не оставим врагу ничего! Ничего!

Нужно было спасать армию.

* * *

Шел дождь. Ночь была безветренной, и дождь лил отвесно, превращая грубую тропу, зигзагами поднимавшуюся по северному склону утеса, в грязевой желоб. Луны не было, но полковнику Ревиру пришла в голову мысль разжечь костры по краю тропы, и при их свете припасы сносили на берег, где уже новые костры освещали баркасы, тыкавшиеся своими носами в гальку.

Орудия пришлось тащить по тропе вручную. На каждую восемнадцатифунтовую пушку требовалось пятьдесят человек. Одни отряды тянули за лямки, чтобы огромные орудия не сорвались вниз, а другие люди налегали на громадные колеса лафетов, направляя орудия к берегу, где лихтеры уже ждали, чтобы доставить артиллерию обратно на «Сэмюэл». На кораблях влажно мерцали огни. Дождь шипел. Палатки, мушкетные патроны, бочки с мукой, ящики со свечами, кирки, лопаты, оружие — все это сносили на берег, где матросы грузили свои лодки и гребли к транспортам.

Пелег Уодсворт продирался сквозь темные мокрые деревья, чтобы убедиться, что все вывезено. Он нес фонарь, но свет его был слаб. Один раз он поскользнулся и тяжело упал в заброшенную траншею на опушке леса. Он подобрал фонарь, который, по счастью, не погас, и посмотрел на восток, в темноту, окружавшую форт Георга. Несколько крошечных, размытых дождем огоньков виднелось в домах под фортом, но укрепления Маклина были невидимы, пока не выстрелила пушка, и ее внезапное пламя, озарив весь хребет, не погасло. Ядро проломилось сквозь деревья. Каждую ночь британцы делали несколько выстрелов. Не столько в надежде убить мятежников, сколько с целью потревожить их сон.

— Генерал? Генерал? — Это был голос Джеймса Флетчера.

— Я здесь, Джеймс.

— Генерал Ловелл хочет знать, сняты ли орудия с Кросс-Айленда, сэр.

— Я приказал полковнику Ревиру сделать это, — сказал Уодсворт. Почему Ловелл не спросил Ревира напрямую? Он прошел вдоль траншеи и увидел, что она пуста. — Помоги мне выбраться, Джеймс, — сказал он, протягивая руку.

Они вернулись через деревья. Стол генерала Ловелла уносили, а люди разбирали навес, под которым Уодсворт спал столько ночей. Двое ополченцев подбрасывали ветки и хворост от навеса в костер, который ярко вспыхнул, выбросив клуб дыма. Во все костры подкладывали топливо, чтобы британцы не догадались, что мятежники уходят.

К рассвету дождь утих. Каким-то образом, несмотря на темноту и непогоду, мятежникам удалось вывезти с высот все, хотя внезапно начался переполох, когда Маккоб понял, что двенадцатифунтовое орудие ополчения округа Линкольн все еще на Дайс-Хед. За ним послали людей, а Уодсворт осторожно спустился по скользкой от дождя тропе.

— Мы ничего им не оставили, — встретил его на берегу майор Тодд.

Уодсворт устало кивнул. Он знал, что это было немалое достижение, но не мог не удивляться тому энтузиазму, с которым люди спасали оружие и припасы экспедиции. Этого энтузиазма не было видно, когда их просили сражаться.

— Вы не видели сундук с жалованьем? — с тревогой спросил Тодд.

— Разве он был не в палатке генерала?

— Должно быть, его унесли вместе с палаткой, — сказал Тодд.

Дождь совсем прекратился, и серый, водянистый рассвет осветил восточное небо.

— Нам пора идти, — сказал Уодсворт.

Но куда? Он посмотрел на юг, но морской плес залива Пенобскот был окутан дымкой, скрывавшей вражеские корабли. Лихтер ждал, чтобы забрать недостающее двенадцатифунтовое орудие, но единственная другая лодка на берегу была здесь, чтобы доставить Тодда и Уодсворта на «Салли».

— Нам пора идти, — повторил Уодсворт. Он шагнул в лодку и оставил Маджабигвадус британцам.

* * *

На рассвете пушки не стреляли. Ночной дождь прекратился, тучи рассеялись, небо было ясным, воздух недвижим, и никакой туман не скрывал хребет Маджабигвадуса. И все же из батарей мятежников не раздалось ни единого выстрела, не было слышно даже легкого потрескивания мушкетов, когда пикеты мятежников прочищали отсыревший за ночь порох. Бригадный генерал Маклин смотрел на высоты в свою подзорную трубу. Каждые несколько мгновений он переводил трубу на юг, но дымка все еще застилала низовья реки, и было невозможно разобрать, какие корабли там стоят. Гарнизон видел, как в сумерках появились неизвестные корабли, но никто не был уверен, британские они или американские. Маклин снова посмотрел на лес.

— Что-то они там притихли, — сказал он.

— Может, смылись, — предположил полковник Кэмпбелл, командир 74-го полка.

— Вы думаете те корабли британские?

— Тогда понятно почему мятежники поджали хвосты, — сказал Кэмпбелл, — и теперь удирают в горы.

— Боже мой, а ведь вы, возможно, правы. — Маклин опустил трубу. — Лейтенант Мур?

— Сэр?

— Мое почтение капитану Каффре, и попросите его быть столь любезным и провести со своей ротой разведку вражеских позиций.

— Да, сэр, и, сэр…

— И да, вы можете его сопровождать, лейтенант, — сказал Маклин.

Пятьдесят человек прошли через засеку и двинулись на запад вдоль хребта, держась северной стороны, где деревья были темными от вчерашнего дождя. Слева от них виднелись пни срубленных сосен, многие из которых были испещрены шрамами от не долетевших пушечных ядер. Примерно на полпути между фортом и траншеями мятежников Каффре повел роту в лес. Теперь они шли осторожно, все так же на запад, но медленно, постоянно высматривая в листве пикеты мятежников. Мур пожалел, что на нем не зеленый мундир, как у вражеских морпехов. Один раз он замер, сердце бешено заколотилось от внезапного шума справа, но это оказалась всего лишь белка, карабкавшаяся по стволу.

— Думаю, они ушли, — тихо сказал Каффре.

— А может, это какая-то уловка, — предположил Мур.

— Уловка?

— Заманивают нас в засаду?

— Что ж, это мы и выясним, не так ли? — сказал Каффре. Он внимательно вгляделся в деревья перед собой. Эти леса были его вотчиной, куда он часто делал вылазки, чтобы потревожить мятежников, но так далеко по хребту он забирался редко. Он прислушался, но не услышал ничего необычного. — От того, что мы тут торчим, каши не сваришь, верно? Идём дальше.

Они пробирались сквозь мокрые деревья, все так же, черепашьим шагом. Теперь Каффре сместился левее, чтобы лучше видеть расчищенную землю, и понял, что они уже далеко за передовыми траншеями мятежников, и эти траншеи были пусты. Если это и была засада, то она уже давно должна была захлопнуться.

— Они ушли, — сказал он, пытаясь убедить самого себя.

Теперь они пошли быстрее, продвигаясь шагов на десять-пятнадцать за раз, и вышли на поляну, которая, очевидно, была лагерем мятежников. Сваленные бревна окружали мокрый пепел трех костров, по краям поляны стояли грубые шалаши из веток и дерна, а в лесу за ними зловонно воняла отхожая яма. Солдаты заглянули в шалаши, но ничего не нашли, а затем последовали за Каффре по тропе, ведущей к реке. Мур заметил клочок бумаги, зацепившийся за подлесок, и поддел его острием шпаги. Бумага была мокрой и расползалась в руках, но он все еще мог разобрать написанное карандашом женское имя. Аделаида Ревекка. Имя было написано снова и снова, круглым детским почерком. Аделаида Ревекка.

— Что-нибудь интересное? — спросил Каффре.

— Всего лишь безграмотная любовь, — ответил Мур и выбросил бумажку.

Сбоку от тропы, между двумя лагерями, тянулся ряд могил. Каждая была отмечена деревянным крестом и завалена камнями, чтобы звери не раскапывали трупы. На крестах углем были написаны имена. Айзек Фулсом, Неемия Элдридж, Томас Сноу, Джон Рирдон. Семнадцать имен и семнадцать крестов. Кто-то приписал после имени Томаса Сноу слова «за Свободу», вот только места не хватило, и буква «у» была неуклюже втиснута в уголок перекладины.

— Сэр! — позвал сержант Логи. — Сэр!

Каффре подбежал к сержанту.

— Прислушайтесь, сэр, — сказал Логи.

На мгновение Каффре слышал лишь капель с листьев и тихий шелест слабых волн на пляже под утесом, но затем он различил голоса. Так мятежники не ушли? Голоса, казалось, доносились от подножия утеса, и Каффре повел своих людей туда, где они обнаружили дорогу, прорубленную в крутом склоне. Дорога была вся изрыта колесами. Именно этим путём орудия затаскивали на высоты, а затем стаскивали вниз, и одно орудие всё ещё было на берегу. Каффре, добравшись до края утеса, увидел на гальке лодку и людей, возившихся с пушкой в конце дороги.

— Мы заберём эту пушку, парни, — сказал он, — так что вперед!

Дюжина мятежников вручную тащила двенадцатифунтовое орудие на пляж, но колеи на дороге были полны воды, пушка была тяжелой, а люди уже порядком устали. Тут они услышали шум над головой и увидели красные мундиры, мелькавшие среди деревьев.

— Ствол снимай! — приказал офицер мятежников.

Они сгрудились вокруг орудия, сняли тяжелый ствол с лафета и, пошатываясь, потащили свою ношу через гальку. Красномундирники, гикая и крича, бежали вниз. Мятежники едва не опрокинули лихтер, свалив ствол ему на корму, но лодка удержалась на плаву, они вскарабкались на борт, и матросы налегли на весла, когда первые шотландцы выбежали на берег. Один из мятежников споткнулся, пытаясь оттолкнуть лодку от берега. Он потерял равновесие и плашмя рухнул в воду, как раз в тот момент, когда весла вошли в воду и понесли суденышко прочь. Его товарищи тянули к нему руки, пока он, барахтаясь, пробирался вброд к удаляющейся лодке, но та отходила все дальше, и шотландский голос приказал ему вернуться на берег. Он оказался пленником, но ствол пушки был спасен. Лихтер отгреб еще дальше от берега, когда остальные люди Каффре высыпали на гальку, где один из них, капрал, вскинул мушкет.

— Нет! — резко крикнул Каффре. — Оставьте их!

Им двигала не милость, а скорее осторожность, потому что на некоторых транспортных судах были небольшие пушки, и пляж находился в пределах их досягаемости. Выстрелить из мушкета означало навлечь на себя ответный залп заряженной картечью пушки. Мушкет опустился.

Мур остановился у брошенного лафета. Впереди был залив Пенобскот и флот мятежников. Ветра не было, поэтому флот все еще стоял на якоре. Солнце уже высоко поднялось над горизонтом, и день был кристально ясным. Рассветная дымка рассеялась, так что теперь Мур мог видеть и второй флот, поменьше, стоявший далеко на юге, и в центре этого меньшего флота был большой корабль. Это был корабль с двумя орудийными палубами, корабль куда больше любого, что был у мятежников, и по размерам этого корабля Мур понял, что прибыл Королевский флот.

И мятежники ушли из Маджабигвадуса.

* * *

Пелег Уодсворт умолял генерала Ловелла подготовиться именно к такому чрезвычайному случаю. Он хотел отвести людей вверх по реке и найти мыс, где можно было бы подготовить артиллерийские батареи, и тогда, если британцы пришлют флот, мятежники могли бы отойти за свои новые укрепления и громить преследующие корабли пушечным огнем, но Ловелл отверг все эти мольбы.

Теперь Ловелл хотел именно того, о чем так часто просил Уодсворт. Джеймса Флетчера вызвали на корму «Салли» и спросили, что находится выше по реке.

— Там еще миль шесть-семь залива, генерал, — сказал Флетчер Ловеллу, — а потом река сужается. Она тянется миль на двадцать, а дальше уже не пройдешь.

— И на протяжении этих двадцати миль река извивается? — спросил Ловелл.

— Местами да, — ответил Джеймс. — Есть и прямые участки, а есть изгибы, что и черт ногу сломит.

— Берега холмистые?

— Везде, сэр.

— Тогда наша цель, — сказал Ловелл, — найти излучину реки, которую мы сможем укрепить.

Флот мятежников мог укрыться выше по течению от излучины, а каждая пушка, которую можно было свезти на берег, была бы врыта в землю на высоте, чтобы громить преследующие британские корабли. Таким образом флот был бы спасен, а армия сохранена. Ловелл с сокрушенной улыбкой посмотрел на Уодсворта.

— Не упрекайте меня, Уодсворт, — сказал он, — я знаю, вы предвидели, что такое может случиться.

— Я надеялся, что этого не произойдет, сэр.

— Но все в итоге будет хорошо, — с непоколебимой уверенностью заявил Ловелл. — Немного энергии и усердия, и мы спасемся.

Пока не было ветра, чтобы сдвинуть корабли с места, мало что можно было сделать. И все же Ловелл был доволен ночной работой. Все, что можно было спасти с высот, за исключением одного орудийного лафета, было погружено на борт, и это достижение, в ночь хаоса и дождя, было замечательным. Это сулило благоприятный исход для выживания армии.

— У нас все наши пушки, — сказал Ловелл, — все наши люди и все наши припасы!

— Почти все наши пушки, — поправил генерала майор Тодд.

— Почти? — возмущенно переспросил Ловелл.

— Орудия с Кросс-Айленда так и не были вывезены, — сказал майор Тодд.

— Не были вывезены! Но я же отдал вполне четкий приказ их снять!

— Полковник Ревир заявил, что был слишком занят для этого, сэр.

Ловелл уставился на майора.

— Занят?

— Полковник Ревир также заявил, сэр, — продолжал Тодд, получая некоторое удовольствие от описания промахов своего врага, — что ваши приказы на него больше не распространяются.

Ловелл вытаращил глаза на своего бригадного майора.

— Что он сказал?

— Он утверждал, что осада снята, сэр, и что поэтому он больше не обязан выполнять ваши приказы.

— Не обязан выполнять мои приказы? — с недоверием переспросил Ловелл.

— Именно так он заявил, сэр, — ледяным тоном произнес Тодд. — Так что, боюсь, эти орудия потеряны, сэр, если только у нас не будет времени забрать их сегодня утром. Также с прискорбием сообщаю вам, сэр, что пропал сундук с жалованьем.

— Найдется, — пренебрежительно отмахнулся Ловелл, все еще кипя от наглой дерзости полковника Ревира. Не обязан выполнять приказы? Кем этот Ревир себя возомнил?

— Нам нужен сундук с жалованьем, — настаивал Тодд.

— Он найдется, я уверен, — раздраженно сказал Ловелл. В темноте царил хаос, и было неизбежно, что некоторые вещи попали не на тот транспорт, но все это можно было уладить, как только будет найдена и защищена безопасная якорная стоянка. — Но сначала мы должны стащить эти пушки с Кросс-Айленда, — настоял Ловелл. — Я ничего не оставлю британцам. Вы слышите меня? Ничего!

Но времени на спасение пушек уже не было. Первые порывы ветра едва начали рябить залив, а британский флот уже выбирал якоря и отдавал паруса. Флоту мятежников нужно было уходить, и один за другим якоря поднимались, паруса распускались, и корабли, подгоняемые приливом, отступали на север. Ветер был слаб и непостоянен, его едва хватало, чтобы сдвинуть флот с места, поэтому некоторые малые суда помогали себе длинными ясеневыми веслами, а другие тащили на буксире баркасы.

Орудия на Кросс-Айленде были брошены, но все остальное спасено. Все пушки и припасы мятежников в дождливой темноте стащили по грязной тропе, а затем на веслах доставили на транспортные суда, и теперь эти суда медленно ползли на север, на север, к речным теснинам, на север, в безопасность.

А за ними, между транспортами и флотилией сэра Джорджа Кольера, военные корабли мятежников готовились к бою и медленно растягивались по заливу. Если транспорты были овцами, то военные корабли Солтонстолла были псами.

А волки уже приближались.

* * *

Красномундирники собрались на Дайс-Хед, чтобы наблюдать за разворачивающейся драмой. Слуга бригадного генерала Маклина заботливо принес на утес доильный табурет, и Маклин, поблагодарив его, уселся смотреть на грядущее сражение. Это будет редкое зрелище, подумал Маклин, и ему выпала честь наблюдать его с лучших мест. Семнадцать военных кораблей мятежников ожидали шесть судов Королевского флота. Три британских фрегата шли впереди, в то время как большой двухпалубный корабль и оставшиеся два фрегата приближались медленнее.

— Полагаю, это «Блонд», — сказал Маклин, разглядывая ближайший фрегат в подзорную трубу. — Наш старый друг капитан Баркли!

Справа от Маклина девятнадцать транспортов мятежников медленно продвигались на север. С такого расстояния казалось, что их паруса висят безвольно и бессильно, но с каждой минутой они отдалялись все дальше.

«Блонд» выстрелил из своих погонных орудий. Наблюдавшим с берега показалось, что его бушприт скрылся в распустившемся облаке дыма. Мгновение спустя грохот двух пушек ударил по утесу. Пара белых фонтанов показала, где ядра шлепнулись в воду, не долетев до «Уоррена», стоявшего в центре линии мятежников. Дым поредел и поплыл впереди британских кораблей.

— Вы только посмотрите! — воскликнул полковник Кэмпбелл. Он указывал на вход в гавань, где появились три шлюпа Моуэта. Они выходили из гавани с помощью верпования, против господствующего ветра[43]. С тех пор как Моуэт услышал, что мятежники сняли осаду, он возвращал орудия своих кораблей с береговых позиций. Его люди работали быстро и усердно, отчаянно стремясь присоединиться к обещанному бою в заливе, и теперь, восстановив бортовые залпы левого борта, три шлюпа шли на соединение с флотилией сэра Джорджа. Баркасы поочередно завозили якоря далеко вперед от носов шлюпов, якоря бросали, затем шлюпы подтягивались на якорных канатах, пока второй якорь на веслах заносили еще дальше для следующего рывка. Так, переставляя якоря, они и выбрались из гавани. Помпы на «Норте» все так же стучали и извергали воду, и все три корабля несли на своих корпусах следы долгого обстрела мятежников, но их орудия были заряжены, а уставшие команды рвались в бой.

«Блонд» выстрелил снова, и снова ядра не долетели до кораблей мятежников.

— Говорят, — заметил Маклин, — стрельба из пушек вызывает ветер.

— А я думал, наоборот, — сказал Кэмпбелл, — что пальба утихомиривает ветер.

— Что ж, одно из двух, — весело сказал Маклин, — а может, и ни то, ни другое. Но я точно помню, как один морской волк меня в этом уверял.

И, возможно, выстрелы из двух погонных орудий на «Блонде» и впрямь вызвали легкий ветерок, потому что британские корабли, казалось, прибавили ходу, приближаясь к флоту мятежников.

— Крови будет много, — сказал Маклин.

Передовые три фрегата значительно уступали мятежникам в огневой мощи, хотя большой «Резонабл» был не так уж далеко позади, и его массивных орудий нижней палубы было достаточно, чтобы одним бортовым залпом разнести в щепки любой из кораблей мятежников. Даже «Уоррен» с его восемнадцатифунтовыми пушками мог быть сметен тридцатидвухфунтовыми орудиями двухпалубного линейного корабля.

— Хотя, знаете ли, — продолжал Маклин, — моряки порой рассказывают самые странные вещи! У меня на португальском маршруте был один шкипер, который клялся, что земля на самом деле плоская. Утверждал, что видел радугу на ее краю!

— Тот парень, что вез нас в Галифакс, — сказал Кэмпбелл, — травил байки про русалок. Говорил, они сбиваются в стаи, как овцы, и что там, в южных морях, от горизонта до горизонта одни сиськи да хвосты.

— Правда? — с живым интересом спросил майор Данлоп.

— Так он и сказал! Сиськи да хвосты!

— Боже мой, — сказал Маклин, — вижу, мне придется плыть на юг. — Он выпрямился на табурете, наблюдая за тремя шлюпами. — О, молодец, Моуэт! — с энтузиазмом произнес он.

Три шлюпа с трудом выбрались из гавани с помощью якорей и теперь распускали паруса.

— И что это означает? — спросил майор Данлоп. Его вопрос был вызван цепочкой ярких сигнальных флагов, появившихся на бизань-мачте «Уоррена». Флаги ничего не говорили наблюдателям на утесе, к которым теперь присоединилось большинство жителей Маджабигвадуса, желающих посмотреть на событие, которое наверняка прославит их деревню.

— Полагаю, он ведет их в бой, — предположил Кэмпбелл.

— Думаю, так и есть, — согласился Маклин, хотя и не видел, что еще могли сделать мятежники, кроме того, что уже делали. Семнадцать кораблей коммодора Солтонстолла стояли в линии, направив все свои бортовые залпы на приближающиеся суда, что давало мятежникам огромное преимущество. Они могли стрелять и стрелять, будучи уверены, что ответить им могут только погонные орудия трех головных фрегатов. Королевскому флоту, подумал генерал, придется понести тяжелые потери, прежде чем большой линейный корабль сможет сокрушить неповиновение американцев.

Вот только американцы не выказывали неповиновения.

— Что там происходит, во имя всего святого? — спросил Маклин.

— Будь я проклят, — сказал Кэмпбелл, столь же пораженный.

Потому что значение сигнала Солтонстолла внезапно стало ясным. Боя не будет, по крайней мере, боя по воле коммодора, потому что один за другим военные корабли мятежников отворачивали. Они потравили шкоты и бежали по ветру. Бежали на север. Бежали прочь. Бежали в безопасные речные теснины.

Шесть кораблей и три шлюпа преследовали тридцать семь судов.

И все они бежали.

* * *

Три корабля мятежников решили прорываться в открытое море. «Хэмпден» с его двадцатью орудиями был самым крупным, у «Хантера» было восемнадцать пушек, а у «Дефенса» — всего четырнадцать. Приказы коммодора требовали от каждого корабля сделать все возможное, чтобы уклониться от врага, и потому три корабля шли галсами через залив на запад, намереваясь выйти в менее используемый западный проход мимо Лонг-Айленда и так спуститься по реке к океану, до которого было двадцать шесть морских миль к югу. «Хантер» был новым кораблем и слыл самым быстроходным на побережье, а Натан Браун, его капитан, был хитрым малым, умевшим выжать из корпуса своего судна все до последней капли скорости. Ветра было очень мало, далеко не столько, сколько хотелось бы Брауну, и все же его гладкий корпус двигался заметно быстрее, чем «Хэмпден», который, будучи крупнее, должен был бы идти проворнее.

На рее «Резонабла» затрепетали сигнальные флаги. Какое-то время было трудно понять, что они предвещают, потому что в британском флоте, казалось, ничего не изменилось, но затем Браун увидел, как два последних британских фрегата медленно повернули на запад.

— Ублюдки хотят погоняться, — сказал он.

Это была неравная гонка. Два меньших корабля мятежников, может, и были быстрыми и проворными, но им мешало то, что они шли круче к ветру, и два фрегата легко сократили разрыв, через который мятежникам нужно было лавировать. Двух выстрелов с «Галатеи» оказалось достаточно, чтобы их предостеречь. Выстрелы были сделаны с большого расстояния, и оба ядра пролетели мимо носа «Дефенса», но смысл этих двух близких промахов был ясен. Попытаетесь пройти через проход — и ваши малые корабли получат полные бортовые залпы двух фрегатов, а чтобы проскочить мимо этих фрегатов, мятежникам нужно было лавировать в проливе, где их ждали фрегаты. Им пришлось бы приблизиться на пистолетный выстрел, и Джон Эдмундс, капитан «Дефенса», живо представил, как падают его две мачты, как его палубу заливает кровью, а корпус содрогается под неумолимо тяжелыми ударами. Его пушки были всего лишь четырехфунтовыми, и что могли сделать его четырехфунтовки против полного бортового залпа фрегата? С тем же успехом он мог бы бросать в врага хлебные корки.

— Но будь я проклят, если эти ублюдки возьмут мой корабль, — сказал он.

Он понял, что мимо фрегатов «Дефенсу» не пройти, а потому развернул бриг с ветра и, не убирая парусов, повел его прямиком к западному берегу Пенобскота.

— Джошуа! — крикнул он первому помощнику. — Сжечь его! Вскрыть пороховые бочки.

«Дефенс» выбросился на берег. Его мачты качнулись вперед, когда нос заскрежетал по галечному пляжу. Эдмундс подумал, что мачты непременно рухнут, но бакштаги выдержали, и паруса захлопали и забились о реи. Эдмундс снял с кормы флаг и сложил его. Его команда уже рассыпала порох и разливала масло по палубам.

— На берег, парни, — крикнул Эдмундс и прошел на нос, мимо своих бесполезных орудий. Он остановился на баке. Слезы подступили к глазам. «Дефенс» был славным кораблем. Его домом был открытый океан, где он должен был оправдывать свое воинственное имя, гоняясь за жирными британскими купцами и обогащая своих владельцев, но вместо этого он оказался в ловушке в замкнутом проливе, и пришло время с ним прощаться.

Он чиркнул кремнем о сталь и высыпал тлеющий трут на пороховую дорожку. Затем перелез через планшир и спрыгнул на пляж. Его глаза были влажными, когда он обернулся, чтобы посмотреть, как горит его корабль. Это заняло много времени. Поначалу дыма было больше, чем огня, но потом пламя забегало по просмоленному такелажу, занялись паруса, и мачты с реями обрисовались огненным контуром, так что «Дефенс» стал похож на дьявольское судно, бригантину с огненным такелажем, дерзкий боевой корабль, уходящий в свой последний путь — в ад.

— Будь прокляты эти ублюдки, — с разбитым сердцем проговорил Эдмундс. — Сукины дети, гребаные ублюдки!

«Хантер» искал укрытия в узкой бухте. Натан Браун, его шкипер, осторожно посадил его на мель в теснине, приказал отдать якорь и убрать паруса, а как только корабль закрепился, велел команде укрыться на берегу. «Хантер», может, и был быстроходным, но даже он не мог уйти от бортовых залпов двух вражеских фрегатов, а его четырехфунтовые пушки не шли ни в какое сравнение с британскими орудиями, однако Натан Браун не мог заставить себя сжечь корабль. Это было бы все равно что убить собственную жену. В его досках жила магия, он был быстрым и проворным, заговоренным кораблем, и Натан Браун осмелился надеяться, что британцы его не заметят. Он молился, чтобы преследователи продолжили путь на север, и что, как только корабли Королевского флота пройдут мимо, он сможет вывести «Хантер» из узкой бухты и увести его обратно в Бостон, но эта надежда умерла, когда он увидел два баркаса, набитых матросами, отделившихся от британских фрегатов.

Браун приказал своим людям сойти на берег на случай, если британцы попытаются уничтожить «Хантер» пушечным огнем, но теперь, казалось, враг был намерен захватить, а не уничтожить судно. Переполненные баркасы приближались. По меньшей мере половина из ста тридцати человек команды «Хантера» была вооружена мушкетами, и они начали стрелять, когда баркасы подошли к севшему на мель кораблю. Вода вскипала вокруг гребцов от попадания мушкетных пуль, по меньшей мере один британский матрос был ранен, и весла в лодке на мгновение спутались, но затем баркасы скрылись за кормой «Хантера». Мгновение спустя вражеские матросы уже были на борту и крепили к его корме буксирные концы. Предательский прилив снял его с гальки, и на пике его бизань-гафеля взвился чужой, ненавистный флаг, когда его потащили обратно к реке. Теперь это был корабль Его Величества, «Хантер». Чуть южнее, скрытый от команды Брауна лесистым склоном, взорвался пороховой погреб на «Дефенсе», выбросив в небо клуб черного дыма и обрушив ливень горящих обломков, которые с шипением падали в залив и вызывали небольшие пожары на берегу.

«Хэмпден» был самым крупным из трех кораблей, пытавшихся прорваться к морю. Увидев судьбу «Хантера» и «Дефенса», его капитан, Тайтус Солтер, повернул назад, чтобы укрыться в речных теснинах. «Хэмпден» был подарен штатом Нью-Гэмпшир. Он был хорошо оснащен, с полным экипажем и дорогим снаряжением, однако не отличался быстроходностью, и ближе к вечеру «Блонд» вошел в зону досягаемости и открыл по нему огонь. Тайтус Солтер развернул «Хэмпден» так, чтобы его бортовой залп левого борта из десяти орудий смотрел на врага, и ответил огнем. Шесть девятифунтовых и четыре шестифунтовых пушки огрызнулись огнем по куда более крупному «Блонду», который ответил сокрушительным залпом из двенадцати- и восемнадцатифунтовых орудий. Сзади к «Блонду» подошел фрегат «Вирджиния» и добавил свой бортовой залп. Пушки грохотали над заливом, густой дым поднимался, скрывая нижний такелаж. Из стволов вырывалось пламя. Люди потели и тащили орудия, они баннили, забивали заряды, выкатывали пушки, и канониры подносили пальники к запалам, и огромные орудия отскакивали назад, и ядра безжалостно врезались в корпус «Хэмпдена». Ядра крушили доски обшивки и вонзали злые щепки в тела людей. Кровь растекалась по палубным швам. В дыму со свистом летели цепные ядра, разрывая ванты, штаги и снасти. Книппели кромсали парусину, и паруса дергались и рвались. Первой рухнула фок-мачта, завалившись на нос «Хэмпдена» и накрыв рваными парусами носовые орудия, но американский флаг все еще развевался, и британцы все еще громили меньший по размеру корабль. Фрегаты подходили все ближе к своей беспомощной жертве. Их самые крупные орудия были сосредоточены на корпусе мятежника, и дым от их восемнадцатифунтовых пушек окутывал «Хэмпден». Огонь мятежников становился все реже и реже по мере того, как гибли или получали ранения люди. Разбитая восемнадцатифунтовым ядром грудная клетка разлетелась по палубе. Оторванная человеческая кисть лежала в шпигатах. Юнга пытался не плакать, пока матрос затягивал жгут на его окровавленном, разорванном бедре. Остальная часть его ноги валялась в десяти футах, превращенная двенадцатифунтовым ядром в кровавое месиво. Еще одно восемнадцатифунтовое ядро ударило в девятифунтовую пушку, и грохот, подобный удару огромного колокола, был слышен на далеком утесе Маджабигвадуса. Ствол начисто сорвало с лафета, и он рухнул на канонира, который лежал и кричал с раздробленными ногами, и еще одно ядро пробило планшир и ударило в грот-мачту, которая сначала качнулась, а затем с треском и скрипом стала падать к корме, лопались штаги и ванты, люди кричали, предупреждая об опасности, а безжалостные выстрелы все продолжались.

Через пятнадцать минут после того, как «Блонд» начал бой, Тайтус Солтер его прекратил. Он спустил флаг, орудия умолкли, дым рассеялся над испещренной солнечными бликами водой, и с «Блонда» на борт «Хэмпдена» прибыла призовая команда.

Остатки флота мятежников продолжали идти на север.

К речным теснинам.

* * *

Мятежники не занимали никаких зданий в Маджабигвадусе, и доктор Элифалет Даунер, главный хирург экспедиции, жаловался, что тяжелораненых приходится держать во временных укрытиях из веток и парусины, поэтому мятежники устроили свой госпиталь в том, что осталось от построек форта Пауналл на мысе Васаумкиг, который находился примерно в пяти милях вверх по реке и на противоположном от Маджабигвадуса берегу. Теперь, когда над заливом глухо грохотали пушки, Пелег Уодсворт взял сорок человек для эвакуации пациентов на шлюп «Спэрроу», стоявший у самого берега. Раненые, большинство с перевязанными культями, либо шли сами, либо их несли на носилках, сделанных из весел и плащей. Доктор Даунер стоял рядом с Уодсвортом и смотрел, как далекие фрегаты громят «Хэмпден».

— И что теперь? — мрачно спросил он.

— Идем вверх по реке, — ответил Уодсворт.

— В глушь?

— Ведите «Спэрроу» как можно дальше на север, — сказал Уодсворт, — и найдите подходящий дом для госпиталя.

— Эти распоряжения следовало сделать две недели назад, — гневно сказал Даунер.

— Согласен, — ответил Уодсворт. Он пытался убедить Ловелла отдать эти распоряжения, но генерал считал любые приготовления к отступлению пораженчеством. — Но этого не было сделано, — твердо продолжал он, — так что теперь мы все должны сделать всё, что в наших силах. — Он повернулся и указал на небольшое пастбище. — Этих коров нужно забить или увести.

— Я прослежу, чтобы это было сделано, — сказал Даунер. Коровы давали пациентам свежее молоко, но Уодсворт не хотел оставлять ничего, что могло бы пригодиться врагу.

— Значит, мне теперь становиться пастухом и мясником, — с горечью произнес Даунер, — а потом найти дом вверх по реке и ждать, пока меня не найдут британцы?

— Я намерен обустроить здесь опорный пункт, — терпеливо объяснил Уодсворт, — чтобы не пустить врага вверх по реке.

— Если в этом деле вы преуспеете так же, как и во всем остальном за последние три недели, — ядовито бросил Даунер, — то нам остается только застрелиться.

— Просто выполняйте приказы, доктор, — резко ответил Уодсворт. Пока «Салли» дрейфовала на север, ему удалось урвать пару часов сна, но он все равно устал. — Простите, — добавил он, смягчившись.

— Увидимся в верховьях реки, — сказал Даунер, и в голосе его прозвучало сожаление о сказанном. — Идите, делайте свое дело, генерал.

Транспортные суда теперь были в северной части залива. Большинство из них бросили якорь во время отлива и теперь, с вечерним приливом и слабым ветром, ползли к речным теснинам. Джеймс Флетчер объяснил, что вход в теснины отмечен преградой — рифом Одома, который лежал в самом центре русла. По обе стороны от скалы были судоходные каналы, но сам риф был смертельной ловушкой для кораблей.

— Он вскроет днище любому судну, — говорил Джеймс Уодсворту, — и британцы не сунутся мимо него в темноте. Никто не решится пройти мимо Одома впотьмах.

Уодсворт воспользовался баркасом с «Салли», и теперь его с Флетчером везли на веслах на север от мыса Васаумкиг. Гребцы молчали, молчали и пушки вражеских фрегатов, и это означало, что «Хэмпден» уже захвачен. Уодсворт обернулся, чтобы оглядеться. Стоял летний вечер, и он находился посреди величайшего флота, который когда-либо собирали мятежники. Огромного флота, паруса которого так красиво ловили лучи заходящего солнца. И весь этот флот обращался в бегство перед куда меньшей эскадрой. Корабли мятежников сходились к рифу. Британские фрегаты изредка стреляли из погонных орудий, но ядра не долетали до замыкающих судов мятежников.

«Волки гонят овец», — с горечью подумал Уодсворт, а «Уоррен», самый высокий и прекрасный из всех окрестных судов, бежал, как и остальные, хотя его долг, несомненно, состоял в том, чтобы развернуться и, сражаясь, войти в историю.

— Вон «Сэмюэл», сэр, — Джеймс Флетчер указал на бриг, который почти достиг входа в теснины.

— Подведите меня к «Сэмюэлу», — приказал Уодсворт боцману.

Бриг буксировал и баржу Ревира, и плоскодонный лихтер. Уодсворт встал и, сложив руки рупором, закричал, когда его баркас приблизился к «Сэмюэлу»:

— Полковник Ревир на борту?

— Я здесь! — громыхнул в ответ голос.

— Гребите дальше, — сказал Уодсворт боцману, затем снова сложил руки рупором. — Погрузите пушку на лихтер, полковник!

— Что вы сказали?

Уодсворт произнес отчетливее:

— Погрузите пушку на лихтер! Я найду место, где ее выгрузить!

Ревир что-то крикнул в ответ, но Уодсворт не разобрал слов.

— Вы меня слышали, полковник? — крикнул он.

— Слышал!

— Погрузите пушку на лихтер! Нам нужно выгрузить орудия на берег, когда найдем место для обороны!

Ответ Ревира снова был неразборчив, но баркас уже миновал «Сэмюэл», и Уодсворт был уверен, что Ревир понял его приказ. Он сел и стал смотреть на буруны над рифом, там, где крутые, поросшие лесом берега реки резко сужались. Прилив ослабевал, а холмы отнимали у слабого ветра большую часть его силы. Шхуна и еще один корабль благополучно бросили якорь выше по течению от рифа, в то время как позади них многие другие суда все еще тащили на буксире уставшие люди в баркасах.

— Наша задача, — сказал Уодсворт не столько людям в лодке, сколько самому себе, — найти место, которое мы сможем оборонять.

Ему говорили, что река извивается, и в его воображении уже рисовался крутой поворот, где он мог бы выгрузить пушки на берег выше по течению. Он начнет с одной из пушек Ревира, потому что, как только она будет установлена, она обозначит новую позицию мятежников, и по мере того, как корабли будут проходить вверх по реке, они смогут жертвовать пушки, людей и боеприпасы, так что к утру Уодсворт будет командовать грозной артиллерийской батареей, нацеленной прямо вниз по течению. Приближающимся британцам придется идти прямо на эти орудия. Река была слишком узка, чтобы они могли развернуться и использовать свои бортовые залпы, так что им придется либо идти под яростный обстрел, либо, что гораздо вероятнее, бросить якорь и отказаться от предложенного боя. Флот мятежников сможет укрыться за новой крепостью, а армия обустроит лагерь на берегу и восстановит дисциплину. Можно будет прорубить дорогу на запад через леса, чтобы доставить новых людей, новые боеприпасы и новые орудия для возобновления штурма Маджабигвадуса. В детстве Уодсворту нравилась история о Роберте Брюсе, великом шотландском герое, который, потерпев поражение от своих английских врагов, бежал в пещеру, где наблюдал, как паук пытается сплести паутину. Паук терпел неудачу за неудачей, но снова и снова пытался, пока наконец не преуспел, и упорство этого паука вдохновило Брюса попытаться возобновить борьбу и в конечном итоге одержать свою великую победу. Так и теперь мятежники должны были уподобиться этому пауку, пытаться снова и снова, пока наконец британцы не уберутся из Массачусетса.

Но пока команда ровно гребла вверх по течению, Уодсворту казалось, что река почти не изгибается. Остров, Орфан-Айленд, делил реку на два русла, и риф Одома находился в судоходной западной протоке. За Орфан-Айлендом изгибы реки казались пологими. Прилив помогал гребцам. Теперь они были далеко впереди кораблей, плывя тихим летним вечером по бурлящей, безмолвной реке, окаймленной высокими темными деревьями.

— Где же эти крутые изгибы? — нервно спросил Уодсворт у Джеймса Флетчера.

— Впереди, — ответил Джеймс Флетчер.

Лопасти весел погружались в воду, тянули, с них стекали капли, и вдруг перед ним открылось идеальное место. Впереди Уодсворта река круто поворачивала на восток, образуя почти прямой угол, и склон над излучиной был достаточно крут, чтобы воспрепятствовать любой атаке, но не настолько, чтобы на нем нельзя было разместить пушки.

— Как называется это место? — спросил Уодсворт.

Флетчер пожал плечами.

— Речная излучина?

— У него будет имя, — с жаром сказал Уодсворт, — имя для учебников истории. Паучий изгиб.

— Паучий?

— Это старая история, — сказал Уодсворт, но не стал вдаваться в подробности. Он нашел место, где можно было дать бой, и теперь ему нужно было собрать войска, орудия и обрести решимость. — Вниз по реке, — приказал он команде.

Ибо Пелег Уодсворт собирался дать отпор.

* * *

Военные корабли мятежников были быстроходнее транспортов. Они постепенно догоняли и обходили более медленные суда и миновали риф Одома, войдя в речные теснины. Все военные корабли и почти половина транспортов прошли это узкое место, но дюжина более медленных судов все еще оставалась в заливе, где ослабевал прилив, стихал ветер, а враг приближался. Каждый моряк знал, что на верхушке мачты ветра больше, чем внизу, а мачты британских кораблей были выше, чем у транспортов, и фрегаты несли все свои брамсели, пользуясь тем малым ветерком, что еще оставался ясным вечером. Солнце уже садилось, и корпуса фрегатов скрылись в тени, но их высокие паруса все еще отражали яркий свет. Они ползли на север, подбираясь все ближе к транспортам, набитым людьми, пушками и припасами, а за ними, властителем реки, возвышался «Резонабл» со своими массивными орудиями.

Не доходя до рифа Одома, на западном берегу, была бухта. Ее называли Милл-Коув, потому что когда-то там, где в бухту впадал ручей, стояла лесопилка, хотя от неё давно уже ничего не осталось, кроме скелета стропил и каменной трубы, заросшей вьюном. Дюжина транспортов, почти застывшая в безветрии и под все возрастающей угрозой со стороны фрегатов, повернула к бухте. Эти корабли тащили на буксире, но речное течение уже одолело остатки прилива, и они не могли пробиться через узкие каналы по обе стороны рифа. Поэтому транспорты перетащили себя через течение к мелководью Милл-Коув и, использовав последний порыв ветра, выбросились носом на берег. Люди спрыгивали за борт. Они несли свои мушкеты и ранцы, брели к берегу. В унынии столпившись у руин лесопилки смотрели, как горят их корабли.

Один за другим транспорты охватывало пламя. Каждый из этих кораблей был ценным. Судостроители Массачусетса славились своим мастерством, и говорили, что корабль, построенный в Новой Англии, обгонит любое судно из старого света, и британцы с радостью захватили бы эти корабли. Их отвели бы в Канаду, а может, и обратно в Британию, продали бы на аукционе, а призовые деньги разделили бы между матросами кораблей-захватчиков. Военные корабли могли быть куплены Адмиралтейством, как был куплен захваченный фрегат «Хэнкок», так что «Хэмпден» закончил бы свои дни как Корабль Его Величества «Хэмпден», а Корабль Его Величества «Хантер» использовал бы свою скорость и свои пушки для погони за контрабандистами в Ла-Манше.

Но американские шкиперы транспортов не желали дарить врагу подобную победу. Они не собирались отдавать свои корабли британскому призовому суду. Вместо этого они жгли транспорты, и берега Милл-Коув озарялись отсветами пламени. Два горящих корпуса дрейфовали к центру реки. Их паруса, такелаж и мачты пылали. У одного из судов рухнула грот-мачта, объятая ярким пламенем. Искры взрывались в вечернем небе, когда снасти, реи и рангоут каскадом падали в реку.

И огонь сделал то, чего не смогли сделать «Уоррен» и другие военные корабли. Он остановил британцев. Ни один капитан не повел бы свой корабль близ горящего корпуса. Паруса, просмоленный такелаж и деревянные корпуса были очень легко воспламеняемы, и одна искра, принесенная ветром, могла превратить гордый корабль Его Величества в обугленные обломки, и потому британский флот бросил якорь, когда стих последний вечерний ветерок.

Выше по течению, за рифом Одома, остатки флота мятежников пробивались на север, пока течение и гаснущий свет не заставили их встать на якорь. В Милл-Коув сотни людей, не имея приказов и лишенные офицеров, которые бы могли эти приказы им отдать, просто двинулись на запад. Они направились через дикие земли к своим далеким домам.

А в форте Георга бригадный генерал Фрэнсис Маклин поднял бокал и улыбнулся гостям, собравшимся за его столом.

— За Королевский флот, джентльмены, — произнес он, и его офицеры встали, подняли бокалы с вином и эхом повторили тост бригадного генерала. — За Королевский флот!

Из письма генерала Артемаса Уорда, командующего ополчением Массачусетса, полковнику Джозефу Уорду, 8 сентября 1779 года:

«Командующего флотом проклинают на все лады… Полковник Пол Ревир ныне находится под арестом за неподчинение приказам и за поведение, не подобающее солдату, граничащее с трусостью».

Из дневника бригадного генерала Соломона Ловелла, 14 августа 1779 года:

«Когда британские корабли подошли, солдаты были вынуждены сойти на берег и поджечь свои суда. Дать описание этого ужасного дня выше моих сил. Это был бы подходящий сюжет для руки мастера, чтобы описать его в истинных красках: видеть четыре корабля, преследующие семнадцать вооруженных судов, девять из которых были крепкими кораблями, горящие транспорты, взрывающиеся военные корабли, провизию всех видов и всевозможные припасы на берегу (по крайней мере, в малых количествах), разбросанные повсюду, и смятение, какое только можно вообразить».

Отрывок из письма бригадного генерала Фрэнсиса Маклина лорду Джорджу Джермейну, государственному секретарю Его Величества по американским колониям, август 1779 года:

«Мне остается лишь попытаться отдать должное бодрости и духу, с которыми все чины нашего небольшого гарнизона переносили чрезмерные тяготы, необходимые для того, чтобы сделать наш пост обороноспособным. Работы велись под огнем противника с таким рвением, которое сделало бы честь самым старым солдатам. С того момента, как противник открыл свои траншеи, боевой дух людей рос с каждым днем, так что нашей последней главной трудностью было их сдерживать».

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Пелег Уодсворт спал на берегу, вернее, лежал без сна на берегу реки и, должно быть, дремал, потому что дважды просыпался от ярких снов. В одном его загнал в угол Минотавр, явившийся с головой Соломона Ловелла, увенчанной парой сочащихся кровью рогов из ночного кошмара. Наконец он сел, прислонившись спиной к дереву и укрывшись одеялом, и стал смотреть, как темная река медленно и безмолвно несет свои воды к морю. Слева, со стороны моря, на небе виднелось зарево, и он знал, что этот красный свет отбрасывают корабли, все еще горящие в Милл-Коув. Это было похоже на гневный рассвет и наполняло его безмерной усталостью, так что он закрыл глаза и помолился Богу, чтобы тот дал ему сил сделать то, что было необходимо. Еще предстояло спасти флот и армию и бросить вызов врагу, и задолго до первых проблесков рассвета он разбудил Джеймса Флетчера и своих других спутников. Спутниками этими теперь были Джонни Перо и семеро его индейцев, у которых было два каноэ из березовой коры. Каноэ скользили по воде гораздо легче, чем тяжелые баркасы, и индейцы с радостью согласились позволить Уодсворту использовать их в его попытке организовать оборону.

— Мы должны идти вниз по реке, — сказал он Перу.

Снова начался прилив, и корабли использовали его, чтобы уйти вверх по реке. Их топсели были поставлены, хотя ветра, чтобы двигать суда, не было, и они либо плыли вверх по течению, либо их тащили на буксире баркасы. Каноэ миновали шесть судов, и Уодсворт кричал каждой команде, чтобы они вели свой корабль за то место, где река круто поворачивает на восток, и там бросали якорь.

— Мы сможем защитить реку оттуда, — кричал он, и иногда капитан отвечал бодро, но чаще угрюмые команды принимали его приказы в молчании.

Уодсворт нашел «Уоррен» на мели там, где река ненадолго расширялась, напоминая озеро. Три других военных корабля стояли на якоре неподалеку. Фрегат, очевидно, ждал, пока прилив не снимет его с грязевой отмели.

— Хотите подняться на борт? — спросил его Джонни Перо.

— Нет.

У Уодсворта не хватило духу на выяснение отношений с коммодором Солтонстоллом, которое, как он подозревал, было бы бесплодным. Солтонстолл и так знал свой долг, но Уодсворт полагал, что напоминание об этом долге вызовет лишь усмешку и увертки. Если флоту и армии суждено было спастись, то сделают это другие люди, и Уодсворт искал средства для этого спасения.

Такое средство нашлось в четверти мили ниже по течению от «Уоррена», где «Сэмюэл», бриг, перевозивший артиллерию экспедиции, тащили на север два баркаса. Каноэ Уодсворта подошло к борту брига, и он вскарабкался наверх, через планшир «Сэмюэла».

— Полковник Ревир здесь?

— Он ушел на своей барже, сэр, — ответил матрос.

— Надеюсь, это к добру, — сказал Уодсворт и прошел на корму, где у штурвала стоял капитан Джеймс Браун. — Полковник Ревир погрузил пушку на лихтер? — спросил он Брауна.

— Нет, — коротко ответил Браун, кивнув на шканцы, где теперь стояли пушки, прижатые колесо к колесу.

— Так где же он?

— Черт его знает. Забрал свой багаж и уехал.

— Забрал свой багаж? — переспросил Уодсворт.

— Все до последней коробки и свертка.

— А его люди?

— Некоторые здесь, некоторые ушли с ним.

— Ох, Боже правый, — сказал Уодсворт.

Он на мгновение замер в нерешительности. «Сэмюэл» медленно полз вверх по течению. Река здесь была так узка, что ветви деревьев иногда задевали нижние реи брига. Уодсворт надеялся, что одна пушка Ревира, установленная на Паучьем изгибе, станет ориентиром для остального флота и первой из многих пушек, которые смогут сдержать британских преследователей.

— Вы будете продолжать идти вверх по течению? — предложил он Брауну.

Капитан «Сэмюэла» безрадостно хмыкнул.

— А что еще вы мне посоветуете, генерал?

— В десяти милях вверх по реке, — сказал Уодсворт, — река круто поворачивает направо. Мне нужны будут пушки там.

— Нам повезет, если мы пройдем и две мили, прежде чем прилив сменится, — сказал Браун, — или прежде, чем нас догонят проклятые англичане.

— Так где же полковник Ревир? — потребовал ответа Уодсворт и в ответ получил лишь пожатие плечами. Он не миновал выкрашенную в белый цвет баржу Ревира, когда спускался по реке, а это означало, что полковник и его артиллеристы должны быть ниже по течению, и это дало Уодсворту проблеск надежды. Неужели Ревир решил укрепить какое-то место на берегу Пенобскота? Может, он прямо сейчас ищет место, где батарея сможет громить британские корабли?

— Он дал вам какие-нибудь инструкции насчет пушек? — спросил Уодсворт.

— Он попросил завтрак.

— Пушки, черт возьми! Что он велел делать с пушками?

Браун медленно повернул голову, сплюнул струю табачного сока в шпигат левого борта, затем снова посмотрел на Уодсворта.

— Он ничего не сказал, — ответил Браун.

Уодсворт вернулся в каноэ. Ему нужен был Ревир! Ему нужна была артиллерия. Ему нужна была батарея восемнадцатифунтовых орудий, самых крупных в армии мятежников, и ему нужны были боеприпасы с «Уоррена», а потом он хотел видеть, как ядра вгрызаются в носы британских фрегатов. Он на миг подумал вернуться на «Уоррен», где тоже были нужные ему большие пушки, но сначала решил выяснить, что задумал полковник Ревир.

— Туда, пожалуйста, — сказал он Джонни Перу, указывая вниз по течению. После он вернется на «Уоррен» и потребует, чтобы Солтонстолл отдал артиллерии все необходимые восемнадцатифунтовые ядра.

Солнце уже взошло, свет был ясным и чистым, река сверкала, и небо портила лишь полоса дыма от кораблей, все еще горевших к югу от рифа Одома. В четверти мили за «Сэмюэлом» стояла целая группа кораблей на якоре, и транспорты, и военные, все в беспорядке сгрудились там, где река разделялась вокруг северной оконечности Орфан-Айленда. На восточном берегу, чуть выше по течению от острова, виднелось небольшое поселение, размером примерно в половину Маджабигвадуса.

— Что это за место? — крикнул Уодсворт Джеймсу Флетчеру, который был во втором каноэ.

— Плантация Бака, — откликнулся Джеймс.

Уодсворт жестом велел индейцам прекратить грести. Здесь река изгибалась, и Уодсворт удивился, почему не выбрал ранее это место для обороны. Правда, изгиб здесь был не таким крутым, как резкий поворот выше по реке, но в раннем утреннем свете он казался достаточно крутым, а на западном берегу, напротив плантации Бака, возвышался высокий утес, который огибал Пенобскот. Ему нужно было место на западном берегу, чтобы припасы из Бостона можно было доставлять, не переправляя их через реку, и утес казался вполне подходящим местом. У его подножия уже были люди, и на близлежащих кораблях было полно пушек. Все, что было нужно Уодсворту, было здесь, и он указал на узкий пляж у основания утеса.

— Высадите меня там, пожалуйста, — сказал он, затем снова крикнул Джеймсу Флетчеру. — Возвращайтесь вверх по реке и найдите «Сэмюэл», — крикнул он. — Попросите капитана Брауна вернуть его вниз по течению. Скажите ему, что пушки нужны мне здесь.

— Да, сэр.

— А после этого отправляйтесь на «Уоррен». Скажите коммодору, что я устраиваю здесь батарею, — он указал на западный утес, — и скажите, что я жду, что его корабль присоединится к нам. Скажите ему, что нам нужны его восемнадцатифунтовые боеприпасы!

— Ему не понравится, если я это скажу.

— Все равно скажите! — крикнул Уодсворт.

Каноэ заскребло по пляжу, и Уодсворт спрыгнул на берег.

— Подождите меня, пожалуйста, — попросил он индейцев, затем зашагал по пляжу к людям, уныло сидевшим у линии прилива. — Офицеры! — крикнул он. — Сержанты! Ко мне! Офицеры! Сержанты! Ко мне!

Пелег Уодсворт был намерен вырвать порядок из хаоса. Он все еще был намерен сражаться.

* * *

Лейтенант Фенвик с тяжелым сердцем выполнял приказ коммодора Солтонстолла. Главный пороховой погреб «Уоррена» был наполовину опустошен, и пороховые заряды переносили в трюм и на главную палубу. Растущая гора пороховых картузов лежала на балластных камнях у подножия грот-мачты в темноте трюма, еще одна — под баком, и третья — под каютой Солтонстолла. На палубе мешки были навалены вокруг каждой мачты. Белые дорожки фитильных шнуров тянулись от каждой кучи, змеящиеся брезентовые веревки сходились в клубок на баке.

— Чего мы не можем допустить, — сказал Солтонстолл Фенвику, — так это позволить врагу захватить корабль.

— Разумеется, нет, сэр.

— Я не позволю, чтобы на моем корабле развевался британский флаг.

— Разумеется, нет, сэр, — снова повторил Фенвик. — Но мы могли бы пойти вверх по реке, сэр, — нервно добавил он.

— Мы на мели, — с сарказмом произнес Солтонстолл.

— Начинается прилив, сэр, — сказал Фенвик. Он подождал, но Солтонстолл ничего не ответил. — И еще есть французские корабли, сэр.

— Есть французские корабли, лейтенант? — едко переспросил Солтонстолл.

— Может прибыть французская флотилия, сэр.

— Вы посвящены в планы французского флота, лейтенант?

— Нет, сэр, — несчастным голосом ответил Фенвик.

— Тогда будьте любезны выполнять мои приказы и готовить корабль к сожжению.

— Есть, сэр.

Солтонстолл подошел к гакаборту. Ранний свет был прозрачен, воздух недвижим. Медленный прилив журчал у ватерлинии «Уоррена». Он смотрел вниз по течению, где у утеса сгрудилась толпа кораблей. Два шлюпа использовали прилив, чтобы подняться по реке, но, казалось, большинство кораблей решили остаться у утеса, где баркасы и лихтеры перевозили припасы на западный берег. Британские корабли были вне поля зрения, предположительно все еще ниже рифа Одома, где в небо поднимался дым, омрачая его. Дым поднимался вертикально, но Солтонстолл знал, что, как только этот столб дыма всколыхнет ветер, вражеские шлюпы и фрегаты двинутся вверх по течению.

Это был полный бардак, с гневом подумал он. С самого начала и до самого конца сплошной гребаный бардак. По мнению коммодора, все успехи, которых удалось добиться, были достигнуты исключительно благодаря Континентальному флоту. Именно морпехи захватили Кросс-Айленд и именно морпехи вели бой на склоне Дайс-Хед, а после этого Ловелл дрожал, как больной кролик, и требовал, чтобы всю битву вел Солтонстолл.

— И что поменялось бы, если бы мы захватили шлюпы? — сердито спросил коммодор в пустоту.

— Сэр? — переспросил матрос в пределах слышимости.

— Я не с тобой разговариваю, черт бы тебя побрал.

— Так точно, сэр.

Захватил бы Ловелл форт, если бы шлюпы были взяты? Солтонстолл знал ответ на этот вопрос. Ловелл нашел бы другое препятствие, чтобы избежать боя. Он бы ныл, стонал и мешкал. Он бы потребовал поставить батарею на луне. Он бы рыл еще больше траншей. Это был сплошной бардак.

«Уоррен» вздрогнул, когда прилив приподнял его. Он сдвинулся на несколько дюймов, снова осел, затем снова вздрогнул. Через мгновение он развернет корму вверх по течению и потянет за якорный канат. Лейтенант Фенвик с надеждой посмотрел на коммодора, но Солтонстолл проигнорировал его. Фенвик был хорошим офицером, но он плохо понимал, что здесь поставлено на карту. «Уоррен» был ценнейшим приобретением, прекрасно оснащенным и хорошо вооруженным фрегатом, и британцы с радостью повесили бы свой проклятый флаг на его корме и приняли бы его в свой флот, но Солтонстолл скорее отправится в самый глубокий круг ада, чем позволит этому случиться. Вот почему Солтонстолл уклонился от боя накануне. О, он мог бы пожертвовать «Уорреном» и большинством других военных кораблей мятежников, чтобы дать транспортам больше времени на побег от врага, но, принеся эту жертву, его вполне могли взять на абордаж, и тогда «Уоррен» стал бы фрегатом Его Величества. И Фенвику хорошо было предлагать идти вверх по реке, но у «Уоррена» была самая большая осадка во всем флоте, и он далеко не уйдет, прежде чем снова сядет на мель, а британцы, увидев его, сделают все возможное, чтобы его захватить.

— Лодка на подходе, сэр! — крикнул боцман со шканцев «Уоррена».

Солтонстолл что-то буркнул в знак того, что услышал. Он подошел и встал у штурвала, пока баркас пересекал течение. Он смотрел, как транспортную шхуну «Пиджен» тащат на буксире вверх по течению, и отметил, что речное течение борется с приливом, создавая гребцам немалые трудности. Затем баркас стукнулся о корпус фрегата, и человек вскарабкался на палубу и поспешил на корму к коммодору.

— Лейтенант Литтл, сэр, — представился он. — Первый лейтенант «Хазарда».

— Я знаю, кто вы, лейтенант, — холодно произнес Солтонстолл. По мнению коммодора, Литтл был сорвиголовой, порывистым, бездумным смутьяном из так называемого флота Массачусетса, который, по мнению коммодора, был не более чем игрушечным флотом. — Где «Хазард»? — спросил Солтонстолл.

— Вверх по реке, сэр. Я помогал «Скай Рокет», сэр.

«Скай Рокет», прекрасный шестнадцатипушечный приватир, сидел на мели у утеса в ожидании прилива.

— Капитан Берк шлет вам свое почтение, сэр, — сказал Литтл.

— Можете передать ему моё, лейтенант.

Литтл оглядел палубу. Он увидел картузы с порохом, фитильные шнуры и горючие материалы, сложенные у мачт. Затем он снова посмотрел на безупречного коммодора в его сияющих черных ботфортах, белых бриджах, синем жилете, синем фраке и с вычищенной шляпой, поблескивающей золотым галуном.

— Капитан Берк ждет приказов, сэр, — отрывисто сказал Литтл.

— Капитану Берку приказано не допустить, чтобы его корабль достался врагу, — произнес Солтонстолл.

Литтл содрогнулся, затем так резко обернулся, что Солтонстолл инстинктивно положил руку на эфес шпаги, но лейтенант лишь указывал на то место, где река бурлила вокруг утеса.

— Вот где вы должны быть, сэр!

— Вы что же, лейтенант, осмеливаетесь отдавать мне приказы? — голос Солтонстолла был ледяным.

— Вы даже из пушки ни разу не выстрелили! — возмутился Литтл.

— Лейтенант Литтл… — начал Фенвик.

— Лейтенант Литтл возвращается на свой корабль, — прервал Фенвика Солтонстолл. — Доброго вам дня, лейтенант.

— Будьте вы прокляты! — крикнул Литтл, и матросы прекратили работу, чтобы послушать. — Поставьте свой корабль у излучины, — рявкнул он, все еще указывая туда, где река огибала западный утес. — Станьте на два якоря, носовой и кормовой. Заведите шпринги на якоря, чтобы ваш борт смотрел вниз по течению, и деритесь с этими ублюдками!

— Лейтенант… — начал Солтонстолл.

— Ради всего святого, деритесь! — офицер флота Массачусетса теперь орал в лицо коммодору, обрызгивая его слюной. — Перетащите все свои большие восемнадцатифунтовки на один борт! Задайте жару этим ублюдкам! — Когда Литтл проревел последние слова, его лицо было всего в двух дюймах от лица Солтонстолла. Ни Солтонстолл, ни Фенвик ничего не сказали. Фенвик слабо дернул Литтла за руку, а Солтонстолл лишь посмотрел на него с отвращением, словно на его надраенной до блеска палубе внезапно оказалось дерьмо. — Ох, да ради всего святого, — произнес Литтл, силясь сдержать гнев, — река ниже излучины узкая, сэр! Корабль не сможет развернуться в такой тесноте! Британцам придется идти гуськом, носом к нашим пушкам, и они не смогут ответить на наши выстрелы. Не смогут ответить! Они не смогут провести сюда свои большие корабли, им придется посылать фрегаты, и если мы поставим там пушки, мы перебьем этих ублюдков!

— Я благодарен за ваш совет, лейтенант, — сказал Солтонстолл с полнейшим презрением.

— Ах вы, трусливый ублюдок! — сплюнул Литтл.

— Лейтенант! — Фенвик схватил Литтла за руку. — Вы не знаете, с кем говорите!

Литтл стряхнул руку лейтенанта.

— Я знаю, с кем говорю, — усмехнулся он, — и я знаю, где я, и, черт побери, я знаю, где враг! Вы не можете просто сжечь этот корабль без боя! Отдайте его мне! Я, черт побери, буду на нем драться!

— Доброго дня, лейтенант, — ледяным тоном произнес Солтонстолл. Фенвик подозвал двух матросов, которые теперь стояли угрожающе близко к яростному Литтлу. Джеймс Флетчер, очевидно, поднялся на борт во время перепалки. — Прочь с моего корабля! — прорычал Солтонстолл Флетчеру, затем снова повернулся к Литтлу. — Здесь командую я! На этом корабле вы выполняете мои приказы! И мой приказ вам — убираться, пока я не велел заковать вас в кандалы.

— Сходите на берег, — предложил Литтл коммодору, — сходите на берег, трусливый вы ублюдок, и я буду драться с вами там. Один на один, и победитель заберет этот корабль.

— Убрать его, — сказал Солтонстолл.

Литтла потащили прочь. Он один раз обернулся и плюнул в сторону Солтонстолла, после чего его столкнули в ожидавший баркас.

«Уоррен» качнулся и сошел с песчаной отмели. Дуновение ветра коснулось щеки коммодора Солтонстолла и взметнуло змеиный флаг на корме фрегата. Дым в ясном небе заколебался и начал смещаться на северо-запад.

Это означало, что британцы уже идут.

* * *

На пляже под утесом собрались люди с транспортов, стоявших на якоре или севших на мель в реке. Теперь они сидели на гальке, унылые и покинутые командирами.

— Какие у тебя приказы? — спросил Уодсворт одного сержанта.

— Никаких приказов, сэр.

— Мы идем домой! — сердито крикнул кто-то.

— Каким образом? — потребовал ответа Уодсворт.

Человек взвалил на плечо ранец, сшитый из парусины.

— Как получится. Пешком, я полагаю. Далеко отсюда?

— Двести миль по лесам и рекам. И ты не пойдёшь домой, пока нет. — Уодсворт повернулся к сержанту. — Приведи своих людей в порядок, нам еще предстоит повоевать.

Уодсворт зашагал по пляжу, выкрикивая офицерам и сержантам, чтобы те строили своих людей. Если удастся остановить британцев у этой излучины, то есть хороший шанс переформировать армию выше по реке. Можно будет срубить деревья, разбить лагерь и расставить пушки, чтобы отразить любую британскую атаку. Для этого требовалось удержать оборону этим залитым солнцем утром. Пройдя дальше по берегу вниз по течению, Уодсворт увидел, как река сужается, превращаясь в долину, которая тянулась почти прямо на юг до рифа Одома, примерно в четырех милях отсюда. Сама река была около трехсот шагов в ширину, но это было обманчиво, потому что судоходный канал был гораздо уже, и британским кораблям пришлось бы ползти по этому каналу гуськом, подставляя уязвимые носы своих головных судов прямо под огонь с утеса. Четырех пушек хватит! Он приказал капитанам ополчения расчистить уступ на склоне утеса, и когда те пожаловались, что у них нет ни топоров, ни лопат, он рявкнул, чтобы они нашли лодку и обыскали транспортные суда в поисках необходимых инструментов.

— Просто займитесь делом! Хотите вернуться домой и рассказать детям, что вы сбежали от британцев? Кто-нибудь из вас видел полковника Ревира?

— Он пошел вниз по реке, сэр, — угрюмо ответил капитан ополчения.

— Вниз по реке?

Капитан указал на длинную узкую долину, где замыкающий американский корабль, небольшая шхуна, пытался добраться до остального флота, все еще собравшегося у утеса. Ее большая бизань была вынесена на левый борт, чтобы поймать крошечный ветерок, который наконец-то забегал рябью по поверхности реки. Четверо членов экипажа шхуны пытались ускорить её ход огромными веслами, но весла погружались в воду и тянули ее удручающе медленно. Тут Уодсворт понял, почему они взялись за вёсла. Позади шхуны шел корабль гораздо крупнее, с бо́льшим числом парусов и более высокими мачтами. Этот корабль внезапно выстрелил из своих погонных орудий, наполнив долину дымом и эхом двух пушечных выстрелов. Ядра были нацелены не на шхуну, а по обе стороны от ее корпуса. Это был сигнал, что она должна спустить свой флаг и позволить преследующим британцам взять ее в качестве приза.

Уодсворт побежал по пляжу. На носу шхуны стояли люди и отчаянно махали руками. У них не было ни баркаса, ни вообще какой-либо лодки, и они просили о спасении, а там, не далее чем в пятидесяти шагах, виднелась выкрашенная в белый цвет баржа Ревира с командой гребцов. Она шла на веслах вверх по течению впереди шхуны, что наводило на мысль, что Ревир ранее спускался вниз по реке, возможно, в надежде проскочить мимо британских кораблей, но, осознав тщетность такой надежды, был вынужден повернуть обратно на север. Уодсворт видел самого полковника Ревира на корме баржи. Он остановился у кромки воды и, сложив руки рупором, крикнул:

— Полковник Ревир!

Ревир махнул рукой, показывая, что услышал его оклик.

Уодсворт указал на шхуну, в которой он теперь узнал «Нэнси».

— Экипаж „Нэнси“ нужно спасти! Используйте свою баржу и заберите их!

Ревир повернулся на скамье, чтобы посмотреть на «Нэнси», затем снова обернулся к Уодсворту.

— Теперь у вас нет права мне приказывать, генерал! — крикнул Ревир, затем что-то сказал своей команде, которая продолжала грести вверх по течению, прочь от обреченной «Нэнси».

Уодсворт не поверил своим ушам.

— Полковник Ревир! — крикнул он медленно и отчетливо, чтобы не могло быть никаких недоразумений. — Задействуйте свою баржу и снимите этих людей с «Нэнси»!

На шхуне было мало людей, и на носу баржи было предостаточно места для всех ее матросов.

— Я был под вашим командованием, пока шла осада, — крикнул в ответ Ревир, — но осада окончена, а вместе с ней закончилась и ваша власть.

На мгновение Уодсворт не поверил своим ушам. Он с изумлением уставился на коренастого полковника, а затем его охватили гнев и негодование.

— Ради всего святого, человек, они же американцы! Спасите их!

— У меня здесь багаж, — крикнул в ответ Ревир, указывая на груду ящиков, накрытых парусиной. — Я не желаю рисковать своим багажом! Доброго вам дня, Уодсворт.

— Вы… — начал Уодсворт, но от гнева не смог закончить. Он повернулся и зашагал по пляжу, не отставая от баржи. — Я отдаю вам приказ! — крикнул он Ревиру.

Люди на пляже смотрели и слушали.

— Спасите эту команду!

Британский фрегат за кормой «Нэнси» снова выстрелил из погонных орудий, и ядра, прочертив воздух, взметнули огромные фонтаны речной воды.

— Вы видите? — крикнул Ревир, когда эхо выстрелов затихло. — Я не могу рисковать своим багажом!

— Я обещаю вам арест, полковник! — свирепо крикнул Уодсворт. — Если вы не подчинитесь моему приказу!

— Теперь вы не можете мне приказывать! — почти весело ответил Ревир. — Все кончено. Доброго дня, генерал!

— Мне нужны ваши пушки на утесе впереди!

Ревир небрежно махнул рукой в сторону Уодсворта.

— Гребите, — велел он своим людям.

— Я велю вас арестовать! — взревел Уодсворт.

Но баржа продолжала свой путь, и багаж полковника Пола Ревира был в безопасности.

* * *

Британские фрегаты вела «Галатея». На ее носу красовалась носовая фигура Галатеи, чья раскрашенная кожа была белой, как мрамор, из которого была изваяна ее мифическая статуя. В том мифе она ожила, выйдя из мрамора, и теперь шла вверх по реке, нагая, если не считать клочка шелка, прикрывавшего ее бедра, с гордо поднятой головой и пронзительно-синими глазами, устремленными прямо вперед. Фрегат шел лишь под топселями и брамселями, высокие паруса ловили слабый южный ветерок. Впереди царил хаос, и «Галатея» лишь усугубляла его. Шхуна «Нэнси» была покинута, но британская призовая команда закрепила судно и, используя якоря захваченной шхуны, оттащила ее к восточному берегу реки, чтобы «Галатея» и следовавшая за ней «Камилла» могли пройти. Нимфа и ее синие глаза исчезли во внезапном облаке дыма, когда с фрегата выстрелили два длинноствольных девятифунтовых погонных орудия. Ядра заскакали по воде в сторону скопления кораблей мятежников. Красномундирники Королевской морской пехоты на баке «Галатеи» дождались, пока рассеется пушечный дым, и начали стрелять из мушкетов по далеким людям на западном берегу реки. Они стреляли с очень большого расстояния, и ни одна пуля не нашла цели, но пляж быстро опустел. Люди искали укрытия среди деревьев.

И теперь дыма стало больше, гораздо больше. Он шел не от британских пушек, а от пожаров на борту кораблей мятежников. Капитаны чиркали кремнем о сталь и зажигали фитильные шнуры, либо совали огонь в растопку, сложенную под палубами и вокруг мачт. Баркасы устремились к берегу, пока из трапов валил дым.

«Галатея» и «Камилла» отдали кормовые якоря и убрали топсели. Ни один корабль не рискнул бы войти в это пекло. Огонь обожает дерево, смолу и полотно, и каждый моряк боится огня гораздо больше, чем моря, а потому два фрегата замерли посреди реки, плавно поднимаясь на прибывающей воде, и их команды смотрели, как враг уничтожает сам себя.

Гордые корабли горели. Горели изящные приватиры и тяжелые транспорты. Дым сгустился в плотную, грозовую тучу, которая вскипала в летнем небе, и среди дыма метались и ширились хищные языки пламени. Когда голодный огонь находил новое дерево, он порой взрывался, свет мерцал над водой, и новое пламя вырывалось на такелаж. Такелаж пылал, каждый корабль, бриг, шлюп и шхуна были очерчены огнем, пока не прогорала мачта, и тогда, очень медленно, пылающая решетка рангоута начинала крениться и рушиться, сноп искр взмывал ввысь, когда реи и снасти дугой летели вниз, и река шипела и исходила паром, когда рушились мачты.

«Скай Рокет», шестнадцатипушечный приватир, сидел на мели сразу за утесом, и в спешке эвакуации на него погрузили остатки боеприпасов с покинутых батарей мятежников. Его трюм был забит порохом, и огонь нашел трюм, и «Скай Рокет» взорвался. Сила взрыва всколыхнула дым от других горящих кораблей, она подбросила доски и горящие паруса высоко в воздух, где они, словно ракеты, взлетели, оставляя мириады дымных следов, изгибавшихся далеко над рекой. Звук был почти осязаем. Это был оглушающий удар, который услышали в форте Георга, а затем, словно следуя примеру «Скай Рокета», взорвались и другие пороховые погреба, и корпуса содрогнулись, пар смешался с клубящимся дымом, и крысы завизжали в грязных трюмах, когда всепожирающий огонь ревел, как вырвавшееся из-под контроля горнило. Люди на берегу плакали по своим потерянным кораблям, и жар этого пекла касался лиц моряков, в изумлении смотревших с бака «Галатеи». Пылающие реи, чьи фалы перегорели, падали на огненные палубы, и новые корпуса разлетались в щепки, когда новый порох загорался и рвал деревянные корабли на части. Якорные канаты лопались, и огненные корабли дрейфовали, их корпуса сталкивались, пламя смешивалось и росло, дым густел и поднимался все выше. На некоторых кораблях остались заряженные орудия, и теперь эти пушки стреляли по горящему флоту. Стволы орудий проваливались сквозь горящие палубы. Горнило ревело, пушки грохотали, и река шипела, когда обломки тонули в мутной от пепла воде, где дрейфовали обугленные обломки.

За утесом, все еще на якоре, хотя уже давно на плаву, стоял покинутый «Уоррен». Он был крупнее и «Галатеи», и «Камиллы». Он нес тридцать два орудия против их двадцати, хотя на его носу не было нагой нимфы-защитницы. Он был построен в Провиденсе, Род-Айленд, и назван в честь Джозефа Уоррена, бостонского врача, который разжег мятеж, послав всадников предупредить Лексингтон и Конкорд о приближении британцев. Уоррен был патриотом и источником вдохновения. Его назначили генералом в ополчении мятежников, но, поскольку его патент не успел прибыть вовремя, при Банкер-Хилле он сражался простым солдатом, где и погиб. Фрегат был назван в его честь, и с момента своего спуска на воду он захватил десять богатых британских торговых судов. Это была смертоносная машина, тяжело вооруженная по меркам других фрегатов, и его большие восемнадцатифунтовые орудия были крупнее любых пушек на борту меньших британских фрегатов.

Но теперь, когда последний из членов его экипажа греб к берегу, «Уоррен» был весь объят огнём. Дадли Солтонстолл не стал оглядываться, чтобы увидеть дым, и, сойдя на берег, сразу углубился в лес, позволив деревьям скрыть от него вид горящего фрегата, пламени, быстро бегущего по его такелажу, свернутых парусов, вспыхивающих огнем, летящих и падающих искр.

По всей реке горели корабли. Не осталось ни одного.

Пелег Уодсворт молча наблюдал за этим. Орудия, что должны были сдерживать британцев, опускались на дно реки, а люди, что должны были сплотиться и сражаться, были рассеяны и лишены командования. Паника ударила прежде, чем Уодсворт смог вдохновить их на сопротивление, и теперь великий флот горел, а армия была сломлена.

— Что теперь? — спросил Джеймс Флетчер. Дым, словно саван, покрывал небо.

— Вы помните историю о Седрахе, Мисахе и Авденаго? — спросил Уодсворт. — Из Библии?

Джеймс не ожидал такого ответа и на мгновение растерялся, затем кивнул.

— Матушка рассказывала нам эту историю, сэр, — сказал он. — Разве это не те люди, которых бросили в огонь?

— И все люди царя смотрели на них и видели, что раскаленная печь не причинила им вреда, — сказал Уодсворт, вспоминая проповедь, которую он слышал в бостонской церкви Христа за день до отплытия флота. — Писание говорит нам, что огонь не имел власти над этими людьми. — Он помолчал, глядя, как горит фрегат. — Не имел власти, — повторил он и подумал о своей дорогой жене и о ребенке, который должен был родиться, а затем улыбнулся Джеймсу. — А теперь идёмте, — сказал он, — у нас с вами есть работа.

Остатки пороха в погребе «Уоррена» взорвались. Фок-мачта взлетела ввысь, извергая дым, искры и пламя, корпус разорвало по огненным швам, внезапный свет опалил дрожащую реку багрянцем, и фрегат исчез.

Всё было кончено.

Из приказа Совета, Бостон, от 6 сентября 1779 года:

Посему приказано полковнику Полу Ревиру незамедлительно сложить с себя командование Касл-Айлендом и прочими крепостями в гавани Бостона, передав его капитану Пересу Кушингу, удалиться из вышеупомянутых замка и крепостей, отбыть в свой дом в Бостоне и оставаться там до тех пор, пока жалоба не будет должным образом расследована…

Из прошения Ричарда Сайкса в Палату представителей Массачусетса, 28 сентября 1779 года:

Ваш проситель был… сержантом морской пехоты на борту корабля «Генерал Патнэм», когда была предпринята атака на один из редутов… ваш проситель попал в плен и был доставлен с Пенобскота в Нью-Йорк на линейном корабле «Резонабл», где был лишен почти всей своей одежды… Ваш проситель молит Вашу Честь возместить ему плату за утерянную одежду… а именно: 2 льняные рубахи, 3 пары чулок, 1 пара бриджей из оленьей кожи, 1 пара суконных бриджей, 1 шляпа, 1 ранец, 1 носовой платок, 1 пара башмаков.

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Экспедиция на Пенобскот в июле и августе 1779 года представляет собой реальное событие, и я постарался, в рамках художественного произведения, описать то, что действительно происходило. Оккупация Маджабигвадуса имела целью основание британской провинции под названием Новая Ирландия, которая должна была служить военно-морской базой и убежищем для лояльных граждан, спасавшихся от преследований мятежников. Правительство Массачусетса решило «пленить, убить или уничтожить» захватчиков и снарядило экспедицию, которую часто называют худшей военно-морской катастрофой в истории Соединенных Штатов до самого Перл-Харбора. Флот, отправившийся к реке Пенобскот, был крупнейшим из всех, что мятежники собирали за всё время Войны за независимость. Списки кораблей в различных источниках расходятся в деталях, и я предполагаю, что два или три транспортных судна, должно быть, ушли до прибытия сэра Джорджа Кольера, но основная часть флота была там, что и превратило это событие в ужасную катастрофу как для Континентального флота, так и для Массачусетса. Четырнадцатипушечный бриг «Паллас» был отправлен в дозор за устье реки Пенобскот и потому отсутствовал, когда подошли корабли эскадры сэра Джорджа Кольера. Поэтому он единственный из флота экспедиции, что пережил этот разгром. Два американских корабля, «Хантер» и «Хэмпден», были захвачены (некоторые источники добавляют к ним шхуну «Нэнси» и девять других транспортов), а остальные суда сожжены. Доктор Джон Калф в своей официальной должности секретаря Совета Пенобскота (назначенного британцами) перечислил тридцать семь кораблей мятежников, захваченных или сожженных, и это число представляется в целом верным.

Вину за катастрофу почти единогласно возложили на коммодора Дадли Солтонстолла. Солтонстолл не показал себя героем на Пенобскоте и, по-видимому, был человеком неуживчивым и нелюдимым, но он определенно не несет всей полноты ответственности за провал экспедиции. Солтонстолл был предан военному суду (хотя официальных записей процесса не существует, так что, возможно, он так и не состоялся) и уволен из Континентального флота. Единственным, кто также был предан военному суду за свое поведение при Маджабигвадусе, стал полковник Пол Ревир.

Невероятное совпадение, что два человека, сражавшиеся при Маджабигвадусе летом 1779 года, стали героями знаменитых стихотворений. Пола Ревира воспел Генри Лонгфелло, и, по большей части, именно присутствие Ревира при Маджабигвадусе вызывает значительный интерес к этой экспедиции. Немногие удостоились такой чести войти в историю, как этот герой Американской революции. В Бостоне стоит прекрасная конная статуя Ревира, и, по крайней мере в Новой Англии, он считается главным патриотом и героем-революционером региона. Однако своей необычайной славой и известностью он обязан не действиям при Маджабигвадусе и даже не своей полуночной скачке, а стихотворению Генри Лонгфелло, опубликованному в журнале «Атлантик Мансли» в 1861 году.

«Запомните, дети, — слышал весь мир,

Как в полночь глухую скакал Поль Ревир...»[44]

И с тех пор американцы слушают о полуночной скачке, в большинстве своем не подозревая, что стихотворение весьма вольно обходится с подлинными фактами и приписывает Ревиру подвиги других людей. Это было сделано намеренно, ведь Лонгфелло, писавший свои стихи на заре Гражданской войны в США, стремился создать патриотическую легенду, а не изложить точную историю. Ревир действительно скакал в ночи, чтобы предупредить Конкорд и Лексингтон о том, что британские регулярные войска выступают из Бостона, но он при этом не смог завершить свою миссию. Многие другие патриоты в ту ночь были также в седле, но были забыты, в то время как Пол Ревир, исключительно благодаря строкам Генри Лонгфелло, скачет в вечность как бессмертный патриот и мятежник. До публикации стихотворения Ревира помнили, как местного народного героя, одного из многих, кто активно участвовал в деле патриотов, но в 1861 году он вошел в легенду. Он действительно был страстным патриотом и яростно выступал против британцев задолго до начала революции, но единственный раз, когда Ревир сражался с британцами, был при Маджабигвадусе, и там, по словам генерала Артемаса Уорда, он проявил «не подобающее солдату поведение, граничащее с трусостью». Генерал цитировал капитана морской пехоты Томаса Карнса, который внимательно наблюдал за Ревиром во время экспедиции, и Карнс, как и большинство других участников, считал поведение Ревира там позорным. Нынешняя репутация Ревира озадачила бы и, во многих случаях, вызвала бы отвращение у его современников.

Второму человеку, сражавшемуся при Маджабигвадусе, было посвящено другое знаменитое стихотворение. Этот человек погиб при Ла-Корунье в Испании, и ирландский поэт Чарльз Вулф начал свою дань памяти так:

«Не бил барабан перед смутным полком,

Когда мы вождя хоронили,

И труп не с ружейным прощальным огнем

Мы в недра земли опустили.

И бедная почесть к ночи отдана;

Штыками могилу копали;

Нам тускло светила в тумане луна,

И факелы дымно сверкали.»[45]

Это стихотворение, конечно же, «Погребение сэра Джона Мура в Ла-Корунье». Лейтенант Джон Мур впоследствии произвел революцию в британской армии и является человеком, который создал знаменитую Легкую дивизию, элитное подразделение, которое Веллингтон с таким сокрушительным успехом использовал против французов в ходе Наполеоновских войн. Генерал-лейтенант сэр Джон Мур погиб в 1809 году, разгромив маршала Сульта при Ла-Корунье, но свой первый бой, своё боевое крещение, лейтенант Джон Мур принял на туманном побережье Массачусетса. Мур действительно оставил краткий отчет о своей службе при Маджабигвадусе, но многое в этом романе я для него выдумал. Его необычайная способность заряжать и стрелять из мушкета пять раз в минуту задокументирована, и он действительно командовал пикетом, находившимся ближе всего к Дайс-Хед утром успешного американского штурма. Лейтенант Мур, единственный из офицеров пикетов, попытался остановить атаку и потерял четверть своих людей. Я сомневаюсь, что Мур действительно убил капитана Уэлча (хотя у Мура был при себе мушкет, и он, должно быть, находился очень близко к Уэлчу, когда погиб капитан морской пехоты), но вне всяких сомнений, что именно Муру не повезло столкнуться с американскими морпехами, которые были, безусловно, самыми боеспособными войсками на стороне мятежников. Те первые морпехи действительно носили зеленые мундиры, и заманчиво, хоть и недоказуемо, предположить, что эти мундиры повлияли на введение зеленых курток для 60-го и 95-го стрелковых полков, которые Мур взрастил и которые так славно послужили Британии в долгих войнах против Франции. Смерть Уэлча на высотах была одной из тех многочисленных неудач, что преследовали экспедицию. Джон Уэлч был необыкновенным человеком, который бежал из плена в Англии и вернулся через Атлантику, чтобы снова присоединиться к мятежу.

Пелег Уодсворт в своем длинном заявлении для официальной следственной комиссии назвал три причины катастрофы: «позднее прибытие наших сил к врагу, малочисленность наших сухопутных войск и постоянная нерешительность командующего флотом». История остановилась на третьей причине, и вся вина была возложена на коммодора Дадли Солтонстолла. Он был уволен из Континентального флота, и даже высказывались предположения, хотя и без малейших доказательств, что он был предателем на британском жалованье. Предателем он не был, и кажется вопиющей несправедливостью выделять именно его действия как главную причину провала экспедиции. В 2002 году издательство Военно-морского института (Аннаполис, Мэриленд) опубликовало прекрасную книгу Джорджа Букера «Экспедиция на Пенобскот». Джордж Букер служил морским офицером, и его книга представляет собой энергичную защиту своего коллеги. Главное обвинение против коммодора заключалось в том, что он отказался ввести свои корабли в гавань Маджабигвадуса и уничтожить три шлюпа капитана Моуэта, и часто цитируется описание гавани, данное Солтонстоллом — «эта проклятая дыра», как основная причина его отказа. Джордж Букер прилагает немало усилий, чтобы показать трудности, с которыми столкнулся Солтонстолл. Британские морские силы, возможно, и были ничтожны по сравнению с военно-морской мощью мятежников, но они занимали удивительно сильную позицию, и любая атака мимо Дайс-Хед завела бы американские корабли в котел пушечного огня, из которого было бы почти невозможно вырваться без маловероятной помощи восточного ветра (который, конечно, помешал бы им войти). Аргументы Джорджа Букера убедительны, за исключением того, что Нельсон столкнулся с примерно такой же ситуацией в Абукирском заливе (и против более сильного врага), и он вошел в залив и победил, и Джон Пол Джонс (который служил под командованием Солтонстолла и не питал к нему уважения) наверняка вошел бы в гавань, чтобы потопить шлюпы Моуэта. Крайне несправедливо осуждать человека за то, что он не Нельсон и не Джон Пол Джонс, и все же, несмотря на доводы Джорджа Букера, по-прежнему трудно поверить, что какой-либо флотоводец, имея огромное превосходство своего флота над врагом, отказался бы вступить в бой с этим врагом. Тридцать два морских офицера, подписавшие коллективное письмо с призывом к Солтонстоллу атаковать, определенно не считали, что обстоятельства были настолько ужасны, чтобы атака была невозможна. Корабли Солтонстолла безусловно понесли бы урон в бою, но они бы победили. Три британских шлюпа были бы захвачены или потоплены, и что тогда?

На этот вопрос так и не было дано ответа, да и сам Массачусетс не был заинтересован в том, чтобы он прозвучал. Книга Джорджа Букера носит подзаголовок «Коммодор Солтонстолл и Массачусетский заговор 1779 года», и ее главная мысль заключается в том, что правительство Массачусетса устроило заговор с целью возложить всю вину на Солтонстолла и в этом блестяще преуспело. Экспедиция изначально была инициативой Массачусетса, предпринятой без консультаций с Континентальным конгрессом и почти полностью профинансированной штатом. Массачусетс застраховал все частные суда, платил жалованье командам, снаряжал ополчение, предоставлял оружие, боеприпасы и припасы и в итоге потерял все до последнего пенни. В 1779 году в Массачусетсе все еще были в ходу британские деньги, и официальное расследование установило, что убытки составили 1 588 668 фунтов стерлингов (и десять пенсов!), а реальная цифра, вероятно, была гораздо ближе к двум миллионам фунтов. Установить эквивалент исторических денежных сумм в современных ценах задача сложная и неблагодарная, но по самым скромным подсчетам эти потери в долларах США 2010 года составляют около 300 миллионов долларов. Эта огромная сумма фактически обанкротила штат. Однако Массачусетсу повезло. Когда пришли известия о британском вторжении, «Уоррен» находился в бостонской гавани, и было разумно задействовать в планируемой экспедиции этот мощный военный корабль и два других судна Континентального флота, стоявших в Бостоне. Поэтому разрешение на их использование было запрошено и получено от Военно-морского совета Континентального флота. Это означало, что небольшая часть разгромленных сил была федеральной, и если бы удалось свалить вину на этот федеральный компонент, то можно было бы заставить другие штаты возместить Массачусетсу понесённые убытки. Это, в свою очередь, требовало, чтобы Солтонстолл был изображен главным злодеем. Массачусетс утверждал, что именно поведение Солтонстолла погубило всю экспедицию, и, подкрепленный лживыми свидетельствами (особенно со стороны Соломона Ловелла), этот довод возымел успех. На это ушли многие годы, но в 1793 году федеральное правительство Соединенных Штатов Америки в значительной степени возместило Массачусетсу финансовые потери. Таким образом, возложение всей вины на Солтонстолла было политически мотивированным и очень успешным шагом, поскольку в конечном счете за ошибки Массачусетса расплатился американский налогоплательщик.

Так почему же Солтонстолл не атаковал? Он не оставил никаких записей, а если военный суд над ним и состоялся, то протоколы были утеряны, и потому мы не располагаем его показаниями. Руку его удержала, конечно, не трусость, поскольку свою храбрость он доказывал в других сражениях этой войны, а предположение, что он был на жалованье у британцев, не выдерживает никакой критики. Я лично считаю, что Солтонстолл не желал жертвовать своими людьми и, вполне возможно, одним из немногих оставшихся у Континентального флота фрегатов в операции, которая, даже будучи успешной, не приблизила бы достижение цели экспедиции. Да, он мог бы захватить три шлюпа, но повторил бы Ловелл при этом его успех на суше? Подозреваю, Солтонстолл считал ополчение Массачусетса небоеспособным, и тому у него было множество доказательств, а уничтожение шлюпов не имело отношения к цели экспедиции, которой был захват форта Георга. Если бы шлюпы были захвачены или потоплены, форт бы уцелел, хоть и в менее выгодном положении, тогда как захват форта необратимо обрекал шлюпы на гибель. Солтонстолл это понимал. Это не значит, что я оправдываю коммодора. Он был человеком трудным, колючим, непреклонным в отношениях с Ловеллом и позорно провалил попытку остановить или хотя бы замедлить британское преследование во время отступления вверх по реке, но не он погубил экспедицию. Это сделал Ловелл.

Соломону Ловеллу простили провал экспедиции, и все же именно Ловелл не торопился с атаками на форт Георга, который в день высадки его войск едва ли был способен к обороне. Похоже, это правда, что Маклин был полностью готов сдаться, лишь бы не провоцировать жуткую рукопашную схватку у своих недостроенных валов (в тот момент Маклин все еще полагал, вероятно, основываясь на количестве транспортов мятежников, что его превосходят численно как минимум четыре к одному). Но Ловелл медлил. И продолжал медлить. Он отверг в высшей степени разумное предложение Пелега Уодсворта о том, чтобы мятежники подготовили укрепление вверх по реке, куда можно было бы отступить в случае прибытия британских подкреплений. Он так и не предпринял ни одной попытки штурмовать форт, вместо этого созывая бесконечные военные советы (где решения принимались голосованием) и все более капризным тоном настаивал, чтобы Солтонстолл атаковал шлюпы, прежде чем ополчение двинется на форт. Очевидно, что ополченцы Массачусетса были плохими солдатами, но и это тоже было ответственностью Ловелла. Им были нужны дисциплина, воодушевление и лидерство. Они не получили ничего из этого и потому пассивно стояли лагерем на высотах, пока не пришел приказ отступать. Правда, как только стены форта Георга были возведены на достаточную высоту, шансы Ловелла захватить укрепление стали почти нулевыми, потому что у него не хватало людей, а его артиллерия не смогла пробить брешь в валах, но, несомненно, у него были все шансы на успешный штурм в первую неделю осады. Я убежден, что Дадли Солтонстолл прекрасно понимал, что уничтожение им шлюпов не приведет к захвату форта, и что поэтому любая атака на британские корабли приведет лишь к ненужным потерям на флоте. В конце концов его убедили войти в гавань в пятницу, 13 августа, но он отказался от этой атаки из-за прибытия флота помощи сэра Джорджа Кольера. Прерванная сухопутно-морская атака, возможно, и уничтожила бы шлюпы Моуэта, но силы Ловелла наверняка были бы истреблены защитниками форта. Все эти действия были предприняты слишком поздно и слишком малыми силами. Это было фиаско, вызванное отвратительным командованием и нерешительностью.

Британцами же, напротив, великолепно руководили два профессионала, которые доверяли друг другу и тесно сотрудничали. Тактика Маклина, заключавшаяся в том, чтобы просто продолжать укреплять форт Георга, постоянно досаждая осаждающим вылазками Легкой роты Каффре, сработала идеально. Моуэт же предоставлял пушки и людей, когда бы они ни понадобились. Британцам, в конце концов, нужно было лишь продержаться до прибытия подкреплений, и им повезло, что сэр Джордж Кольер (который и впрямь написал мюзикл, поставленный в театре Друри-Лейн) опередил полк регулярных войск Континентальной армии под командованием Генри Джексона на пути к реке Пенобскот. Бригадный генерал Фрэнсис Маклин был очень хорошим солдатом и, даже по оценке его врагов, очень хорошим человеком, и он славно послужил своему королю при Маджабигвадусе. Когда все было кончено, Маклин сделал все возможное, чтобы раненые мятежники, застрявшие далеко вверх по реке, были обеспечены медикаментами и получили корабль для возвращения в Бостон. Существуют отчеты мятежников о встречах с Маклином, и во всех них он изображен как гуманный, великодушный и порядочный человек. Два полка, которыми он командовал при Маджабигвадусе, были столь же неопытны, как и противостоявшее им ополчение, однако его юные шотландцы получили и руководство, и вдохновение, и пример для подражания. Пелег Уодсворт не встречался с Фрэнсисом Маклином во время осады, так что их разговор полностью вымышлен, хотя повод для него, ранение и пленение лейтенанта Денниса, был вполне реальным. К форту под флагом перемирия, чтобы узнать о печальной судьбе Денниса, подходили капитан Томас Томас, шкипер приватира «Вендженс», и секретарь Ловелла, Джон Марстон, но мне хотелось, чтобы Маклин и Уодсворт встретились, и потому я немного изменил факты.

Я изменил так мало, как только мог. Насколько мне известно, Пелега Уодсворта не просили расследовать обвинение в казнокрадстве против Ревира. Это было обвинение, которое растворилось в общем хаосе катастрофы экспедиции в Пенобскот. Я ускорил некоторые события осады. Бригадный генерал Маклин провел пару дней, исследуя залив Пенобскот, прежде чем выбрать Маджабигвадус местом для своего форта и эту разведку я проигнорировал. Было две попытки заманить британцев в засады у батареи «Полумесяц», обе с катастрофическим итогом, но для художественных целей одной показалось достаточно, и у меня нет доказательств, что Джон Мур участвовал лично в какой-либо из этих вылазок. Последнее самосожжение флота мятежников растянулось на три дня, которые я сжал до двух.

Общие потери, понесенные на Пенобскоте, установить очень трудно. Ловелл в своем дневнике считал, что мятежники потеряли всего четырнадцать человек убитыми и двадцать ранеными при штурме утеса, в то время как Пелег Уодсворт в своих письменных воспоминаниях о том же сражении оценивал число убитых и раненых мятежников в сто человек. Списки ополчения мало чем помогают. Люди Ловелла были усилены несколькими местными добровольцами (хотя Ловелл отмечал общее нежелание ополченцев долины Пенобскот браться за оружие против британцев), так что накануне прибытия сэра Джорджа Кольера армия мятежников насчитывала 923 человека, годных к службе, против 873 тремя неделями ранее, и это несмотря на боевые потери и прискорбно высокий уровень дезертирства. Наиболее достоверные данные свидетельствуют о том, что общие потери британцев составили двадцать пять человек убитыми, от тридцати до сорока серьезно ранеными и двадцать шесть человек взятыми в плен. Потери мятежников оценить гораздо сложнее, но один современный источник утверждает, что убитых и раненых было менее 150, хотя другой, добавляя к ним тех, кто не пережил долгого пути домой через густые леса, доводит общее число потерь до 474. Мой собственный вывод заключается в том, что потери мятежников были примерно вдвое больше, чем у британцев. Возможно, это заниженная оценка, но, безусловно, экспедиция на Пенобскот, хоть и стала катастрофой для мятежников, по счастью, не обернулась кровавой бойней.

Гневная стычка лейтенанта Джорджа Литтла с Солтонстоллом в конце экспедиции подтверждается свидетельствами современников, как и встреча Пелега Уодсворта с Полом Ревиром во время отступления вверх по реке. Ревир, получив приказ спасти экипаж шхуны, отказался как по личным соображениям, не желая рисковать захватом своего багажа британцами, так и по более общим, заявив, что, поскольку осада окончена, он более не обязан подчиняться приказам вышестоящих офицеров. Некоторые источники утверждают, что он выгрузил багаж, а затем отправил баржу обратно за экипажем шхуны. Это вполне может быть правдой, и экипаж был спасен, хотя сама шхуна, вероятно, стала третьим британским призом, но после этого Ревир просто покинул реку без приказа и, бросив большинство своих людей, отправился обратно в Бостон. Вернувшись домой, он был отстранен от командования артиллерийским полком, помещен под домашний арест и, в конечном счете, предан военному суду. Пелег Уодсворт угрожал Ревиру арестом, и именно дерзкая наглость Ревира в тот день, когда Уодсворт приказал ему спасти экипаж шхуны, доставила Ревиру больше всего неприятностей, однако другие серьезные обвинения были выдвинуты майором бригады Уильямом Тоддом и капитаном морской пехоты Томасом Карнсом. Эти обвинения были расследованы Следственным комитетом, учрежденным Генеральным судом Массачусетса, который был созван для выяснения причин провала экспедиции.

Тодд и Ревир, как следует из романа, имели долгую историю вражды, что, безусловно, добавило негативной окраски в обвинения Тодда. Майор бригады Тодд утверждал, что Ревир часто отсутствовал на американских позициях. Это обвинение подтверждается другими свидетелями и общим приказом Ловелла от 30 июля 1779 года (процитированным в начале девятой главы). Кроме того, Тодд приводил различные случаи, когда Ревир не подчинялся приказам, особенно во время отступления. Томас Карнс повторил некоторые из этих жалоб. Мне не известны причины, по которым Карнс, в отличие от Тодда, мог питать личную неприязнь к Ревиру, хотя, возможно, показательно то, что Карнс был офицером в артиллерии Гридли, а Ричард Гридли, основатель и командир полка, поссорился с Ревиром на почве масонских дел. Карнс жаловался, что, когда американцы высадились, Ревир должен был вести своих артиллеристов в качестве резервного пехотного корпуса, но вместо этого вернулся на «Сэмюэл» завтракать. Однако основные обвинения Карнса касались компетентности Ревира как артиллериста, то есть вопроса, в котором Карнс был экспертом. Ревир, по словам Карнса, не присутствовал при строительстве батарей и не давал своим канонирам никаких указаний и не осуществлял должного надзора. На перекрестном допросе Карнс, опытный артиллерист, заявил, что было поразительно, что Ревир «мог так плохо стрелять и так мало знать об артиллерии». Именно в письменных показаниях Карнса Ревир обвинялся в поведении, «граничащем с трусостью». Уодсворт свидетельствовал, что Ревир часто отсутствовал на позициях мятежников, и описал отказ Ревира подчиняться приказам во время последующего отступления. Уодсворт также отметил, что Ревир, когда ему предоставлялась возможность проголосовать за то, продолжать ли осаду, неизменно голосовал против. Это не является доказательством трусости, но протоколы тех советов действительно показывают, что Ревир был самым ярым сторонником снятия осады.

Следственный комитет опубликовал свои выводы в октябре 1779 года. Он пришел к заключению, что вся вина за провал экспедиции лежит на коммодоре Солтонстолле, и особо оправдал генералов Ловелла и Уодсворта, однако, несмотря на все доказательства, не вынес никакого суждения о поведении Пола Ревира. Джордж Букер убедительно доказывает, что комитет попросту не хотел размывать свое абсурдное обвинение в том, что Континентальный флот в лице Дадли Солтонстолла был единственным виновником катастрофы.

Тем не менее, Ревир был недоволен. Его не осудили, но и имя его не было очищено, а Бостон полнился слухами о его «не подобающем солдату» поведении. Он потребовал военного суда. Ревир, как мне кажется, был человеком трудным. Один из его самых сочувствующих биографов признает, что именно «черты характера» Ревира ослабили его шансы получить чин в Континентальной армии. Он был сварлив, чрезвычайно щепетилен в отношении собственной репутации и склонен затевать ссоры с каждым, кто его критиковал. У него была отдельная перепалка с Джоном Хэнкоком, который, инспектируя Касл-Айленд во время отсутствия Ревира в связи с экспедицией на Пенобскот, осмелился найти недостатки в его обороне. Однако Генеральный суд не удовлетворил его просьбу о военном суде, а вместо этого вновь созвал Следственный комитет, которому теперь было поручено расследовать поведение Ревира, и решающим доказательством стал «дневник», который Ревир якобы вел при Маджабигвадусе и который, что неудивительно, представляет его образцом воинской доблести. У меня нет доказательств, что этот «дневник» был сфабрикован для расследования, но это кажется весьма вероятным. Ревир также представил множество свидетелей для опровержения обвинений против него, и его энергичная защита была в значительной степени успешной, потому что, когда комитет представил свой отчет в ноябре 1779 года, он снял с Ревира обвинение в трусости, хотя и мягко осудил его за то, что он покинул Пенобскот без приказа и за то, что он «оспаривал приказы бригадного генерала Уодсворта относительно лодки». Единственным аргументом защиты Ревира против последнего обвинения было то, что он неправильно понял приказ Уодсворта.

И все же, хотя он и был оправдан по обвинению в трусости, Ревир всё равно остался недоволен и снова подал прошение о военном суде. Этот суд наконец состоялся в 1782 году, и Ревир наконец получил то, чего хотел, полное оправдание. Возникает подозрение, что люди просто устали от всей этой истории и что в феврале 1782 года, через четыре месяца после великого триумфа мятежников при Йорктауне, никто не хотел воскрешать неприятные воспоминания об экспедиции на Пенобскот, и потому, хотя военный суд слабо пожурил Ревира за его отказ спасти экипаж шхуны, его оправдали «с той же честью, что и других офицеров», что, в данных обстоятельствах, было весьма слабой похвалой. Споры о поведении Ревира при Маджабигвадусе продолжались в ожесточенной переписке в бостонской прессе, но к 1861 году они уже были давно забыты, когда Ревир строками Лонгфелло внезапно был возведен в героический статус, которым он пользуется и по сей день. Другие проступки, такие как задержка Ревиром отплытия флота, его мелочный отказ позволить кому-либо еще использовать баржу с Касл-Айленда и его неспособность вывезти пушки с Кросс-Айленда, подтверждаются различными источниками.

Дадли Солтонстолл был уволен с флота, но сумел найти средства и вложиться в приватир «Минерва», с которым в 1781 году захватил один из самых богатых призов за всю Войну за независимость. После войны Солтонстолл владел несколькими торговыми судами, некоторые из которых использовались в том числе и для работорговли, и умер в 1796 году в возрасте пятидесяти восьми лет. Пол Ревир также преуспел после войны, открыв литейный завод и став видным бостонским промышленником. Он умер в 1818 году в возрасте восьмидесяти трех лет. Политическая карьера Соломона Ловелла не пострадала от фиаско экспедиции на Пенобскот. Он оставался членом городского совета Уэймута, Массачусетс, представителем в Генеральном суде и участвовал в разработке новой конституции штата. Он умер в 1801 году в возрасте шестидесяти девяти лет. Один из мемуаристов писал, что Соломон Ловелл был «ценим и почитаем… уважаем и пользовался доверием в советах штата… его имя передавалось из поколения в поколение». Лучшее суждение по его поводу, несомненно, вынес молодой морпех при Маджабигвадусе, который написал: «Мистер Ловелл принес бы больше пользы и выглядел бы куда более достойно на месте дьякона в деревенской церкви, чем во главе американской армии».

Капитан Генри Моуэт продолжил службу в Королевском флоте, его последним кораблем стал фрегат, на котором он и умер, вероятно, от сердечного приступа, у побережья Вирджинии в 1798 году. Он похоронен на кладбище церкви Святого Иоанна в Хэмптоне, Вирджиния. Бригадный генерал Фрэнсис Маклин вернулся на свой пост в Галифакс, Новая Шотландия, где и скончался в возрасте шестидесяти трех лет, всего через два года после успешной обороны форта Георга. Джон Мур далеко превзошел своего старого командира в славе и теперь почитается как один из величайших и самых гуманных генералов, когда-либо служивших в британской армии. Он погиб в возрасте сорока восьми лет при Ла-Корунье, так же, как и при Маджабигвадусе, ведя своих людей в бой.

В 1780 году, через год после экспедиции, Пелег Уодсворт был отправлен обратно в восточный Массачусетс в качестве командующего ополчением региона Пенобскот. Британский гарнизон в форте Георга узнал о его присутствии и выслал диверсионный отряд, который после короткого боя, в котором Уодсворт был ранен, захватил его в плен. Уодсворта заключили в форт Георга, где его жене, которой разрешили навестить мужа, сообщили о плане перевести его в тюрьму в Британии. Тогда Уодсворт и второй пленник, майор Бертон, разработали и осуществили дерзкий побег, который увенчался полным успехом, и сегодня бухта к северу от Кастина (как теперь называется Маджабигвадус) и к западу от перешейка носит имя Бухта Уодсворта. В честь места, где два беглеца нашли лодку. В конечном итоге Пелег Уодсворт осел в восточном Массачусетсе. После войны он открыл скобяную лавку и построил в Портленде дом, который можно увидеть и поныне (как и дом Пола Ревира в Бостоне), служил в сенате Массачусетса и представителем от провинции Мэн в Конгрессе США. Он стал фермером в Хайраме и был одним из лидеров движения за превращение территории Мэна в отдельный штат. Эта цель была достигнута в 1820 году. У него и его жены Элизабет было десять детей, и он скончался в 1829 году в возрасте восьмидесяти одного года. Джордж Вашингтон относился к Пелегу Уодсворту с высочайшим уважением, и одной из драгоценных семейных реликвий Уодсвортов был локон волос Вашингтона, подаренный ему первым президентом. Пелег Уодсворт, на мой взгляд, являлся истинным героем и великим человеком.

Британцы остались в Маджабигвадусе. Более того, он оказался самым последним британским форпостом, эвакуированным из Соединенных Штатов. Когда британцы ушли, многие лоялисты переехали в Новую Шотландию, некоторые вместе со своими домами, хотя, что интересно, ряд британских солдат, включая сержанта Королевской артиллерии Лоуренса, поселились в Маджабигвадусе после войны и, по всем отзывам, были тепло приняты местными. Большинство затонувших пушек с кораблей мятежников были вскоре подняты и поступили на британскую службу, что объясняет, почему памятные пушечные стволы с гербом штата Массачусетс находят порой так далеко, как, например, в Австралии. Затем, во время войны 1812 года, британцы вернулись и снова захватили Маджабигвадус, и вновь разместили в форте гарнизон, где и оставались до самого конца войны. Именно во время этой второй оккупации стены форта были укреплены каменной кладкой, а через перешеек в качестве оборонительного сооружения был прорыт Британский канал, который сейчас представляет собой болотистую канаву. Форт Георга существует и поныне, теперь это национальный памятник. Он стоит на хребте над Морской академией Мэна в Кастине и представляет собой мирное, прекрасное место. Валы по большей части заросли травой, и в Кастине ходит легенда, что в тихие ночи в старом форте можно услышать, как призрак мальчика-барабанщика бьет в свой барабан. Одна версия гласит, что призраком является британский мальчик, которого случайно заперли в пороховом погребе, когда гарнизон эвакуировался в 1784 году, другие говорят, что это американский мальчик, убитый в боях 1779 года. Самое раннее упоминание, которое я смог найти, содержится в воспоминаниях Уильяма Хатчингса, где он утверждает, что мальчик, барабанщик мятежников, был убит у батареи «Полумесяц». Есть тропинка, которая вьется вверх и вниз по утесу у Дайс-Хед (ранее известного как Дайсис-Хед), давая посетителю возможность оценить подвиг тех американцев, которые 28 июля 1779 года штурмовали и захватили эту позицию. Большой валун на пляже называется Скалой Траска в честь мальчика-флейтиста, который играл там на протяжении всего штурма. Кастин процветал в XIX веке, в основном за счет торговли лесом, и сейчас это живописный и тихий портовый городок, очень бережно относящийся к своей увлекательной истории. Во время одного из моих визитов мне рассказали, что именно Пол Ревир украл казну экспедиции. Это утверждение, не подкрепленное никакими прямыми доказательствами, но свидетельствующее о том презрении, которое некоторые жители в этой части Новой Англии испытывают к человеку, почитаемому в других местах региона.

Цитаты, предваряющие каждую главу, по возможности воспроизведены с сохранением оригинальной орфографии. Большинство этих цитат я взял из «Документальной истории штата Мэн», томов XVI и XVII, опубликованных Историческим обществом Мэна в 1910 и 1913 годах соответственно. Оба этих сборника современных документов имели огромную ценность, как и книга К. Б. Кевитта «Генерал Соломон Ловелл и экспедиция на Пенобскот», изданная в 1976 году, которая содержит описание экспедиции наряду с подборкой первоисточников. Я также использовал дневник Соломона Ловелла об экспедиции, опубликованный Историческим обществом Уэймута в 1881 году, и «Экспедицию на Пенобскот» Джона Кейфорда, изданную в частном порядке в 1976 году. Я уже упоминал бесценную книгу Джорджа Букера «Экспедиция на Пенобскот», в которой убедительно доказывается, что расследования катастрофы были частью успешного заговора Массачусетса с целью переложить как вину, так и финансовую ответственность на федеральное правительство. Без сомнения, самое живое и увлекательное описание всей экспедиции можно найти в книге Чарльза Брейслена Флада «Восстань и снова сражайся», изданной «Додд, Мид энд Компани» в 1976 году, в которой рассматриваются четыре случая катастрофических неудач мятежников на пути к независимости. Увлекательная книга Дэвида Хэкетта Фишера «Скачка Пола Ревира» (издательство Оксфордского университета, 1994) не затрагивает экспедицию 1779 года, но является превосходным путеводителем по событиям, приведшим к революции, и по влиятельной роли Пола Ревира в тот период. Читателям, интересующимся происхождением и реакцией на стихотворение Лонгфелло (которое Фишер описывает как «грубо, систематически и преднамеренно неточное»), будет бесценно его эссе «Историография» (напечатанное в конце книги). Лучшей биографией Ревира является книга «Истинный республиканец: жизнь Пола Ревира» Джейн Трибер, изданная Массачусетским университетом в Амхерсте в 1998 году. Знаменитая «Жизнь полковника Пола Ревира» Элбриджа Госса, изданная в 1891 году, скупа на биографические подробности, но содержит подробное описание экспедиции на Пенобскот. Новая биография сэра Джона Мура крайне необходима, но я нашел полезный источник в двухтомной биографии, написанной его братом, «Жизнь генерал-лейтенанта сэра Джона Мура, кавалера ордена Бани» Джеймса Каррика Мура, изданной Джоном Мюрреем в Лондоне в 1834 году. Я обнаружил много деталей о Маджабигвадусе XVIII века в великолепной «Истории Кастина, Пенобскота и Бруквилла» Джорджа Уилера, изданной в 1875 году, и в бюллетенях музея Уилсона, выпускаемых Научным обществом Кастина. Музей Уилсона на Перкинс-стрит в Кастине, безусловно, стоит посетить, как, конечно, и сам Кастин.

Я должен поблагодарить Розмари Бегли и других жителей Кастина, которые нашли время, чтобы провести меня по своему городу и рассказать о его истории; Гэрри Гейтса из моего родного города Чатема, Массачусетс, за то, что он нарисовал карту Маджабигвадуса; Шеннон Элдридж, которая прочесала огромное количество вахтенных журналов, писем и дневников, чтобы составить бесценную хронологию; Патрика Мерсера, члена парламента (и самого талантливого автора исторических романов), за щедрые советы по строевой подготовке конца XVIII века; и больше всего мою жену Джуди, которая с присущим ей изяществом терпела мою одержимость Пенобскотом.

И последнее замечание, которое кажется мне верхом иронии Пенобскотской экспедиции: Пелег Уодсворт, который обещал арестовать Пола Ревира и которого, несомненно, возмутило поведение Ревира при Маджабигвадусе, был дедом по материнской линии Генри Уодсворта Лонгфелло, человека, который в одиночку прославил Ревира. Дочь Уодсворта Зилфа, которая мельком появляется в начале этой книги, была матерью поэта. Пелег Уодсворт был бы в ужасе, но, как он, несомненно, знал лучше многих, история — муза непостоянная, а слава — ее несправедливое дитя.