Дава Собел

Элементы Мари Кюри. Цена опасного открытия

Часть первая

Дава Собель

Элементы Мари Кюри

Цена опасного открытия

Гарри Артуру Кобрину и Вэну Сэмюэлу Хиксу, двум будущим феминистам

. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Предисловие

Формула кумира: Мария Кюри (1867–1934)

Даже сейчас, почти через сто лет после смерти, Мария Кюри остается единственной женщиной-ученым, имя которой может назвать большинство людей.

Она достигла своего культового статуса вопреки всем препятствиям, что стояли на ее пути. В ее родной Варшаве женщинам не было позволено даже просто учиться в университете, не то что делать карьеру ученого-исследователя. Однако она добилась своего, в полной мере вжилась в эту роль и играет ее до сих пор.

Нобелевская премия по физике, которую она разделила с мужем Пьером в 1903 году, и Нобелевская премия по химии, присужденная ей одной в 1911 году, бесспорно, обессмертили ее имя. «Дважды лауреат Нобелевской премии» – это звание продолжает служить удобным и кратким объяснением неувядающей славы Марии Кюри. Она была первой в мире женщиной, удостоенной Нобелевской премии, первым в мире человеком, дважды заслужившим эту честь. И по сей день она остается единственным нобелевским лауреатом, чьи заслуги были отмечены этой наградой в двух разных научных сферах.

Ее медали-близнецы, отлитые из чистого золота, могут служить символом пропасти, разделяющей два разных идеала – женственности и науки. На каждой из этих медалей вычеканено бородатое лицо Альфреда Нобеля, изобретателя динамита. На их обратной стороне две богини в струящихся одеяниях изображают момент научного открытия: Наука поднимает правую руку, чтобы откинуть вуаль с лика Природы, которая стоит, суровая и гологрудая, держа в руке рог изобилия. Сюжет этого изображения относит женщин к сфере аллегории, в то время как имя и фамилия лауреата премии, выгравированные под этой сценой, как правило, принадлежат мужчине в образе Альфреда Нобеля.

Премия 1903 года принесла чете Кюри богатство – в виде денежного вознаграждения в 70 000 франков золотом – и почести. Взамен Мария Кюри помогла Нобелевской премии, которая в то время была новым явлением, будучи впервые вручена в 1901 году, засиять ярким блеском. Общественный резонанс, вызванный ее достижением, точно буря, разнес по всем уголкам мира и ее имя, и название самой награды.

В 1906 году, после безвременной гибели Пьера из-за абсурдной и трагической случайности, скорбящая Мари поклялась продолжить их общий труд. Она заняла место покойного мужа в качестве директора лаборатории Кюри, а также стала его преемницей в Парижском университете, что сделало ее первой в истории женщиной-профессором этого учебного заведения. Занимая столь уникальное положение, она стала центром притяжения для множества талантливых молодых женщин, которые хотели работать с ней или учиться у нее. Они приезжали и из Франции, и из-за границы, как сделала она сама, когда уехала из родного дома, чтобы учиться в Сорбонне. Среди этих женщин были будущие химики и физики из Восточной Европы, Скандинавии, России, Великобритании и Канады. Опекая учеников в своей лаборатории, она также организовала небольшую кооперативную школу для сыновей и дочерей своих друзей, в которой еженедельно вела уроки физики, совмещенные с практическими занятиями.

К моменту присуждения второй Нобелевской премии она была уже не только прославлена, но и ославлена за скандальный любовный роман. И только Великая война – Первая мировая, которая призвала Марию Кюри на передовую в передвижной рентгеновской лаборатории, придуманной ею самой, помогла восстановить ее репутацию как героини. В 1920-х годах в ходе двух триумфальных туров по Америке она завоевывала новых поклонников, придерживаясь неизменной скромности в одежде и прямоты в манерах, даже когда выступала на многолюдных мероприятиях или встречалась с президентом США. Задолго до смерти она подготовила старшую дочь Ирен к роли своей преемницы в качестве директора лаборатории. Ее младшая дочь Ева, которая оставалась рядом с ней в санатории, где Мария доживала свои последние дни, впоследствии рассказала историю ее жизни – жизни прославленной ученой и любящей матери – в знаменитой биографии с простым заглавием: «Мадам Кюри»

В этом повествовании, как и во многих последовавших за ним, были лишь мельком упомянуты сорок пять жаждавших стать учеными женщин, которые провели свои формирующие годы в лаборатории Кюри. Они, которых, как и саму Мари, неудержимо влекла тайна радиоактивности и не могли отвратить ее опасности, вместе совершали открытия, тестировали способность радиации лечить заболевания и исследовали неожиданно открывшийся внутри атома мир как источник бесконечной энергии. Некоторые из них вернулись в свои родные страны, чтобы стать там первыми женщинами-профессорами или основательницами университетских факультетов, где преподавали новую науку о радиоактивности.

Повинуясь социальным ограничениям и ожиданиям своего времени и общества, некоторые бывшие питомицы Марии Кюри отказались от карьеры, выйдя замуж. Другие отвергли брак ради того, чтобы заниматься своими исследованиями. А кому-то удалось сочетать то и другое. Они, сдружившиеся в лаборатории, впоследствии объединились в международное общество, поставившее себе целью расширение образовательных и профессиональных возможностей для женщин. Еще долгие годы после того, как окончилась их совместная работа в Париже, они снова и снова перебирали воспоминания о моментах, проведенных в обществе мадам Кюри: в памяти всплывали какие-нибудь ее привычки, высказывания, то, как она потирала утратившие чувствительность под воздействием радия подушечки пальцев друг о друга, или улыбку, иногда освещавшую ее обычно печальное лицо и внезапно превращавшую ее в красавицу.

Школа физики и химии

Париж, улица Ломон, 42

В начале было Слово, и Слово было – водород.

Диана Аккерман. Планеты: космическая пастораль

Для извлечения урана из смоляной обманки в те времена есть фабрики. Для извлечения из него радия есть женщина в сарае.

Лидия Дэвис. Мария Кюри, благороднейшая женщина (из книги «Сэмюэл Джонсон негодует»)

Глава первая

Маня (водород)

Женщина, известная миру как мадам Кюри, пришла в этот мир 7 ноября 1867 года под именем Марии Саломеи Склодовской. Младшая из пятерых детей в семье, дома она отзывалась на имя Маня и на уменьшительное Манюся, а иногда и на прозвище Анчупечо. У нее было больше домашних прозвищ, чем у брата и любой из сестер, потому что она была в семье не только «младшенькой», но и самой миниатюрной

Рано проснувшимся интересом к науке она обязана отцу, Владиславу Склодовскому, который преподавал математику и физику в одной из варшавских средних школ для мальчиков. Благодаря ему в семейной квартире были барометр и другие научные приборы, и он с энтузиазмом рассказывал об этих вещах своему единственному сыну и четырем дочерям. С таким же почтением Владислав относился к языкознанию и литературе. Субботними вечерами, читая детям вслух, он часто выбирал книги на английском языке, например «Давида Копперфильда» Чарльза Диккенса, с листа переводя текст на польский. Французские же или немецкие книги перевода не требовали, поскольку дети разговаривали на нескольких иностранных языках. Отец также привил им особое почтение к поэтам, прославлявшим подвиги героев-поляков.

Единственной ошибкой Владислава, как гласят семейные предания, была его преданность проигранному делу польского национализма. Польша, некогда бывшая крупнейшей страной Европы, постепенно сдавалась под натиском агрессивных соседей – Австрии, Пруссии и России, так что к 1795 году вся территория, долгое время известная под этим названием, была расчленена и поглощена окружавшими ее государствами. Граждане, продолжавшие считать себя культурными поляками, объединились, чтобы вернуть стране суверенитет, но националистические восстания 1830 и 1863 годов были жестоко подавлены, вожди повешены, а тысячи их сторонников сосланы в Сибирь. Преподававший в гимназии Варшавы, управляемой русскими, гордый поляк Склодовский вызвал гнев своего начальства, и его уволили. К несчастью, примерно в то же время патриотически настроенный преподаватель вложил средства, накопленные за всю жизнь, в деловое предприятие мужа своей сестры – паровую мельницу в деревне, – которое прогорело и сделало обоих банкротами.

Еще бо2льшая беда постигла мать Мани, Брониславу Богускую-Склодовскую, которая тоже преподавала в одной из школ Варшавы и служила директрисой частной школы для девочек. Через несколько лет после рождения пятого ребенка у нее развились первые признаки чахотки – в те времена болезни столь же смертельной, сколь и распространенной. Хотя способы заражения ею были недостаточно исследованы, Бронислава принимала все меры предосторожности, какие только могла придумать, например держала для себя отдельную столовую посуду. Страх заразить детей вынудил ее перестать обнимать и целовать их. Когда болезнь усугубилась, она стала искать покоя и свежего воздуха [1] на горных курортах в Австрии и юге Франции, уезжая туда в сопровождении старшей дочери Зофьи. Два года, начиная с 1874-го, Маня тосковала в долгой разлуке с этими двумя любимыми родственницами.

Тем временем дорогое лечение матери ввергло семью в еще более бедственное положение. Отчаявшийся отец стал селить в доме все больше учеников-пансионеров. Эти мальчики теперь жили в спальнях детей Склодовских, вытеснив Маню и ее сестер в гостиную, куда днем приходили на уроки другие мальчики. Теснота и перенаселенность стали причиной того, что две старшие дочери Склодовских, Зофья и Броня, заразились тифом от одного из них. Броня после нескольких недель лихорадки оправилась, но четырнадцатилетняя Зофья, которая так долго ухаживала за больной матерью, в январе 1876 года умерла. А через два года за ней последовала и мать, скончавшаяся от чахотки в мае 1878 года, когда Мане было десять лет.

«Эта катастрофа была первым большим горем в моей жизни и повергла меня в состояние глубокой подавленности», – признавалась мадам Кюри десятилетия спустя в автобиографическом очерке. «Моя мать была выдающейся личностью. При всей интеллектуальности у нее было большое сердце и очень высокое чувство долга… Ее влияние на меня было необычайным, ибо во мне естественная любовь маленькой девочки к матери сочеталась со страстным восхищением ею».

Оставшиеся в живых члены семьи сплотились еще сильнее. Броня взяла на себя многие обязанности по управлению домашним хозяйством. Овдовевший Владислав сохранял семейные традиции, в том числе регулярно устраивал вечера с родственниками и друзьями, которые «приносили некоторую радость» всем домашним.

Маня начала учиться в академии для девочек на улице Фрета – той самой, где ее мать вначале училась сама, потом преподавала и наконец стала ее начальницей. Мало того, Маня прямо там и родилась – на улице Фрета, рядом с центром Варшавы, в принадлежавшем школе доме, который прилагался к должности, занимаемой ее матерью. Семья Склодовских уехала из этого дома в 1868 году, когда Маня еще была младенцем. Теперь, когда она достаточно подросла, чтобы вернуться туда уже в качестве ученицы первого класса, она и ее сестра Эля, которая была на год старше, ходили в школу пешком от своего дома на улице Новолипки, которая располагалась довольно далеко к западу от центра города, на границе с Еврейским кварталом.

В самом начале учебы Мани в третьем классе, осенью 1877 года, сестер перевели в другую школу, поближе к дому. Поскольку это была частная школа для девочек, ее отважные педагоги старались давать своим подопечным настоящее польское образование, бросая безмолвный вызов русским властям. Нередко внезапное прибытие инспектора побуждало учениц и учителей поспешно прятать свои учебники и делать вид, что они усердно занимаются одним из одобренных предметов, например рукоделием или российской историей – разумеется, на русском языке. Маню, превосходно говорившую по-русски, неоднократно вызывали отвечать на вопросы инспектора. «Для меня это было большим испытанием в силу моей робости, – писала она впоследствии. – Мне хотелось убежать и спрятаться».

Следующий учебный год, начавшийся за считанные месяцы до смерти ее матери, Маня встретила в гимназии номер три, государственной школе для девочек, где, как вспоминала она, став взрослой, учителя «обращались с ученицами как с врагами». Однако лишь в такой одобренной российским правительством школе можно было получить официальный аттестат. Теперь она ходила в школу со своей подругой Казей Пжиборовской, которую любила, как сестру, а после уроков вместе с Казей шла к ней домой. Мать Кази баловала Маню и закармливала ее сладостями.

«Знаешь ли, Казя, – писала Маня, проводившая летние каникулы на дядиной ферме, – несмотря ни на что, школа мне нравится. Вероятно, ты будешь надо мною смеяться, но тем не менее должна тебе сказать, что она мне не просто нравится, больше того, я ее люблю. Теперь я способна это осознать. Не воображай только, что я по ней скучаю! О нет, вовсе нет. Но мысль о том, что вскоре я туда вернусь, не угнетает меня, и два года, которые мне осталось там провести, более не кажутся такими устрашающими, болезненными и долгими, какими казались когда-то».

Ей было пятнадцать лет, когда 12 июня 1883 года она, первая ученица в своем классе, окончила школу и получила золотую медаль – отличие, которого ранее были удостоены ее брат Юзеф и сестра

«Даже не верится, что геометрия или алгебра вообще существуют на свете, – писала она Казе. – Я их совершенно позабыла». В числе видов беззаботного досуга, которые она перечисляла в письмах, были чтение «безобидных и глупых романчиков», прогулки по лесу, бег с серсо[2], детские игры, такие как «кошки-мышки» и «гусь», катание на качелях «изо всех сил и страшно высоко», плавание, ночная ловля раков с факелами, верховая езда и поедание лесной земляники. В то лето она взяла с собой в деревню семейного пса Ланцета и писала, что его шумные проделки составляют часть удовольствия от каникул. Когда лето сменилось осенью, она отправилась еще дальше на юг, к подножию Карпатских гор, чтобы повидать другого дядю, брата своего отца, у которого и провела следующие пару месяцев.

Праздничными зимними вечерами Маня и ее двоюродные сестры, одетые как крестьяночки, катались по лесу на санях, перед которыми скакали верхами молодые люди. Такие же сани, полные ряженых, встречали их у первого же попавшегося дома, а с ними и другие, с музыкантами. Молодежь часами танцевала мазурку, оберек и вальс. Натанцевавшись, вместо того чтобы вернуться домой, они ехали к следующему дому, а потом к следующему… Это был обычай под названием «кулиг». В каждом доме, куда они заглядывали, их встречали накрытыми столами. Рассвет наставал раньше, чем они успевали завершить гулянье, проехавшись по домам всех гостеприимных хозяев.

Манин год свободы от забот продлился до конца лета 1884 года, и под конец ее с Хеленой пригласили в поместье одной из бывших учениц их матери. Там на севере, в Кемпе, прекрасные речные пейзажи и гостеприимство местных жителей затмили даже веселье «кулига». Как Маня рассказывала Казе, «Кемпа стоит у слияния рек Нарев и Бебжа – то есть здесь сколько угодно воды для купанья и катанья на лодках, что несказанно меня радует. Я учусь грести – и у меня весьма неплохо получается, – а купанье здесь и вовсе идеальное. Мы делаем все, что взбредет нам в головы, спим иногда ночью, а иногда днем, танцуем и порой творим такие сумасбродства, что за некоторые нас стоило бы запереть в сумасшедшем доме». Утром 25 августа после длившегося всю ночь бала в честь святого Людовика, по собственным словам Мани, она выбросила свои новые бальные туфельки, потому что протерла их подошвы до дыр.

Портрет Ланцета в дневнике Мани

Она, привыкшая за год к простору, вернулась в Варшаву, в отцовский дом, теперь казавшийся маленьким. Владислав продолжал давать уроки, но больше не брал учеников на пансион. Маня, приближавшаяся к семнадцатилетию, теперь могла прибавлять к семейному доходу собственные заработки, давая частные уроки французского, арифметики или геометрии. Это был не самый простой способ заработать на жизнь. «Одна дама, которая знала нас через общих друзей, пришла расспросить об уроках, – отмечала она. – Броня сказала ей, что урок стоит полтину в час, и гостья наша бежала со всех ног, как из горящего дома».

Продолжая собственное образование, Маня с Броней посещали подпольные занятия «Летучего университета». Учебная программа, предлагаемая этим нелегальным учебным заведением, была ограниченной и зависела от сферы знаний каждого из преподавателей-добровольцев, которые встречались с восьмьюдесятью студентами за раз, проводя занятия на одной из частных квартир. Места занятий часто менялись, чтобы не попадаться полиции. Хотя такие темы, как анатомия и естественная история, вряд ли можно было счесть подрывными, само по себе предоставление высшего образования женщинам при российской власти было вне закона.

Маня, проникнувшись духом «Летучего университета», взяла за правило регулярно приходить в одну швейную мастерскую, читала работницам вслух и собрала для них абонементную библиотеку из книг на польском языке. Сама она читала беллетристику и философию, рисовала в дневнике цветы и животных, писала стихи и разработала план, который должен был дать возможность ей – и Броне – учиться во Франции.

Она найдет работу гувернантки. Так она не только станет зарабатывать больше денег, живя в семье подопечных, но и ее проживание и стол будут оплачиваться, таким образом высвободив значительную часть заработка – возможно, до 400 рублей в год, – чтобы оплатить Броне переезд в Париж. Еще через пять лет, когда Броня станет врачом, придет черед Мани поступать в Сорбонну, а Броня будет должна поддерживать сестру материально.

Броня, которой было двадцать лет, уже накопила достаточно денег, чтобы добраться до Парижа и проучиться один год на медицинском факультете. Этот план начал осуществляться осенью 1885 года, как Маня и задумывала, но к декабрю та его часть, которая касалась ее, пошла прахом. Жизнь в доме семьи адвоката Б. заставляла ее чувствовать себя пленницей. Она признавалась своей кузине Хенрике: «Не пожелаю и злейшему врагу жить в таком аду. Под конец мои отношения с мадам Б. стали такими ледяными, что я не вынесла и высказала ей все как на духу. Поскольку от меня она в таком же восторге, что и я от нее, мы с ней на диво хорошо друг друга поняли». Проживание в доме Б. лишило ее иллюзий в отношении человеческой натуры: «Я узнала, что персонажи, описываемые в романах, существуют на самом деле и что не следует вступать ни в какие в договоры с людьми, испорченными богатством».

Маня незамедлительно нашла другую работу. Она увела ее еще дальше от дома – в Щуки, примерно за пятьдесят миль к северу от Варшавы, – но зато новое семейство нанимателей оказалось более сносным и положило ей ежегодное жалованье в 500 рублей. 1 января 1886 года, в дороге, она воображала, что направляется в густо заросшие лесом горы – примерно такие же, как Карпаты, которыми любовалась предыдущим летом. А вместо этого оказалась в окружении двух сотен акров пахотных земель, на которых выращивали исключительно свеклу для производства сахара.

Маня работала по семь часов в день – три с Бронкой и четыре с Андзей. Забавные выходки младших детей, трехлетнего мальчика и шестимесячной девочки, тоже поднимали ей настроение. С тремя старшими сыновьями, которые учились в школе-пансионе и университете в Варшаве, она еще не была знакома.

Иногда мадам Зоравская просила Маню помочь развлечь гостей разговором или сесть четвертой за карточную игру, и та, разумеется, удовлетворяла эти просьбы. В свободное время она организовала бесплатные уроки для крестьянских детей, два часа в день уча их читать и писать по-польски, поскольку в школе их учили только русскому. Поздним вечером и ранним утром продолжала сама штудировать литературу, стремясь к своей конечной цели – изучать физику и математику в Сорбонне. В одном из декабрьских писем Хенрике она называет книги, которые читает: это «Физика» Джона-Фредерика Даниеля, «Обществознание» Герберта Спенсера на французском и «Уроки анатомии и физиологии» Поля Бера на русском. «Она читает их все одновременно», – пишет Маня Хенрике, – потому что «последовательное изучение одного предмета переутомило бы мою бедную голову, которой и так сильно достается. Когда чувствую себя совершенно не в состоянии читать с пользой, берусь решать задачи по алгебре или тригонометрии – они не терпят рассеянного внимания и возвращают меня на путь истинный». Лишь об одном сбое в своем плотном расписании она не упоминала в своих письмах к Хенрике: в первый год работы в Щуках она в какой-то момент познакомилась со старшим сыном Зоравских, Казимежем, студентом университета, и влюбилась в него. Их отношения быстро стали серьезными, но, когда Казимеж объявил, что они с Маней помолвлены, родители категорически запретили ему жениться на гувернантке, у которой не было за душой ни гроша. Казимеж не решился пойти против их воли, а Маня, которая не могла позволить себе лишиться дохода, проглотила ярость и стыд и продолжила скрепя сердце работать в семье.

Маня и Броня Склодовские, 1886 г.

Этот эпизод омрачил ее представление о будущем. В марте 1867 года, через три месяца после начала второго года работы в Щуках, когда ее брат задумался о том, чтобы открыть где-нибудь в провинции медицинский кабинет, Маня стала умолять его найти что-то лучшее в большом городе. Она утверждала, что, если он вздумает «похоронить себя» в глуши, она будет «испытывать огромные страдания, ибо ныне утратила всякую надежду когда-либо кем-либо стать, и все мое честолюбие перенесено на тебя и Броню. Хотя бы вы двое должны направить свои жизни согласно вашим дарованиям. Те дарования, которые, вне всяких сомнений, присущи нашему роду, не должны исчезнуть; они должны проявиться через кого-то из нас. Чем больше я сожалею о себе, тем больше надежд возлагаю на вас».

К следующему марту Маня отчаялась еще больше. «Если бы мне не приходилось думать о Броне, – признавалась она Юзефу, – я бы в тот же миг взяла расчет у З. и стала искать другое место…» Несмотря на безнадежность и разочарование, которые она порой позволяла себе излить в письмах, Маня продолжала готовиться к получению высшего образования. «Подумать только, – писала она Юзефу, – я учу химию по учебнику. Можешь себе представить, как мало я могу из него вынести? Но что поделать, раз у меня нет места для проведения экспериментов и выполнения практических заданий?»

На Пасху 1889 года, полностью исполнив свой долг перед Андзей, она уехала из Щук и устроилась гувернанткой на другое место, на сей раз у богатого семейства Фуксов в Варшаве. Жизнь в их роскошном особняке она находила довольно приятной, но с радостью покинула его через год, вернувшись в отчий дом, и стала зарабатывать на жизнь частными уроками. Снова влившись в ряды «Летучего университета», она обнаружила, что число его студенток увеличилось с двух сотен до тысячи, и занятия пришлось перенести из отдельных явочных квартир в разнообразные неприметные заведения.

С помощью старшего кузена со стороны Богуских Маня впервые получила доступ в настоящую лабораторию, расположенную в центральной Варшаве, в Музее промышленности и сельского хозяйства. По вечерам и выходным она приходила туда одна, чтобы опробовать на практике эксперименты, описанные в трактатах по химии и физике, которые она читала.

«Я на собственном горьком опыте поняла, что прогресс в таких вещах не бывает ни быстрым, ни легким», – вспоминала она впоследствии. Но, несмотря на это, «во время этих первых проб» у нее «развился вкус к экспериментальным исследованиям».

* * *

Тот самый любезный кузен Юзеф Богуский в юности изучал химию в Санкт-Петербургском университете у Дмитрия Менделеева, создателя периодической таблицы химических элементов. Эта замечательная таблица подытожила все, что было известно на тот момент о мельчайших составляющих материального мира. С одного взгляда на нее было видно, какие элементы имеют общие свойства, какие с наибольшей вероятностью могут соединяться друг с другом и в каких пропорциях. Более того, она вложила научный смысл в старые как мир термины «атом» и «элемент».

Понятие «атом» (а-том) означал нечто «не-разделимое» для древнегреческих философов, размышлявших о наименьших из возможных единицах материи. К девятнадцатому столетию слово «атом» обозначало невидимую неразделимую частицу, невообразимо крохотную, однако все еще сохраняющую свойства данного элемента. Понятие же «элемент» же на протяжении долгого пути его истории описывало ряд основных стихий, таких как огонь, воздух, земля и вода. Ремесленники в разнообразных ранних культурах выплавляли железо, сплавляли медь с оловом, изготавливая бронзу, эксплуатировали художественные достоинства серебра и ценили полезность серы для очистки, окраски и изготовления лекарств и спичек. В средние века алхимики задались целью преобразовать определенные элементы из простейших форм, например свинца, чтобы добиться получения чистого золота. Список из тридцати трех «простых субстанций», составленный в преддверии Французской революции, добавил в ассортимент материалов химика газы – водород, кислород и азот. Открытие в XIX веке кальция, калия, кремния, иода и пары десятков других довело общее количество известных элементов до шестидесяти трех к тому времени, как Менделеев попытался как-то упорядочить постоянно растущую номенклатуру.

Атомный вес оказался самым устойчивым свойством элемента. Он один сохранялся неизменным, в то время как другие характеристики вроде цвета, текстуры и запаха, как правило, исчезали, когда элементы соединялись друг с другом в химических реакциях. Например, натрий и хлор. Один – мягкий серебристо-белый металл, другой – ядовитый газ. Соединяясь, они образовывали кристаллы обычной столовой соли (хлорид натрия NaCL), но их атомные веса оставались без изменений.

Когда Менделеев расположил известные элементы в порядке возрастания атомного веса, он был ошеломлен, увидев, что их определенные химические свойства повторяются с регулярными интервалами. Это периодическое повторение сходств убедило его в том, что он открыл некий закон природы.

Менделеев опубликовал свою периодическую таблицу в 1869 году ограниченным тиражом в двести экземпляров, а также разместил ее в журнальных статьях и в учебнике, который написал для своих студентов в Санкт-Петербурге. С момента дебюта периодической таблицы благодаря тому, что сам Менделеев неоднократно совершенствовал ее в течение следующих двадцати лет, она стала обязательным лабораторным справочником. Самая современная версия, доступная Мане Склодовской в варшавском Музее промышленности и сельского хозяйства, включала три совсем недавно открытых элемента: галлий, скандий и германий, каждому из них было дано название в честь родины ученого, который его открыл. Все три занимали в периодической таблице места, которые Менделеев намеренно оставил пустыми, словно в ожидании их появления. Несколько случаев необычно большой разницы в атомном весе между соседними известными элементами заставили его заподозрить возможность существования «опоздавших». Оставляя для них свободные места, он дал им предварительные названия – например, «экаалюминий» для галлия – и приблизительно определил их атомные веса. Его предсказания полностью сбылись.

Как могла видеть Маня, в периодической таблице до сих пор зияли пустые места. В любой момент мог появиться очередной новый элемент, заполнив свободное место под теллурием, под барием, между торием и ураном или даже за ураном – элементом, пока считавшимся самым тяжелым.

Неожиданно пришла весточка из Парижа от Брони, спешившей исполнить давний уговор между сестрами. Летом 1890 года Броня вышла замуж за студента-медика, польского эмигранта по имени Казимеж Длуский, и открыла совместно с мужем небольшую медицинскую практику. В их квартире была готова комната для Мани.

«Твое приглашение в Париж… привело ее в лихорадочное состояние, – писал Владислав Склодовский своей старшей дочери. – Я чувствую, как сильно тянет ее к этому источнику науки, о котором она так мечтает».

По совету Брони Маня отправила свой матрац и другие объемные личные вещи малой скоростью по железной дороге, чтобы избавить себя от хлопот и трат на покупку новых во Франции. Для пущей экономии она выбрала самый дешевый железнодорожный билет – что-то между третьим и четвертым классом, который обязывал ее взять с собой собственный складной стул для той части дороги, что пролегала по территории Германии, и достаточный запас еды и питья, чтобы хватило на трое суток пути.

«И так в ноябре 1891 года в возрасте двадцати четырех лет, – вспоминала она тридцать лет спустя, – я сумела осуществить мечту, которая не оставляла в покое мой ум на протяжении нескольких лет».

Глава вторая

Мари (железо)

Ничто из прежних путешествий Мани не могло подготовить ее к величию Парижа. Хотя Варшава похвалялась собственным королевским дворцом, изукрашенными соборами, красивыми особняками и историческими памятниками, все это было словно придавлено мрачной атмосферой российской оккупации. В Париже же, как она обнаружила, красоту города усиливала свобода горожан, которые открыто говорили на собственном языке и без страха обсуждали свои идеалы. Научные исследования, которыми она сама занималась тайком, здесь безраздельно царили во множестве внушительных учреждений. Недавно достроенный институт Луи Пастера уже привлекал исследователей из других стран и предлагал первые в мире курсы микробиологии. Величественная Галерея зоологии открылась рядом с Музеем естественной истории внутри Ботанического сада, который играл не только декоративную роль, но и сохранял вековую коллекцию лечебных растений. А новенькая Эйфелева башня, пусть и презрительно ославленная многими как святотатство, портящее городской пейзаж, несла на своем подножии выгравированные имена семидесяти двух астрономов, химиков, физиков, натуралистов, инженеров и математиков, которых Франция с гордостью причисляла к своим сынам.

Парижский университет, Сорбонна, существовал как этакий возвышенный город в городе. Он мог похвастаться огромным студенческим населением в девять тысяч человек, и его профессора читали лекции в официальных костюмах с белым галстуками и укороченными пиджаками.

В первую неделю ноября 1891 года Маня поступила наFaculté des sciences, факультет естественных наук, – одна из всего двадцати трех женщин среди почти двух тысяч мужчин. Она переиначила свое имя, чтобы оно хотя бы отчасти звучало по-французски, написав на регистрационной карточке «МариСклодовска» и вскоре привыкла к обращению «мадмуазель».

Однако, когда наступал вечер и она возвращалась домой к сестре и зятю, Париж словно исчезал. Один шаг за порог квартиры Длуских на улице Германии переносил ее обратно в Варшаву. Все в этом доме, от его обстановки до друзей, приходивших в гости, говорило о Польше. Лишь пациенты обоих супругов-врачей были французами. Броня и ее муж обслуживали медицинские потребности квартала под названием Ла-Вийет, расположенного подле скотобоен на северо-восточных окраинах города. Маня-Мари ездила оттуда в Сорбонну и обратно на запряженных лошадьми двухэтажных омнибусах, тратя на путь только в одну сторону целый час, который могла бы тратить на учебу.

Через пару месяцев, устав от этих утомительных поездок, она решила, что средства, вложенные в транспортные расходы, будет лучше потратить на съем мансардной комнатушки в Латинском квартале. В середине марта 1892 года она писала брату Юзефу из своей новой квартиры в доме номер 3 по улице Флаттер: «Это маленькая комнатка, очень удобная, но тем не менее очень дешевая». До химической лаборатории она добиралась оттуда пешком за пятнадцать минут, а до лекционного зала – за двадцать.

«Я тружусь в

В полном восторге от своей независимости, Мари как-то не учла тот факт, что не умела готовить. В доме ее детства и все время, пока она работала гувернанткой, еда попросту появлялась перед ней на тарелке. Теперь же, отлученная от стола хозяйственной Брони, она пробавлялась в основном чаем с бутербродами. Она сама не имела ничего против такой ограниченной диеты, но вскоре взбунтовался ее организм, выразив протест частыми головокружениями. Когда она упала в обморок на глазах у своей однокурсницы-польки, та сразу же побежала сообщить об этом Длуским, и «младший зять» насильно увез Мари обратно в Ла-Вийет на неделю, чтобы хорошенько подкормить. Потом, в преддверии надвигавшихся экзаменов, она вернулась в свою мансарду.

«Комнатка, в которой я жила, – вспоминала она годы спустя, – была мансардной, очень холодной в зимнее время, поскольку недостаточно обогревалась маленькой печуркой, для которой часто не хватало угля. В особенно суровую зиму по ночам нередко замерзала вода в умывальнике; чтобы суметь уснуть, мне приходилось наваливать сверху на одеяло всю мою одежду. В той же комнате я готовила себе еду при помощи спиртовки и скудной кухонной утвари. Часто эти трапезы сводились к хлебу с чашкой горячего шоколада, яичнице или фруктам. Никто не помогал мне хозяйничать, и я сама втаскивала то небольшое количество угля, которым пользовалась, на шесть лестничных пролетов вверх». Но, даже несмотря на это, такая жизнь обладала для Мари «истинным очарованием».

«Все новое, что я видела и узнавала, приводило меня в восторг. Мне словно открывался новый мир, мир науки, который мне, наконец, было позволено познавать совершенно свободно».

Силы, повелевавшие Вселенной, – гравитация, электричество, магнетизм – пронизывали лекции, которые она слушала, эксперименты, которые она ставила, и трактаты, над которыми она корпела в библиотеке или своей комнатушке до самого утра. Однако вскоре Мари стало ясно, что годы честных самостоятельных занятий не смогли адекватно подготовить ее к университетскому курсу математики. Даже вроде бы свободное владение французским иногда давало сбой. Поэтому она удвоила усилия, выжимая из себя все соки. К концу второго года учебы Мари стала лучшей на своем потоке на июльских экзаменах 1893 года и получила свой первый диплом –licenciée èn sciences physiques[3].

На том ее образовательные приключения могли и кончиться, но 600-рублевая стипендия Александровича купила ей еще один год аренды мансардной комнатушки, еще один год учебы в Сорбонне. «Едва ли нужно говорить, что я рада вернуться в Париж, – писала она Юзефу в середине сентября 1893 года после недолгого пребывания дома. – Мне было очень трудно вновь расстаться с отцом, но я видела, что он здоров, бодр и что он может без меня обойтись – особенно поскольку ты живешь в Варшаве. А что до меня, то на кону стоит вся моя жизнь».

По ее словам, в предвкушении начала занятий она занималась «непрестанно». В этом году ей предстояло потрудиться ради диплома по математике. В числе ее профессоров были физик Габриэль Липпман, который в то время оттачивал свою технологию цветной фотографии, и прославленный математик Анри Пуанкаре.

В начале 1894 года профессор Липпман помог Мари получить поручение от Общества поощрения национальной промышленности. Она должна была изучить магнитные свойства десятков разновидностей стали – это был вопрос огромной коммерческой важности. Магниты служили необходимыми компонентами навигационных компасов на протяжении почти тысячи лет. В последнее время они нашли себе более широкое применение в электротехнике. Электричество, теперь курсировавшее по Парижу, делало возможным телеграфное сообщение, двигало электрические трамваи, освещало по ночам проспекты и поднимало и опускало лифты в Эйфелевой башне. Нужны были новые инструменты для выработки и измерения гораздо более мощных электрических токов новой эпохи, а инструменты эти зависели от составлявших их основу магнитов.

Исследование сталей, указывал Липпман, могло стать приемлемой темой для докторской диссертации, если мадмуазель Склодовска решит взбираться к этой высшей ступени достижений для любого ученого. Он явно считал ее способной на это. А пока эта работа приносила бы ей небольшую субсидию. Сознавая собственную неопытность, Мари приняла предложение одного из друзей познакомить ее с ученым-физиком, который был уже хорошо знаком с исследованиями магнетизма.

Первое впечатление Мари от Пьера Кюри – «высокого молодого человека с рыжевато-каштановыми волосами и большими ясными глазами», стоявшего в проеме стеклянной двери, – оставило неизгладимый след в ее памяти. Ему в то время было тридцать пять лет, он был на восемь лет старше Мари, хотя на вид и показался ей моложе. «Я обратила внимание на серьезное и благородное выражение его лица, а также некоторую рассеянность в поведении, обличавшую в нем мечтателя, поглощенного своими размышлениями». Он выказал ей «простую сердечность». Их беседа переключалась с вопросов науки на социальные и гуманитарные проблемы, которые живо интересовали обоих, и они ощущали удивительное родство душ.

Ни один из них не шел на это организованное знакомство с расчетом найти партнера по жизни. Ее постигло болезненное разочарование в любви. Он давным-давно поклялся не сходиться близко ни с одной женщиной. Пьер оправдывал это решение в дневниковых заметках, записанных в возрасте двадцати двух лет: «Женщина любит жизнь ради самой жизни намного больше, чем мы. Одаренные умом женщины – редкость. Поэтому, когда мы… отдаем все свои мысли какой-то работе, которая отчуждает нас от ближних, именно с женщинами нам приходится бороться. Мать требует от своего ребенка превыше всех вещей, даже если ей придется ради этого сделать из него дурака. Любовница также желает обладать своим возлюбленным и нашла бы вполне естественным принести в жертву редчайший в мире гений ради часа любви».

В следующий раз они увидели друг друга на собрании Физического общества, где Пьер был завсегдатаем и пылким участником дискуссий. Вскоре после этого он послал Мари на адрес лаборатории Липпмана, где она работала над своим проектом, экземпляр своей недавней работы о симметрии между электрическими и магнитными полями. И сделал дарственную надпись: «Мадмуазель Склодовской, в знак уважения и дружбы от автора, П. Кюри».

«Спустя некоторое время, – писала она потом в своем автобиографическом очерке, – он посетил меня в моей студенческой комнате, и мы сделались добрыми друзьями».

Во французском языке слово, обозначающее магнит,aimant, имеет второе значение – «любящий».

Пьер Кюри

С древних времен литейщики нагревали железную руду на горящем угле, чтобы выплавлять углеродистую сталь – более прочный и твердый металл, чем железо, – для изготовления оружия и инструментов. Современные французские промышленники следовали слегка иной химической формуле, обогащая свои сплавы дополнительными элементами, например хромом и марганцем, чтобы усилить то или иное из наиболее желательных качеств стали. Заводы-производители еще больше дифференцировали свою продукцию, разрабатывая собственные методы нагревания и охлаждения материала путем отжига, закалки или отпуска. Детали этих методов термической обработки хранились в тайне как секреты ремесла.

Мари получила для своего исследования сорок семь образцов французской стали. Некоторые из них имели форму колец, но большинство представляли собой небольшие бруски около восьми дюймов [4] в длину и один сантиметр в квадратном сечении. Ей предстояло определить, какие из них будут легче всего намагничиваться и с наибольшей вероятностью сохранят свои приобретенные магнитные свойства на протяжении многих лет.

Пьер вел собственные независимые исследования магнетизма в школе, где работал директором ученических лабораторий. В одном эксперименте он продемонстрировал, что такие материалы, как железо и никель, теряют свои магнитные свойства при нагревании, и взял на себя труд отметить температуру, при которой эта перемена происходила с каждым из нескольких материалов [5]. Пьеру была хорошо знакома аппаратура, необходимая для индукции магнитных свойств в кусках стали, для измерения силы конкретного магнита… короче говоря, для почти любых экспериментов с магнитами. И он был более чем готов поделиться этими знаниями с Мари.

Хотя ни Мари, ни Пьеру не было свойственно надолго отвлекаться от дела, они каким-то образом находили возможности где-то вместе бывать и чем-то заниматься. Однажды он повел ее на Ми-Карем, традиционный карнавал посреди Великого поста, и буйная толпа растащила их с Мари в разные стороны, так что прошло несколько минут, прежде чем им удалось воссоединиться. Этот инцидент произвел на Пьера глубокое впечатление как символ того, насколько легко могут быть разорваны узы, возникшие между ними. Когда он пригласил ее познакомиться с его родителями в доме, где жил с ними, в парижском предместье Со [6], она верно поняла значение этого приглашения.

Мари с удивлением обнаружила, что Эжен и Софи-Клэр Кюри напоминали по складу характера ее собственных мать и отца, и прониклась к ним теплыми чувствами так же легко, как и к Пьеру. И все же она не могла позволить себе выйти замуж за иностранца. Едва окончив учебу и получив свой дипломlicenciée ès sciences mathématiques[7], на сей раз заняв второе место по результатам экзаменов среди всего выпуска, она поспешила на родину к собственной семье.

Тем летом, в 1894 году, разделенные тысячей миль, они с Пьером регулярно переписывались. «Было бы прекрасно, – писал он ей в августе, – идти по жизни вместе, завороженными нашими мечтами: вашей мечтой о будущем вашей родины, нашей общечеловеческой мечтой и нашей мечтой о науке. Из всех них, полагаю я, лишь последняя является обоснованной». Только в царстве науки, пояснял он, могут они быть уверены в том, что принесут больше блага, чем вреда: «Здесь наша почва надежнее и очевиднее, и, как бы ни была мала, она есть наше истинное приобретение».

Через пару дней в его письме звучит тревога: «Не знаю, отчего я вбил себе в голову, что должен удерживать вас во Франции, сделавши изгнанницей из собственной страны и семьи, не имея предложить вам ничего хорошего в обмен на такую жертву». В то же время Пьер искренне верил, что профессиональные перспективы для нее лучше в Париже, нежели в Польше. Если она не желает выходить за него замуж, то, может быть, согласится поддерживать тесные дружеские отношения? Есть подходящие комнаты «на улице Муфтар», сообщал он ей, «с окнами, выходящими в сад. Эта квартира разделена на две независимые части».

В сентябре Мари послала Пьеру свою фотографию, которая ему «очень понравилась». Он показал ее своему старшему брату Жаку, который был его соратником все годы продуктивных исследований и участвовал в изобретении нескольких запатентованных научных инструментов, например аналитических весов и датчиков для измерения электрического заряда. Жак, профессор минералогии в Монпелье, нашел, что у Мари «вид очень решительный, даже строптивый».

Все же вернувшись в октябре в Париж, Мари перебралась в комнатку в новом медицинском кабинете Брони, которая в свободное от приема пациентов время стояла пустой. Пьер продолжал активно ухаживать за ней, насколько это было для него возможно, продолжая жить в Со, примерно в шести милях от Парижа: его мать слегла с серьезной болезнью, и отец Пьера, местный врач, сам ухаживал за ней.

«Сегодня не приеду повидаться с вами, – извинялся Пьер в записке, которой отменял их свидание в середине недели. – Отцу надо объезжать с визитами пациентов, и я останусь в Со до завтрашнего вечера, чтобы маман не была одна». Мучимый неуверенностью в себе, он добавил: «Я чувствую, что вы, должно быть, испытываете ко мне все меньше и меньше привязанности, в то время как мои теплые чувства к вам растут с каждым днем».

Несмотря на весь его блестящий ум и оригинальность, не говоря уже о многочисленных научных работах, которые он опубликовал в физических журналах, Пьер никогда не стремился получить докторскую степень. После первой ступени обучения в Сорбонне он некоторое время служил помощником-лаборантом у одного из преподавателей, потом перешел на должность, которую занимал и на момент знакомства с Мари, осуществляя организацию и управление ученическими лабораториями в Школе промышленной физики и химии. Студенты обожали своего наставника, а администрация благосклонно смотрела на его независимую исследовательскую деятельность. Время от времени Пьер занимался изучением какого-нибудь природного феномена ради чистой радости интеллектуальных упражнений, не пытаясь опубликовать результаты или претендовать на честь какого-нибудь открытия. Он питал такое отвращение к саморекламе, что решил не пытаться улучшить свое положение, даже когда один из преподавателей школы ушел на пенсию, создав вакансию.

«Какая это неприятная необходимость – выступать соискателем на любую должность! – жаловался он в письме Мари. – Я не привык к подобным, в

Хотя Пьер был всем доволен, он зарабатывал всего 300 франков в месяц – примерно столько составляла заработная плата фабричного рабочего. Теперь же появление в его жизни Мари дало ему стимул к профессиональному самоутверждению, начиная с подготовки докторской диссертации, которая описывала его открытия, сделанные за предыдущие четыре года, озаглавленной «Магнитные свойства тел при различных температурах».

Мари с интересом наблюдала, как Пьер успешно защищал свою диссертацию в Сорбонне в марте 1895 года перед ученым советом из профессоров университета, в число которых входил и ее преподаватель физики, Габриэль Липпман. Будущее Пьера было в руках этих людей, но даже в том, как они сидели, готовясь оценивать его, в самих их позах выражалось живейшее внимание к его мастерскому выступлению. «Я помню простоту и ясность изложения, – писала она впоследствии, – высокую оценку, на которую указывало обращение профессоров, и беседу между ними и кандидатом, которая напомнила мне о собраниях в Физическом обществе».

Благодаря признанию своих заслуг, а также рекомендациям маститых ученых Пьер поднялся на новый, созданный специально ради него пост профессора в школе, где уже проработал двенадцать лет,École Municipale de Physique et de Chimie Industrielles[8]. Его заработок почти удвоился и составлял теперь 6000 франков в год. Тем не менее он заверял, что готов переехать в Польшу, если этого потребует от него Мари.

В середине июля Мари поведала брату о причине внезапной отмены своих планов, касавшихся летних каникул. Она не вернется в Варшаву, как обычно, – и, может быть, вообще никогда. Юзеф на это ответил:

«Думаю, ты права, что следуешь своему сердцу, и никакой справедливый человек не мог бы тебя за это упрекнуть. Зная тебя, я убежден, что ты навсегда останешься полькой всею твоею душой, а также никогда не перестанешь быть частью нашей семьи… И мы тоже никогда не перестанем любить тебя и считать тебя родной.

Для меня было бы бесконечно предпочтительнее знать, что ты в Париже, счастлива и довольна, чем снова видеть в нашей стране, сломленную сознанием того, что ты пожертвовала всею своею жизнью и стала жертвой слишком изощренного представления о долге. Теперь мы должны стараться видеться друг с другом как можно чаще, несмотря ни на что.

Тысячу раз целую тебя, дорогая Маня, и позволь вновь пожелать тебе счастья, радости и успеха. Передай мой сердечный привет своему жениху. Скажи ему, что я приветствую его как будущего члена нашей семьи и предлагаю ему свою дружбу и симпатию без всяких оговорок. Надеюсь, он также одарит меня своей дружбой и уважением».

Мари и Пьер Кюри – молодожены, 1985 г.

Юзеф и его молодая жена не смогли приехать на свадьбу, состоявшуюся 26 июля 1895 года, но были отец Мари и ее сестра Хелена – так же как, разумеется, Броня и Казимеж Длуские. Церемония состоялась в городской ратуше в Со, где невеста и жених обменялись клятвами, но не кольцами. После этого родители Пьера устроили небольшой банкет в собственном саду. Затем молодожены на велосипедах отбыли проводить медовый месяц среди рыбацких деревушек в Бретани.

«Когда ты получишь это письмо, – писала Мари подруге своего детства Казе, – твоя Маня уже сменит фамилию. Я собираюсь замуж за человека, о котором рассказывала тебе в прошлом году в Варшаве. Меня печалит мысль, что придется навсегда остаться в Париже, но что поделать? Судьба пожелала, чтобы мы глубоко привязались друг к другу, и мысль о расставании для нас нестерпима».

Она написала бы раньше, извинялась Мари, но сама лишь недавно и «очень быстро» пришла к внутреннему решению навсегда поселиться во Франции.

«Когда получишь это письмо, напиши мне: мадам Кюри, Школа физики и химии, улица Ломон, дом 42. Отныне это моя фамилия. Мой муж – профессор в этом учебном заведении. В следующем году я привезу его в Польшу, чтобы он познакомился с моей родиной, и непременно представлю его моей милой названой сестре – и попрошу ее любить и жаловать его».

Глава третья

Мадам Кюри (вольфрам и молибден)

Отчасти стать мадам Кюри означало научиться готовить. Это оказалось делом несложным и ничуть не таинственным, только отнимало много времени. Броня снабдила сестру рецептами нескольких обычных блюд, сопроводив их наглядной демонстрацией. Мари также купила кулинарную книгу и методично проработала ее, рецепт за рецептом, оставляя заметки на полях о своих успехах или неудачах в каждом кулинарном эксперименте. Пьер, который, казалось, вообще едва замечал, что2 ест, не видел разницы между первыми и вторыми, так что в этом отношении, как и в других областях совместной жизни, они казались идеальной парой.

Мари как жене Пьера было дозволено перенести свой исследовательский проект по намагничиванию стали в промышленную школу, где он работал. У Пьера по-прежнему не было своего собственного лабораторного помещения, даже после того как его повысили до профессора, но он продолжал ставить эксперименты в ученических лабораториях или, когда они были заняты, в коридоре, ведшем от лабораторий к лестнице. Здесь он проводил исследования по выращиванию кристаллов, пытаясь определить факторы, способствовавшие их развитию. Здесь же Мари разместила оборудование для тестирования магнитов, созданных из стали разных марок.

Проработав весь день на глазах друг у друга, они затем рука об руку проходили пять кварталов до дома на улице де ла Гласьер, в котором была их скудно обставленная квартира, и ужинали, сидя за противоположными сторонами белого деревянного стола, который заодно служил им и общим письменным.

По вечерам Пьер писал лекции для своего нового курса физики. Поначалу их темы – кристаллография и электричество – чередовались. Некоторое время назад, в 1880 году, Пьер и его брат Жак объединили эти две дисциплины в одну, обнаружив, что определенные кристаллы генерируют электрический ток, если принудительно изменить их форму. Братья назвали этот эффект пьезоэлектричеством, что означало электричество, возникающее в результате давления.

Мари, которая планировала стать преподавателем,

«Все идет благополучно, – уверяла она своего брата Юзефа в ноябре. – Мы оба здоровы, и жизнь к нам милостива. Я мало-помалу обустраиваю нашу квартиру, но намерена сохранять в ней стиль, который не будет доставлять хлопот и требовать внимания, поскольку сторонних помощников у меня очень мало – только одна женщина, которая приходит на час в день, чтобы перемыть посуду и сделать черную работу. Готовлю и веду хозяйство я сама.

Каждые пару-тройку дней мы ездим в Со, чтобы навестить родителей мужа. Это не мешает нашей работе; у нас там на первом этаже две комнаты, где есть все, что нам нужно; поэтому мы чувствуем себя там как дома и можем заниматься той частью нашей работы, которую нельзя сделать в лаборатории.

В погожие дни мы ездим в Со на велосипедах; пользуемся поездом, только когда льет как из ведра».

В лаборатории Мари могла пользоваться печами, ваннами, батареями, гальванометрами и другой аппаратурой, прогоняя разные образцы стали через ряд испытаний. Дома или в Со она анализировала свои наблюдения, вела расчеты, интерполировала и сводила в таблицы результаты – и составляла планы, какой эксперимент попробовать в лаборатории следующим.

Один за другим она превратила каждый из сорока семи образцов стали в магниты с помощью проводов под напряжением. Электрический ток в проводах создавал магнитное поле, способное индуцировать магнетизм в восприимчивых к нему материалах. Сталь по своей природе обладала выдающейся восприимчивостью к намагничиванию. Вскоре Мари смогла отразить в журнале наблюдений, какие образцы – то есть какие химические рецепты стали, раскрытые ей индивидуальными производителями, – становились самыми сильными магнитами. Она также стремилась определить, какие физические манипуляции – конкретные сочетания нагрева, охлаждения и давления – могут наилучшим образом сохранить и продлить жизнь столь желанным магнитным свойствам. Например, некоторые производители подвергали свою намагниченную сталь ударным нагрузкам, которые Мари имитировала, намеренно бросая образцы на пол или стуча по ним кувалдой.

Лето 1896 года застало ее за сдачей экзаменов на право преподавательской деятельности, которые продолжались несколько недель, с июля по середину августа, и совпали с первой годовщиной ее свадьбы. Подтверждая свои прежние академические достижения, она показала первый результат среди экзаменовавшихся. Они с Пьером отпраздновали это событие, вновь поехав в отпуск на велосипедах. Однажды вечером во время путешествия на юг, «задержавшись до сумерек в ущелье Трюйер», вспоминала она годы спустя, «мы были очарованы, услышав, как замирает в отдалении народная песня, доносившаяся до нас из маленькой лодочки, плывшей вниз по течению. Мы так плохо рассчитали время, что добрались до своего временного жилища только перед самым рассветом. В одном месте на пути туда во тьме мы повстречались с телегами, запряженными лошадьми, которые испугались наших велосипедов, вынудив нас срезать путь по возделанным полям. Через некоторое время мы вернулись на прежнюю дорогу на высоком плато, залитом нереальным лунным светом. И коровы, проводившие ночь в загонах, неторопливо подходили к загородке, разглядывая нас большими спокойными глазами».

* * *

Второй год их брака был очень похож на первый. Теперь у Мари был учительский сертификат, но не было учительской должности, и она все свое время посвящала исследованию стали.

В начале марта 1897 года она извинилась перед подругой своего детства Казей за то, что опоздала с поздравлениями по случаю ее дня рождения, но привела веские причины своего опоздания. «У меня будет ребенок, – писала она. – Больше двух месяцев у меня постоянное головокружение, весь день напролет, с утра до ночи. Я сильно утомляюсь и неуклонно слабею и, хотя больной не выгляжу, чувствую себя не в силах работать и нахожусь в очень плохом состоянии духа».

Постоянная слабость тревожила ее и в связи с тяжелым положением в Со. Она объясняла Юзефу это так: «Мать моего мужа по-прежнему больна, и, поскольку ее болезнь неизлечима (рак груди), все мы очень подавлены. Боюсь, помимо прочего, что развязка ее болезни и моей беременности наступит одновременно. Если так случится, то моему бедному Пьеру придется пережить несколько очень тяжелых недель».

Когда завершилась начальная фаза дискомфорта и головокружений, о которых она писала Казе, Мари почувствовала себя достаточно сносно, чтобы возобновить эксперименты. К июлю она была готова провести заключительное испытание – испытание временем. Как долго смогут «постоянные» магниты, которые она изготовила с помощью лучших методов, сохранять свой магнетизм? Эта фаза исследования создала превосходную возможность для расслабленного отдыха. Мари договорилась о встрече со своим отцом в маленьком отеле на скалистом побережье в Порт-Блан в Бретани, а Пьеру предстояло присоединиться к ним, после того как он дочитает последние лекции семестра.

Впервые за все время их брака супругам предстояло провести врозь больше пары часов. Пьер тосковал по жене, стараясь как можно лучше выразить эту тоску на польском языке, который начал к тому времени учить: «Моя девочка, такая дорогая, такая милая, которую люблю так сильно, я сегодня получил твое письмо и очень счастлив».

«Мой дорогой муж! – отвечала она ему в ответной открытке, помня об ограниченности его польского словаря и стараясь выбирать слова попроще. – Здесь прекрасная погода, светит солнце и тепло. Мне без тебя очень грустно. Приезжай скорей. Жду тебя с утра до вечера – а тебя все нет. У меня все хорошо. Работаю, сколько могу, но книга Пуанкаре труднее, чем я ожидала. Мне нужно поговорить с тобой о ней и вместе с тобой просмотреть те части, которые представляют для меня трудности».

Поскольку приезд его откладывался из-за необходимости быть в Со с больной матерью, Пьер в длинных письмах вернулся к французскому языку. «Я думаю о своей дражайшей, которая делает полной мою жизнь, и жажду обрести новые способности. Мне кажется, что если я буду сосредоточивать свое сознание исключительно на тебе, как сейчас, то смогу увидеть тебя и проследить за тем, что ты делаешь, а также заставить тебя ощутить, что я в этот момент целиком твой, – но видение все не приходит».

Наконец, приезд из Монпелье брата освободил Пьера от исполнения сыновнего долга, и в августе он приехал в Порт-Блан. Они с Мари, которая была на восьмом месяце беременности, вместе отправились в Брест своим обычным манером, на велосипедах. Они обожали, по выражению Мари, «меланхоличные берега Бретани», но в этот раз ей недоставало физической выносливости, чтобы в полной мере оценить «заросли вереска и утесника, тянущиеся до самых оконечностей Финистера, точно когти или зубы, впивающиеся в воду, которая вечно ярится на них».

Прервав вояж, чтобы спешно вернуться в Париж, 12 сентября Мари

Через четыре дня после рождения Ирен Мари вернулась в лабораторию, чтобы проверить силу своих магнитов. К своему удовлетворению, она не обнаружила в них никаких явных перемен за время, прошедшее после замеров в начале лета. В идеале она могла бы продолжать испытания гораздо дольше, но у нее на руках было уже достаточно данных, чтобы начать описывать результаты с конкретными рекомендациями.

Незадолго до конца сентября, как и опасалась Мари, умерла мать Пьера, и радостное настроение семьи сменилось скорбным. Софи-Клэр Депуйи-Кюри похоронили в Со, недалеко от дома, в котором она вырастила своих двух прекрасных сыновей. Она первой из Кюри упокоилась на кладбище Со, поскольку родня ее мужа была родом из Эльзаса, что на северо-востоке страны. Доктор Кюри выбрал для могилы жены скромное надгробие. В закругленной верхней части выгравировали ее имя и оставили под ним местом, куда впоследствии предстояло добавить его собственное:

Мадам КЮРИ

Урожденная Софи-Клэр

ДЕПУЙИ

1832–1897

Осиротевшее семейство делало все возможное, чтобы после этой утраты вернуть в свою жизнь подобие равновесия. «Я все еще кормлю грудью мою маленькую Королеву, – писала Мари отцу в ноябре, едва отпраздновав тридцатилетие, – но в последнее время мы всерьез опасаемся, что продолжить не смогу». Вес ребенка резко снизился, поэтому Ирен «выглядела плохо, была вялой и нездоровой. Вот уже несколько дней, как положение улучшается. Если она будет нормально прибавлять в весе, я продолжу кормить ее сама. Если же нет, найму кормилицу, несмотря на то что это очень меня опечалит и невзирая на расходы; я ни за что на свете не стала бы вредить развитию моего ребенка».

Прошла еще неделя, прежде чем Мари решилась на трудный шаг и наняла кормилицу. Однако она старалась брать на себя всю остальную заботу об Ирен: купать ее, одевать, писать ежедневные заметки о ее развитии, петь ей по вечерам колыбельные. Старый доктор Кюри, который принимал роды, теперь не мог надышаться на внучку, находя утешение своей скорби в каждом ее движении. Он предложил Мари и Пьеру перебраться к ним, чтобы помогать растить внучку.

Получив такую поддержку, Мари подготовила сорокастраничный отчет об исследовании стали. Она указала, что те марки стали, которые отличались наибольшим содержанием вольфрама, сохраняли магнитные свойства устойчивее всех, и определила оптимальное содержание вольфрама в магнитных сталях как 5,5 процента. Разновидности вольфрамовой стали, которые содержали также от 1 до 2 процентов молибдена, добавила она, проявили себя в испытаниях еще лучше. Она подозревала, что это открытие может явиться неожиданностью для промышленников, поскольку еще никто не называл элемент молибден помощником в придании магнитных свойств. Уточнив идеальный химический состав, она указала, что оптимальный финишный процесс должен включать медленное прогревание магнитов при температуре 60–70 градусов по Цельсию в течение примерно двух суток.

В декабре она сдала свой отчетSociété pour l’Encouragement de l’Industrie Nationale[9]. Общество незамедлительно огласило ее открытия в своем ежемесячном бюллетене, похвалив ее работу как «важную», и вскоре после этого опубликовало полный текст ее статьи. 1 500 франков, которые Мари получила в качестве компенсации за свое исследование, дали ей возможность отплатить добром за добро. Она прекрасно помнила, как 600 рублей стипендии Александровича в 1893 году позволили ей прожить еще один год в Париже, подготовиться к получению второго университетского диплома, принять это самое поручение от сталелитейной промышленности и наслаждаться всем тем, что повлекли за собой эти приключения.

И вот теперь ей представилась возможность дать такой же шанс кому-то другому.

Такая демонстрация благодарности с ее стороны глубоко поразила сотрудников фонда, выделявшего эти гранты, и сделала Мари анонимной благодетельницей следующей достойной студентки – такой же нищей, какой была она сама, и так и оставшейся ей неизвестной.

Рекомендации Мари по магнитным сталям публиковались в виде многочисленных выдержек и переводов. Некоторые рецензенты сдержанно хвалили проделанную ею работу как «терпеливую и систематическую», а некоторые металлурги громко возражали против вторжения в их сферу новичка, да еще и женщины. Через несколько лет был опубликован похвальный итоговый отзыв британского промышленника и изобретателя Рукса Кромптона, который признал общий положительный эффект от ее вклада: «Все изготовители инструментов в неоплатном долгу перед Мари Кюри за опубликованную ею превосходную работу в отношении придания стальным брускам магнитных свойств и их сохранения. Мадам Кюри указала, сколь многое зависит от точной температуры, до которой следует нагревать магнитную сталь перед плунжированием, и если точно следовать ее указаниям, то неизменно получаются превосходные желаемые результаты. Труд, который она подарила миру, в этом отношении почти уникален по своему характеру и точности».

Ближе к концу 1897 года, столь богатого событиями для семьи Кюри, 16 декабря, когда Ирен было три месяца от роду, Мари набросала первые заметки, касавшиеся нового исследовательского направления, которое она выбрала для своей докторской диссертации. Так случилось, что она записала их в лабораторном дневнике Пьера. Дома она вела два собственных дневника – для записи домашних расходов и этапов развития Ирен, часто замеряя вес малышки до и после кормлений. Воспользоваться пустыми страницами из дневника мужа для нового проекта показалось ей допустимым и более чем разумным, учитывая их общую научную деятельность.

«В нашей совместной жизни, – писала она впоследствии, – мне было дано узнать его так, как он и надеялся, и с каждым днем проникать все глубже в его мысли. Он оказался всем тем, о чем я мечтала в начале нашего союза, и много лучше. Мое восхищение его необычайными достоинствами непрерывно росло; он жил идеалами столь редкими и столь возвышенными, что иногда казался мне единственным в своем роде существом, свободным от всякого тщеславия и от мелочности, которую обнаруживаешь в себе и других и о которых судишь снисходительно, хоть и стремишься к более совершенному идеалу».

Глава четвертая

Пьер (уран)

В своих исследованиях для подготовки докторской диссертации Мари ушла от магнетизма, выбрав вместо него поразительную новую энергию, излучаемую ураном. Так называемые «урановые лучи» были открыты в начале 1896 года видным парижским физиком Анри Беккерелем, профессоромLe Muséum d’Histoire Naturelle– Музея естественной истории. Открытие Беккереля до этого момента не привлекало особого внимания других физиков, поскольку его урановые лучи бледнели в сравнении с предыдущим открытием, «Х-лучами», обнаруженными Вильгельмом Рентгеном из Баварии в конце 1895 года, которые могли пронизывать человеческую плоть, делая видимыми кости и органы.

Сравнительная непопулярность урановых лучей у ученых делала их тем более привлекательными в качестве темы диссертации для такого новичка как Мари.

Беккерель обнаружил урановые лучи по чистой случайности: искал одно, а нашел другое. Он предположил, что солнечный свет может вызывать появление недавно открытых Х-лучей в некоторых природных материалах, и задумал эксперимент, чтобы отделить эффекты видимого света от эффектов невидимого Х-излучения. Вначале он обернул фотографическую пластину двумя слоями плотной черной бумаги. На это основание он поместил образец урановой соли, носившей название уранилсульфата калия – кристаллического сложного вещества со способностью флуоресцировать (то есть поглощать свет и испускать в ответ собственное свечение). Беккерель планировал в ясный день выставить завернутую в бумагу пластину и лежавшие на ней кристаллы соли под солнечный свет. Кристаллы стали бы светиться, и если бы это свечение содержало Х-лучи, то оно проникло бы сквозь черную бумагу – чего видимый свет сделать не мог – и оставило изображение кристаллов на фотографической пластине.

Случилось так, что погода в феврале выдалась ненастная, и отсутствие солнца вынудило Беккереля хранить завернутую пластину и флуоресцентный материал в ящике стола, дожидаясь, пока небо расчистится. Несколько дней спустя небо оставалось все таким же пасмурным, и он вынул материалы из ящика и, вероятно, раздосадованный, проявил пластину, так и не проведя запланированный эксперимент. К его удивлению, на пластине проявилось неясное изображение, созданное кристаллами, лежавшими вместе с ней в ящике. Там, в темноте, без всякой помощи солнца или любого иного источника света, урановая соль каким-то образом передала лучевой сигнал сквозь черную обертку фотографической эмульсии.

Последующие эксперименты убедили Беккереля, что любая урансодержащая субстанция из имевшихся в коллекции музея способна творить то же самое волшебство. Урановые лучи проникали не только сквозь черную бумагу, но и почти с такой же легкостью проходили через покровы из фанеры, алюминия, меди и платины. Что еще страннее, этот эффект не ослабевал с течением времени. Месяц за месяцем урановые материалы сохраняли свою способность испускать урановые лучи.

Беккерель провел с урановыми лучами несколько других экспериментов, прежде чем оставить эту тему. Он знал, что несколько исследователей в Европе показали, что Х-лучи способны нейтрализовать электрический заряд – «разряжать» любые наэлектризованные тела на своем пути. Например, стеклянный стержень, наэлектризованный трением о ткань, терял свой заряд в присутствии Х-лучей. Беккерель обнаружил, что урановые лучи точно так же способны разряжать электрический заряд, хоть и не мог объяснить этого эффекта.

На долю физика Дж. Дж. Томсона из Кавендишской лаборатории в Англии выпало объединить в 1897 году эти открытия в новую теорию атома. По Томсону, атом был в целом электрически нейтральным, состоящим из субатомных частиц равного, но противоположного заряда, которые он назвал «ионами». Х-лучи или урановые лучи, проходящие сквозь воздух, расщепляли индивидуальные атомы атмосферных газов, отделяя положительно заряженные ионы от отрицательно заряженных. «Ионизированный» таким образом или расчлененный на ионные пары воздух становился проводником электричества, через который и утекал заряд.

Мадам Кюри увидела в ионизации способ определить количество урановых лучей, испускаемых различными веществами, путем измерения электрической проводимости, которую они создавали в окружавшем их воздухе.

По просьбе Пьера директор его школы выделил Мари небольшую кладовую на первом этаже для использования в качестве лаборатории. Это помещение было сырым и неотапливаемым, но оно целиком было в ее распоряжении. Первые шесть недель она провела в этом личном закутке, устанавливая, испытывая и отлаживая свой экспериментальный аппарат. Он состоял из ряда связанных устройств, как самодельных, так и промышленного производства.

На одном конце верстака она разместила небольшую ионизационную камеру, которую они с Пьером сколотили из досок от ящиков из-под овощей. Внутри этой камеры она установила два металлических диска, каждый по восемь сантиметров диаметром, один над другим, так что их разделяло расстояние всего в три сантиметра. Нижний диск она присоединила к батарее на 100 вольт, а верхний – к электрометру, который измерял электрический ток в единицах, названных в честь французского физика Андре-Мари Ампера. Пьезоэлектрический кварц Кюри стоял рядом на треноге и также был подключен к электрометру. Как показали Пьер и Жак в своей революционной работе по пьезоэлектричеству, электрический ток можно было индуцировать в длинном узком кристалле кварца в ответ на давление, например при растяжении.

Чтобы производить замеры, Мари посыпала тонким слоем измельченного в порошок материала, содержавшего уран, нижний диск в ионизационной камере и щелкнула рычажком, замыкавшим цепь между диском и батареей. Когда урановые лучи ионизировали воздух между дисками, возникло движение тока от заряженной нижней пластины к верхней, и в этот момент электрометр отреагировал: его стрелка дрогнула и отклонилась от нуля. Тогда Мари опустила крохотную гирьку на чашу весов, подвешенных к пьезоэлектрическому кристаллу, таким образом растягивая его и заставляя генерировать противоположный по заряду ток, который оттянул стрелку обратно к нулю. Ей нужно было не отрывать взгляда от показаний приборов и одновременно держать правую руку с пригоршней гирек над чашей весов. Когда ток достиг пикового значения, или точки насыщения, а кристалл был нагружен достаточным весом, чтобы его компенсировать, она щелкнула секундомером в левой руке. Чем больше была активность образца, тем быстрее ток в камере достигал точки насыщения. Позже она смогла рассчитать силу тока в миллионных долях ампера по соответствующему ему весу в граммах.

Мари многократно отрабатывала эти процедурные этапы, чтобы добиться плавной координации между синхронизацией и уравновешиванием, но мало что могла сделать для стабилизации условий в своей импровизированной лаборатории. 6 февраля 1898 года она отметила температуру воздуха в каморке, близкую к точке замерзания – всего +6,25 по Цельсию! – которую выделила в лабораторном блокноте десятью восклицательными знаками. Холод и сырость почти так же сильно влияли на инструменты, как и на нее саму, но все же вскоре она определила активность чистого урана как сравнительную основу для всех своих прочих оценок. Терпеливое тестирование доказало, что различные сложные соединения урана производили урановые лучи прямо пропорционально количеству содержавшегося в них урана. Активность урановых лучей не исчезала и даже не ослабевала, когда уран химически соединялся с другими элементами. Не изменялась активность ее образцов, и когда она нагревала их до высоких температур, или выставляла их на яркий свет, или бомбардировала Х-лучами. Ничто не влияло на излучающую силу урана. На основе этих наблюдений она пришла к выводу, что излучение урановых лучей должно быть неотъемлемым атомным свойством урана, таким же постоянным и определяющим, как его атомный вес.

Однако поведение урана противоречило большинству фундаментальных физических принципов. Основные «законы»

Дома она с такой же скрупулезностью продолжала заносить в дневник этапы развития Ирен. В феврале того года, например, пятимесячная девочка, которая уже умела «менять свое положение на кровати путем переворачивания» и «держать в ручке предметы», внезапно стала «бояться незнакомых людей и непривычных предметов, громких голосов и т. д.».

Перебрав все образцы, имевшиеся в ее распоряжении в школе, Мари стала брать взаймы другие у коллег-ученых. Богатая ураном руда, известная как смоляная обманка или урановая смолка, заставила ее насторожиться, когда показала бо2льшую активность, чем чистый уран. Этот странный результат заставил ее повторить ряд предыдущих измерений. Другие урансодержащие сложные соединения последовательно демонстрировали меньшую активность, чем чистый уран. Но смоляная обманка снова и снова – в полном противоречии с ее ожиданиями – испускала больше излучения, чем могло объяснить содержание в ней урана.

Пытаясь найти объяснение этим результатам, Мари продолжила тестировать другие материалы. И вскоре обнаружила, что элемент торий, другой тяжелый металл, подобный урану, испускал такого же рода спонтанное излучение. Это означало, что уран – не единственный источник урановых лучей. И теперь она подозревала, что смоляная обманка обязана своей поразительно высокой активностью какому-то пока неизвестному элементу, скрытому среди ее составляющих.

Пьер отложил свои эксперименты по выращиванию кристаллов, чтобы объединить усилия с Мари в многообещающем новом направлении, которое приняли ее исследования. Вместе они заполнили оставшиеся страницы общего дневника цифрами и перечнями, подводившими итоги ее открытий, и диаграммами, сравнивавшими плотность и состав всех урансодержащих и торийсодержащих сложных соединений. В середине марта 1898 года они завели новый лабораторный дневник для регистрации хода совместных поисков активного компонента смоляной обманки. 31 марта в домашнем дневнике Мари записала, что у Ирен прорезался первый зубик.

Работа, которую Мари выполнила к этому моменту, заслуживала доклада во французской Академии наук, авторитетном и влиятельном научном обществе, к которому принадлежал и Анри Беккерель. Мари не могла выступить с докладом сама, поскольку не принадлежала к Академии. Еще ни одна женщина в истории не была избрана ее членом. Пьер тоже не имел высокого статуса академика. Мари обратилась за помощью к своему бывшему профессору, Габриэлю Липпману, который зачитал ее работу «Лучи, испускаемые сложными соединениями урана и тория» на заседании 12 апреля.

Самые поразительные замечания в докладе мадам Кюри касались минеральной смоляной обманки. Она изучила три образца этой черноватой руды, два из шахт в восточной Европе и один из Корнуолла в Англии. Все они показали разную степень активности, причем один из них втрое, а другой – вчетверо большей по сравнению с ураном. «Этот факт весьма примечателен, – утверждала она, – и позволяет уверенно предположить, что эти минералы могут содержать элемент намного более активный, чем уран».

Теперь ей оставалось только найти его.

* * *

Извлеченный из земли кусок черновато-бурой смоляной обманки имел тусклый цвет и был маслянистым на вид, напоминая вспученную смолу. Эту руду добывали ради ее главного компонента – оксида урана, который находил широкое коммерческое применение как пигмент для окрашивания стекла и керамики в зеленовато-желтый оттенок. К тому времени как Мари Кюри заинтересовалась смоляной обманкой, методы извлечения оксида урана были хорошо известны и давно применялись в промышленности. Но она искала в ней элемент в следовых количествах, составлявший, вероятно, не более 1 процента от общего веса руды. Она наткнулась на это неизвестное вещество в своей импровизированной лаборатории, используя новые методы, которые не входили в традиционный набор инструментов химика или старателя. В сущности, единственным известным свойством ее предполагаемого нового элемента была активная эмиссия урановых лучей.

Ни Пьер, ни Мари, будучи физиками, не обладали знаниями и опытом, чтобы разложить смоляную обманку на ее химические компоненты и выявить неизвестный источник радиации, который она содержала. Однако то, чего им не хватало в знаниях, они с лихвой компенсировали энтузиазмом и советами коллег. Они приобрели стограммовый кусок смоляной обманки, растерли его в порошок и принялись атаковать кислотами, чтобы разложить на составляющие.

На каждой стадии своего химического анализа супруги Кюри проверяли полученные результаты на урановые лучи. Так, после первоначального взаимодействия образца с кислотой они обработали раствор сероводородом – бесцветным газом, пахнущим тухлыми яйцами; уран и торий остались в растворе, но остальные вещества реагировали с серой и выпали на дно мензурки в виде твердого осадка, который оказался очень активным. Он содержал знакомые элементы – свинец, висмут, медь, мышьяк и сурьму, узнаваемые по их поведению в реакциях, – и (предположительно) тот самый таинственный элемент, поскольку все известные Мари уже протестировала, и ни один из них не мог быть ответствен за электрические эффекты, которые полученный осадок создавал в ионизационной камере.

Далее они растворили этот осадок в сульфиде аммония, и на этот раз мышьяк и сурьма остались в растворе, в то время как в осадок выпало все остальное. Продолжая повторять эти этапы с разными реагентами, они, наконец, получили небольшое количество осадка, который химически вел себя как висмут – беловатый металл, похожий на свинец, – за исключением того, что испускал искомые лучи. Он был в четыреста раз активнее чистого урана.

Анри Беккерель, который внимательно слушал чтение апрельского доклада Мари, той весной несколько раз посещал супругов Кюри в лаборатории в промышленной школе. В июле, когда они были готовы опубликовать следующий результат своего исследования, он сам представил его в Академии.

Мари взяла в привычку называть урановые лучи более общим термином – «лучи Беккереля» – после того как обнаружила способность испускать их у тория. Теперь же она представила совершенно оригинальный термин для обозначения способности некоторых тяжелых элементов, таких как уран и торий, к излучению: слово «радиоактивный» впервые фигурирует в заглавии доклада, составленного ею совместно с Пьером, – «О новом радиоактивном веществе, содержащемся в смоляной обманке», – который Беккерель зачитал перед собравшимися академиками 18 июля 1989 года.

Супруги Кюри признали, что пока еще никакими средствами не смогли отделить свое новое радиоактивное вещество от висмута. Тем не менее они были так уверены в существовании этого элемента, что уже дали ему название: «Мы предлагаем назвать его полонием в честь страны происхождения одного из нас».

Мари послала почтой копию отчета о своем открытии кузену Юзефу Богускому в Музей промышленности и сельского хозяйства, который позаботился о его немедленной публикации в ежемесячном варшавском журнале. В то же время

Супруги Кюри провели летние каникулы 1898 года в маленьком домике, который сняли в регионе Овернь в южно-центральной Франции. Оттуда, из деревушки Ору, они совершали поездки на велосипедах по окрестным городкам, изучали горы и гроты, густо усеивавшие этот вулканический ландшафт, и знакомили Ирен с радостями купания голышом. «Последние три дня мы купали ее в реке», – отмечала Мари в своем личном дневнике 15 августа.

Вернувшись в Париж, они заказали новую партию дорогой смоляной обманки из Санкт-Йоахимстальской шахты в Богемии. Смоляная обманка показала себя настолько богатой смесью материалов, что заслуживала дальнейшего анализа. Химик из школы Пьера, Гюстав Бемон, помогал супругам систематически разлагать на составляющие вторую порцию смоляной обманки, что привело к открытию второго нового радиоактивного элемента. Как полоний обладал сходством с висмутом – обнаруживая свою индивидуальность одной только радиоактивностью, – так и вторая находка Кюри была близка по свойствам к барию. А Мари уже доказала своими опытами, что чистый барий не показывал ни малейшего намека на радиоактивность.

И вновь свойство радиоактивности указало на присутствие не обнаружимого иными способами элемента.

Прежде чем объявить о своем результате публично, супруги Кюри стали искать подтверждающего свидетельства с помощью спектроскопии. Метод спектрального анализа, разработанный в 1860-е годы, дал химикам возможность определять элементы по цвету света, который они испускали при нагревании до раскаленного состояния. Каждый элемент объявлял о своем присутствии волнами света разной длины, создавая рисунок такой же неповторимый, как отпечаток пальца. Несколько элементов, обнаруженных посредством спектроскопии, носили имена цветов, которые помогли их обнаружить, например цезий (небесно-голубой), рубидий (рубиново-красный) и таллий (от греческого слова, обозначавшего молодой зеленый побег). Кюри уже однажды предложили исследовать свою микроскопическую дозу полония известному спектроскописту Эжену Демарсе, который, к сожалению, не смог обнаружить в этом образце никаких спектральных линий помимо тех, что указывали на присутствие висмута. Теперь они снова обратились к Демарсе, преисполненные надежд, и на этот раз он выявил линию в почти ультрафиолетовом спектре, не принадлежавшую ни одному из известных элементов. Что еще лучше, яркость этой линии росла или уменьшалась в соответствии с уровнем радиоактивности каждого из нескольких образцов, которые были переданы ему для изучения.

Этот новый элемент практически сам дал себе название – не по цвету, а скорее по выдающейся степени радиоактивности, которая превосходила радиоактивность урана в тысячу раз. Супруги Кюри и их соратник Бемон полагали, что разница может быть даже больше, но у них закончилась вся смоляная обманка, и они не могли продолжить исследование, не пополнив запас. На следующий день после Рождества 1989 года Анри Беккерель проинформировал Академию наук об открытии «радия».

Хотя Беккерель в полной разделял радостное возбуждение супругов Кюри, новость о новом элементе почти не вызвала реакции за пределами небольшого сообщества физиков.

* * *

Внутри семейного круга Мари за пять месяцев, прошедших между заявлениями о полонии и радии, произошли важные изменения: Мари лишилась постоянного общества своей сестры Брони. Осенью 1898 года супруги Длуские переехали в Закопане, городок в австрийской части Польши в Татрах, чтобы создать там современный туберкулезный санаторий.

«Ты не можешь даже вообразить, какую пустоту оставила в моей жизни, – жаловалась Мари Броне в начале декабря. – С вами двумя я утратила все, за что держалась в Париже, за исключением мужа и ребенка. Мне кажется, что, если не считать нашей квартиры и школы, в которой мы работаем, Парижа больше не существует».

Продолжая упорно трудиться в лаборатории, а на досуге поспешая за проворной малышкой-дочерью, которая уже научилась ходить без поддержки, через несколько месяцев она писала Броне в более спокойном тоне: «Я ужасно скучаю по моей семье, прежде всего по вам, мои дорогие, и по отцу. Часто с печалью думаю о своей оторванности от вас. Ни на что другое я пожаловаться не могу, ибо здоровье наше вполне неплохо, ребенок растет хорошо, и у меня есть самый лучший муж, о каком только можно мечтать; я и представить себе не могла, что найду подобного ему. Он – истинный дар небес, и чем дольше мы живем вместе, тем больше любим друг друга».

Глава пятая

Андре (актиний)

По мнению супругов Кюри, теперь можно было говорить о существовании четырех «радиоэлементов» – урана, тория, полония и радия. Однако большинство других ученых признавали только первые два.

Крохотные следы полония и радия, которые Кюри извлекли из смоляной обманки, были слишком незначительными для вычисления атомного веса или других экспериментов, которые поддержали бы какие-либо претензии на статус элементов для этих веществ. Они не проявляли себя ничем, кроме своей радиоактивности и одной-единственной спектральной линии. И все же на фотографических пластинах – посреднике, с помощью которого урановые лучи впервые заявили о своем присутствии, – как обнаружили Кюри, полоний и радий могли за полминуты дать те же эффекты, для достижения которых урану и торию требовались часы.

«По нашему мнению, – писала Мари в размышлениях о совместной работе с Пьером, – не могло быть сомнений в существовании этих новых элементов, но для того, чтобы заставить химиков признать их существование, было необходимо их изолировать». Супругам для этой следующей фазы понадобились бы гораздо бо2льшие запасы сырья. Первоначальная оценка Мари содержания полония в смоляной обманке – 1 процент – была до безумия оптимистичной. Поскольку увесистые куски смоляной обманки приносили лишь едва различимые следы желанных конечных продуктов, их соотношение по массе стремилось к одной тысячной или даже одной стотысячной доле одного процента. И поэтому теперь вместо сотни граммов смоляной обманки они заказали из шахты в Богемии сто килограммов и оплатили ее премиальными деньгами Мари.

Было очевидно, что масштаб их деятельности больше не вмещается в крохотное лабораторное помещение на нижнем этаже промышленной школы. И услужливый директор Поль Шутценбергер нашел новое место для исследований Мари. Через двор напротив здания школы стоял старый деревянный сарай, некогда служивший анатомическим театром для студентов-медиков. Чугунная печь, черная классная доска и несколько ветхих деревянных столов – вот все, что еще оставалось от обстановки в этом строении, больше похожем на

Термин «стеклянный потолок» стал расхожей метафорой невидимых барьеров для профессионального роста и развития женщин только через сто лет, а Мари Кюри трудилась под настоящим стеклянным потолком в этом «бедном, ветхом сарае» с 1899 по 1920 год, превращая смоляную обманку в радий.

Поскольку в сарае отсутствовали вентиляционные колпаки для отвода ядовитых газов, супруги Кюри осуществляли первые стадии химических реакций под открытым небом во дворе, где естественное движение воздуха выполняло для них роль вентиляции. Когда дождь загонял их внутрь помещения, они продолжали процедуры экстракции, «оставляя окна открытыми».

Непомерная закупочная цена на смоляную обманку могла загнать их исследования в тупик, но вскоре они наткнулись на способ сэкономить: вместо руды, которая содержала представлявший коммерческую ценность уран, они довольствовались шахтными отходами, из которых был уже выбран уран. Сочувствующий коллега из Венской академии наук обратился к австрийскому правительству с просьбой от лица Кюри. Управляемая государством урановая шахта в Богемии, которая сбрасывала свои отходы в ближайшие леса, согласилась отсылать французским ученым столько бесполезной для производства пустой породы, сколько они пожелают, беря с них плату лишь за транспортировку.

Сарай супругов Кюри во дворе на улице Ломон, 1899 г.

Весной 1899 года партия обедненной урановой руды была отправлена в Париж товарным поездом, покрыв последний отрезок пути от Гар-дю-Нор до промышленной школы на телеге угольщика. Как только прибыл груз, Мари поспешила наружу, чтобы взрезать один из больших брезентовых мешков и зарыться руками в пыльный бурый порошок. Она обнаружила, что в нем полно сосновых иголок от лесной подстилки, на которую сваливали отходы из шахты.

На шахте руду перемалывали, затем пережигали с кальцинированной содой, промывали теплой водой и погружали в серную кислоту, чтобы связать вожделенный уран в растворе. Таким образом, осадок, доставленный Кюри, приходил в какой-то степени предварительно переработанным, но на самом деле не подготовленным для извлечения радия. Все, что они делали в миниатюре в лабораториях промышленной школы, теперь необходимо было повторить в многократно увеличенном масштабе. «Я должна была одновременно обрабатывать до двадцати килограммов материала, – писала Мари, – так что сарай был заполнен огромными сосудами с осадком и жидкостями. Передвигать эти контейнеры, переливать жидкости и часами перемешивать железным прутом кипящий материал в чугунном котле – это была изнурительная работа». К вечеру она была «разбита усталостью».

Мари перемежала изнурительное измельчение смоляной обманки более тонкой и менее тяжелой в физическом плане работой – фракционной кристаллизацией, неоднократно растворяя и дистиллируя осадки с целью получения все более высоких концентраций радия, который давал о себе знать, демонстрируя радиоактивность в ионизационной камере. «Очень тонкие операции последних кристаллизаций все труднее осуществлять в этой лаборатории, – говорила она, – где невозможно найти защиту от железной и угольной пыли».

В начале совместной работы Пьер признался Мари в романтической надежде на то, что их новые элементы продемонстрируют красивые цвета. Теперь, словно откликнувшись на его чаяния, колбы с растворами и тигли с кристаллическими осадками окутывались ореолами нежно-голубого света. Их свечение завораживало супругов. Часто они по вечерам возвращались в амбар после ужина, чтобы любоваться «нашими драгоценными продуктами», стоявшими в колбах и тиглях на столах и столиках. «Со всех сторон мы видели их тускло светящиеся силуэты, и эти проблески, которые казались подвешенными во тьме, точно неяркие волшебные огни, будоражили нас все новыми эмоциями и очарованием».

При свете манящей иллюминации супруги Кюри пришли к осознанию, какой долгий путь им еще предстоит пройти: потребуется несколькотонншахтных отходов, чтобы получить осязаемое количество любого из их новых элементов. Пьер считал эту задачу слишком хлопотной и, вероятно, даже ненужной. Он предпочел направить свое внимание на уточнение свойств радия, в то время как Мари продолжала вкладывать усилия в накопление самого вещества – процесс, который требовал меньше химических реакций, чем выделение полония.

Дополнительная помощь подоспела к ним в июле 1899 года в лице Андре Дебьерна, молодого химика, который учился в промышленной школе у Пьера. Дебьерн теперь работал лаборантом в Сорбонне, так же как Пьер в начале своей карьеры. Супруги Кюри предложили ему довести методы, первооткрывателями которых они стали, до почти промышленного уровня производства. В то же время они заключили новую сделку с организацией, которая производила и продавала научные инструменты Пьера,Société Centrale des Produits Chimiques[11]. Она обязалась взять на себя бо2льшую часть предварительной химической обработки по указаниям Дебьерна в обмен на часть плодов труда четы Кюри – то есть некоторую долю будущего радия.

* * *

Летом того года Мари показала мужу и маленькой дочери красоты своей родной страны. Они втроем встретились с ее отцом и семьями всех ее сестер и брата в живописных горах неподалеку от Закопане, где Броня и Казимеж строили свой новый санаторий. На этом семейном сборище Склодовских Пьер завоевал сердца Маниных родственников, стараясь, пусть и с запинками, вести с ними разговоры на польском языке.

Мари и Пьер Кюри в своей лаборатории

К осени рабочие «Центрального общества» завершили предварительную обработку целой тонны смоляной обманки. Дебьерн не только контролировал этот этап работы, но и одновременно выполнял распоряжение супругов Кюри испытать эту руду на присутствие новых радиоэлементов, как делали они сами, пробуя различные процедуры анализа и тестируя результаты на радиоактивность на каждой стадии. В октябре 1899 года он объявил о собственной находке. Поскольку латинское слово, обозначающее «луч», было уже зарезервировано за радием, гордый первооткрыватель заимствовал его греческий эквивалент для образования названия «актиний».

Хотя Дебьер продолжал работать в своей лаборатории в Сорбонне, он стал завсегдатаем сарая Кюри, а также их нового дома. В начале 1900 года они перебрались в арендованный дом на бульваре Келлермана, где отец Пьера хозяйничал в саду, а друзья семьи собирались по воскресеньям на неформальные научные дискуссии. Ирен привыкла звать Дебьерна «дядюшкой Андре».

Усовершенствованные производственные методы Кюри обеспечили им уникальное положение – возможность снабжать радиоактивными материалами других ученых, в том числе Анри Беккереля и нескольких физиков из Англии, Германии и Австрии, которые прочли о радии вComptes rendus, еженедельном журнале французской Академии наук, и начали собственные эксперименты с радиоактивностью. Благодарственные письма от осчастливленных получателей в один голос говорили о том, что качество образцов, предоставленных Кюри, обещало наилучшие исследовательские результаты и самую большую вероятность наблюдать незаметные в остальных случаях феномены.

Однажды Беккерель по рассеянности сунул запечатанную стеклянную тубу с активным материалом в карман куртки – и получил ожог на туловище в форме этой тубы. Этот инцидент, по

Всеобщее возбуждение, окружавшее радиоэлементы, вскипело ключом на первом Международном конгрессе по физике, который проводился в Париже летом 1900 года, совпав по времени со всемирной выставкой. Днем 8 августа в амфитеатре Музея естественной истории Пьер подвел итоги всему, чего они с Мари достигли на тот момент, одновременно признав труды других исследователей, чьи открытия и проекты расширяли общее понимание радиоактивности. Например, Эрнест Резерфорд, молодой новозеландец, учившийся у Дж. Дж. Томсона в Кавендишской лаборатории в Кембридже, путем экспериментов с ураном обнаружил, что урановые лучи бывают двух различных типов. Те, которые он окрестил «альфа-лучами», играли главную роль в ионизации газов, но распространялись на небольшое расстояние и могли быть полностью блокированы листом бумаги. «Бета-лучи», напротив, ионизировали газы слабо, но обладали крайне сильной проникающей способностью. Они могли проходить сквозь металлические экраны и преодолевать значительные расстояния. Приверженцы этой новой науки также узнали, что радиоактивность «заразна»: активный источник, такой как радий, мог как минимум временно делать радиоактивными другие предметы. Эта «наведенная радиоактивность», по словам Пьера, заразила почти все в лаборатории супругов Кюри.

Перед завершением своего выступления Пьер подчеркнул разительную диспропорциональность между бесконечно малыми количествами новых радиоэлементов и их огромной активностью. Он и мадам Кюри с помощью применяемых ими химических методов переработали несколько тонн смоляной обманки, добыв лишь по нескольку долей грамма каждого из активных материалов. Эти продукты, пусть еще и не полностью изолированные, уже продемонстрировали радиоактивность как минимум в сто тысяч раз бо2льшую, чем у чистого урана.

* * *

Хотя профессиональный авторитет и репутация супругов Кюри быстро росли, их совокупный доход едва покрывал расходы. В 1900 году Женевский университет принялся соблазнять Пьера хорошо оплачиваемой должностью профессора физики, заодно обещая ему настоящую лабораторию и должность адъюнкт-исследователя для Мари. Пьер сперва согласился, но затем отверг предложение Женевы, предпочтя остаться во Франции и заработать дополнительные деньги, читая курс физики студентам-медикам в Сорбонне. Мари тоже нашла себе оплачиваемую работу. Через четыре года после получения сертификата с правом преподавания она стала членом педагогического состава лучшего женского высшего учебного заведения – расположенной в Севре школы для будущих педагогов,École Normale Supérieure d’enseignement secondaire de jeunes filles[12]. Она описывала своих учениц как «девушек примерно двадцати лет, которые поступили в школу после суровых экзаменов и должны были продолжать очень серьезно трудиться, чтобы соответствовать требованиям» лицеев, в которых надеялись в будущем преподавать.

Ученицы Мари поначалу хихикали между собой и высмеивали ее польский акцент, но вскоре уже ждали ее занятий с энтузиазмом и предвкушением. «Мы выглядывали из окон, ожидая прибытия нашего профессора, – вспоминала одна ученица, – и стоило нам завидеть в конце каштановой аллеи ее скромное серое платье, как мы бежали занимать места в конференц-зале».

Необходимость несколько раз в неделю ездить на трамвае в Севр отрывала Мари от лабораторного сарая и замедлила ее продвижение к определению атомного веса радия.

На момент объявления об открытии радия, в 1898 году, самый активный образец Кюри состоял в основном из хлорида бария с предположительным содержанием радия, слишком малым, чтобы его можно было взвесить. С тех пор Мари старательно накапливала все больше и больше радия, просеивая дополнительные тонны обедненной смоляной обманки, присылаемые из шахты в Богемии. В марте 1902 года, ближе к концу второго года преподавания в Высшей нормальной школе, она наконец накопила нужное количество материала, чтобы предпринять попытку измерения атомного веса, что помогло бы утвердить радий как настоящий элемент в глазах Менделеева и других химиков.

Ее с трудом добытое сокровище представляло собой один-единственный сантиграмм чистого хлорида радия. Спектроскопический анализ Эжена Демарсе заверил Мари в том, что ее образец содержит только радий и хлор, связанные вместе в химическом соединении как заключительной стадии ее фракционных кристаллизаций. Чисто технически это была соль, дальняя родственница обычной столовой соли. Только она могла похвастаться в миллион раз большей активностью, чем уран.

Как бы ни был мал этот образец (всего-то одна сотая грамма), количество радия, которое он содержал, было еще меньше. Чтобы найти определяющий атомный вес радия, ей пришлось бы подвергнуть образец нескольким химическим реакциям, задействующим элементы с известным атомным весом, а затем провести соответствующие вычисления.

Мари несколько раз взвесила свой драгоценный, совершенно чистый хлорид радия на апериодических весах Кюри (с точностью до двадцатой доли миллиграмма) и нашла среднее арифметическое результатов. Затем она полностью растворила образец с нитратом серебра, и их взаимодействие заставило составляющие обменяться партнерами, образовав хлорид серебра и нитрат радия. После она высушила и взвесила хлорид серебра (несколько раз подряд). Затем провела обратную реакцию, чтобы восстановить хлорид радия, и убедилась в том, что ничто не было потеряно в ходе этих разнообразных манипуляций. Зная, что принятый атомный вес серебра составляет 107,8, а хлора – 35,4, теперь она могла определить, какая часть веса ее образца хлорида радия принадлежит хлору. Остаток и был радием, которому она назначила атомный вес 225, плюс-минус единица [13]. Это число было самостоятельным, не сопровождаемым ни граммами, ни иными единицами, поскольку представляло вес одного-единственного атома – тела, которое невозможно взвесить ни на каких весах. Число 225+/-1, почти вдвое превышавшее атомный вес бария, представило еще одно убедительное доказательство индивидуальности радия.

В мае Мари сообщила об этом важном результате своему отцу. «И теперь ты владеешь солями чистого радия! – ответил Владислав. – Если учесть количество труда, затраченного на его получение, то это безусловно самый дорогой из химических элементов!» Это было верно, однако старый преподаватель, похоже, не сумел постичь более широкое значение открытия своей дочери: «Какая жалость, – продолжал он, – что эта работа имеет лишь теоретический интерес». Через несколько дней, получив телеграмму с вестью о том, что ее отца поразила внезапная болезнь, Мари поспешила в Варшаву, но прибыла слишком поздно и не застала его в живых. На похоронах она отчаянно цеплялась за сестер и брата, а в сентябре снова поехала в Польшу, подтверждая и укрепляя семейные узы.

Продемонстрировав реальность радия, Мари провела следующие несколько

Помимо ее наставника Габриэля Липпмана, за дубовым столом сидели еще два члена ученого совета: химик Анри Муассон, который снабдил ее самыми первыми образцами урана, и физик Эдмон Бути. Она стояла перед ними, время от времени подкрепляя свои ответы на их вопросы каким-нибудь уравнением или схемой, набросанными на доске. Наконец они поздравили мадам Кюри с ее историческим успехом – как первую женщину во Франции, получившую докторскую степень по физике. При этом она автоматически становилась и первой замужней женщиной – равно как и первой матерью, – которой покорилось подобное достижение. И хотя большинство зрителей так никогда и не узнали об этом факте, она также была первой женщиной, защитившей диссертацию в состоянии беременности.

Ребенок родился рано – слишком рано, на пятом месяце беременности Мари, во время семейного отпуска на острове Олерон у юго-западного побережья.

«Я в таком ужасе от случившегося, – писала она о выкидыше Броне в конце августа. – Я так привыкла к мысли об этом ребенке, что теперь пребываю в полном отчаянии. Напиши мне, умоляю тебя, если думаешь, что мне следует винить в этом общую усталость – ибо должна признать, что я не щадила своих сил». Помимо исследований, преподавательской деятельности, подготовки диссертации, заботы об Ирен и домашних обязанностей, она в начале июня поехала с Пьером в Лондон, когда он читал лекции в Королевском институте. «Я была уверена в своей конституции и теперь горько об этом жалею, ибо дорого заплатила за самоуверенность. Этот ребенок – маленькая девочка – был в хорошем состоянии и был живым. И я так сильно его хотела!»

Через несколько месяцев Королевское общество наградило супругов Кюри престижной медалью Дэви, названной в честь химика сэра Хамфри Дэви, за их выдающийся вклад в химическую науку. Пьер один отправился в Лондон, чтобы забрать золотую медаль и прилагавшуюся к ней 1 000 фунтов. Мари, все еще ослабленная после выкидыша, заболела гриппом, после чего ее мучил затяжной кашель, но, как она уверяла в декабре брата, у нее была всего лишь анемия, без признаков туберкулеза.

После нескольких параграфов, посвященных новостям, она мельком упомянула в письме еще одно недавнее достижение: «Нам дали половину Нобелевской премии». Учрежденная совсем недавно, в 1901 году, Нобелевская премия отражала разнообразные интересы своего основателя, Альфреда Нобеля. Ученый, инженер, предприниматель, поэт и драматург, Нобель завещал пустить его состояние на награждение достойных в областях физики, химии, медицины и литературы. А поскольку его изобретение – динамит – усилило убийственные зверства войны, он учредил отдельную премию для миротворцев.

Королевская шведская академия присудила первую Нобелевскую премию по физике Вильгельму Рентгену за открытие существования Х-лучей. Рентгена предпочли Мари и Пьеру Кюри, которые были номинированы в том же году влиятельным французским врачом Шарлем Бушаром – очевидно, из-за потенциала радиоактивности для медицины. Супруги Кюри были вновь номинированы в 1902 году двумя физиками – Гастоном Дарбу из Франции и Эмилем Варбургом из Германии – но их вновь обошли. В начале 1903 года Пьер получил от одного из номинаторов известие о том, что он – один, без Мари – вероятно, разделит премию по физике с Анри Беккерелем за открытие и изучение радиоактивности. «Это было бы для меня большой честью, – ответил он, – однако мне очень хотелось бы разделить эту честь с мадам Кюри, и чтобы нас рассматривали совместно, так же как мы делаем свою работу». Он вновь повторил детали этой работы, чтобы прояснить роль Мари, и в итоге Нобелевский комитет по физике согласился включить ее.

Из трех со-лауреатов Нобелевской премии 1903 года по физике, объявленных в середине ноября, лишь Анри Беккерель присутствовал на официальной церемонии в Стокгольме 10 декабря, в годовщину смерти Альфреда Нобеля. Пьер выразил общую благодарность супругов Шведской академии письмом, но с сожалением писал, что они никак не смогут приехать в указанное время. Мари объясняла Юзефу: «Я не чувствовала в себе достаточно сил, чтобы предпринять столь долгое путешествие (сорок восемь часов без остановки, а если с остановками, и того дольше) в столь ненастное время года в холодную страну и без возможности задержаться там более чем на три-четыре дня: мы не могли надолго прервать наши учебные занятия, не создав себе огромные трудности».

Глава шестая

Эжени (радиотеллурий)

«Радиоактивность» – термин, который придумала Мари в 1898 году для описания интересного феномена в научном отчете, – фигурировал в документах Нобелевской премии по физике 1903 года и быстро распространился в широкой прессе. Новостные агентства не отставали от ученой пары, которая работала в полуразвалившемся сарае.

«Нас осаждают письмами и визитами фотографы и журналисты, – рассказывала Мари брату сразу после объявления о премии. – Хочется зарыться куда-нибудь в землю, чтобы найти хоть немного покоя…» Через пару недель стало ясно, что нежелательное внимание, которое, как надеялись Кюри, вскоре сойдет на нет, только нарастает.

«Вечный галдеж, – писала она Юзефу в середине февраля 1904 года. – Люди изо всех сил мешают нам работать. Теперь я решила быть смелой и не принимаю никаких визитеров – но они все равно по-прежнему беспокоят меня. Наша жизнь совершенно испорчена почестями и славой». Пьер вторил ее жалобам, сообщая коллеге о том, как «журналисты и фотографы из всех стран, сколько их ни есть на земле» «дошли до того, что воспроизводят разговоры моей дочери с няней и описывают черно-белого кота, который живет у нас дома». Охотники за автографами, искатели полезных знакомств, «а иногда даже ученые наведываются к нам в чудесную квартиру на улице Ломон». Немецкий химик Вильгельм Оствальд посетил сарай Кюри и описал его как «нечто среднее между конюшней и картофельным погребом», присовокупив такие слова: «Если бы я не видел верстака с химической аппаратурой, то подумал бы, что это розыгрыш».

Мари пачками выбрасывала письма от поклонников, но признавалась, что не могла удержаться и прочитывала некоторые из них. «Там были сонеты и поэмы о радии, письма от разных изобретателей, письма от спиритов, философские письма. Вчера один американец прислал письмо с вопросом,

В научных журналах радиоактивность сотрясала основания физики и подвергала сомнению такие концепции как «атом» и «элемент». Эрнест Резерфорд, который перебрался из Кавендишской лаборатории в университет Макгилла в Канаде, проводил там эксперименты с новым коллегой и предположил, что радиоактивные атомы меняют свою идентичность, когда испускают альфа- или бета-лучи. Эти лучи, утверждал Резерфорд, на самом деле представляют собой субатомные частицы. Выбрасывая их, атом одного типа превращается в атом другого типа – то есть один элемент меняется, превращаясь в другой элемент.

Трансформация или трансмутация элементов давным-давно была списана со счетов как заблуждение средневековых алхимиков. Современный ученый двадцатого столетия не осмеливался и заикнуться о превращении свинца в золото. Однако Резерфорд настаивал, что сама Природа, по всей видимости, баловалась своего рода обратной алхимией. Вместо того чтобы поднимать простейшие металлы до ранга драгоценных, естественные спонтанные трансмутации радиоактивности вызывали дезинтеграцию и распад. Все указывало на то, что серебристое поблескивание урана, яркий свет тория и даже светящаяся голубая аура радия в итоге должны превратиться в тусклый свинец. В промежутках между ураном и свинцом в периодической таблице преобладала неоспоримая нестабильность.

Эти открытия встревожили Дмитрия Менделеева. Формулируя свою периодическую систему, Менделеев исходил из предпосылки, что истинные элементы неизменны. Более того, он рассматривал атом как неделимую сущность без составляющих частей. Каждый элемент, полагал он, состоял из своих собственных атомов, имеющих характерную форму и особый атомный вес, идентичных между собой и отличающихся от атомов всех остальных элементов. Он приветствовал открытие радия и разместил новый элемент в отредактированной периодической таблице, которую издал в 1903 году, после того как мадам Кюри определила его атомный вес как 225+/-1. Размещение радия в таблице под барием имело для Менделеева химическое оправдание, поскольку радий – так же как барий, кальций и другие элементы в том же вертикальном ряду – легко соединялся с элементами из группы галогенов, образуя соли, такие как хлорид радия и бромид радия. Но он еще не отвел полонию или актинию никакое из остававшихся пустыми мест, да и радий вызывал у него сомнения. «Скажи мне, пожалуйста, – по слухам, вопрошал великий химик своего друга-русского, – много ли солей радия на всей земле? Пара граммов! И на таком шатком основании они хотят разрушить все наши привычные представления о природе вещества?»

Однако в глазах мира скудость запасов лишь увеличивала ценность радия. Этот элемент привлекал даже больше внимания, чем его скромные первооткрыватели. Новое периодическое изданиеLe Radiumдебютировало в Париже в январе 1904 года как мостик между научными открытиями и пылким любопытством публики. Передовица в его первом номере призывала читателей прочесывать свою местность в поисках нетронутых месторождений полезных ископаемых и отправлять любые перспективно выглядящие образцы на анализ. Санкт-Йоахимстальская шахта в Богемии, которая некогда отсылала тонны своих предположительно бросовых отходов супругам Кюри, теперь не желала расстаться ни с одной крошкой.

Финансовую поддержку журналуLe Radiumоказывал промышленный химик Эмиль Арме де Лиль, которому принадлежала фабрика в Ножан-сюр-Марне, производившая из коры хинного дерева лекарства на основе хинина для лечения малярии. Признавая медицинский потенциал радия, Арме де Лиль решился расширить свой бизнес через договоренность с Кюри. В обмен на их советы и сотрудничество он был готов взять на себя промышленную экстракцию солей радия и платить супругам готовым продуктом. Новое предприятие открылось в апреле 1904 года рядом с производством хинина и получило названиеSels de Radium– «Соли радия». В отличие от «Центрального общества химической продукции», которое помогало супругам Кюри, прибавив экстракцию радия к своей разнообразной деятельности, «Соли радия» существовали исключительно ради этой цели.

В июне, когда Пьер и Мари должны были отправиться в Стокгольм, чтобы выступить с обязательной Нобелевской лекцией, они сочли себя слишком нездоровыми для этой поездки, поэтому попросили об отсрочке. Пьер страдал от сильных болей в ногах и спине. Мари снова была беременна и ограничивала свою активность, чтобы доносить беременность до положенного срока. Вместо того чтобы ехать в Швецию, они начали перенос своих исследовательских проектов из старого сарая на задах промышленной школы в новое помещение. Нобелевская премия побудила Сорбонну создать специально для Пьера должность профессора общей физики, параллельно пообещав ему лабораторию, которой должна была заведовать Мари на правахchef de travaux[14]. На тот момент новая лаборатория Кюри была всего лишь пустым помещением во флигеле Сорбонны на улице Кювье, но вскоре к нему должны были пристроить дополнительные комнаты.

Стараясь беречь силы, Мари попросила пару месяцев освобождения от преподавательской деятельности в Севре и наняла одну из своих любимых учениц развлекать Ирен. Стеснительная шестилетняя девочка совершенно непринужденно чувствовала себя в обществе Эжени Фейтис, которая стала постоянной фигурой на воскресных сборищах у Кюри. Мари готовила эту молодую студентку Севра к исследованиям по физике на уровне доктора наук, но в то же время из нее получилась идеальная няня. Однажды Эжени водила Ирен по севрской коллекции естественной истории, где девочку буквально заворожил огромный зуб исчезнувшего мамонта. Она вслух поинтересовалась, не встречала ли Эжени когда-нибудь настоящего мамонта – ведь она так намного старше нее. После того как Эжени объяснила, что родиласьне настолькодавно, Ирен решила расспросить об этом животном своего дедушку, когда они вернутся домой.

Обложка первого номера Le Radium с фотографией Мари и Пьера Кюри, их коллеги Г. Бемона и их пьезоэлектрических кварцевых весов

На этом этапе исследований Мари заботило сохранение свойств материала с течением времени. Полоний, первый открытый ею элемент, имел тенденцию распадаться быстро – за считанные месяцы. Она все еще не собрала достаточное его количество, чтобы определить спектр или атомный вес. Была причина опасаться, что полоний может разделить судьбу страны, в честь которой был назван, исчезнувшей с карты Европы. Один ученый из Берлина, Вилли Марквальд, уже презрительно назвал полоний фантомом и продвигал на его место свой новооткрытый «радиотеллурий». Мари подозревала, что радиотеллурий Марквальда и ее полоний – на самом деле один и тот же материал, но ей нужно было доказать эту точку зрения с помощью убедительных экспериментов.

* * *

Вторая дочь супругов Кюри, Ева-Дениза, родилась декабря 1904 года. Сохранившая болезненные воспоминания о том, как малышка Ирен во младенчестве теряла вес, Мари сразу же наняла кормилицу. 1 февраля она снова начала вести занятия в Севре. «Маленькая Ева спит очень мало, – сообщала она Юзефу в марте, – и энергично протестует, когда я оставляю ее, бодрствующую, лежать в колыбельке. Поскольку стоицизма мне не хватает, я ношу ее на руках, пока она не успокоится».

Той весной Кюри наконец

Все радиоактивные вещества, говорил он, похоже, находятся «в процессе эволюции… постепенно трансформируясь» из одного в другое. Атом урана, который испустил урановый луч, перестает быть ураном и становится другим элементом. Действительно, тот факт, что уран и радий в природе всегда встречались вместе, служил доказательством того, что один порождал другой посредством постепенного процесса в течение эонов.

Пьер позаботился в своем сравнительно кратком выступлении назвать около двадцати других ученых, чьи исследования внесли вклад в современное понимание радиоактивности. Чаще всего он упоминал Мари, старательно отделяя исследования, с которыми она справлялась в одиночку, от работы, которую они делали вместе, или проектов, предпринятых им либо самостоятельно, либо с другими сотрудниками.

Альфа- и бета-«лучи», изначально получившие название от Резерфорда, с тех пор показали себя как частицы, размеры которых широко варьировались. Своими реакциями на магнитное притяжение они обнаруживали противоположные электрические заряды. «Мы, я и мадам Кюри, подтвердили, что бета-лучи несут отрицательный электрический заряд. Альфа-лучи… ведут себя как снаряды в тысячу раз более тяжелые и заряженные положительным электричеством». Третий тип радиоактивности – «гамма-лучи», обладавшие большей проникающей способностью, чем остальные два типа вместе, – были открыты в 1900 году французским физиком Полем Вийяром (Виллардом) и показали себя как электрически нейтральные.

Вдобавок к этим трем типам эмиссий радиоактивные элементы также излучали тепло. Пьер и его протеже Альбер Лаборд недавно измерили тепло, излучаемое радием. Всего за час, пришли они к выводу, мера радия могла поднять температуру равной меры воды от точки замерзания до точки кипения.

Помимо лучей, частиц и тепла, три из пяти известных радиоактивных веществ – а именно торий, радий и актиний – выделяли нестабильный газ. Здесь Пьер продемонстрировал запечатанную ампулу с таким газом, которую привез из Парижа. Он сказал, что это невидимое вещество само является радиоактивным, претерпевающим собственную трансформацию в этот самый момент. И все же радий, который выделял этот газ – а также в изобилии испускал альфа-лучи и генерировал впечатляющее количество тепла, – не демонстрировал никакого измеримого уменьшения материала даже после нескольких лет пристальных наблюдений. Полоний же, напротив, уменьшился вдвое за несколько месяцев, «а после нескольких лет почти полностью исчез».

Упоминая о повреждениях, которые наносил радий, если держать его близко к телу, Пьер признал, что этот элемент может «стать очень опасным с преступных руках». Он вслух задался вопросом о том, «на пользу ли человеческому роду знание тайн Природы». А в ответе упомянул о мощных взрывчатых веществах Альфреда Нобеля, которые как помогали «прекрасному труду», так и были «ужасным средством уничтожения».

«Я из тех, кто вместе с Нобелем верит, – сказал в заключение Пьер, – что род людской будет извлекать из этих открытий больше блага, чем вреда».

По возвращении супругов Кюри из Швеции французская Академия наук избрала Пьера своим членом. Как официальный академик он теперь имел право самостоятельно представлять результаты исследований, и ему больше не нужно было обращаться к Габриэлю Липпману или Анри Беккерелю, когда в следующий раз один из членов лаборатории Кюри совершит достойные упоминания открытия. Помимо его самого, Мари и их друга Андре Дебьерна, новая группа исследователей во флигеле Сорбонны включала сотрудника Пьера, Альбера Лаборда, и двух других независимых ученых наряду с двумяpréparateurs[15], один из которых последовал за четой Кюри из промышленной школы, и парой студентов-аспирантов.

Мари продолжила сосредоточивать усилия на полонии. С момента возвращения к работе после рождения Евы она неоднократно наблюдала свой полоний, чтобы установить скорость его распада. Опыт работы с недолговечными радиоактивными газами и продуктами их распада показал, что каждый из них рассеивался наполовину за конкретный период времени, и это «половинное значение» составляло его определяющую черту, столь же характерную, как узор спектральных линий. Хотя четыре из пяти твердых радиоэлементов распадались слишком медленно, чтобы замерить срок их распада, полоний, казалось, был решительно настроен на саморазрушение. К первому дню рождения Евы Мари могла с уверенностью утверждать, что полоний достигал состояния полураспада за 140 дней. Учитывая, что 140-дневный период полураспада полония точно соответствовал тому периоду полураспада, который Вилли Марквальд приписывал своему радиотеллурию, вывод мог быть только один. «Полоний и радиотеллурий – одно и то же вещество», – заявляла Мари в докладе, который Пьер зачитал в Академии 29 января 1906 года. Более того, настаивала она, «очевидно, что использовать следует именно название полоний» в знак уважения к его более раннему открытию и статусу первого сильно радиоактивного элемента, обнаруженного с помощью новых средств, изобретенных «мною и месье Кюри».

* * *

Семейство Кюри провело пасхальные выходные в деревенском домике в Сен-Реми-ле-Шеврезе, что к юго-западу от Парижа. На тот момент это было их любимое место отдыха, где было в изобилии лужаек и прудов, которые можно было изучать или просто отдыхать рядом с ними. Родители наслаждались редким солнечным днем под открытым небом, наблюдая, как Ирен гоняется за бабочками, и вместе смеясь над забавными ужимками Евы. Пьер возвращался в Париж вечером в понедельник, а Мари решила остаться еще на день ради дочерей. В среду она присоединилась к Пьеру в городе на ужине Физического общества в ресторане «Фойо». А в четверг все переменилось.

Мари с Ирен и Евой, 1905 г.

День выдался дождливый. Пьер спешил со встречи в Ассоциации профессоров научных факультетов через перекресток с оживленным движением на улице Дофин, неподалеку от Нового моста, и столкнулся с одной из лошадей, тащивших тяжело груженную двадцатифутовую повозку. Хотя возница впоследствии клялся и божился, что заворачивал лошадей, чтобы не наехать на упавшего человека, заднее колесо повозки раздробило Пьеру череп, и он скончался на месте, прямо на улице. Визитные карточки в кармане помогли полиции опознать его.

Тот день, 19 апреля 1906 года, начавшийся как любой другой, к вечеру принес Мари ужасное горе, она рыдала, «не ощущая ничего, кроме безысходности и отчаяния».

Поначалу ей была нестерпима мысль рассказать Ирен правду, поэтому она сказала лишь, что Пэ, таково было домашнее прозвище отца, не вернется сегодня домой, потому что ударился головой. Когда вечером в их дом принесли и уложили в свободной спальне его тело, Мари обнаружила, что оно еще не полностью остыло. Ей показалось, что он выглядит странно безмятежным, как спящий, хотя она видела под бинтами обнаженную лобную кость, а его одежда промокла от крови.

Чтобы поддержать Мари в первые ужасные дни ее новой реальности, из Монпелье приехал Жак, из

В субботу утром Жак и Андре Дебьерн помогли Мари уложить тело Пьера в гроб, и каждый из них в последний раз коснулся поцелуем его холодного лица. Мари положила рядом с ним в гроб несколько барвинков и свою фотографию, которую он любил больше всех, – ту, которую она прислала ему из Варшавы в период ухаживания.

Скорбящие следовали за похоронным кортежем от бульвара Келлермана до маленького кладбища в Со, где имя Пьера было добавлено к имени его матери на надгробной плите на семейном участке Кюри.

На следующей неделе, сидя в одиночестве на рабочем месте на улице Кювье, она стала изливать свои мысли на изготовленные из миллиметровой бумаги страницы лабораторного дневника. «Милый Пьер, которого я больше никогда не увижу, – начала она, – я хочу говорить с тобой в тишине этой лаборатории. Я и вообразить не могла, что когда-нибудь окажусь здесь без тебя». Она исписала дюжину страниц, излагая подробности их последних дней, проведенных вместе. Уже тогда, когда старалась неизгладимо запечатлеть эти интимные, идиллические часы в своей памяти, она почувствовала, как они размываются и ускользают. «Вскоре мне придется полагаться только на твои фотографии. О! Если бы только я могла нарисовать или вылепить милый образ, чтобы сохранить тебя навеки перед своими глазами!»

Она пыталась провести измерения для графика, на котором каждый из них отметил несколько точек, но почувствовала, что не может продолжать. «По улице иду словно загипнотизированная, ничего не замечая. Я не убью себя. У меня нет стремления к самоубийству. Но среди всех этих средств передвижения ужели не найдется ни одного, которое заставило бы меня разделить судьбу моего возлюбленного?»

В течение следующих недель Мари продолжала разговаривать с Пьером в этом дневнике своей скорби. Она проклинала страдание, снедавшее ее. Она переживала за детей, особенно Ирен, «потому что я мечтала, Пьер, как часто говорила тебе, что эта девочка с ее спокойной, серьезной манерой однажды будет работать бок о бок с тобой. И кто теперь даст ей то, что мог дать ты?»

Тем временем знакомые Пьера в Сорбонне спорили о дальнейшей судьбе его лаборатории, освободившемся месте на кафедре и о будущем его исследовательских проектов. И остановились на его вдове как единственном человеке, достаточно квалифицированном для того, чтобы принять на себя разнообразные обязанности покойного коллеги. Несмотря на то, что еще никогда женщину не избирали профессором Сорбонны, члены университетского совета сделали свое единодушное решение официальным 13 мая. Несколько из них, неловко запинаясь, поздравили поникшую от горя мадам Кюри с профессиональным ростом, как будто повышение произошло просто в силу ее заслуг, а не вследствие трагической утраты.

«Мне предложено стать твоей преемницей, мой Пьер, вести твой курс и управлять твоей лабораторией. Я согласилась. Не могу сказать, хорошо это или плохо. Ты часто говорил мне, что хотел бы, чтобы я вела какой-нибудь курс в Сорбонне. И мне хотелось бы, по крайней мере, приложить усилия к тому, чтобы продолжить твою работу. Иногда я думаю, что таким образом мне будет легче жить. А в другие моменты я боюсь, что сошла с ума, решившись на попытку».

Часть вторая

Флигель Сорбонны

Улица Кювье, 12

– Но был ли это в самом деле уран?

– Безусловно: кто угодно мог в этом убедиться. У него был невероятный атомный вес, и, если к нему прикоснуться, чувствовалось, что он горячий. Кроме того, он до сих пор у меня дома: я держу его на террасе в маленьком сарайчике, тайно, чтобы дети не достали; время от времени я показываю его друзьям, и он остается горячим, он даже теперь горячий.

Примо Леви.Периодическая таблица

Воистину должен был быть крепко спать тот ученый муж, который не вскочил со своего стула, точно испуганный пес, когда в 1898 году мадам Кюри швырнула на его стол ту метафизическую бомбу, которую назвала радием.

Генри Адамс.Образование Генри Адамса

Глава седьмая

Гарриет (эманация)

5 ноября 1906 года, в день, когда она должна была читать свою первую лекцию в новой роли первой женщины-профессора Сорбонны, Мари вначале поехала в Со, на могилу Пьера. Здесь, как и в лаборатории, она острее ощущала близость к нему. Она даже всерьез подумывала перебраться в Со, чтобы чаще бывать на кладбище. Переезд за пределы Парижа, несомненно, был бы полезнее для девочек, уговаривала она себя, поскольку воздух там свежее, а также вернул бы ее свекра в привычное соседство с его более спокойным ритмом жизни и бо2льшим участком земли для сада. Дополнительное расстояние от улицы Кювье удлинило бы ее ежедневный маршрут, но она нашла бы какой-то способ возместить потерянное время.

В физическом амфитеатре в Сорбонне мадам Кюри ожидала большая и горящая любопытством толпа. Многие из присутствующих были модно разодеты и прежде ни разу не находили причин бывать в этом здании. Приход нового профессора в половине второго дня вызвал овацию, более уместную на каком-нибудь театральном спектакле, нежели на лекции. Не поднимая глаз и нервно вцепившись в длинный стол, на котором были расставлены материалы для демонстраций, Мари видела сидевших в первом ряду учениц из своего специализированного класса физики в Севре. Хотя выступавшие впервые преподаватели обычно предваряли свою вводную лекцию благодарностью университету и похвалой предшественнику, она приступила прямо к делу.

– Когда мы всматриваемся в наш недавний прогресс в области физики, – начала она, – период времени, охватывающий всего с десяток лет, нас, безусловно, поражает эволюция фундаментальных представлений, касающихся природы электричества и материи…

Всего десяток лет – вся ее жизнь с Пьером.

– Эта эволюция произошла отчасти благодаря подробным исследованиям электрической проводимости газов, а отчасти в результате открытия и изучения феномена радиоактивности…

В 1894 году, в том году, когда она познакомилась с Пьером, было принято считать, что электричество состоит из незримых «катодных лучей». Эти лучи можно было сделать видимыми – как пляшущие полосы света внутри продолговатых вакуумированных стеклянных трубок, изготовленных британским химиком сэром Уильямом Круксом. В 1895 году, в том году, когда она вышла замуж за Пьера, трубка в лаборатории немецкого физика Вильгельма Рентгена заставила пластину, покрытую флуоресцентным материалом, сульфидом цинка, светиться, хотя эти два предмета находились в противоположных концах комнаты. Что-то выскакивало из трубки Крукса и возбуждало сульфид цинка, и Рентген назвал это «что-то» Х-лучами. Во Франции Анри Беккерель, пытаясь воспроизвести некоторые эксперименты Рентгена, в 1896 году открыл урановые лучи. В том же году Дж. Дж. Томсон в Кавендишской лаборатории в Кембридже вместе со своим учеником Резерфордом продемонстрировал, что Х-лучи расщепляют воздух на

Благодаря электрической проводимости воздуха мадам Кюри произвела точные измерения, которые привели к открытию двух новых элементов, полония и радия, и предложила термин для их описания:радиоактивные.

После того как Резерфорд показал, что радиоактивность бывает двух типов, альфа и бета, Беккерель приравнял бета-тип к негативным ионам электрического тока, которые с тех пор стали называть «электронами». Гораздо более крупный альфа-тип нес положительный заряд. Радиоактивный атом, который испускал альфа-частицу, мгновенно превращался в атом другого элемента. Таким образом, целая секция периодической таблицы находилась в постоянном движении.

Пока Мари вела своих слушателей через события, которые формировали ее научную отрасль, те гости аудитории, которые не были ни студентами Сорбонны, ни ученицами Севра, быстро потеряли нить рассуждений. Но все равно сидели, молчаливые и внимательные, тронутые за душу видом бледной женщины в черном платье. Закончив говорить, мадам Кюри вышла из амфитеатра, не дожидаясь очередного взрыва аплодисментов.

«Вчера я провела первое занятие, замещая моего Пьера, – писала она в своем личном дневнике. – Какое горе и какое отчаяние!» Прямо обращаясь к Пьеру, она продолжала: «Ты был бы счастлив видеть меня профессором Сорбонны, и я с такой готовностью сделала бы это ради тебя! – Но делать это вместо тебя, о мой Пьер! Можно ли придумать что-то более жестокое? И как я все это время страдала, и как я удручена!» Тем не менее она поклялась делать то, что обещала, мотивированная отчасти «стремлением доказать миру и особенно самой себе, что та, кого ты так любил, действительно обладает некой истинной ценностью». Она больше не чувствовала себя ни живой, ни молодой. Ничто не доставляло ей ни радости, ни даже удовольствия. «Завтра мне исполнится 39 лет, – отмечала она. – Вероятно, мне осталось совсем немного времени, чтобы осуществить хотя бы часть работы, которую я начала».

Вдобавок к преподаванию Мари, по той же причинявшей боль причине, вступила в свою новую роль директора лаборатории. Близкий друг и коллега Андре Дебьерн теперь занимал ее прежнюю должностьchef de travaux. Другие сотрудники, получавшие заработную плату, свободные исследователи и студенты тоже постепенно приспосабливались к потере Пьера. Мари не стала сразу нанимать новый персонал, но прямо перед началом осеннего семестра 1906 года согласилась принять молодую женщину, которая ранее работала помощницей Эрнеста Резерфорда.

Эта женщина, уроженка Канады Гарриет Брукс, прибыла в Париж, имея в багаже несколько лет опыта в исследованиях радиоактивности. Ей было тридцать лет, она впервые в жизни осталась без работы и только-только начала оправляться от разрыва помолвки с коллегой-физиком из Колумбийского университета в Нью-Йорке. Первое впечатление от лаборатории на улице Кювье дало ей повод для еще большего разочарования в жизни.

Гарриет с трудом нашла это место неподалеку от Ботанического сада, на некотором расстоянии от сердца Сорбонны. Хотя научное оборудование показалось ее взгляду вполне адекватным, а запас радиоактивных материалов и вовсе завидным, широкий двор отделял административную часть комплекса от общего рабочего пространства, в котором девятеро ученых теснились вместе, практически толкаясь локтями. Легенды о «жалком деревянном сарае» супругов Кюри, разумеется, достигли Северной Америки, но ведь таков был их удел до присуждения медали Дэви и Нобелевской премии. Можно было ожидать, что нынешняя лаборатория Кюри займет более удобное, более благоприятное помещение.

В сравнении с ним Дом физики в университете Макгилла в Монреале, где Гарриет Брукс училась и начинала свою исследовательскую карьеру, был не просто большим, а прямо-таки грандиозным. Похожее на замок строение включало башню с балконами, а его просторные помещения могли похвастать лучшим в мире оборудованием. Более того, именно признанное превосходство этого храма физики сманило ее наставника Резерфорда из прославленной Кавендишской лаборатории в Англии. По прибытии в Макгилл в 1898 году он выбрал Гарриет Брукс – первую студентку и старосту курса – своей первой аспиранткой.

Высокий блондин Резерфорд был всего на пять лет старше Гарриет, но вел себя как истинный новый профессор – воплощенная наука и благопристойность. На родине, в Новой Зеландии, у него осталась давняя любовь, Мэри Ньютон, на которой он планировал жениться, как только сможет себе позволить содержать семью. Тем временем он демонстрировал искреннее восхищение способностями Гарриет и поручил ей проект, который оказался подходящим для ее магистерской работы: намагничивание и размагничивание стальных игл. Она стала первой женщиной, которой присудили степень магистра физики в Макгилле. Это достижение сделало ее уникумом и в собственной семье. Из девятерых детей Бруксов только Гарриет и ее младшая сестра Элизабет смогли – на силе воли и хватаясь за любые стипендиальные возможности – учиться в университете.

Осенью 1900 года, вскоре после возвращения в кампус из Новой Зеландии в статусе молодожена, Резерфорд пригласил мисс Брукс помогать ему с экспериментами в новой сфере радиоактивности. Вместе они продемонстрировали, что радий испускает некий газ в дополнение к альфа-лучам. Эта «эманация», как назвал ее Резерфорд, была прежде неизвестным газом, более тяжелым, чем воздух, и обладавшим собственной радиоактивностью. Она казалась новым элементом, хотя они с трудом верили собственным свидетельствам. В отличие от двух новых элементов мадам Кюри, которые она извлекла из сложной минеральной руды, их новый газ исходил непосредственно из радия, словно один элемент порождал другой. Более того, новый газ претерпевал собственные последующие изменения, теряя радиоактивность через определенное число дней и оставляя твердый осадок на стенках контейнера. Этот осадок тоже оказался радиоактивным, хотя его активность рассеивалась быстро – за считанные минуты.

23 мая 1901 года Эрнест Резерфорд и Гарриет Брукс доложили о своем «новом газе из радия» Королевскому обществу Канады. Понимая, что их открытия попахивают алхимией, они не стали утверждать, будто видели, как один элемент превращается в другой. И не дали своему новому газу нового имени. Они называли его просто «эманацией радия» – продуктом, отличающимся от радия, хоть и не полностью отделенным от него.

Поскольку университет Макгилла пока не предлагал возможности получить докторскую степень по физике, Гарриет продолжила учебу в аспирантуре в Брин-Море, прославленном женском колледже в Пенсильвании. Весь 1901–1902 учебный год она продолжала сотрудничать с Резерфордом и дистанционно обращаться к нему за советами.

«Боюсь, – писала она ему в марте 1902 года, – что ваше великодушное решение поставить меня на место своей сотрудницы, тогда как на деле я не что иное, как скромная помощница, произвело впечатление на ученый совет в Брин-Море, ибо вчера вечером они присудили мне Европейскую стипендию». Эта награда позволила Гарриет осуществить дорогостоящую мечту – учиться и заниматься исследованиями за границей. Резерфорд помог ей получить место у своего собственного наставника в Кавендишской лаборатории, физика Дж. Дж. Томсона.

Пока Гарриет была в Англии, Резерфорд подключил к совместной работе с

Давным-давно отвергнутая концепция трансмутации, запятнанная ассоциациями с мистикой и мошенничеством, теперь представлялась в глазах Резерфорда и Содди естественным процессом, имеющим научное объяснение. Осмелев, они опубликовали свои идеи летом 1902 года. И хотя Резерфорд продолжал упоминать Гарриет Брукс в своих лекциях и письменных работах, к прорывной теории радиоактивной трансформации – «новой алхимии» – «пристали» только имена Резерфорда и Содди.

* * *

В Кавендише Гарриет нашла все необходимое для продолжения работы, кроме уверенности в себе. «Боюсь, что я ужасная неумеха в исследовательской работе, – писала она Резерфорду, проведя несколько месяцев в Англии. – Это так невероятно интересно, а я так медленно и так тупо в этом продвигаюсь». Она пыталась сравнивать эманацию, испускаемую радием, с похожим газом, выделяемым торием. «Думаю, мне придется отказаться от этого, когда закончится год, ведь есть так много других людей, способных справляться [с этими задачами] гораздо лучше и за гораздо меньшее время, чем я, так что я не думаю, что моих небольших усилий кому-то будет не хватать». В других письмах к нему упоминаются ее «моменты заблуждений» и «прискорбно запоротая» работа, несмотря на то что Дж. Дж. Томсон хвалил «очень интересные результаты» Гарриет в собственной переписке с Резерфордом.

Гарриет узнала, что жена профессора Томсона, урожденная Роуз Пейджет, некогда училась у него физике. После десятка лет брака миссис Томсон по-прежнему ежедневно наведывалась в лабораторию, но лишь для того, чтобы приготовить полдник с чаем и поддержать разговор между новыми и прежними сотрудниками.

Гарриет вернулась в Макгилл в 1903 году. Вновь оказавшись под крылом Резерфорда, она пристально наблюдала за выделением эманации и ее распадом на вещества, которые покрывали стенки камеры экспериментального оборудования или собирались на проводах, которые она помещала в камеры. Она замеряла время и качество каждой флуктуации радиоактивности, накапливая и публикуя результаты, пока в 1904 году не заняла пост преподавателя физики в колледже Барнарда, женском отделении Колумбийского университета в Нью-Йорке.

Со своих студенческих лет Гарриет представляла для себя преподавательскую карьеру, и ее нынешняя конкретная должность имела дополнительное преимущество, позволив возобновить отношения с Бергеном Дэвисом, физиком из Колумбийского университета, с которым она познакомилась в Кавендише. К лету 1906 года они были готовы объявить о помолвке. Гарриет хотела – даже твердо рассчитывала – остаться преподавателем Барнарда и после замужества, но декан колледжа отреагировал на ее матримониальные планы требованием немедленно подать заявление об отставке.

Вместо того чтобы подчиниться, Гарриет выдвинула доводы в свою защиту и против общей несправедливости этого суждения: «Я считаю также своим долгом перед моей профессией и моим полом показать, что женщина имеет право заниматься своей профессией и не может быть обречена бросить ее просто потому, что выходит замуж». Не привыкшая возражать начальству, она извинялась за то, что сомневается в авторитете администрации, но не может «смириться, не поправ грубо глубочайшего убеждения в моих правах».

Декан, поддерживаемый советом попечителей, твердо стоял на своем. Мисс Брукс не может сочетать замужество со своими обязанностями в колледже, поскольку эта двойная роль вынужденно приведет к одному из двух неприятных результатов: она либо будет ставить мужа выше студентов, таким образом поступаясь качеством своих занятий, либо поставит преподавание выше мужа, что сделает ее такой женой, образ поведения и жизни которой колледж не смог бы одобрить.

Потерпев поражение, Гарриет согласилась отложить свадьбу на неопределенный срок. В августе она разорвала помолвку. И хотя брак в ее представлении не являлся препятствием для преподавания, этот разрыв дал ей причину для ухода из колледжа.

«Я нахожу для себя почти невозможным исполнять свои обязанности в Барнарде в будущем году, – писала Гарриет со своего летнего адреса в Адирондаке, – в силу несчастной и навязанной необходимости разорвать мою помолвку. Если это возможно, я хотела бы поставить на свое место заместителя и провести год, учась за границей». Это решение и привело ее в Париж.

Знакомство Гарриет с радиоактивными газами облегчило ее поступление в лабораторию Кюри осенью 1906 года. Она объединила усилия с Андре Дебьерном в изучении третьего типа эманации – той, что исходила из актиния, открытого им элемента. По-французски она говорила без труда, разница была лишь в том, что в Париже правила учтивоститребовали, чтобы она пользовалась этим языком, а в Монреале он был лишь вопросом выбора. Окружающая обстановка – скопище колб, тиглей и стеклянных трубок необычных форм, ряды весов, проводов, магнитов и разнообразных инструментов – обеспечивали ей привычную почву в чужой среде. Однако трудно было найти более разительный контраст, чем скорбная мадам Кюри – и неудержимый, буйный Резерфорд, чье фальшивое громкое пение нередко оглашало стены Дома физики.

«Физически, – отмечала Гарриет, – она отличается необыкновенной хрупкостью, и двое детей, естественно, поглощают часть ее внимания». Однако мадам директор оказалась «всегда готовой бороться с трудностями и проблемами тех, кто с ней работает, даже когда становилась жертвой тревог, которые лишили бы присутствия духа большинство женщин».

Привычно тихая жизнь Мари превратилась в почти полную социальную изоляцию. В письме к Эжени Фейтис, своей бывшей ученице, которая теперь преподавала физику в Севре, она извинялась за перемены в своем поведении. Хотя ее привязанность к Эжени ничуть не уменьшилась, писала она, «моя жизнь стала в этот момент так трудна, что я совершенно не могу выделить никакого времени на общение. Все наши общие друзья скажут вам, что я теперь вижусь с ними только по профессиональным вопросам».

Недавно Мари задалась целью заново определить атомный вес радия. Теперь в ее распоряжении было намного больше материала благодаря постоянно действовавшей взаимной договоренности с Эмилем Арме ле Лилем и его фабрикой «Соли радия». В 1902 году для своих измерений ей пришлось довольствоваться девятью сотыми грамма хлорида радия; на этот раз она работала с сорока десятыми грамма, то есть более чем в сорок раз больше предыдущего количества. Опыт она тоже накопила, хотя взвешивание по-прежнему оставалось весьма трудным предприятием. В течение всего процесса кристаллы хлорида радия имели тенденцию впитывать воду, делая необходимыми сложные, повторяющиеся процедуры просушки. Под конец Мари с удовлетворением увидела, что новый уточненный результат 1907 года – 226,2 – не так уж сильно изменился, по сравнению с предыдущим числом – 225+/-1.

Она также была довольна Гарриет Брукс и очень хотела, чтобы та осталась. Гарриет присоединилась к лаборатории как «вольный сотрудник»,travailleur libre, или независимый исследователь, что означало, что она

«Мисс Брукс – очень хорошая подруга моей жены и моя собственная, и я был бы очень рад, если бы она получила эту стипендию, – говорил Резерфорд своему знакомому в Манчестере. – В настоящее время она работает с мадам Кюри в Сорбонне и желает работать исследователем физики в Англии, если это возможно. Она весьма способная женщина с превосходным знанием математической экспериментальной физики». Он считал Гарриет идеальным выбором «в силу ее достоинств, совершенно не зависящих от личных соображений с моей стороны». И был «совершенно уверен, что ее претензии на это место не менее оправданны, чем претензии любого другого кандидата».

Официальное рекомендательное письмо Резерфорда аттестовало Гарриет в еще более сильных выражениях: «Мисс Брукс обладает самыми превосходными знаниями теоретической и экспериментальной физики и необыкновенно хорошо квалифицирована для проведения исследований. Ее работа над „радиоактивностью“ имела огромное значение в ходе анализа радиоактивных трансформаций, и после мадам Кюри она – самая выдающаяся женщина-физик в области радиоактивности». Чтобы устранить любые возможные сомнения в ее способностях, он добавил: «Мисс Брукс – оригинальный мыслитель и внимательная труженица с хорошими экспериментальными способностями, и я уверен, что в случае ее назначения она будет проводить совершенно превосходные исследовательские работы по физике».

В мае 1907 года Гарриет уехала из Парижа, по-прежнему не уверенная в своих планах на будущее. «Дорогая мадам Кюри, – писала она из лондонского отеля в конце месяца, – мне жаль, что я так задержалась с сообщением вам о моем решении относительно стипендии, которую вы столь любезно предложили мне на следующий год». Были «неожиданные проволочки», касавшиеся манчестерской стипендии, а также и еще более неожиданный новый поворот событий, который она не объяснила, написав только, что более в Париж не вернется: «Я прошу вас больше не держать для меня это место в вашей лаборатории».

Резерфорд сообщил новость манчестерскому комитету по стипендиям: «Мисс Брукс только что сообщила мне, что помолвлена и выходит замуж… в следующем месяце». Он назвал ее жениха неким мистером Питчером из Монреаля, «старинным и настойчивым обожателем», который последовал за ней в Лондон, чтобы сделать ей предложение. «Хотя лично мне жаль, что ее не будет в Манчестере, таких громов с ясного неба всегда следует ожидать, когда речь идет о дамах», – добавил он.

Фрэнк Генри Питчер поднялся с должности демонстратора в резерфордовской лаборатории в Макгилле до поста главного управляющего компании, снабжавшей Монреаль водой и электричеством. Восстановив контакт с Гарриет незадолго до того, как она отплыла в Европу, он в течение нескольких месяцев ухаживал за ней, засыпая ее письмами. В апреле он упомянул о делах, связанных с бизнесом, которые требовали его внимания на другой стороне Атлантики, что давало ему шанс снова увидеться с ней. «Поспешите и откройте какой-нибудь более быстрый способ разложения или трансформации радия», – поторапливало ее его письмо.

Они поженились 13 июля 1907 года в приходской церкви св. Мэтью в Лондоне и немедленно отбыли в Монреаль, причем Фрэнк обещал молодой жене, что постарается «возместить все и дальше больше, чем, как тебе кажется, ты сейчас теряешь».

Выбрав его, она решила не продолжать свои исследования. В качестве заключительного аккорда своей профессиональной карьеры она составила отчет о своих последних результатах для Андре Дебьерна.

У Мари был совершенно иной опыт супружества: брак не только способствовал развитию ее карьеры, вместо того чтобы положить ей конец, но и обеспечил ей уникальное положение главы лаборатории – это было неслыханное для женщины дело. Будучи замужем за своим партнером по исследованиям, она сумела сочетать любовь и материнство с полнотой жизни в науке, пусть и продлилось это счастье недолго.

«Год миновал, – писала она в годовщину смерти Пьера. – Я живу – ради твоих детей, ради твоего престарелого отца. Скорбь притупилась, но никуда не делась. Это бремя тяжко давит мне на плечи. Как славно было бы уснуть и не проснуться! Как юны еще мои милые бедняжки! Какой усталой я себя чувствую!»

Глава восьмая

Эллен (медь и литий)

В большом саду при новом доме, который Мари сняла в Со, она нашла комнату, где можно было установить высокую перекладину с трапецией, повесить кольца и скользкий канат для лазания. Ева была еще слишком маленькой, чтобы подтягиваться или раскачиваться самостоятельно, но девятилетняя Ирен сразу же полюбила гимнастику, как и всевозможные занятия на свежем воздухе, от пеших прогулок и катания на велосипеде до садоводства. Теперь у нее был собственный огородик, который она могла возделывать по своему вкусу, лишь немного прислушиваясь к советам дедушки.

«Моя милая дорогая Мэ, – писала Ирен домой матери летом 1907 года с каникул в Нормандии, куда поехала с семьей своего дядюшки Жака. – Я очень рада быть на море, строю очень красивые крепости из песка, а на руках и ногах у меня очень красивые царапины, ссадины и дерябины».

Мэ и дедушка были единодушны во мнении, что маленькая Ирен – копия Пьера в детстве: ей не подходят наставления в виде суровых выговоров или долгие часы корпения в классе. Маленький Пьер бродил по лесам в парижских предместьях и учился у частных наставников, в том числе у собственного отца и старшего брата, пока не поступил в университет. Мари, вспоминая деспотичную атмосферу собственных школьных лет, теперь организовала кооперативную школу, чтобы удовлетворять образовательные потребности своей дочери.

С помощью друзей и коллег, у которых тоже были дети, она собрала «звездный» преподавательский состав. Жан Перрен, который был ближайшим соседом семьи Кюри на бульваре Келлермана, вызвался преподавать химию и проводил уроки в своей сорбонской лаборатории раз в неделю. Его жена Анриетта учила детей истории и французскому в собственной гостиной. Две дочери Перренов, Франсис и Алин, давние подруги Ирен по играм, теперь стали ее одноклассницами, как и семеро других знакомых детей в возрасте от восьми до двенадцати лет. Эта кооперативная школа напоминала «Летучий университет» юности Мари тем, что ее учащиеся для занятий перемещались с места на место. Они ездили поездом в Фонтене-о-Роз, чтобы брать уроки английского, немецкого и географии у мадам Алисы Шаванн, чей муж Эдуар был преподавателем китайского языка в Коллеж де Франс. Анри Мутон из Пастеровского института вел уроки биологии. Скульптор Жан Магру показывал

«Эта маленькая компания, которая едва научилась читать и писать, получила разрешение проводить манипуляции, участвовать в экспериментах, собирать аппаратуру и испытывать реакции, – восхищался колумнист светских новостей, до которого дошли слухи о происходящем. – Сорбонна и здание на улице Кювье пока еще не подорваны».

Лишь пара городских кварталов отделяла Сорбонну, где «маленькая компания» изучала химию, от «здания на улице Кювье», где располагалась лаборатория Кюри. Но для Мари эти разные адреса символизировали пропасть между достойной лабораторией, которую всегда хотел Пьер, и тем жалким помещением, что было ему выделено. Она считала своим долгом расширить и улучшить владения, некогда бывшие для них общими, в память о муже. В настоящее время лаборатория занимала комнаты по обе стороны от широкого двора флигеля. Маленький отдельно стоящий павильон был выстроен во дворе для супругов Кюри в 1904 году. Внутри павильона продукция «Солей радия» Эмиля Арме де Лиля проходила тонкие заключительные этапы очистки в процессе фракционной кристаллизации, чтобы подготовить хлорид радия для исследовательских целей.

По мере возможности Мари старательно завершала исследования, прерванные безвременной смертью Пьера. Вскоре все его опубликованные работы должны были заново выйти в свет в виде полного собрания сочинений, отредактированного двумя его близкими друзьями и бывшими учениками, Шарлем Шенево и Полем Ланжевеном. Когда Поль попросил Мари написать предисловие, она отложила в сторону личный дневник, в котором обращалась к Пьеру, и воспользовалась этой возможностью, чтобы превознести его публично.

«Безусловно, – писала она, – он обладал способностью оказывать глубокое влияние не только своим великолепным умом, но и моральной честностью и бесконечным обаянием, которое излучал и к которому трудно было остаться равнодушным». Нежелание Пьера публиковать ничего, кроме самых элегантных и показательных результатов, объясняла она, ограничивает нынешнее издание шестью сотнями страниц. В последний год своей жизни ее покойный муж верил, что стоит на пороге – наконец-то! – создания лаборатории своей мечты, где будет собрана команда сотрудников, разделяющих его страсть к исследованиям, в то время как он будет развивать свою блестящую научную карьеру вплоть до самой старости. Увы, заключала она, «рок судил иначе, и мы должны склониться перед его непостижимым суждением».

Мари нашла нового получателя – немецкого физика Германа Старке – для стипендии, которую предлагала Гарриет Брукс. Переполненная лаборатория с трудом могла вмещать дополнительных исследователей, но Мари прислушалась к рекомендации норвежского химика по имени Эйвинд Бедткер, который продвигал еще одного потенциального кандидата: «Мисс Гледич, – писал Бедткер, – высокообразованный и умный химик. Она хотела бы работать с вами чисто из любви к науке, а не чтобы получить какую-либо степень». Он заверял мадам Кюри: «Когда познакомитесь с нею, вы будете готовы сделать для нее что угодно и не пожалеете о том, что открыли для нее двери своей лаборатории». Мисс Гледич он помогал советом и не только – вплоть до того, что указал точные формулировки ее писем к мадам директору, поскольку хорошо знал письменный французский.

После того как все договоренности были заключены, Бедткер поздравил свою протеже: «Мне приятно знать, что после столь многих лет напряженных трудов, в основном на благо других людей, вы наконец-то получите возможность заниматься работой в лучших условиях, чем здесь, на родине. И я уверен, окажется, что вы выбрали верное ответвление химии».

Двадцатисемилетняя Эллен Гледич, по-видимому, единственная энтузиастка радиоактивности во всей Норвегии, пока еще в глаза не видела радиоэлементов. Она училась на фармацевта и зарабатывала на жизнь, помогая Бедткеру в лаборатории органической химии в Королевском университете Фредерика в Кристиании, так тогда назывался Осло, где все ее коллеги и студенты были мужчинами. Открытия из нового мира радиоактивности, о которых она узнавала из иностранных журналов, таких какComptes rendusиJournal of the Chemical Society Transactions, увлекали ее до крайности. Она пересказала то, что узнала о ее пока еще краткой истории и чудесах радия, в статье, которую написала для популярного ежемесячного журналаFor Kirke og Kultur. Однако Эллен понимала: для того чтобы заняться этой новой наукой, ей нужно получить опыт за границей, будь то у Резерфорда в Манчестере, или в Кавендише, или, возможно, в Вене, где тоже шли активные исследования, или – предпочтительнее всего – в Париже, у ее кумира мадам Кюри.

Прибыв осенью 1907 года в лабораторию Кюри, Эллен Гледич быстро завоевала доверие нового начальства своей ловкой, терпеливой, методичной манерой работы – навыками, которые она отточила, приобретая предшествующий профессиональный опыт и еще раньше, будучи ответственной старшей сестрой в семье, где у нее было десять младших братьев и сестер.

Под руководством мадам Кюри и Андре Дебьерна мадемуазель Гледич изучила метод фракционной кристаллизации, созданный в старом сарае. Теперь настала ее очередь увеличивать лабораторный запас радия с помощью этого процесса, извлекая крупицы такого желанного хлорида радия из матрицы, состоявшей преимущественно из хлорида бария.

Она начинала по инструкции, растворив порцию материала в дистиллированной воде, вскипятив раствор, затем позволив ему остыть в закрытой капсуле. Хлорид радия, менее растворимый, чем хлорид бария, кристаллизовался из раствора быстрее. Красивые желто-оранжевые кристаллы формировались на дне капсулы и показывали приемлемую степень радиоактивности при тестировании в ионизационной камере. Но этот небольшой и все еще нечистый урожай был только первым этапом длительной процедуры. Далее Эллен сливала «надосадочную жидкость» – часть раствора над кристаллами – и позволяла части ее выпариться, что давало ей второй урожай кристаллов, менее радиоактивных, чем первый. Затем она повторяла весь процесс с обеими порциями, подвергая каждую растворению, кипячению, выпариванию, сливу жидкости, кипячению и просушке, что в результате давало четыре порции кристаллов. Их она сокращала до трех, смешивая две средние; затем вновь подвергала все три порции этому поэтапному процессу. Она продолжала разделять и повторять манипуляции, пока не получала фракцию, не демонстрировавшую никакой радиоактивности, которую могла со спокойной душой выбросить. Вернувшись к остальным, она повторяла все этапы заново. Пока она продолжала в том же духе, систематически выбрасывая неактивные фракции из каждой порции, количество материала постепенно уменьшалось, зато увеличивалась его радиоактивность, пока она не отделяла весь хлорид бария, после чего оставалась крохотная доля чистого хлорида радия.

Эллен Гледич

«Не понимаю, как мне вообще это доверили, – вспоминала впоследствии Эллен. – У меня в руках был препарат радия стоимостью в 100 000 франков».

* * *

Как и предвидел Эмиль Арме де Лиль, медицинское применение радия сильно увеличило ценность этого элемента, а его редкость задрала цену еще выше. Чтобы удовлетворить спрос, он обшаривал землю Франции – как и других стран – с помощью целой сети старателей в поисках новых источников. При появлении каждого такого «кандидата» лаборатория Кюри оценивала его и экспериментировала со средствами извлечения радиоэлементов из смеси других материалов. Если руда показывала многообещающий результат, определяемый неоднократными замерами радиоактивности, то лаборатория рекомендовала фабрике конкретные процедуры по экстракции – и сразу же пыталась «выпрямить» или иным способом усовершенствовать эту процедуру. Но ничто не могло изменить сурового факта снижения окупаемости в этом бизнесе: тонна камня давала в лучшем случае один фунт «сырых» солей, из которых мадам Кюри – а теперь и Эллен Гледич – извлекала всего один-два миллиграмма чистого хлорида радия.

В первые несколько недель в лаборатории Эллен отваживалась говорить почти исключительноbonjourиbonsoir, стесняясь своего корявого французского. Когда она приняла приглашение мадам Кюри провести воскресный деньen famille(по-семейному)[16] в ее доме в Со, она нашла себе самую подходящую собеседницу в лице десятилетней Ирен. Со временем Эллен научилась так же приятно беседовать с Эжени Фейтис, «дядюшкой Андре» Дебьерном, Перренами, Ланжевенами и другими постоянными гостями этих воскресных сборищ.

Чтобы заинтересовать Эллен, а также развивать ее как ученого, Мари предложила ей исследовательский проект, вдохновленный недавним утверждением сэра Уильяма Рэмзи из Университетского колледжа Лондона о трансмутации.

Рэмзи было пожаловано звание рыцаря и присуждена Нобелевская премия 1904 года по химии за ряд открытий новых элементов в 1890-х годах. Все его находки были газами, и все они были необычны тем, что отказывались реагировать с другими элементами. Он дал им названия соответственно их высокомерному поведению – от аргона, «праздный» по-гречески до ксенона – «чужак». Рэмси также показал, что гелий, элемент, впервые обнаруженный в спектре Солнца и давно считавшийся существующим только на Солнце, встречался и на Земле и принадлежал к той же группе инертных, или «благородных», газов, которые не смешивались с другими элементами.

Радиоактивные эманации радия, тория и актиния, одновременно газообразные и инертные, привлекли внимание Рэмзи как возможные члены его семейства благородных газов. В недавнем исследовании он подверг медь – нерадиоактивный элемент – воздействию эманации радия. Результатом, как он писал, была трансмутация меди в литий, самый легкий из металлов. Другие исследователи сомневались в этом результате, даже презрительно отзывались о нем в кулуарах, но единственным приемлемым способом возразить Рэмси было повторить то, что он делал, и выяснить, что он сделал неправильно. Это и была задача, которую Мари выбрала в качестве посвящения для Эллен: объединить усилия в оспаривании опубликованных результатов уважаемого и отмеченного многими наградами ученого.

«Во время этих экспериментов, – вспоминала Эллен в своих мемуарах, – я смогла увидеть и оценить Мари Кюри за работой над научной проблемой. Она была очень точна в манипуляциях, она судила обо всем, что получалось, с живым критичным умом и оценивала результаты с совершенной ясностью. Я видела, насколько близко к сердцу она принимала успех эксперимента. Она была безутешна, когда осознавала, что введение эманации не достигло успеха; когда все шло хорошо, она была счастлива, ее глаза горели и улыбка преображала ее обычно печальное лицо».

Им потребовалось несколько месяцев для завершения работы над вопросом меди и лития. Точно повторив путь Рэмзи, они заявили, что действительно видели возникновение лития – но не по тем причинам, которые предполагал Рэмзи. Литий, вместо того чтобы возникать из меди путем трансмутации, вероятнее всего, выделялся из стеклянных сосудов в его лаборатории. Когда они заменили стеклянные контейнеры платиновыми и вновь прогнали весь процесс от начала до конца, в конечном продукте лития не обнаружили. Этот результат, потенциальное посрамление для Рэмзи, увенчал триумфом первый из запланированных Эллен двух лет в Париже. В номереComptes rendusот 10 августа 1908 года и на страницахLe Radiumподпись «м-ль Гледич» стояла рядом с подписью «м-м Кюри».

* * *

В 1908 году, после двух лет преподавания курса в Сорбонне на месте Пьера, Мари унаследовала его официальное звание университетского профессора. Ее полностью подтвержденное признание как первой женщины-профессора создало прецедент не только для Франции, но и для всей Европы. Со своим громким именем и высоким положением она теперь стала настоящим магнитом для воодушевленных «радиоактивистов». И ответила согласием на шесть новых просьб от независимых исследователей, стремившихся получить место в лаборатории Кюри.

В сентябре Андре Дебьерн представил текущие идеи Мари по расширению лаборатории Эмилю Арме де Лилю, владельцу «Солей радия». Промышленник с готовностью подтвердил, что поддержит ее план. По его словам, это была «большая честь», и он заявил, что «весьма рад» разместить на своей фабрике постоянный филиал ее исследовательской лаборатории. Он был готов немедленно предоставить в ее распоряжение одного из своих работников и не только выделить площадь для лаборатории, но и обеспечить личным кабинетом мсье Дебьерна. «Я сделаю все необходимое, – обещал он в письме, – чтобы разместить новое предприятие под вашим руководством».

Связь имени Мари Кюри с его продукцией обеспечивала Арме де Лилю неисчислимые преимущества в сфере с постоянно растущей конкуренцией. В то же время постоянный приток его продукции в ее лабораторию позволял мадам Кюри проводить такие испытания, как эксперимент Рэмзи, от которых Резерфорд и другие исследователи отказались из-за отсутствия достаточного количества радия. Она уже задумала новый проект, касавшийся генеалогии радиоэлементов.

После того как атом радия испускал альфа-частицу и превращался в атом газообразной эманации, эта эманация испускала альфа-частицу, становясь радиоактивным твердым веществом, предварительно названным «радием А», которое, в свою очередь, трансформировалось путем альфа-эмиссии в «радий В». В последующие дни, недели, месяцы и годы за счет испускания альфа- или бета-частиц происходили дальнейшие трансмутации, более или менее быстро приводившие к появлению «радия С», «радия D» и «радия Е», затем полония и, наконец, стабильного конечного продукта – свинца.

Места, которые радий и полоний по праву занимали в периодической таблице и которые неоднократно отстояла для них Мари, отличались от статичных позиций, скажем, серебра или золота. Место каждого радиоактивного элемента было не конечным пунктом назначения, а лишь промежуточной точкой на долгом пути из одного места в какое-то другое.

Как радийпорождалдругие элементы, так он, по-видимому, и самвозникал издругих элементов, в конечном счете – из урана. Тот факт, что в природе радий никогда не встречался

Еще один путь раскрытия генеалогии радия скрывался в разнообразии урановых руд в далеко отстоящих друг от друга месторождениях в разных точках мира. Если бы в каждом случае преобладало одно и то же соотношение радия с ураном, то эта общая пропорциональность продемонстрировала бы материнско-дочерние – или, скорее, материнско-внучатые – отношения.

Как только Эллен Гледич в 1908 году вернулась в Париж из отпуска, который провела в Норвегии с семьей, Мари принялась убеждать ее заняться вопросом соотношения радия и урана.

Глава девятая

Люси (гелий)

Эллен Гледич родилась в Мандале, маленьком городке на южной оконечности Норвегии, в деревянном доме неподалеку от берега Северного моря, и выросла в Тромсе, островной деревне в тысяче миль к северу, где ее отец служил директором местной школы второй ступени. Несмотря на детство, проведенное в идиллической глуши, она с радостью возвращалась в живую и кипучую энергию Парижа, большого города, привольно раскинувшегося по обоим берегам Сены. Она жила в пансионе на улице Бертолле, одной из многих парижских улиц, названных в честь ученых, примерно равноудаленной от лаборатории Кюри и Сорбонны. Бережливая и в силу своего воспитания, и по необходимости, она покрывала свои бытовые расходы за счет нескольких завоеванных стипендий, в том числе стипендии вдовствующей королевы Жозефины, составлявшей четыреста норвежских крон. А поскольку фармацевтическая подготовка Эллен делала ее подходящей кандидатурой для проведения процедур фракционной кристаллизации, важнейших для лаборатории, мадам Кюри не брала с нее обычную арендную плату, которую вносили другие ученики и независимые исследователи.

Вернувшись к работе в Париже осенью 1908 года, Эллен уже не была единственной женщиной в лаборатории Кюри в возрасте «от двадцати до тридцати». Люси Бланки, одна из первых учениц мадам в Высшей нормальной школе в Севре, присоединилась к остальным в качестве независимого исследователя. Работавшая теперь преподавателем физики в женской педагогической академии в Версале, мадемуазель Бланки ощущала потребность в дополнительном узконаправленном лабораторном опыте того рода, который могла обеспечить мадам Кюри. Вернувшись к исследованиям в свободное время, как надеялась Люси, она сможет восстановить свои экспериментальные навыки, улучшить собственный педагогический метод и придать живости своему учебнику для продвинутых классов физики, который в то время заново редактировала. Как и Эллен Гледич, Люси Бланки получала удовольствие, переводя научную теорию и терминологию на язык, который мог понять даже начинающий учащийся.

«Физика составляет один из разделов изучения природных явлений, – писала Люси во вступлении к своему учебному пособию, – то есть всего того, что происходит вокруг нас. Падение камня, зеркало, отражающее наши лица, закипающая вода – все это примеры привычных вещей, которые мы должны изучать. Но изучение физики не только объясняет обычные события в нашем повседневном бытии; оно поведет нас в новый мир, совершенно неведомый непосвященному». Она сама, как живое доказательство этого обещания, оказалась на улице Кювье, где сравнивала альфа-эмиссию полония с альфа-эмиссией радия С и актиния В. Хотя все альфа-частицы считались одинаковыми, они выделялись из разных веществ с разной скоростью и проходили разные расстояния, таким образом в разной степени ионизируя окружающий воздух.

Эллен, чьей первой задачей в области радиоактивности было повторение работы, проведенной в лаборатории сэра Уильяма Рэмзи в Лондоне, теперь перенесла внимание на исследования радия и урана, проведенные американским радиохимиком Бертрамом Болтвудом из Йельского университета. Она на практике познавала, по ее собственному выражению, как «проблема возникает в одной лаборатории, ее берется решать другая и, возможно, она находит решение в третьей». Этот общий процесс, одновременно и кооперативный, и состязательный, символизировал для нее «соперничество, с которым связан прогресс науки».

В науке о радиоактивности редкость радиоэлементов дополнительно усиливала чувство соперничества, заставляя коллег завидовать мадам Кюри. Другие исследователи жаждали бы иметь доступ к ее «материнской жиле» радия. Болтвуд, например, в одном из писем к Эрнесту Резерфорду от 1904 года описывал слухи о «безумных научных оргиях» в лаборатории Кюри с участием совершенно непристойных количеств бромида радия. В 1908 году Болтвуд с завистью поглядывал на запасы радия в Австрии, от которых у него «текли слюнки», поскольку ему самому приходилось довольствоваться «незначительно малыми количествами» и даже «гомеопатическими дозами».

Сырые урановые руды, которые Болтвуд искал для определения соотношения радия и урана, было так же трудно найти. Как он указывал вAmerican Journal of Science, «урановые минералы крайне редки», настолько, что «добыть подходящие образцы разных родов и разновидностей либо крайне трудно, либо вообще невозможно».

Первое определение глобального соотношения радия к урану Болтвуд проводил на основе анализа всего восьми взятых взаймы образцов руд. Семь из этих образцов были из Соединенных Штатов – Колорадо, Коннектикута и Северной Каролины, а восьмой из Саксонии. Его анализ показал, что все они содержат примерно одинаковые крохотные пропорции радия к урану. Воодушевленный, он повторил попытку с дюжиной дополнительных образцов, в том числе из Норвегии и Бразилии, и соотношение по-прежнему осталось неизменным. В сотрудничестве с Резерфордом Болтвуд рассчитал глобальное соотношение радия и урана как 0,00000034. Это чрезвычайно малое число обладало огромным весом, поскольку предоставляло доказательство семейных отношений между этими элементами. Не важно, порождал ли один другой напрямую или между ними вклинивалось еще одно поколение, – они все равно были родичами.

Чтобы подтвердить или опровергнуть выводы Болтвуда, Эллен Гледич повторила и его допущения, и процедуры, которым он следовал. Она согласилась, что содержание радия в руде лучше всего оценивать, измельчив часть руды в порошок и растворив его в кислоте, а затем собрать и измерить газообразную эманацию, которую он испускал. Поскольку эманация радия была известна как его «дочь», ее можно было использовать как мерило содержания радия. Однако часть эманации терялась в процессе сбора, и Эллен считала, что Болтвуд вполне мог переоценить или, наоборот, недооценить эти количества. Еще она выразила сомнения в том, что он выделил достаточно времени и предпринял все необходимые шаги, чтобы гарантировать идеальное извлечение эманации.

Благодаря давним связям между лабораторией Кюри и фабрикой «Соли радия» у Эллен был доступ к ассортименту руд из дальних месторождений, исследованных старателями для Эмиля Арме де Лиля. Она выбрала три типа руды, с которых начала свою серию анализов: отенит из Франции, торианит с Цейлона и смоляную обманку из Санкт-Йоахимстальской шахты в Богемии – первоначального источника полония и радия для четы Кюри.

* * *

Мадам

Однако в то же время принадлежность к «слабому» полу угрожала ее дальнейшему продвижению. Учитывая тогдашнее восприятие роли женщины в обществе, люди часто были готовы видеть в Мари всего лишь жену Пьера – старательную помощницу, которая не совершила никаких независимых открытий ни до, ни после его смерти. Имелись и определенные доказательства в поддержку этого ошибочного взгляда. Например, в июне 1903 года, когда супруги посетили Лондон, в Королевском институте читал лекции один Пьер. Более того, Мари, как и всем женщинам вообще, было воспрещено выступать в этом учреждении. И поэтому, хотя Пьер, как всегда, подчеркивал конкретный вклад Мари в их совместный труд, сам факт его выступления естественно трансформировался в понимание, что всю работу делает он один. Несколько месяцев спустя Пьер непреднамеренно усилил это впечатление, когда вернулся в Лондон один, чтобы принять медаль Дэви, присужденную супругам Кюри Королевским обществом. Его появление без супруги как бы подразумевало, что эта медаль – только его заслуга, тогда как в действительности Мари осталась дома, потому что была больна гриппом и еще не оправилась от выкидыша. Даже награждение четы Кюри Нобелевской премией в конце того же года, привлекшее всемирное внимание к Мари как к женщине-ученому, не смогло избавить ее от ложного образа подчиненной Пьера, его помощницы.

Прибыв тогда в Англию на мероприятие в Королевском институте, Мари и Пьер познакомились с Гертой и Уильямом Айртонами – еще одной супружеской четой из двух физиков. Как Герта объясняла в многочисленных интервью, они с мужем намеренно выбрали разные области исследований, чтобы Герту не считали всего лишь прислужницей мужа. Отчасти благодаря этому разделению сфер труда в 1899 году Герта стала первой женщиной, принятой в члены британского Института инженеров-электриков, профессионального братства, объединявшего более 3 300 мужчин, а в 1906 году – первой женщиной, которую Королевское общество наградило золотой медалью Хьюза за оригинальные исследования электрических дуг и паттернов движения тока.

В марте 1909 года, когда британская пресса повторяла привычную присказку о том, что львиная доля славы Кюри была заслугой одного Пьера, недавно овдовевшая Герта поспешила публично выступить в защиту Мари. «Ошибки, как известно, вообще весьма трудно истребимы, – писала она в письме к редакторуWestminster Gazette, – но у ошибки, которая приписывает мужчине то, что на самом деле было работой женщины, жизней больше, чем у кошки». Два дня спустя эта газета признала свою оплошность, поблагодарив миссис Айртон и назвав мадам Кюри истинной первооткрывательницей радия, но напечатала опровержение в середине колонки малосущественных новостей, набранных мелким шрифтом.

Внутри лаборатории Кюри авторитет Мари оставался в основном – хотя не полностью – неоспоримым. По ее оценке, только один постоянный сотрудник, Жак Данн, преследовал собственные цели, не совпадавшие с ее интересами. Данн начал свою научную карьеру как ученик Пьера, поднялся в промышленной школе до должности лаборанта, а потом вместе с супругами Кюри перебрался на улицу Кювье. Он также служил редактором журналаLe Radiumс момента его основания в 1904 году. Номинально остававшийся полноправным ассистентом мадам, он выполнял различные коммерческие заказы Эмиля Арме де Лиля и недавно основал для себя отдельную лабораторию радиоактивности. До сих пор Мари в силу их долгого знакомства смотрела сквозь пальцы на его постоянные отлучки. Она даже сделала Данну одолжение, взяв его младшего брата Гастона в лабораторию как независимого исследователя, обучая его своим методам и даря ценный опыт в обращении с радиоэлементами. Но ни ее терпимость, ни великодушие не напоминали Жаку о его долге. Вместо того чтобы уволить его, она попросила администрацию университета обеспечить ей дополнительного лаборанта.

Факультет естественных наук отказал мадам Кюри в этой просьбе на том основании, что Жак Данн уже исполняет эти обязанности. «Поразмыслив о вашем теперешнем положении, – была вынуждена она сказать ему 18 июня 1909 года, – а также о потребностях лаборатории, я считаю, что вы больше не способны оказывать мне те услуги, которые я полагаю незаменимыми, и прошу вас немедленно уйти с поста лаборанта».

Данн согласился без возражений. Его официальный уход из лаборатории Кюри дал ему свободу и стимул расширить собственную лабораторию. Мари была довольна вдвойне. Отставка Данна развязала ей руки для того, чтобы нанять нового человека для исполнения требуемых обязанностей. Более того, она признавала существующую потребность в более широком спектре «радиоактивистов», чтобы удовлетворять спрос сферы исследований, промышленности и особенно медицины. Она рассчитывала, что отныне ее контакты с Данном будут к общему удовольствию ограничиваться обсуждениями статей для публикации вLe Radium.

В последний год множество таких статей стало результатом деятельности лаборатории Кюри. Они описывали конструкцию нового измерительного инструмента, созданного Шарлем Латте, последние открытия Белы Силарда, касавшиеся радио-свинца, и продолжающуюся работу Андре Дебьерна с эманацией радия, равно как и исследования Уильяма Дуэйна, Луи Фришауэра, Мирослава Кернбаума и Леона (Льва) Коловрата, а также отчеты о продвижении исследований Эллен Гледич и Люси Бланки.

* * *

Подвергая первоначальные образцы руды анализу со сложным протоколом, Эллен поняла, что запланированное исследование примерно двух дюжин минеральных руд, если вести его с ее обычной тщательностью, займет не месяцы, а годы. Пока же она надеялась опубликовать свои предварительные открытия, касавшиеся первых трех типов руды.

Мадам Кюри могла практически гарантировать публикацию вLe Radiumсвоим помощникам и знакомым, учитывая ее постоянный вклад в его содержание и положение в издательском совете. Однако вComptes rendus, выпускаемый Академией наук, у нее такого доступа не было. Никто из лаборатории Кюри, за исключением Пьера, не получил статуса академика и поэтому не имел права присутствовать на еженедельных собраниях Академии или подавать туда заметки, касавшиеся результатов исследований.

Один из первых горячих сторонников Мари, вместе с ней завоевавший Нобелевскую премию, Анри Беккерель умер предыдущим летом,

Публикация исследования Люси Бланки вComptes rendusиLe Radiumсовпала по времени с выходом в свет второй редакции ее пособия по физике,Traité de Physique. Как она объясняла в предисловии, этот учебник охватывал весь учебный план, одобренный для третьего курса изучения физики, и предлагал новый дополнительный материал в помощь будущим учителям, собирающимся сдавать экзамен на ученую степень. В этой категории, по ее словам, было уже достаточно молодых женщин, чтобы такое включение было обоснованным. Еще она позволила себе использовать крупный шрифт для выделения разделов, которые считала наиболее важными – или, в некоторых случаях, наиболее значимыми для нее. Самые сложные понятия она выделила мелким шрифтом, тем самым давая новичкам понять, что они могут пока пропустить эти фрагменты. Авторское примечание на обложке определяло мадемуазель Л. Бланки как выпускницу Севрской академии, обладательницу продвинутого сертификата на преподавание естественных наук и профессораCollège de jeunes filles de Saint-Germain-en-Laye[17].

Преподавательская деятельность мадам Кюри в маленькой кооперативной школе подошла к концу в июне 1909 года. Ирен, которая была главной причиной существования этой школы с 1907 года, предстояло заняться более серьезной подготовкой к университету. Несколько других подростков из ее группы тоже переросли этот уровень образования, а Ева, которой еще не было пяти, была для него слишком мала, поэтому Мари распустила школу. Она записала одиннадцатилетнюю Ирен вCollège Sévigné, частную школу для девушек, которая была наиболее созвучна ее личным воззрениям на образование, давая учащимся много свободного времени и физических нагрузок.

Еве требовалось образование совершенно иного рода. Она не отличалась научной пытливостью, свойственной сестре, зато демонстрировала врожденные музыкальные способности. В три года она уже подходила к роялю и подбирала песнюAu clair de la lune[18]. К четырем могла сыграть или спеть любую услышанную мелодию и знала наизусть около тридцати популярных песен. Мадам Шаванн, которая преподавала в кооперативной школе английский, немецкий и географию, теперь приезжала к Кюри домой, чтобы давать Еве уроки вокала. Мари считала младшую дочь вундеркиндом.

«Как очень многие дети, – размышляла впоследствии взрослая Ева в биографии своей матери, – мы, несомненно, были эгоистами и обращали мало внимания на оттенки чувств. Тем не менее мы замечали обаяние, сдержанную нежность и скрытое благородство той, кого мы, начиная с первых строчек наших писем к ней, забрызганных кляксами, всех наших маленьких глупых писем, хранившихся у Мари до самой ее смерти в пачке, перевязанной кондитерскими ленточками, называли “дорогой Мэ”, “милой”, “дорогой и милой” или чаще всего “милой Мэ”».

Сестра Мари Хелена, теперь ставшая директором школы в Варшаве и женой фотографа Станисласа Салая, приехала в Париж в июле 1909 года с одиннадцатилетней дочерью Ханной. Они забрали Ирен и Еву и поехали в Сен-Пале-сюр-Мер, что неподалеку от Руайана на юго-западном побережье. «Один день Ганя ведет нас на прогулку, куда пожелает, а на следующий день моя очередь говорить, куда мы пойдем, – писала Ирен домой «милой Мэ». На третий день, отчитывалась она, право выбора маршрута для прогулки принадлежало мадемуазель Ядвиге, польской гувернантке, а уж потом, на четвертый, тетушке Хелене: «Таким манером каждая из нас раз в четыре дня делает по-своему».

Письма Мари старшей дочери часто содержали математические задачи, продолжая таким образом учительско-ученическую сторону их материнско-дочерних отношений. Ирен ответила на одну из этих задач признанием: «Я немножко забыла, что надо делать с получением производной из радикала и тех двух чисел, на которые она делится. Ты бы послала мне правила нахождения производных и примеры». В письмах с побережья она также просила свою «милую Мэ» присылать ей отчеты о том, как поживают ее домашние мышки, Филу2 и Тигре2тт, и некоторые любимые деревья в саду.

Мари навещала дочерей на побережье тем летом совсем недолго. Обязанности, связанные с лабораторией, занимали все ее время, а тут еще и свекор слег с воспалением легких. Она с любовью ухаживала за ним, но он был врачом по профессии, и это делало его трудным пациентом. Ирен, которая была для старика светом в окошке с самого дня ее рождения, нервничала и страшилась потерять деда так же, как потеряла отца.

«Какие цветы посажены на могиле Пэ? – спрашивала она ближе к концу очередного письма из Сен-Пале-сюр-Мер. – И какие из них нынче цветут?»

Глава десятая

Сибил (торий)

Теперь у Мари были слуги для помощи по дому – польская гувернантка для девочек и домработница, которая готовила еду для семьи, – но за больным свекром она ухаживала сама. «Год 1909 – год болезни дедушки», – писала она в дневнике, признавая этот простой факт во всей его тяжкой простоте. Летом и в начале осени она проводила с ним все свободное время, «слушая его воспоминания о минувших годах». Близость к свекру и забота о нем, возможно, в какой-то небольшой мере компенсировали Мари боль от дистанции, отделявшей ее от собственного отца в его последние дни.

В лаборатории она доводила до ума очередное небольшое расширение рабочего пространства, чтобы вместить нескольких вновь прибывающих исследователей. Дополнительное помещение во флигеле Сорбонны теперь было полностью перестроено в соответствии с ее конкретными уточнениями. Лишь табличка на двери выдавала его недавнее прошлое в качестве хранилищаCollections Botaniques– ботанической коллекции. Новый химик из Англии, двадцатидвухлетняя Мэй Сибил Лесли, заметила несоответствие вывески и содержания и упомянула о нем в своем первом письме домой.

Сибил – она предпочитала называться вторым именем – никогда еще не уезжала так далеко от дома. Она, родившаяся и выросшая в йоркширской деревне Вудлсфорд, стала первой местной девушкой из семьи рабочего класса, которая завоевала университетскую стипендию. Это нежданное богатство привело ее в Лидс, расположенный в шести милях от дома, где она получила диплом первого класса по химии, окончив университет в 1908 году. Затем она окончила магистратуру и получила «стипендию в честь выставки 1851 года», присуждаемую только самым выдающимся молодым ученым и инженерам. И вдруг оказалось, что она вольна ехать куда угодно. У нее не было никакого опыта в работе с радиоактивностью, но честное рекомендательное письмо от Артура Смизелса, главы химического факультета в Лидском

Сибил Лесли обустроилась в Париже, сняв жилье по указанному мадам Кюри адресу, потом первые пару недель осваивалась с незнакомой аппаратурой лаборатории – в том числе с пьезоэлектрическими кварцевыми весами – под руководством Андре Дебьерна.

«Месье Дебьерн, первооткрыватель актиния, – писала Сибил профессору Смизелсу, – занимает должностьChef du Laboratoire[19] и берет на себя бо2льшую часть времени занятий с учениками. Он француз самого очаровательного типа, мягкий, добрый и обходительный, обладающий огромным запасом терпения, которое ему, безусловно, необходимо, ибо при любых трудностях здесь дается один совет: „Спросите месье Дебьерна“». В доказательство терпеливости этого человека Сибил отмечала, что «он слушает очень внимательно, пока я корежу его родной язык и путаюсь в лингвистических узлах».

Незадолго до ее приезда Дебьерн и Кюри приобрели еще несколько тонн переработанной урановой руды, теперь претерпевавшей процесс сепарации на фабрике «Соли радия». Они надеялись отделить достаточно полония для надежной визуализации спектра этого элемента.

«Кроме меня здесь только две женщины, – продолжала в письме Сибил, – норвежка м-ль Гледич и француженка м-ль Бланки. Француженку я вижу очень мало, поскольку она проводит здесь не все свое время, зато с м-ль Гледич вижусь часто, поскольку она живет в том же пансионе, что и я. Она чрезвычайно добра ко мне и не дает проникнуться чувством одиночества».

Завершив период адаптации, Сибил приступила к работе, получив образец минерала торита, первичного источника тория, и просьбу разобраться, какие еще радиоэлементы он может содержать. Расположившись у одного из новеньких, покрытых белым кафелем лабораторных столов в недавно оборудованной комнате, она взялась за необходимый химический анализ и проводила его с умением и ловкостью, которую подарил ей прежний опыт. Но нынешняя задача требовала от нее проверять каждый продукт разложения этого сложного минерала на радиоактивность. Совершенно новые вещества, которые можно было выявить только электрометром, могли проявить себя на любой стадии ее манипуляций. Возможно, как-то себя покажут «мать» или «дочери» тория.

По вечерам Сибил возвращалась в свой пансион на улице Бертолле по улицам, освещенным знаменитыми парижскими фонарями. Хотя электрическое освещение распространилось по всему городу, старые газовые фонари все еще ярко сияли, их свет усиливало присутствие тория в калильных сетках. Этот редкий металл нашел себе применение в усилении газового освещения за десятилетия до того, как мадам Кюри открыла его радиоактивность.

«Мадам Кюри проводит значительное количество времени за работой в лаборатории», – отмечала Сибил, особенно вSalle à Chimie– «химической комнате» – во дворе, в стороне от основного здания. «Похоже, она не так уж часто общается с учениками, но принимает их с большой добротой, когда они к ней обращаются. Она совсем не говорит по-английски и, кажется, не понимает английской речи, если не считать немногих научных терминов. Говорит она очень быстро и по делу, и по манере очень тихая, но никоим образом не вялая. Лицо ее говорит о большом уме, а выражение его, как правило, довольно усталое и печальное, но улыбка у нее совершенно очаровательная и временами совершенно ее преображает».

Естественно, Сибил записалась на курс лекций о радиоактивности, который вела Мадам. К концу ноября 1909 года, после нескольких недель обучения, она по-прежнему находила эти лекции «довольно трудными для понимания». Первые две или три, по ее словам, привлекли множество любопытствующих, жаждавших поглядеть на знаменитую женщину-профессора. После этого посещаемость существенно упала. «Нарастающая трудность лекций, – объясняла Сибил, – в силу вводимых математических формул и большой скорости, с которой мадам Кюри читает, постепенно прореживает аудиторию, и теперь к ней ходят по большей части только энтузиасты, действительно интересующиеся этой темой».

Мэй Сибил Лесли

* * *

В декабре Мари передвинула кровать дедушки – из пестрой тесноты его комнаты, где полки гнулись под весом сувениров, медицинских трактатов и романов Виктора Гюго, – в гостиную. Себе она поставила раскладушку в столовой, чтобы наверняка слышать его, если он позовет ее среди ночи.

В эти же темные времена перед ней впервые забрезжила надежда на новую большую лабораторию. Чиновники Сорбонны заключили договор с медиками из Пастеровского института, планируя создание центра для всеобъемлющих исследований радиоактивности. Половина этого центра должна была исследовать способы медицинского применения радия, а другая половина отводилась под физику и химию радиоэлементов. Мари предстояло возглавить эту вторую часть нового предприятия, которое должно было занимать собственное отдельное здание в несколько этажей и впоследствии стало известно под названием Павильона Кюри.

Поражения кожи, о которых ранее сообщали супруги Кюри и Беккерель, привлекли интерес медицинского сообщества, и этот интерес рос вместе со славой радия. В 1904 году Антуан Беклер, один из первых врачей, предугадавших полезность радия в медицине как разрушителя раковых новообразований, привез двух страдавших таким заболеванием женщин в лабораторию Кюри и стал лечить возвратный рак груди прямым воздействием этого элемента. К 1909 году радиационную терапию, также называемую «кюритерапией», проводили в больнице с помощью маленьких стеклянных ампул с эманацией радия, которые размещали на поверхности кожи. В случае глубоко расположенных внутренних опухолей крохотные трубочки или иглы с радиоактивным газом можно было имплантировать хирургическим путем.

Период полураспада радия, теперь ставший важнейшим ограничением его применения в медицине, равно как и его фундаментальным параметром в физике, неоднократно замерялся. Пьер определил время, требуемое для того, чтобы любое произвольное количество этого материала уменьшилось вполовину, как 3,99 суток. Эрнест Резерфорд впоследствии уменьшил эту цифру до 3,71 суток, а разные исследователи в Америке и Европе зафиксировали промежуточные значения – 3,88, 3,86 и 3,75. Мари учитывала все факторы, которые могли сдвигать результаты в ту и другую сторону, – например, объем газа, который изучал каждый из исследователей, тип прибора, использовавшегося для измерения радиоактивности, температуру и влажность окружающего воздуха и т. д. Найдя изъяны в нескольких методах, она решительно переопределила скорость полураспада, или «полужизни», эманации как 3,86 суток [20].

Далее, в начале 1910 года, она взялась за задачу выделения радия в его чистом металлическом состоянии, которое никогда не видели ни в природе, ни в какой-либо лаборатории. Как будет выглядеть этот элемент, насильно избавленный от своей спутницы, хлороводородной или бромоводородной кислоты, обнаженный и одинокий, точно развоплощенная душа?

За год до гибели Пьера Мари сопровождала его на ряд спиритических сеансов, где призывали мертвых, чтобы те поговорили с живыми или иным образом явили себя. Такие сеансы в то время были очень популярны, а Пьер всегда был готов изучать любые новые феномены, даже если это транс спиритуалистов. Когда супруги вместе с другими участниками сеанса сидели в полумраке вокруг левитирующего стола, над головами у них парили туманные привидения. Мари

Процесс, который они с Дебьерном адаптировали для выделения радия из его хлорида, таил в себе риск не только неудачи, но и потери драгоценного материала. Они начали со щепотки соли – дециграмма хлорида радия – который растворили с целью разделить ее составляющие путем электролиза: погрузили в раствор два металлических электрода, один из ртути, другой из сплава платины с иридием, и оба подсоединили к батарее. Ток, двигавшийся между электродами, побуждал ионы радия собираться на ртутном электроде и соединяться с ртутью.

Затем они запечатали ртутно-радиевую амальгаму в железной капсуле, которую очень медленно нагрели, чтобы отогнать ртуть. При 700 градусах, опасаясь, что может испариться сам радий, они остановили процедуру.

Поймав, наконец, свою добычу, они увидели беспримесный металлический радий, сиявший яркой белизной. Он так плотно прилип к железной капсуле, что им пришлось отделять его зубилом. Крошка вещества, случайно упавшая на лист бумаги, тут же прожгла его, оставив дыру с черными краями. Подвергнувшись воздействию воздуха, яркий радий быстро потемнел, соединяясь с азотом. Он бурно реагировал с водой, формируя оксид и черноватый осадок. При оценке на радиоактивность он вел себя так же, как всегда вел себя радий, испуская альфа-частицы и эманацию радия, со скоростью такой же привычной и узнаваемой, как сердцебиение.

Всегда практичная Мари и не подумала сохранить чистый радий в этом странном состоянии, поскольку каждая его крупинка была нужна для других целей. Единорога вместо лошади не запряжешь. И они с Дебьерном принялись вновь превращать свой с трудом доставшийся образец в крохотный столбик соли.

* * *

Дожди, типичные для холодной парижской зимы, в конце января 1910 года вызвали наводнение, Сена вышла из берегов и затопила около четырнадцати тысяч зданий в разных районах города. Главные городские магистрали превратились в речные притоки. Железнодорожные пути на вокзале Орсе оказались под метровым слоем воды. Ко всему привычные парижане поначалу выходили из положения, передвигаясь по затопленным улицам на лодках или сколачивая на скорую руку высокие деревянные тротуары. Однако через несколько недель, видя, что положение и не думает меняться, горожане стали массово эвакуироваться.

До пансиона, где жили Эллен Гледич и Сибил Лесли, вода не добралась, но во флигеле Сорбонны она отрезала лабораторию Кюри от отопления и электричества. Сибил описала эту сцену в письме Смизелсу: всего пара помещений могла освещаться газовыми горелками, а по остальным, не освещенным местам приходилось перемещаться «со свечою в руке». Из-за пронизывающего холода было невозможно работать сколько-нибудь продолжительное время, а электроскопы стали бесполезны из-за влажности. По ее шутливому выражению, ее электроскоп превратился в «настоящий гигрометр»[21].

Дом Кюри в Со располагался далеко от зоны затопления. Доктор Эжен Кюри упокоился с миром 25 февраля. Когда семья собралась на местном кладбище, Мари настояла, чтобы могильщики вначале подняли гроб Пьера, прежде чем хоронить дедушку. Она хотела, чтобы любимый патриарх семьи был похоронен рядом со своей женой, и одновременно желала оставить место рядом с Пьером для себя.

Ирен, которая в силу возраста не видела похорон отца, надломилась под тяжестью двойной утраты. «Она сильно потрясена, – писала Мари в дневнике. – Ее печаль глубока… Она страдает и взрослеет». Взросление Ирен ускоряли и однокурсники в коллеже, который она теперь посещала в Париже. Развитые интеллектуальные способности двенадцатилетней девочки побудили преподавателей включить ее в класс, где учащиеся были намного старше нее. Пятилетнюю Еву записали в начальную школу, при этом она продолжала получать индивидуальные уроки от матери по утрам, сразу по пробуждении, и заниматься музыкой.

В марте, когда наводнение пошло на убыль и вода в реке спа2ла, Сибил Лесли, по ее собственному признанию, была ошеломлена, видя, как быстро Париж умеет оправляться от невзгод и «вновь расцветать улыбками». С приходом света и тепла и аппаратура перестала страдать от влажности, и она продолжила делить и разлагать свои пятьдесят граммов торита, пока не наткнулась на пару весьма любопытных активных следов. Но их, к сожалению, было слишком мало для идентификации. Ей ничего не оставалось, кроме как начать все заново, на этот раз с гораздо бо2льшим количеством материала. «После того как поработаешь с граммами в мензурках и выпарительных тарелочках, – отмечала она, – довольно трудно приспособиться к килограммам в огромных банках и керамических мисках».

Несмотря на эти трудности, Сибил сохраняла уверенность в своих силах и сосредоточенность на экспериментах. В ее письмах к Смизелсу не было и тени тех комплексов или сомнений в себе, которые часто выражала Гарриет Брукс, когда писала Резерфорду. За три года, минувшие после ее ухода из лаборатории Кюри, Гарриет убедила себя, что женщины вообще плохо приспособлены к научным исследованиям. Она озвучила это убеждение на заседании Общества выпускниц Макгилла в апреле 1910 года, когда его исполнительный комитет пригласил миссис Фрэнк Питчер выступить с рассказом о ее опыте работы под руководством мадам Кюри.

«Вероятно, чувство деликатности побудило комитет попросить меня этим вечером сосредоточить внимание лишь на мадам Кюри, чтобы я не была вынуждена разоблачать ничтожность вклада женщин в физическую науку». Гарриет не сетовала на отсутствие возможностей для женщин, объясняя малое число женщин-ученых определенными недостатками собственного пола. «Сочетание способностей мыслить математическими формулами и умело манипулировать сложными инструментами физической лаборатории – сочетание, необходимое для достижения видного места в физике, – явно редко встречается у женщин», – говорила она. Похоже, Гарриет позабыла, что некогда сама прекрасно воплощала эти способности. Теперь же она усердно старалась убедить таких же бывших выпускниц, что даже очень крупный мужчина с гораздо большей вероятностью, чем средняя женщина, овладеет тонкими и сложными операциями, необходимыми в лабораторной науке. «Нередко приходится видеть мужчину с руками вдвое больше, чем твои собственные, вся внешность которого говорит об опасности для хрупкой мебели, – это был явный намек на Резерфорда, – который управляется с кварцевыми волокнами, такими тонкими, что увидеть их можно только на фоне черной ткани, с такой же непринужденностью, с какой мы распутывали бы моток шерсти».

Даже одаренные «ловкостью рук» женщины, по мнению Гарриет, все равно будут оставаться равнодушны к физическим наукам в силу «отсутствия у них человеческого интереса». Тем не менее, признала она, наука о радиоактивности свидетельствует о поразительных достижениях, в которых «мадам Кюри сыграла важную и незабываемую роль». Далее она описала такие научные загадки, как определение атомного веса, теорию трансформации радиоактивных веществ, различия между альфа- и бета-радиацией и выделение тепла радием.

«Естественно, трудно отделить работу мадам Кюри от трудов ее мужа в те годы, когда они работали вместе, но у меня всегда складывалось впечатление, что она была главной в

На самом же деле Мари вполне оправилась от «периода затишья», наступившего после смерти Пьера. Вновь активно занявшись исследованиями в 1910 году, она параллельно готовила к публикации свой учебник по радиоактивности, договаривалась о поступлении еще четырех исследователей в свою лабораторию и играла центральную роль в планировании новогоInstitut du Radium– Института радия. Друзья отмечали, что она и внешне помолодела. Однажды вечером Мари ошеломила их, придя на званый вечер в белом платье вместо своего обычного траура.

Мари переживала возрождение способности к романтическим чувствам, которые, как она была уверена, умерли вместе с Пьером. Их объектом стал Поль Ланжевен, который взял в привычку поверять подруге и соратнице подробности своей несчастливой супружеской жизни. Мари и Поль с давних пор были друзьями и коллегами по Севру, но теперь, слушая его сетования, она проникалась сочувствием к нему, и это невольно пробудило в ней желание. Казалось, воспоминания о Пьере и более счастливых временах связывали их еще теснее, несмотря на то что между ними стояла жена Поля.

В середине июля, после того как Ирен и Ева уехали на каникулы на море в Бретань со своей тетей Хеленой, Мари навестила Поля в его двухкомнатной квартире, которую он снимал на улице дю Банкье. Там, стараясь соблюдать строжайшую секретность, они стали тайными любовниками.

«Мой милый Поль, – писала она ему позже тем летом с побережья, – весь вчерашний вечер и ночь я думала о тебе, о тех часах, которые мы провели вместе и о которых я храню сладкие воспоминания. Я как наяву вижу твои добрые и нежные глаза, твою очаровательную улыбку и думаю лишь о том моменте, когда вновь смогу ощутить всю сладость твоего присутствия».

Глава одиннадцатая

Эва (радий)

Скрытность, как оказалось, не гарантировала сохранения тайны. Жанна Ланжевен стала подозревать мужа и искать доказательств его неверности. Перехватив одно из его писем к Мари ближе к концу августа 1910 года, она устроила ему скандал за предательство. Затем подкараулила Мари на улице, угрожала ей расправой и потребовала, чтобы она уехала из страны.

Слишком расстроенная, чтобы возвращаться в Со после этой неприятной встречи, Мари побежала к своим друзьям Анриетте и Жану Перренам, жившим на бульваре Келлермана. Перрены, которые часто собирались с супругами Ланжевенами и Кюри по воскресеньям, согласились сыграть роль доверенных посредников, чтобы восстановить мир и избежать скандала.

Мари отступилась от своей любви. Ей было очевидно, что неудачный брак Поля ставит под угрозу его научный гений, в то время как она ценила его и надеялась поддерживать – после того как он порвет с женой и будет строить новую жизнь с ней. Пока же она будет помогать ему найти силы, нужные слова и конкретные действия, которые он должен предпринять, чтобы избавить себя от обузы.

Хотя любовники поклялись перестать видеться наедине, избежать контактов на людях едва ли было возможно, учитывая их профессиональные связи. В середине сентября Поль и Мари вместе с Жаном Перреном, Андре Дебьерном и четырьмя молодыми исследователями из лаборатории Кюри поехали в Брюссель на второй Международный конгресс по радиологии и электричеству. Первый такой конгресс проходил в 1905 году в Льеже. Тот факт, что второй, гораздо более представительный, форум состоялся в 1910 году, был свидетельством быстрого развития этой сферы и ее влияния на прогресс науки. Здесь Мари лицом к лицу встретилась с поклонниками и соперниками совсем иного толка. Важное научное событие привлекло пятьсот физиков, химиков и врачей из всех частей света. В число этих видных научных мужей входили все «радиоактивисты», от Эрнеста Резерфорда и Бертрама Болтвуда до Стефана Мейера из нового венского Института радия, который должен был открыться всего через пару недель.

В первый день конгресса организаторы попросили мадам Кюри рассказать о ее недавних успехах в выделении чистого металлического радия. Дискомфорт, который она всегда испытывала, когда приходилось выходить на сцену, приглушил общий тон ее выступления, но она тем не менее впечатлила аудиторию констатацией простых фактов этой задачи и связанных с ней рисков. В неумелых руках, дала она понять своим слушателям, драгоценное вещество может быть потеряно.

Позже в тот же день Мари встретилась с другими девятью ведущими исследователями радиоактивности, чтобы составить план создания международного стандарта радия. Чрезвычайно нужный эталон должен был стать основой качественных и количественных измерений этого выдающегося радиоэлемента для любых целей – исследований, торговли или лечения болезней. В настоящее время у каждой лаборатории были только ее собственные стандарты, и эта ситуация мешала осмысленному обмену данными. Резерфорд, который озаботился тестированием внутренних стандартов нескольких учреждений, обнаружил различия между ними, которые не могли не тревожить. Времена требовали создания единственного образца чистой соли радия, запечатанного в подходящий контейнер, который служил бы мерилом для всех сравнений – так же как международный эталон метра, хранившийся в Бюро мер и весов в Париже, служил для подтверждения всех мер длины.

Мари подхватила простуду. Она мучилась от ощущения боли и тяжести в голове, но при этом категорически настаивала на том, что честь создания международного стандарта радия и сопряженная с этой задачей ответственность по праву должны принадлежать ей. Остальные согласились или промолчали. По ее оценкам, у нее должен был уйти год на то, чтобы собрать и очистить необходимое количество хлорида радия, и это предприятие подразумевало значительные затраты. Резерфорд, как председатель избранного комитета, заверил Мари, что она получит компенсацию расходов от профессиональных сообществ и правительств стран, которые были наиболее заинтересованы в их молодой науке.

Поль Ланжевен

Возникли споры по поводу идеальной массы стандартного образца. Мари предложила двадцать миллиграммов – количество, которое показалось некоторым членам группы избыточным. Она твердо стояла на своем: не меньше, чем двадцать миллиграммов, учитывая трудность взвешивания малых количеств солей радия с необходимой точностью. И в этом случае она тоже добилась общего согласия. Третьим решением комитет постановил определить новую единицу измерения радиоактивности и назвать ее «кюри» в честь Пьера.

Мари стояла на возвышении во время последнего общего заседания в четверг, когда решение, касавшееся стандарта радия, было оглашено на французском, немецком и английском языках. Вечером она присутствовала на банкете, организованном для участников конгресса в здании ратуши,Hôtel de Ville, за которым последовало представление в

Утром в пятницу Мари отбыла на поезде в Париж, а затем в Бретань. Ирен и Ева вместе с ее сестрой Хеленой и племянницей Ханной ждали ее на скалистых берегах Ларкуэста. Последние дни лета были еще достаточно теплыми для купаний, а вечера проходили в приятной компании взрослых и детей в арендованном коттедже, который семейство Мари делило с Перренами.

Она несколько раз писала Полю на квартиру на улице Банкье. «Было бы так хорошо обрести свободу, чтобы видеться друг с другом столько, сколько позволяют наши разнообразные занятия, работать, гулять или путешествовать вместе, когда позволят условия. Между нами существует очень глубокое сродство, которому для развития нужна лишь благоприятная жизненная ситуация».

После того как каникулы закончились и оба семейства вернулись в Париж, все старания утихомирить мадам Ланжевен пошли прахом. Жан Перрен был вынужден сообщить своему другу Полю: «Ваша жена недавно угрожала убийством столь серьезно, что убедила нас в своей способности осуществить его». Они с Анриеттой готовы принимать Поля в своем доме в любое время, писал он в письме, но Жанна сама сделала себя изгоем своими «непрестанными угрозами убийства». Эти вспышки пугали и тревожили Перренов до такой степени, что «было бы смешно продолжать говорить о какой-либо дружбе».

Мари старалась продолжать работу, насколько это было возможно в столь напряженной атмосфере, не зная, что предпримет Жанна или решит Поль. Хотя в прошлом ее заслуги часто принижали, считая всего лишь помощницей покойного мужа, теперь она занимала более прочное положение благодаря собственным достоинствам. Вскоре должно было начаться строительство французского Института радия на выбранном земельном участке между улицами Ульм и Сен-Жак в пятом аррондисмане. Число сотрудников лаборатории Кюри выросло до двадцати двух – теперь их было примерно вдвое больше, чем в 1906 году, когда она стала ее директором.

Среди вновь прибывших выделялась Эва Рамстедт из Стокгольма. В свои тридцать один год она была старше прочих новичков и имела докторскую степень от университета Упсалы. Ее отец был членом шведского кабинета министров, в том числе некоторое время был премьер-министром во время распада унии Швеции с Норвегией. Однако семейные политические взгляды Эвы Рамстедт не помешали ей сразу же подружиться с другой скандинавкой – Эллен Гледич. А через Эллен она сдружилась и с Сибил Лесли. Их бывшая коллега Люси Бланки обменяла свой опыт работы в лаборатории Кюри на повышение в Женском колледже Сен-Жермен-ан-Ле, где вела преподавательскую деятельность. А Гарриет Брукс, ныне Питчер, 19 октября 1910 года родила дочь, Барбару-Энн.

Той осенью Мари внесла последние правки в рукопись своей книги,Traité de Radioactivité, и ее опубликовало в двух томах издательствоGauthier-Villars, специализировавшееся на научной литературе. Она не только определила себя на обложке как «мадам Пьер Кюри», а не «Мари Склодовская-Кюри», но и разместила на фронтисписе фотографию Пьера, а не свою собственную. Это была та же фотография, которую она выбрала для фронтисписа полного собрания его работ,Oeuvres de Pierre Curie. Мари хорошо помнила тот день за считанные недели до его гибели, когда был сделан этот снимок. Студийный фотограф запечатлел Пьера, когда он смотрел прямо в камеру, подперев рукой подбородок, с мягким, задумчивым выражением лица – портрет истинного мечтателя.

Воспоминания Мари о Пьере, ее приверженность его образу мышления по-прежнему руководили многими ее поступками. В ноябре, например, когда Национальный Орден Почетного легиона предложил ей крест кавалера, она отказалась от этого знака отличия из уважения к мужу. Она прекрасно помнила отвращение Пьера к «украшениям» – и то, как он отказался от лавров этой почетной награды, прося заменить ее новой лабораторией. Пьер постоянно был у нее на устах и в мыслях. Она не могла принять награду, которую отверг он.

Едва она успела отказаться от ордена Почетного легиона, как ей предложили представить свою кандидатуру на выборы в Академию наук. Смерть академика Дезире Жерне создала вакансию в отделении физики, и коллеги мадам Кюри призывали ее вступить в состязание. Членство в Академии было честью в национальном масштабе – не пустым титулом, а вожделенной позицией, дававшей определенную власть. В качестве члена Академии она получила бы возможность представлять результаты работы ее лаборатории перед коллегами-учеными на еженедельных заседаниях и влиять на распределение важных грантов и премиальных денег. Эти привилегии в свое время убедили Пьера присоединиться к Академии в 1905 году. По этой причине членство Мари, если бы оно состоялось, не стало бы попранием его памяти или жертвоприношением их общих принципов. Самым большим препятствием, как всегда, оставался ее пол. Принятие женщины в избранное и сплошь мужское общество Академии попрало бы традицию, насчитывавшую больше двух веков.

Математик Гастон Дарбу, постоянный секретарь Академии, поддержал кандидатуру мадам Кюри в пространном письме к редакторуLe Temps, опубликованном 31 декабря 1910 года. Мадам Кюри не только принимала участие в трудах своего покойного мужа, говорилось в письме, и возглавляет их лабораторию с момента его прискорбной кончины, но и является первой женщиной, достигшей статуса профессора Сорбонны, и первой женщиной, допущенной во Французское физическое общество. Под ее руководством лаборатория Кюри расширилась и пришла к процветанию. Более того, недавно она опубликовала книгу и была избрана для решения задачи создания международного стандарта радия. «Если бы кто-то сомневался в долгосрочных перспективах столь хорошо начавшейся работы, – утверждал Дарбу, – было бы достаточно взглянуть на то, что происходит за границей. В Англии, Америке, Германии, Австрии и т. д. строятся институты для продолжения исследований, начатых супругами Кюри». «Щедрые проявления почтения» к мадам Кюри уже обеспечили ей статус почетного или иностранного члена в научных обществах Стокгольма, Лондона, Санкт-Петербурга, Праги, Болоньи, Кракова, Филадельфии и других крупных городов, а также премии и докторские ученые степени от десятка иностранных университетов. «Хотя наша страна часто опережает другие государства, на сей раз пример нам подают иностранцы».

По словам Дарбу, во время недавней поездки в Рим он лично был свидетелем тому, как археолога Эрсилию Лователли официально приняли в Линкейскую академию – итальянский эквивалент французской Академии наук. Берлинская Академия наук также признала женщину, Элизу Вендель, ученым, равным ее членам-мужчинам. «Настала пора», делал он вывод, и Франции последовать их примеру.

Через считанные дни вопрос о женщине-кандидате стал темой дебатов на пленарном заседании пяти ученых академий, составлявших Институт Франции. Там были представлены Французская академия, хранительница и защитница французского языка, а также академии естественных наук, надписей и изящной словесности, искусств, моральных

Основное соперничество за членство в Академии шло между нею и Эдуаром Бранли, изобретателем и профессором Парижского католического института. Достижения Бранли на самом деле не шли ни в какое сравнение с ее собственными, хотя, естественно, его сторонники думали иначе. Они расхваливали его вклад в создание беспроводного телеграфа, полностью забыв о более широко известном изобретателе этой технологии, Гильельмо Маркони из Италии. Бранли, родившийся в Амьене, был коренным французом, в то время как Мари Склодовская-Кюри, которая уже почти двадцать лет жила в Париже, все равно оставалась иностранкой, говорившей с акцентом. Бранли уже дважды участвовал в кампаниях за избрание в члены Академии. Его немалый возраст – шестьдесят шесть лет – намекал, что эта возможность может оказаться для него последней, и в глазах сочувствующих это давало ему еще одно преимущество перед мадам Кюри, которой было всего-то сорок три.

Первая попытка войти в ряды академиков в 1902 году оказалась для Пьера неудачной. Он, человек серьезный и прямой по натуре, презирал пустые светские визиты, а они были необходимы, чтобы заручиться голосами, и их ожидали от кандидата старшие члены Академии. Каждый раз, подходя к порогу кого-то из них, Пьер в глубине души надеялся не застать хозяина дома, чтобы можно было просто оставить визитную карточку как свидетельство попытки. Во время его второй кампании, в 1905 году, казалось, что Академия горит бо2льшим желанием залучить его к себе, чем он – принять предложение. К тому времени Пьер уже был лауреатом Нобелевской премии и имел сторонников, готовых оказать ему нужную поддержку, но, даже несмотря на это, обычай требовал от него светских визитов.

Все считали подобные собеседования обязательным условием для избрания в Академию, но для мадам Кюри встречи один на один с мужчинами в их частных квартирах были нарушением приличий. Она все же провела ряд таких визитов сама, а ее верный сторонник Гастон Дарбу нанес еще несколько от ее имени.

Хотя публичное письмо Дарбу выражало надежду мадам Кюри на то, что ее кандидатура избежит комментариев в прессе, все вышло совсем наоборот. Она стала громоотводом для общественного мнения, расколовшегося по этому вопросу на два лагеря. Для феминисток мадам Кюри была живым доказательством того, что у гения пола нет. Традиционалисты же считали ее то самонадеянной, то опасной, а то и «неженственной». Ее имя вызвало пронзительные вопли протеста у общественных групп, весьма далеких от науки, в том числе религиозных организаций и социальных движений, погрязших в политических интригах. Печально известное дело Дрейфуса середины 1890-х годов, в ходе которого еврей-офицер французской армии был обвинен в шпионаже и дважды несправедливо осужден за предательство, прежде чем его оправдали, до сих пор разделяло крайние фракции французского общества на сторонников и противников Дрейфуса, что побудило газетуl’Action française, представлявшую правое крыло, окрестить мадам Кюри «вторым Альфредом Дрейфусом».

В понедельник 23 января, день выборов, почти все шестьдесят шесть членов Академии наук явились в штаб-квартиру Института. Сторонник мадам Кюри Шарль Бушар приехал из самых Канн, чтобы проголосовать за нее. У ворот он обнаружил усиленный кордон охраны, сдерживавший толпу зевак. Поначалу в здание впускали лишь членов Академии. Чуть позже двери открылись и для не-членов, но доступ был предоставлен только мужчинам. Недопуск женщин стал первым признаком того, что «священная традиция» не поколеблется и в этот день.

Первый пункт повестки дня включал обычной еженедельный отчет о научной работе, который заполнил время до четырех часов дня – времени, назначенного для голосования. Затем каждый член Академии тайно проголосовал за своего кандидата, и охрана собрала бумажные листки в большие урны. Пока президент Академии Арман Готье зачитывал вслух имена, секретари вели подсчет голосов, а все остальные считали в уме каждый для себя. Двадцать восемь голосов было подано за мадам Кюри, двадцать девять – за Бранли и лишь один – за третьего кандидата. Повторное голосование разрядило витавшее в воздухе напряжение. На этот раз тридцать голосов – явное большинство – было подано за Бранли. Поскольку Бранли присутствовал на заседании, войдя в зал вместе с толпой, президент Готье пригласил его выйти вперед и занять место среди избранного общества, которое отныне считало его одним из них.

Эта новость быстро долетела до лаборатории Кюри. Эллен, Эва и Сибил, которые в то утро заранее купили цветы, чтобы вручить их мадам в момент победы, поручили механику лаборатории, Луи Раго, забрать букет из потайного места под столом с прецизионными весами и потихоньку избавиться от него. Узнав о своем поражении, Мари ни разу, насколько могли припомнить ее знакомые, не прокомментировала его ни публично, ни в частных беседах.

Глава двенадцатая

Ядвига и Ирен (золото)

Большинство новых учеников и исследователей присоединялись к лаборатории Кюри в начале осеннего семестра, но Ядвига Шмидт прибыла в январе 1911 года, в самый разгар возбуждения и разочарования, вызванного голосованием в Академии. Она преподавала в школе для девочек в Санкт-Петербурге, а выросла, как и сама мадам Кюри, в придававшей большое значение образованию семье на землях, некогда бывших Польшей, а ныне входивших в состав Российской империи. Ей был двадцать один год, и она могла свободно обсуждать вопросы физики на польском, русском, английском, немецком, французском и итальянском языках.

Постигая технические особенности радиоактивности, Ядвига Шмидт слышала в лаборатории тихие разговоры о великой несправедливости, допущенной Академией наук в отношении мадам. Некоторые сотрудники предсказывали, что «патронесса» будет принята со следующей попытки. Но элитное звание академика было пожизненным, поэтому вакансии открывались лишь изредка. Никто не мог предположить, когда представится следующая возможность и воспользуется ли этой возможностью мадам Кюри. Пока же она похоронила случившееся под массой других забот, например создания стандарта радия и строительства нового Института радия под двойной эгидой Сорбонны и Пастеровского института.

Мари мечтала о загородной лаборатории, где можно было бы во время перерывов выходить на свежий воздух. Поскольку избранное для нового института место на Рю-де-Нуррис оказалось в городской черте, она начала высаживать там розовые кусты и липы – еще до того, как

Поскольку вынужденная разлука с Полем Ланжевеном продолжалась, она общалась с ним посредством переписки. В пасхальные каникулы их письма друг к другу, хранившиеся в ящике стола в квартире на улице Банкье, были украдены. Вскоре после этой кражи зять мадам Ланжевен сообщил мадам Кюри, что компрометирующие ее письма ныне находятся у него и вскоре получат скандальную огласку.

Но проходил день за днем, дни складывались в недели, а угроза разоблачения так и не была приведена в действие. Мари наслаждалась этой передышкой в середине мая, когда в Париж приехала ее подруга Герта Айртон, чтобы выступить во Французском физическом обществе. Ее лекция о формировании песчаных волн на морском дне включала наглядные демонстрации с помощью огромных светящихся аквариумов с водой, каждый галлон которой ради этого события пришлось поднимать в амфитеатр на четвертом этаже. Миссис Айртон делала вращение вихрей видимым, вбрасывая в сосуды перец, порошок бронзы или капли краски. На выходных Алиса Шаванн устроила в честь Герты и Мари праздничный завтрак, а затем Герта отправилась вместе с Мари к ней домой, чтобы повидать Ирен и Еву.

Музыкальный талант Евы продолжал оставаться источником гордости для ее матери. В июне Мари устроила шестилетней младшей дочери прослушивание в присутствии Игнация Яна Падеревского, прославленного пианиста и композитора. «Падеревский считает, что у нее выдающиеся способности, – радовалась Мари в своем дневнике, цитируя слова музыканта по-польски. – Я это подозревала. Хотя я ничего не понимаю в музыке, у меня было сильное ощущение, что она играет не так, как все».

Нашлись у Мари похвалы и для ее лабораторных «дочерей», особенно для Эллен Гледич, которая продолжала анализировать образцы руд, стремясь определить соотношение радия и урана. К сожалению, Сибил Лесли еще не опубликовала ни одной работы по торию, и это означало, что ее финансовая поддержка из Англии – стипендия в честь выставки 1851 года – летом закончится, а не будет продлена на третий год пребывания во Франции.

«Думаю, моя работа придет в должную для публикации форму, когда я уеду отсюда, – писала Сибил своему наставнику Артуру Смизелсу. – Она очень страдает из-за слишком большого количества радиоактивности. Кажется, в настоящее время целый ряд людей применяет эманацию радия, а мой электроскоп прискорбно чувствителен к влиянию любого, кто приходит сюда изsalle active, так что половину времени я либо стараюсь не пускать опасных людей внутрь, либо занимаюсь проветриванием помещения. Раньше больше внимания уделялось предотвращению расползания активности по всей лаборатории, но теперь, когда закладывается фундамент для нового Института радиоактивности мадам Кюри, все меры предосторожности, похоже, забыты».

Вопреки своим опасениям Сибил сумела за пару недель уточнить атомный вес эманации тория. Она добилась успеха, следуя тем же процедурам и пользуясь тем же аппаратом, что и Андре Дебьерн, когда определял атомный вес эманации актиния. Она представила свои результаты Академии наук в конце июля через химика Поля Вийяра, доброго друга лаборатории Кюри, знаменитого своим открытием третьего типа радиоактивного излучения – гамма-лучей. Опубликовав одну статью вComptes rendus, Сибил отправила вLe Radiumдругую, о твердых продуктах распада тория. В свете этих достижений комитет по распределению стипендий согласился поддерживать ее исследования еще год, который она договорилась провести на родине, в Манчестере, под руководством Эрнеста Резерфорда.

Мари ненадолго уехала из Франции в июле, чтобы сотрудничать с голландским физиком Хейке Камерлингом-Оннесом в его криогенной лаборатории в Лейдене. Только там она смогла расширить испытания присущих радию свойств при крайне низких температурах – около абсолютного нуля. По возвращении из Нидерландов она узнала, что последнее звено, скреплявшее брак Ланжевена, разорвано: безобразная ссора побудила Поля покинуть дом вместе с сыновьями, Жаном и Андре. Проконсультировавшись с адвокатом, он на месяц увез мальчиков в Лондон, а в это время мадам Ланжевен подала на него в суд за то, что он ее бросил.

Перспектива неприглядного публичного судебного процесса омрачила остаток лета, в том числе и давно запланированное воссоединение Мари с родными в зеленом горном уголке подле санатория Длуских. Она отослала дочерей с их гувернанткой на восток вскоре после того, как окончились школьные занятия, обещая позже приехать и провести с ними собственный, намного более короткий отпуск. А тем временем практически дневала и ночевала в лаборатории, работая по вечерам и воскресеньям, чтобы закончить подготовку стандарта радия.

«Мы едим мороженое дважды в неделю, – сообщала Ирен из Закопане. – Когда приедешь, надеюсь, ты будешь сдерживать тетю Хелену, которая пытается заставить меня есть, есть, есть, потому что я столько есть не могу!»

Ева тоже писала матери: «Милая Мэ! Каждый день утром и вечером я делаю гимнастику после того, как позанимаюсь музыкой, а потом чтением и письмом. У меня здесь нет друзей моего возраста, но я собираюсь их завести и очень хотела бы знать, когда ты приедешь». В ожидании «милой Мэ» сестры впервые ездили верхом и собирали дикорастущие ягоды, совсем как их мать в собственном детстве. Когда, наконец, приехала долгожданная Мэ, она стала водить их в походы с палатками и на экскурсии по горам. А когда настало время возвращаться домой, они взяли с собой кузину Ганну, которой тогда было четырнадцать лет, чтобы она весь следующий год жила с ними и училась в парижской школе.

Осенью 1911 года Эллен Гледич вернулась в Париж, чтобы начать пятый год работы в лаборатории Кюри. Недавно она получила звание научного сотрудника университета в своем родном учебном заведении в Норвегии. Новое положение повлекло за собой преподавательские обязанности, но Эллен освободили от них на текущий учебный год, чтобы она смогла завершить курс обучения в Сорбонне под руководством мадам Кюри и стать лиценциатом. Вера в Эллен, которую неизменно демонстрировала мадам, подкрепляла верность Эллен исследованиям. Теперь она, уже тридцатилетняя, не могла представить, как будет делить свое время между любимой работой и мужчиной, каким бы он ни был. Когда с ней заводили разговоры о браке, она просто отвечала: «Химия для меня –все».

Привычная и знакомая лаборатория стала выглядеть как-то иначе без ее подруг и соседок по пансиону. Эва Рамстедт вернулась в Стокгольм, Ядвига Шмидт – в Санкт-Петербург, а Сибил Лесли – в Англию. Но Эллен нашла утешение в еще одном

* * *

В конце октября Мари впервые за многие месяцы вновь увиделась с Полем. Они встретились в Брюсселе – не ради тайного свидания, а как два видных ученых, приглашенных участвовать в частной дискуссии о последних достижениях физики, которую организовал успешный предприниматель и химик Эрнест Сольвей. В отличие от международного конгресса предыдущего года Совет Сольвея в 1911 году собрал всех 24 участников дискуссии за одним конференц-столом в отеле «Метрополь». Мари и Поль были окружены друзьями и соотечественниками, Жаном Перреном и Анри Пуанкаре. Еще на совете присутствовали Эрнест Резерфорд и Джеймс Дин из Англии, а также с десяток других столь же уважаемых исследователей, включая тридцатидвухлетнего Альберта Эйнштейна, преподавателя теоретической физики в Праге. Как обычно, Мари оказалась единственной женщиной среди присутствующих.

Первый Совет Сольвея, Брюссель, 1911 г.: мадам Кюри совещается за столом с Анри Пуанкаре; Жан Перрен стоит прямо за ее спиной, справа от него – Джеймс Дин, а слева – Хейке Камерлинг-Оннес, Альберт Эйнштейн и Поль Ланжевен. Основатель Совета, Эрнест Сольвей, сидит третьим справа, слева от него – председатель Хендрик Лоренц. Макс Планк стоит вторым слева.

Физическая наука, точь-в-точь как брак Ланжевена, переживала кризис. Ее основы потрясло целое десятилетие открытий, начавшихся с Х-лучей и радиоактивности, которые до сих пор еще не удалось понять до конца. Мало того, Макс Планк из Берлина, который теперь сидел за столом напротив Мари, утверждал, что энергия не течет непрерывным потоком, как ученые долгое время полагали, но разделена на отдельные «пакеты», которые они с Эйнштейном назвали «квантами». Этот новый взгляд на энергию оставался пока крайне спорным, по каковой причине и стоял во главе повестки дня Совета Сольвея. Эта неделя обещала напряженные дискуссии, ведущим которых был Хендрик Антон Лоренц, профессор Лейденского университета, чьи исследования природы и поведения света завоевали ему Нобелевскую премию 1902 года по физике.

Лоренц, который в свои пятьдесят восемь лет был старейшиной группы, имел заслуженную репутацию неотразимого искусного дипломата. «Судя по тому, как обстоят дела», признал он в самом начале встречи, у физиков «в настоящее время есть ощущение, что мы зашли в тупик. Прежние теории показывают себя все менее и менее способными осветить мрачные тени, которые, кажется, нас окружают».

В этой тьме, говорил Лоренц, «красивая гипотеза», впервые предложенная Планком, а впоследствии поддержанная Эйнштейном, «явилась как драгоценный луч света», дабы явить «совершенно неожиданные горизонты». Даже те, кто смотрел на идею кванта с «определенной мерой недоверия» – и Лоренц причислял себя к ним – «должны, тем не менее, признать ее важность и потенциал».

Интеллектуальная конференция в Брюсселе завершилась 3 ноября. Четвертого числа в парижской ежедневной газетеle Journalвышла обличительная статья под заголовком «История любви: мадам Кюри и профессор Ланжевен». Другие газеты ухватились за свежую сплетню и приукрасили ее. Когда передовицаle Petit Journalпротрубила: «Роман в лаборатории: любовная интрижка мадам Кюри и мсье Ланжевена», возмущенный Жак Кюри бросился на защиту Мари. «От имени семейства Кюри, – писал он в письме к издателю, – считаю своим долгом сказать, что моя невестка всегда была настолько же идеальна и замечательна в своей частной жизни, насколько достойна она с научной и общей точки зрения». Она дарила своему мужу только счастье – «невозможно было вообразить две более идеально сочетающиеся натуры» – равно как и доктору Кюри, который провел последние годы жизни в ее доме. Сам Жак ощущал глубокую привязанность к ней как к своей настоящей сестре. «Я полагаю, что могу сказать, что мы с нею имеем полную уверенность друг в друге, исходящую из глубины наших душ, и ничто в будущем не разлучит нас».

Мари только-только успела отбиться от самого непристойного из пасквилей прессы – и добиться письменных извинений от состряпавшего его репортера, – когда 7 ноября, в свой сорок четвертый день рождения, получила известие о том, что ей будет присуждена вторая Нобелевская премия, на сей раз по химии, за открытие радия и полония, определение атомного веса радия и его очистку до металлического состояния.

Так, лавируя по дороге между скандалом и почестями, она написала личное письмо Сванте Аррениусу, лауреату по химии 1903 года, который теперь занимал решающее положение в Нобелевском комитете. Мари благодарила его за великую честь, однако выразила опасения, что циркулирующие вокруг нее слухи могут омрачить торжественность декабрьской церемонии, и она желает узнать его мнение насчет того, следует ли ей присутствовать или лучше не приезжать. Аррениус заверил ее, что никто в Стокгольме не верит в эту ложь, раздутую французской прессой. И призвал ее, не откладывая, заняться планированием поездки.

Пока их письма путешествовали в Швецию и обратно, пачка других писем, украденная из квартиры на улице Банкье, наконец, была напечатана в еженедельнойl’Oeuvre. 23 ноября, в день публикации, разгневанная толпа собралась вокруг дома Мари в Со, понося «иностранку», «похитительницу мужей». На выручку к ней поспешил Андре Дебьерн. Он переправил Мари и детей в безопасное место – в парижскую квартиру их друзей, Эмиля и Маргариты Борелей.

Поль Ланжевен чувствовал себя обязанным вызвать на дуэль редактораl’Oeuvre, Гюстава Тери. Статейка Тери ославила Поля, обозвав его «хамом и негодяем» – такие оскорбления требовали определенной реакции от джентльмена «прекрасной эпохи». Поль попросил быть его секундантом математика Поля Пенлеве, потом пошел и купил пистолет. Ланжевен и Тери встретились на поле чести в Венсенском лесу в 11 утра 26 ноября, но никто из них ни разу не выстрелил. Как впоследствии пояснил на страницахl’OeuvreТери, «совесть не позволила мне лишить французскую науку таких драгоценных мозгов».

Опубликованная переписка и дуэль, вокруг которой было поднято столько шума, заставили Сванте Аррениуса пересмотреть вопрос приезда мадам Кюри в Стокгольм. «Все мои коллеги говорят мне, что вам предпочтительнее не приезжать сюда 10 декабря, – писал он ей 1 декабря, – и поэтому я молю вас остаться во Франции».

«Действия, которые вы советуете, – отвечала на это Мари, – показались бы серьезной ошибкой с моей стороны. На самом деле премия была присуждена за открытие радия и полония. Полагаю, что нет никакой связи между моей научной работой и фактами частной жизни». Она не понимала, почему на принятие ею этого высшего знака признания ее исследований «должны влиять клевета и наветы, касающиеся моей частной жизни». Она считала, что многие люди разделяют ее взгляд на ситуацию, и была «весьма опечалена» тем, что сам Аррениус с ним не согласен.

Решительный тон ее письма маскировал тот факт, что она была измучена этой

– Радиоактивность – очень молодая наука, – напомнила она королю и другим пирующим в своей краткой банкетной речи. – Это дитя, рождению которого я была свидетельницей и которое я изо всех своих сил помогала растить. Малютка выросла и превратилась в красавицу.

В своей Нобелевской лекции, прочитанной на следующий день в Нобелевском институте, она не могла не вспоминать Пьера и их общие годы в сарае-лаборатории. Так же, как всегда делал Пьер, она назвала других ученых, которые внесли важнейший вклад в исследования радиоактивности: Анри Беккереля, Эрнеста Резерфорда, Фредерика Содди, Уильяма Рэмзи, Андре Дебьерна. Особенно она отметила Резерфорда за создание «станового хребта новой науки в форме очень точной теории [т. е. трансмутации и паттерна радиоактивного распада], чудесным образом вписавшейся в изучение этих феноменов». Она также прояснила свою роль в событиях вокруг радия: «История открытия и выделения этого вещества обеспечила доказательство моей гипотезы, которая утверждает, что радиоактивность – это атомное свойство материи, и может обеспечить метод для поиска новых элементов». Она с гордостью описала каждый шаг, который привел к тому, чтобы надежно закрепить за радием место в периодической таблице Менделеева.

К сожалению, признала Мари, несмотря на все усилия, приложенные за эти годы, достичь того же результата для полония не удалось. Она относила эту трудность на счет исчезающе малого содержания полония в смоляной обманке. Радий был достаточно редким элементом, но полоний встречался еще реже – примерно в пять тысяч раз.

Редкость элемента жестко ограничивает исследователя радиоактивности, указала мадам Кюри. Большинство лабораторий, вовлеченных в эту работу, имеют в своем распоряжении всего миллиграмм радия, самое большее – грамм, и это количество оценивается в 400 000 франков (примерно вдвое больше денежной части ее Нобелевской премии). «И все же у нас есть методы измерения настолько совершенные и настолько чувствительные, что мы можем очень точно узнавать малые количества радия, которые используем… в пределах одного процента одной тысячной миллиграмма». Иными словами, «у нас здесь совершенно отдельный род химии… который мы вполне можем называть химией невесомого».

Глава тринадцатая

Герта (углерод)

Мари вернулась из Стокгольма изнуренная, выбившаяся из сил и все еще страдающая от почечной инфекции. Из-за физической и эмоциональной боли она больше не могла мириться с необходимостью ежедневно курсировать между Со и улицей Кювье. Так же как и терпеть насмешки и сплетни, которые продолжали отравлять ее некогда мирный дом. Она нашла просторную квартиру, от которой можно было пешком дойти до лаборатории, в доме 36 по набережной Бетюн, на острове Сан-Луи, и планировала перевезти туда свою семью в начале января 1912 года. Хотя ей была ненавистна мысль покинуть места, которые так прочно ассоциировались у нее с Пьером, у нее была причина полагать, что она вскоре воссоединится с ним, навсегда поселившись на кладбище в Со. Эти мрачные мысли имели основания в реальности: в свои сорок четыре Мари уже на два года пережила собственную мать.

Однако незадолго до запланированного переезда в центр Парижа, 29 декабря 1911 года, Мари, которую продолжало лихорадить, потеряла сознание, и ее в карете скорой помощи отвезли в больницу. Следующие четыре недели она провела там, а потом отправилась долечиваться домой. Впервые с тех пор, как Мари стала называться профессором Сорбонны, она не могла вести занятия. Повседневное управление лабораторией Кюри по необходимости перешло к Андре Дебьерну.

Хуже момента для того, чтобы устраивать в лабораторию нового химика, Маргарет фон Врангель, трудно было и придумать, но Мари обещала ей место. Мадемуазель фон Врангель, дочь русского дворянина, жила беззаботной светской жизнью в Эстонии, прежде чем в возрасте почти тридцати лет решила изучать науку в Германии. За шесть лет учебы в Тюбингене она окончила магистратуру по химии, затем вернулась в Эстонию, чтобы работать на экспериментальной сельскохозяйственной станции недалеко от Тарту. В Париж она приехала сразу после того, как была посвящена в науку о радиоактивности под началом Уильяма Рэмзи в Лондоне. Но вместо того, чтобы получить персональное внимание мадам Кюри, как рассчитывала Маргарет, она продолжила изучение тория под руководством мсье Дебьерна.

Позднее той же зимой Мари снова госпитализировали. На сей раз она перенесла хирургическую операцию по удалению очагов поражений в почках. После операции она ослабела еще сильнее. Она не могла предугадать, когда вновь окрепнет достаточно, чтобы возобновить преподавание, сотрудничество в области криогеники с Хейке Камерлинг-Оннесом и всю свою остальную работу. К счастью, она успела завершить очистку и взвешивание требуемого количества хлорида радия для столь необходимого стандарта еще в прошлом августе. Ее конечный продукт весил 21,99 миллиграмма – чуть больше 20, которые она обещала. Мари запечатала материал в крохотную тонкостенную стеклянную трубку длиной всего 32 мм. Теперь этот стандарт хранился в сейфе в лаборатории, где, как она надеялась, и останется. В конце концов, она сама добыла стартовый материал и выполнила всю работу. Даже если бы ей возместили расходы, она все равно хотела бы держать драгоценный стандарт поближе к себе. Об этом Мари и сказала Эрнесту Резерфорду, когда осенью встретилась с ним в Брюсселе на Совете Сольвея. Во время разговора тет-а-тет поздним вечером она поведала ему простую правду: она не только желала отслеживать активность стандартного образца с течением времени, что уже было достаточной причиной для того, чтобы не выпускать его из рук, но и ощущала к нему сентиментальную привязанность. Резерфорд же убедительно доказывал, что стандарт не может храниться в частных руках. Их коллеги, члены Международной комиссии по стандарту радия, ни за что этого не позволят, сказал он. Но официальное решение пока принято не было.

«Мадам Кюри – человек, с которым довольно трудно иметь дело, – писал Резерфорд Бертраму Болтвуду вскоре после того

Мари же казалось, что лучшего места хранения для международного стандарта, чем Париж, и быть не может. Этот город уже был домом для международных эталонов килограмма и метра. Так почему же международный стандарт радия должен нарушить эту традицию? Более того, исследователи радиоактивности получили бы доступ к так называемым «вторичным стандартам», основанным на международном стандарте и распространяемым по миру. Она была готова подготовить эти вторичные стандарты, как только вернет себе достаточно сил.

А пока Мари сносила месяцы предписанного врачами бездействия насколько возможно безропотно. Она часами наблюдала за шелковичными червями, которых Ирен и Ева растили в стеклянных банках на подоконниках. В письме к своей племяннице Ханне, которую из-за болезни «тетушки Мани» отослали обратно в Варшаву, она писала, что неустанная деятельность шелковичных червей порой заставляет ее представлять себя одним из них. Разумеется, писала Мари, она вовсе не подходит для их работы, но, как и они, всегда с полной решимостью стремится к цели. Как и у них, у нее никогда не было ни малейшей уверенности ни в том, что ее цель верна, ни в том, что она сможет ее достигнуть, сколько бы усилий ни потратила. «Я делала все это, потому что что-то обязывало меня это делать, так же как шелковичный червь вынужден ткать свой кокон, – писала она Ханне. – У бедняжки гусеницы нет иного выбора, кроме как браться за эту задачу, и если она не сумеет ее завершить, то умрет без метаморфоза, не получив вообще никакого возмещения». Эти мысли подвели ее к выводу: «Каждый из нас должен ткать свой собственный кокон, милая Ханна, не спрашивая, почему он это делает или с какой целью».

* * *

К этому времени Стефан Майер, который выступал в роли секретаря международной комиссии, создал удобный для употребления стандарт в Институте радия в Вене. Доступ Майера к богатым ресурсам урановой шахты в Санкт-Йоахимстале дал ему возможность создать внутренний лабораторный эталон, сравнимый по размеру с международным стандартом радия мадам Кюри. Поэтому организовать сравнение этих двух образцов «в реальном времени» показалось разумной идеей. «В субботу я заеду в Париж, чтобы принять участие в сравнении венского и парижского стандартов, – проинформировал Резерфорд Болтвуда 18 марта 1912 года. – Мадам Кюри, как я понимаю, недостаточно здорова, чтобы присутствовать, но ее представителем будет Дебьерн. Она желала отсрочить встречу, но Мейеру казалось, что это сильно затянет дело, и были некоторые сомнения насчет того, сколь долго придется ждать, пока она сможет участвовать в сравнении. Я почти не сомневаюсь, однако, что эти два стандарта будут хорошо согласоваться друг с другом. Но если нет, это создаст дьявольскую путаницу».

Мари знала Стефана Мейера с первых дней работы с радиоактивностью, когда они с Пьером отсылали ему на изучение образцы своих новых элементов. За минувшие с тех пор годы он помог ей дополнительно приобрести несколько тонн смоляной обманки из Санкт-Йоахимсталя, в том числе и материал для недавних попыток спектроскопии полония. Когда они виделись в последний раз, на встрече комиссии по стандартам в 1910 году, она обратила внимание на то, что на подушечках его пальцев, как и у нее, виднелись шрамы от долгого и тесного общения с радием. Для Мейера нанесенный ущерб имел более существенные последствия: он сожалел о том, что больше не может играть на виолончели.

Резерфорд и Мейер заехали на квартиру к мадам Кюри в назначенный для сравнения день на поздний неофициальный завтрак с ее семьей и несколькими другими членами международной комиссии. Присутствовали Фредерик Содди, ныне глава группы исследователей радиоактивности в Глазго, Отто Ган из Берлина и Эгон фон Швайдлер, коллега Мейера из Вены. После трапезы и недолгого совещания Дебьерн повел мужчин в лабораторию Габриэля Липпмана в Сорбонне, где два стандарта были подвергнуты сравнению по эмиссии гамма-лучей. Соответствие между ними было обнаружено, по словам Резерфорда, «настолько близкое, насколько позволяли измерения в пределах ограниченного времени, во всяком случае, до 1 балла из 300, а возможно, и ближе».

В апреле, стремясь к целительному воздействию свежего воздуха и анонимности, Мари сняла на имя своей сестры «мадам Длуской» маленький домик в деревне. Ее дочери приезжали туда поездом на выходные или когда позволяли школьные каникулы. В мае до нее дошли известия о том, что Барбара Айртон, дочь ее подруги, физика Герты Айртон, была арестована и посажена в лондонскую тюрьму Холлоуэй за воинствующий активизм в движении суфражисток. К этому времени Барбару уже освободили, но три лидера ее организации, Женского общественного и политического союза, еще оставались под стражей. Герта, которая сама была ветераном протестных маршей, просила Мари поставить подпись под международной петицией в поддержку их освобождения. «Я член ассоциации, чьи лидеры ныне в тюрьме, – писала Герта в своем письме, – и я знаю этих лидеров лично и смотрю на них как на личности величайшего благородства мыслей и величия цели. Могу я надеяться, что вы, чье имя на устах у всех нас и вызывает уважение у всего цивилизованного мира, поможете свершить этот акт справедливости для тех, кто посвящает свою жизнь обеспечению женщин в Англии избирательным правом?»

Мари не участвовала ни в какой политике с тех пор, как покинула Польшу, и в настоящее время скрывала свою личность от охотников за скандалами и других нарушителей неприкосновенности частной жизни. Тем не менее она подписала письмо Герты своим именем со словами: «Я совершенно уверена в вашем суждении и убеждена, что ваши симпатии более чем обоснованны». Тронутая борьбой суфражисток, она сказала, что желает им успеха. Петиция добилась своей ближайшей цели, хотя право голоса все еще оставалось недостижимым для ее авторов.

Броня, Юзеф и Хелена поочередно приезжали в Париж, чтобы поддержать Мари в этот тяжелый период. Май привел к ее порогу новых гостей из Варшавы: делегация польских ученых пыталась сманить ее обратно на родину. Они предложили ей директорский пост в новом Институте радия, который готовы были построить для нее в родном городе. «Соблаговолите, достопочтеннейшая мадам, – обращалось к ней официальное письмо, – перенести вашу чудесную научную деятельность в нашу страну и нашу столицу».

Они опоздали как минимум на два года. Мари уже не могла выпустить из рук Институт радия, который строился здесь, в родном городе ее дочерей. Да и не хотела. Но не могла она и отвергнуть эту просьбу соотечественников, особенно потому что она касалась радия. Поэтому она взяла на себя еще одну новую обязанность, обещая руководить институтом удаленно. А для руководства на месте делегировало двух помощников из лаборатории Кюри, у которых были польские корни и достаточно знаний для

В июне, все еще нездоровая и болезненно исхудавшая, Мари поехала на лечебные воды в Тонон-ле-Бен, что во Французских Альпах неподалеку от Женевского озера, в сопровождении подруги, Алисы Шаванн. На водах она отзывалась на имя «мадам Склодовска». «Я в неторопливом темпе лечусь водами, – писала она Эллен Гледич, которая недавно защитила диплом и вернулась в Норвегию. – Здоровье мое поправляется очень медленно». Эллен отсылала ее ответы, как и было ей велено, в лабораторию Кюри, вверяя их заботам Андре Дебьерна, который перенаправлял почту мадам и хранил тайну ее местонахождения. «К сожалению, – писала Мари Эллен в одном из последующих писем, – я испытываю постоянную боль и не могу писать вам подробно».

Теперь Герта Айртон, которая больше года упрашивала Мари провести месяц-другой у нее в Англии, наконец, добилась своего. Герта могла похвастать безупречным опытом медсестры: она ухаживала за своей матерью, сестрой и мужем во время их продолжительных болезней и регулярно выхаживала суфражисток, которые выходили из тюрьмы полумертвыми от истощения после своих голодовок. Она, которая была на двенадцать лет старше Мари, решительно собиралась восстановить здоровье своей младшей подруги к концу лета.

Герта решила не селить Мари в своем лондонском доме на Норфолк-сквер, поскольку тот был под постоянным надзором полиции из-за воинственных суфражисток, которые получали в нем приют. Вместо этого Герта встретила «мадам Склодовску» в Дувре в конце июля и сопроводила ее в старый гэмпширский мельничный дом, который был у нее в Хайклифф-он-Си. Эта деревня стояла прямо на берегу Ла-Манша, и прилегавший к дому сад отделял от берега только небольшой лесок. Герта свободно говорила по-французски благодаря близкому общению с кузинами из Парижа, и, когда Ирен и Ева прибыли туда, она нашла для девочек местную гувернантку, которая обучала их английскому. Ирен, которая в свои уже почти пятнадцать хорошо продвинулась в изучении языка, отваживалась читать в оригинале «Давида Копперфильда» Диккенса и «Поэму о старом мореходе» Кольриджа. Она также читала вместе с матерью французскую поэзию, переписывая особо понравившиеся стихи для последующего подробного обсуждения. Морская вода в Хайклифф-он-Си была слишком холодна для купаний, но не намного холоднее, чем море в Бретани.

Эта двухмесячная идиллия подарила Герте и Мари вдоволь такой роскоши, как свободное время, чтобы наговориться о работе. Герта содержала в своем доме физическую лабораторию, привлекая к исследованиям и демонстрациям только одного помощника, некоего мистера Гринслейда. Из нескольких запатентованных ею изобретений более всего она прославилась способом ликвидации шумного шипения и мигания ламп с углеродной спиралью, которые освещали лондонские улицы. Герта успешно пробилась в Институт инженеров-электриков, где так и оставалась единственной женщиной среди более чем трех тысяч мужчин. Королевское общество, напротив, отказывалось сделать ее своим членом на том основании, что она была женщиной. Но даже несмотря на это, в 1906 году общество наградило ее медалью Хьюза и позволило ей представлять собственные научные работы на заседаниях – это были два весьма достойных первых достижения для женщины.

В то время как Мари, когда переехала во Францию, всего лишь чуточку изменила данное ей имя так, чтобы оно звучало более по-французски, Герта взяла свое из заглавия стихотворения «Герта» Элджернона Чарльза Суинберна. Она считала, что имя Герта подходит ей больше, чем Фиби, данное родителями, или Сара – второе имя, которым родственники называли ее с детства. Муж нежно называл ее прозвищем П. Г. – то есть Прекрасный Гений.

Прозвища, даваемые Мари в статейках, которые множились после разоблачения романа с Ланжевеном, были куда злее: ее обзывали иностранкой, разлучницей и даже жидовкой. На самом деле она была католичкой, как по рождению, так и по воспитанию, но утратила веру после смерти матери. Герта, которая никогда не скрывала правды о своем еврейском происхождении, также рано перестала соблюдать религиозные обряды. Обе женщины преодолевали трудности и шли на жертвы, чтобы получить университетское образование, и продолжали, каждая на свой лад, помогать развиваться другим женщинам. Если миссис Айртон и испытывала какие-либо угрызения совести в связи со своим бунтарским участием в борьбе за гражданские права, то лишь потому, что сомневалась в результате их усилий. «Я часто и с печалью думаю, – писала она одной из своих близких подруг, – что, наверное, я могла бы быть более полезной нашему Делу, если бы посвятила себя собственной особенной работе, как сделала мадам Кюри».

Герта Айртон в своей домашней лаборатории

Они приятно провели время вдвоем, но это не принесло Мари избавления от боли. Она вернулась в Париж, по-прежнему не способная руководить лабораторией. Маргарет фон Врангель, расстроенная невозможностью общения с мадам Кюри, вернулась в Эстонию и нашла работу на другой экспериментальной сельскохозяйственной станции, на сей раз рядом с Таллином.

Ирен Гетц тоже покинула лабораторию Кюри, отчасти из-за проблем мадам со здоровьем, отчасти из-за своих собственных. «Болезнь, которая не давала мне завершить работу в вашей лаборатории, также помешала мне и поблагодарить вас лично, – писала она из Будапешта в конце сентября. – Теперь, чувствуя себя лучше, я спешу выразить признательность за все, что вы сделали для меня, допустив меня в вашу лабораторию, что позволило мне завершить мои исследования и узнать такие вещи, каких я не могла бы узнать больше нигде». Восемнадцать месяцев, которые она провела там, принесли ей существенную пользу. Она даже опубликовала вLe Radiumв соавторстве с Яном Казимежем Данышем статью о бета-радиации. И все же Ирен печалило то, что «прискорбные обстоятельства прошлой зимы» лишили ее уникальных советов мадам Кюри.

В частых уходах женщин, учениц и сотрудниц, из лаборатории Кюри была и светлая сторона: она выражалась в росте числа подготовленных женщин-ученых в других странах. Первая ученица и помощница Мари, Эжени Фейтис, теперь жила в Цюрихе, взяв в Севре академический отпуск; она поехала туда, чтобы продолжать исследования магнетизма с Пьером Вайсом в Швейцарском федеральном институте технологии. Эллен Гледич преподавала в Норвегии, ведя первый в истории этой страны университетский курс по радиоактивности. Она также написала очередную статью для популярного журнала, на сей раз это был очерк о мадам Кюри. Сибил Лесли в Манчестере достаточно впечатлила Резерфорда, чтобы заслужить упоминание в одном из его писем к Болтвуду: «Мисс Лесли точно сравнивает константы диффузии эманаций тория и актиния». Эву Рамстедт приняли на работу в Нобелевский институт физики и химии, где она работала под руководством Сванте Аррениуса. У Гарриет Брукс к этому времени было двое детей, двухлетняя Барбара-Энн и Чарльз Роджер Питчер, родившийся в январе.

К осени 1912 года все молодые женщины, которых Мари когда-то приняла в лабораторию Кюри, разлетелись кто куда.

Глава четырнадцатая

Сюзанна (платина и иридий)

Сюзанна Вейль, уроженка

Впервые за все время с момента образования лаборатории Кюри в ней не работала ни одна женщина, даже сама Мари. Ее медленное выздоровление затянулось на всю осень и часть зимы.

Когда же утром 21 февраля 1913 года она пустилась в первую поездку по официальной надобности, они с Андре Дебьерном пересекли весь город, чтобы доставить ее драгоценный стандарт радия в Международное бюро мер и весов (Bureau International des Poids et Mesures (BIPM)). Это бюро, где обитали эталонные метр и килограмм, располагалось по соседству с той школой в Севре, где Мари вела свои первые уроки физики. Величественные каштаны в парке Сен-Клу как будто радостно приветствовал ее в знакомых местах. Выбор Бюро в качестве хранилища для эталона умилостивил иностранных членов комиссии по стандарту радия, которых возмущала мысль о том, что международный стандарт будет храниться в лаборатории мадам Кюри. Для нихBIPMявлял собой нейтральную территорию с мировой известностью. Но хотя это бюро пользовалось всемирным авторитетом, Мари уточнила договоренность по радию, воспользовавшись личными связями с заместителем его директора, Шарлем-Эдуаром Гийомом, старым и доверенным другом Пьера.

Гийом постановил, что стандарт радия должен хранитьсянеофициально, поскольку в бюро не было собственной экспертизы по радиоактивности. Сам Гийом специализировался на металлических сплавах, к числу которых относилась, например, комбинация платины и иридия, из которых состояли международные прототипы метра и килограмма. Эти два бесценных предмета наряду с шестью точными копиями каждого из них расположились в подземном сейфе с запиравшейся на три замка и бронированной с обеих сторон дверью. Стандарт радия предстояло хранить в отдельном сейфе, расположенном на один этаж выше платиново-иридиевых прототипов, среди остальных их дубликатов. Разумеется,BIPMне могло нести ответственности в том случае, если бы какое-то несчастье, например пожар или кража, постигло стандарт радия. Поэтому чем меньше об этом станут говорить, тем лучше. Как было оговорено заранее, никакая публичность, никакая церемония не сопровождала тот момент, когда стандарт радия, запечатанный в свою маленькую стеклянную трубочку и упакованный в защитный металлический короб, покинул руки Мари, чтобы занять назначенное ему новое место на полке внутри специального сейфа, ключ от которого был только у Гийома.

Компенсацию расходов на изготовление стандарта Мари выплатили точно так же неофициально, через личные контакты. Когда на конгрессе 1910 года в Бельгии впервые встал вопрос о его стоимости, Эрнест Резерфорд подумывал обратиться за финансированием к заинтересованным лицам в правительстве. Однако этот путь привел бы к вмешательству правительственных бюрократов в дела комиссии, и поэтому Резерфорд призвал ее членов искать другие источники финансовой поддержки. В 1912 году богатый тесть Фредерика Содди, промышленный химик Джордж Бейлби из Глазго, согласился возместить мадам Кюри средства, вложенные в ее стандарт. В ответ она публично поблагодарила «доктора и мадам Бейлби» в статье дляJournal de physique.

Ответственность за изготовление вторичных стандартов взял на себя венский Институт радия, который мог пользоваться богатым источником смоляной обманки – шахтой Санкт-Йоахимсталя. Вторичные стандарты должны были содержать меньшие количества радия, чем международный стандарт, и таким образом были бы дешевле в производстве, но отличались бы сравнимой чистотой. Прошедшие контроль качества вторичные стандарты предстояло распределить для использования на местах – в Германии, Соединенном Королевстве, Соединенных Штатах и вообще в любом месте, где будут проводиться исследования радиоактивности.

Доставив, как положено, в феврале стандарт радия вBIPM, Мари вернулась, чтобы забрать его, всего через пару месяцев, в мае. Прибыл первый вторичный стандарт из Вены, который был предназначен для Национальной физической лаборатории в Англии. Она провела все необходимые испытания в своей лаборатории, которую в последнее время начала называть Парижской лабораторией радиоактивности. В число сравнительных испытаний входили замеры радиоактивной эмиссии вторичного образца на протяжении ряда недель путем измерения его гамма-радиации с помощью электроскопа. Затем она подписала сертификат подлинности и отвезла международный стандарт обратно в Севр, где ему предстояло оставаться до тех пор, пока он снова ей не понадобится.

Лаборатория Кюри де-факто выступала в роли службы мер и весов чуть ли не с момента открытия радия. Пьер и Мари лично установили стандарты для французского промышленного производства, когда выдали Арме де Лилю и его «Солям радия» свою личную печать одобрения. В последние годы к Мари также обращались за сертификацией продукции двух дополнительных французских фабрик по производству радия, а также радиоактивной продукции, применявшейся в разных больницах и врачебных кабинетах. Предоставление этой услуги казалось ей настолько необходимой деятельностью, что она вписала ее в свои планы для нового Института радия, строительство которого теперь шло полным ходом. А пока она проводила работу по замерам настолько профессионально и эффективно, насколько было возможно. Каждый раз, когда в лабораторию Кюри поступал новый запрос, она отвечала согласием и никогда не ставила интересы одной личности или института выше прочих. Плата, которую Мари назначала за то время, которое она или Андре Дебьерн тратили на эти усилия, покрывала часть их других расходов. Она ни при каких обстоятельствах не позволяла никому, чья продукция заслужила сертификат качества лаборатории Кюри, похваляться этим фактом в коммерческой рекламе.

Несмотря на ее скрупулезный подход к этим вопросам, она впала в немилость у ректора Сорбонны Луи Лиара, который обвинил ее в торгашестве и действиях без подобающего разрешения факультета естественных наук. Мари на это возразила, что за сертификацией к ней обращаются в силу ее личного опыта, а не связи с университетом. И более того, она занимается этой работой ради общего блага, принимая плату лишь за потраченное время. Что же касается выдачи подписанных сертификатов, которая особенно разъярила Лиара, она утверждала, что не может гарантировать конкретные подробности своего анализа простым рукопожатием. Официальное расследование, проведенное Жоржем Урбеном, исключило какие-либо провинности с ее стороны.

Она постепенно возрождала свою научную деятельность, начав с исследований крайне низких температур, которые проводила с Хейке Камерлингом-Оннесом. Хотя их сотрудничество в Лейдене завершилось в июле 1911 года, они все это время придерживали публикацию результатов, надеясь расширить свои эксперименты. «Но, – объясняли они в своем совместном отчете, датированном 1913 годом, – поскольку до сих пор продолжать работу было невозможно в силу длительного недомогания одного из нас, мы сочли, что не стоит больше тянуть с публикацией наших результатов». Насколько они могли судить, экстремальный холод не оказывал никакого воздействия на характерное поведение радия.

На протеже мадам Кюри, Эллен Гледич, стремившуюся

К самым тяжким для этой семьи временам все выжившие братья и сестры Эллен уже достигли зрелости, за исключением самого младшего, одиннадцатилетнего Кристиана. Эллен, которой было в то время тридцать два года, сразу же взяла на себя заботу о брате. Ее сестра Бригит, вторая по старшинству, может быть, и хотела бы помогать ей, но вышла замуж за миссионера и вместе с ним уехала в Китай. Эллен нашла новую квартиру в столице, достаточно большую, чтобы поселиться в ней вместе с Кристианом и их двадцатилетним братом Адлером. На свою невеликую зарплату учительницы она, по сути, тянула бремя семейной жизни и материнства – только без мужа. «К счастью, – сочувственно утешала ее Мари, – я знаю, что вы сильны и отважны и способны преодолеть свои страдания, думая о тех, кто нуждается в вас».

Мари тем летом испытывала собственную силу и храбрость, взяв Ирен и Еву в пешее путешествие по альпийским долинам Энгадина в юго-восточной Швейцарии. Там они ежедневно совершали долгие экскурсии вместе с Альбертом Эйнштейном и его сыном Гансом. Мари не виделась с Эйнштейном со времен знакомства на Совете Сольвея в Брюсселе, где у них было время подружиться – как раз перед тем, как она стала жертвой прессы. «Я в таком бешенстве на низость, с которой публика в настоящее время смеет лезть в вашу жизнь, – писал он ей из Праги в ноября 1911 года, – что просто обязан выразить это чувство». Отмахнувшись от гнусных репортажей как от попытки «сброда удовлетворить жажду сенсаций», писал он, «я должен сказать вам, насколько восхищаюсь вашим умом, вашей энергией и вашей честностью и считаю себя счастливцем, потому что мне повезло лично познакомиться с вами в Брюсселе». Он «определенно счастлив», добавлял Эйнштейн, «что среди нас есть такие личности как вы и Ланжевен, настоящие люди, знакомство с которыми любой почтет за честь».

В походе в Швейцарии: мисс Мэнли (гувернантка) впереди с Евой Кюри и Гансом Эйнштейном; во втором ряду – Альберт Эйнштейн, Мари Кюри и Ирен Кюри

Во время своих прогулок по горам они вдвоем то и дело отставали от младшего поколения, обсуждая темы, представлявшие обоюдный интерес, на смеси немецкого и французского. Ева впоследствии вспоминала, как едва не рыдала от смеха, улавливая обрывки взрослых разговоров. Она клялась, что они с Ирен слышали, как Эйнштейн сказал их матери: «Понимаете ли, мне нужно совершенно точно знать, что происходит с пассажирами лифта, когда он падает в пустоту».

Хотя недавнее прошлое было для Мари тяжелым периодом, она следила за исследовательской деятельностью всех своих коллег. Эйнштейн развивал теорию относительности. Эксперименты Резерфорда с альфа-частицами раскрыли структуру атома. К его и других удивлению, положительно заряженные частицы теснились в центре, в окружении удаленных на некоторое расстояние отрицательно заряженных электронов. Резерфорд назвал эту центральную массу «ядром» – термином, заимствованным из биологии клетки.

Внешние электроны атома занимались обычными химическими делами, а именно – соединялись с другими атомами. Радиоактивность же происходила внутри ядра, где в любой момент внезапный мощный выброс ядерной частицы превращал атом одного элемента в атом другого.

Эти бесконечно малые по масштабу события оказывали огромное влияние. Согласно последним расчетам, тепло, выделяемое при радиоактивном распаде, согревало изнутри всю Землю. Геологи прежде считали, что Земля неуклонно остывает с момента ее формирования, и опасались ее ледяной кончины через пару тысячелетий. Но радиоактивность продлевала продолжительность жизни планеты далеко в будущее – и по той же причине отодвигала ее рождение далеко в прошлое. Скалы, датированные по новому методу измерения пропорции урана к свинцу, оказались на удивление древними. Оцениваемый возраст Земли скачком увеличился от пары десятков миллионов лет до нескольких миллиардов.

К 1913 году сообщество «радиоактивистов» распознавало три отчетливо выделяющихся ряда, или «семейства», радиоэлементов, каждый со своей собственной родословной. Радий принадлежал к наследственной линии урана, или «уранового семейства», отличного от «ториевого семейства» и «актиниевого семейства». Общее число всех продуктов распада во всех трех линиях родства составляло до тридцати четырех радиоэлементов, и все они вместе претендовали едва ли на треть числа свободных мест в периодической таблице между ураном, с которого радиоактивность начиналась, и свинцом, на котором радиоактивный распад заканчивался. Сверхизобилие промежуточных веществ грозило перевернуть вверх тормашками всю таблицу. В попытке восстановить порядок Фредерик Содди и другие указывали, что несколько радиоэлементов напоминают друг друга слишком сильно, чтобы считать их разными элементами. Они скорее были как вариации на общую тему. Хоть и разнились по радиоактивности, различаясь по эмиссиям и периодам полураспада, в химических реакциях они вели себя одинаково. Смешав их вместе, потом было невозможно отделить одно от другого никакими известными методами. Даже их спектры выглядели идентично. Поскольку с точки зрения химии все они есть одно и то же, утверждал Содди, они могут делить между собой одно положение в периодической таблице. Он как раз выступал с речью об этих «химически нераздельных радиоэлементах» однажды вечером в доме своих тестя и тещи, семейства Бейлби, когда еще одна гостья, присутствовавшая за ужином, врач и романистка из Глазго, Маргарет Тодд, предложила название для описания таких химических близнецов. «Изотопы» – от греческого слова, обозначающего «то же место».

Изотопы решили насущную проблему положения в периодической таблице. Они также намекнули на более глубокую истину, лежавшую в основе организации таблицы. Менделеев полагался на атомный вес как руководящий принцип, соответственно ему располагая элементы в восходящем порядке. Но тот факт, что у каждого изотопа был слегка иной атомный вес, указывал, что не вес, а что-то другое – что-то еще более фундаментальное – должно служить ключевой определяющей чертой элемента. Но что это может быть за черта, никто сказать не мог.

Чтобы объяснить неодинаковость массы ядер изотопов, ученые вообразили некую форму нейтрального балласта, находящуюся в ядре. Немного большее или меньшее количество этого пока неизвестного вещества определяло бы разницу, скажем, между торием с атомным весом 232 и его изотопом радиоторием с атомным весом 228.

В новом свете открытия изотопов Мари смогла понять, почему полученные ею в 1903 и 1907 годах значения атомного веса радия не полностью совпадали. Крохотное несоответствие указывало не на недостаток технического мастерства с ее стороны, не на изъян в умениях, а просто на то, что в каждом случае присутствовал разный набор изотопов. Поскольку

Мари не играла активной роли в недавних открытиях, касавшихся структуры атома и природы изотопов. Однако в каком-то смысле она создала возможность для всего происходящего. Она была той, кто изучал урановые лучи Беккереля, обнаружил их в новых местах, дал им новое имя и признал радиоактивность атомным свойством определенных элементов. Заподозрив присутствие полония и радия в смоляной обманке, она извлекла их из каменной пыли силой своей воли. Все, что она делала, чтобы обеспечить радию место в периодической таблице, укрепило ее собственную позицию как знаменосца этого открытия.

Глава пятнадцатая

Морис (ионий)

Отчасти из уважения к мадам Кюри, отчасти ради демонстрации дружбы, а отчасти для того, чтобы «сгладить ситуацию» на тот случай, если ее чувства были задеты в процессе дискуссий о стандарте радия, Эрнест Резерфорд уговорил Манчестерский университет присвоить ей почетную степень. Он намеревался объявить об этом на официальном открытии нового корпуса своей лаборатории в феврале 1912 года, но Мари была слишком больна, чтобы куда-то ехать, и диплом просто прислали ей домой по почте. Предложение еще одной почетной докторской степени, на сей раз от Бирмингемского университета, совпавшее по времени со встречей Британской ассоциации за развитие науки, в конце лета 1913 года привело Мари в Англию. Из лондонского дома своей подруги Герты Айртон она послала поздравление с днем рождения вместе с «крепчайшими поцелуями и глубочайшей любовью» старшей дочери, «ma chère grande Irène»[23], которой 12 сентября исполнилось 16 лет. «Я обнимаю тебя всем своим сердцем, дитя мое, – писала она, – и прилагаю процедуру построения эллипса, с которой ты, возможно, прежде не встречалась».

Ирен и Ева проводили каникулы со своим дядей Жаком и его семьей в Лангони. Утром в свой день рождения Ирен привела в порядок велосипед кузена Мориса, а затем отправилась вместе с ним и Евой на 45-километровую прогулку. Восьмилетняя Ева, которая остро ощущала себя младшей сестренкой-липучкой, описала эту длившуюся весь день экскурсию и пикник в письме матери, добавив вместо подписи:Microscopique bébé(микроскопическая кроха).

Сидящая между сэром Оливером Лоджем (слева) и Гилбертом Барлингом мадам Кюри принимает почетное звание в Бирмингеме вместе с Робертом У. Вудом (стоит слева), Г. А. Лоренцем и Сванте Аррениусом.

Церемония посвящения в Бирмингеме показалась Мари странным ритуалом. «Они одели меня в красивую красную мантию с зеленой каймой, – рассказывала она Ирен, – так же как моих товарищей по несчастью – то есть других ученых, получавших докторскую степень». По ее словам, она воспользовалась торжественным случаем, «чтобы уважить законы и обычаи этого университета», и со всеми говорила по-английски, включая Резерфорда и Содди, «с которыми ты встречалась в нашем доме».

Пока Резерфорд развлекал мадам Кюри, до него дошли вести о ее протеже Эллен Гледич. «У меня есть новость, которая вас заинтересует, – писал ему Бертрам Болтвуд из Гааги, где завершал свой летний европейский вояж. – М-ль Гледич написала, что стала членом Американо-Скандинавского фонда (никогда раньше о нем не слышал!) и желает приехать и работать со мной в Нью-Хейвене!! Что вы об этом думаете? Я написал ей и пытался отпугнуть, но, поскольку ее письмо в силу обстоятельств добралось до меня с запозданием, боюсь, что она будет в Нью-Йорке раньше, чем я сам туда доберусь. Скажите миссис Резерфорд, что серебряное блюдо для фруктов будет просто прекрасным свадебным подарком!!!»

В ответе же самой Эллен Болтвуд не позволил себе никаких матримониальных шуточек.:

«Что касается выполнения вами научной работы по радиоактивности в моей лаборатории в Нью-Хейвене, да будет мне позволено сказать, что я был бы весьма рад, если бы вы это делали – при условии, что помещения, которые я могу предложить, достаточны для того, чтобы у вас возникло ощущение, что затея стоит вашего времени… У меня далеко не такой обширный запас радиоактивных препаратов, какой вы, должно быть, привыкли иметь под рукой во время своего пребывания в лаборатории мадам Кюри в Париже».

Эллен, которую это ничуть не смутило, отправилась в Америку. За лето она подготовила двух младших братьев к тому, чтобы они могли управиться с их маленьким хозяйством без нее, потому что, как она дала им понять, ей был отчаянно нужен еще один период работы в уважаемой заграничной лаборатории радиоактивности. У нее на родине, в Королевском университете Фредерика, не было ни преподавателей с похожим опытом, ни достаточного оборудования для ее экспериментов. Однако даже при поддержке Американо-Скандинавского фонда ей нужно было взять на себя инициативу и обеспечить себе место в Соединенных Штатах под началом какого-нибудь известного «радиоактивиста». «Нога ни одной женщины, – написал Теодор Лиман из Гарварда в ответ на один из запросов Эллен, – еще не переступала порога физической лаборатории Гарварда». Тех же традиций, она была уверена, придерживались и в Йеле, но хотя бы Болтвуд не захлопнул дверь перед ее носом.

Представитель Американо-Скандинавского фонда приветствовал свою первую коллегу-женщину в порту Нью-Йорка. РепортерNew York Pressосвещал ее приезд с предсказуемым изумлением: «Эта красивая маленькая женщина с большими карими глазами и мягкими улыбчивыми губами – одна из самых примечательных научных исследовательниц? Быть не может! Где ее очки, строгость, независимый вид? Какое отношение могут иметь такие слова как „радиоактивность“ и „гамма-лучи“ к столь сладким губам?»

* * *

Когда Мари и ее дочери осенью воссоединились в Париже, они выделили комнату для кузена Мориса Кюри в своей квартире на набережной Бетюн. Теперь уже двадцатичетырехлетний аспирант химического факультета Сорбонны, Морис был идеален в роли старшего брата для Ирен и Евы. Мари также нашла для него место в своей лаборатории в должности специального помощника и готовила его к тому, чтобы он взял на себя часть работы по сертификации.

Помимо возвращения к собственным обязанностям в лаборатории, Мари возобновила регулярные инспекции нового Института радия, который потихоньку рос на улице Де-Нуррис. Напряженная деятельность стоила ей обострения почечного заболевания, но она достаточно быстро оправилась, чтобы присутствовать на втором Совете Сольвея, состоявшемся в Брюсселе в октябре. В то время как участники первой подобной встречи в 1911 году занимались радиационной и квантовой теориями, повестка 1913 года была сосредоточена на структуре материи. Теория радиоактивности и квантовая теория открыли атом для подробного изучения. Нынешнее избранное общество включало почти всех изначальных сольвеевских участников наряду с новыми, в том числе Дж. Дж. Томсона из Кавендишской лаборатории и немецкого физика Макса фон Лауэ, который

После Брюсселя она поехала в Варшаву на открытие нового Института радия, который возглавил Ян Казимеж Даныш, ее бывший помощник. Даныш, по его собственному признанию, сделанному накануне отъезда, с неохотой покидал Париж и в особенности ее лабораторию, где провел четыре счастливых года. Он утешал себя лишь тем, что здесь, в Варшаве, он все равно будет работать на нее.

Возвращение в родной город позволило Мари погулять по берегам Вислы и побывать на кладбище, где были похоронены ее родители и сестра Зофья. Тяжелая атмосфера несвободы по-прежнему окутывала Варшаву. «Эта бедная страна, – размышляла Мари в письме домой, – приносимая в жертву абсурдным и варварским правлением, действительно многое делает, чтобы защитить свою нравственную и интеллектуальную жизнь». На банкете в ее честь она обнялась с состарившейся, но все еще бодрой Ядвигой Сикорской, директрисой школы для девушек, в которой учились Маня и Хелена. В Музее промышленности и сельского хозяйства, где Мари приобрела страсть к экспериментированию, она впервые выступила с лекцией о радиоактивности, которую читала на польском языке.

Ее собственный давным-давно обещанный парижский Институт радия сырой и дождливой зимой 1913–1914 годов все еще выглядел как грязная стройплощадка. В своей лаборатории во флигеле, опираясь на помощь племянника и Андре Дебьерна, она продолжала заниматься нуждами исследователей, врачей, геологов, старателей – всех и каждого, кому требовались надежные оценки радиоактивности месторождений полезных ископаемых, термальных вод и медицинских материалов.

Однажды мсье Пти, который был помощником лаборанта в промышленной школе, пришел к Мари с вестью о том, что старый сарай за зданием на улице Ломон вот-вот снесут, чтобы освободить место для нового крыла. Она тут же поехала с ним, чтобы в последний раз взглянуть на давно покинутое место, с которым было связано столько воспоминаний. После десятилетнего отсутствия она обнаружила, что грифельная доска Пьера так и стоит в том месте, где она ее запомнила, и на ней до сих пор виднеется пара блеклых линий, проведенных его рукой, которые никто так и не удосужился стереть.

* * *

Тем временем в Йеле Бертрам Болтвуд дал Эллен Гледич задание определить период полураспада радия. Он предварительно оценил его как две тысячи лет, но Резерфорд, используя другой метод, заявил существенно более короткий период – тысячу шестьсот лет. Не могла бы мисс Гледич разобраться с эти несоответствием в целых четыре столетия?

Болтвуд одним из первых уверовал в «новую алхимию» радиоактивной трансмутации. То, что в природе уран встречался вместе с радием, решительно указывало, что один из этих элементов распадается, превращаясь в другой, и он проверил эту идею, замеряя соотношения радия к урану в образцах руд из разных частей света. Он обнаружил, что это соотношение удивительно постоянно – примерно три десятых микрограмма радия на грамм урана. Ища дальнейшие доказательства их кровного родства, он наблюдал за кусочком чистого урана в своей лаборатории, надеясь стать свидетелем рождения радия, но прошли тринадцать месяцев 1904 и 1905 годов, а признаков подобного события так и не появилось.

Неудача Болтвуда с попыткой «вырастить» радий из урана заставила его заподозрить в этой родовой линии отсутствующее звено. Какой-то другой радиоэлемент должен был возникать в результате распада урана и, в свою очередь, приводить к созданию радия. В 1907 году он открыл «прямого родителя радия» и назвал его ионием – в часть мощной способности этого элемента ионизировать (то есть возбуждать) воздух вокруг себя, так что тот начинал проводить электрический заряд – фирменный знак радиоактивности.

Ионий порождал радий, который затем трансформировался в эманацию. Болтвуд получил свое значение периода полураспада радия, измеряя скорость, с которой накапливался этот радиоактивный газ. Резерфорд же, напротив, считал альфа-частицы, которые испускал образец радия за одну секунду, наблюдая, как они вспыхивают зеленью на экране, покрытом сульфидом цинка, а затем экстраполировал результат.

Эллен сочла подход Болтвуда более совершенным методом и решила, что сможет улучшить его точность. Так же, как делала в лаборатории Кюри, изучая соотношение радия и урана, она повторила эксперименты Болтвуда, но с бо2льшим количеством материала, чем он, и при более жестких ограничениях. Она истолкла 110 граммов урана в мелкий порошок, затем растворила его в теплой азотной кислоте. Примерно через две дюжины этапов у нее остался осадок из чистого иония, который она растворила в разбавленной соляной кислоте и запечатала в стеклянную колбу. Через восемь дней она выпарила эманацию и измерила ее объем. Количество эманации в колбе указывало на количество радия, теперь присутствовавшего в растворе. По истечении шести недель от начала эксперимента она снова вскипятила раствор и заново провела замеры. Теперь у нее было примерное представление о скорости, с которой распадался радий. Она повторяла опыт еще несколько раз с разными интервалами, чтобы свести результаты в таблицу и интерпретировать их. А тем временем начала параллельную процедуру с куском радиоактивного минерала клевеита из Норвегии. Эллен уже чувствовала, что болтвудовская оценка полураспада в две тысячи лет слишком велика.

Привыкая к новой для себя обстановке, Эллен сравнивала этот второй в своей жизни заграничный исследовательский опыт с первым. Она не только оказалась единственной женщиной в лаборатории Слоуна, но и вообще редко видела других женщин в кампусе Йеля. Кроме того, Болтвуд, будучи холостяком, никогда не приглашал ее по воскресеньям к себе домой, как делала в Париже мадам Кюри.

Эллен пыталась наладить социальные связи, выбираясь в расположенные неподалеку женские колледжи, например Вассар в Нью-Йорке и Смит в Массачусетсе. Студентки с удовольствием слушали лекции по радиоактивности, которые читала их гостья. Она не только хорошо владела английским и своим предметом, но и знала, как формулировать свои замечания и играть голосом, чтобы внимание аудитории не рассеивалось. Одно приглашение влекло за собой другое. В феврале председатель Американского химического общества, Теодор У. Ричардс, попросил ее посетить Гарвард. К этому времени коллега Ричардса по гарвардскому отделению физики, Теодор Лиман, смягчил свое отношение к Эллен Гледич и выразил готовность все же позволить ей стать первой женщиной, чья нога переступит порог его лаборатории. Но теперь она прочно обосновалась у Болтвуда в Йеле.

Эксперименты шли хорошо, лишь изредка давая осечки. Эллен подготовила третий раствор иония, на сей раз из норвежского бреггерита. Она повторно проверила свой изначальный северокаролинский раствор на отметке одиннадцати недель, затем четырнадцати, а клевеит отслеживала по другому расписанию.

В апреле Эллен отправилась поездом в Вашингтон, чтобы послушать Эрнеста Резерфорда, открывшего престижную серию лекций в Национальной академии наук. Незадолго до этого по случаю наступления нового, 1914 года он был посвящен в рыцарское звание. К сожалению, заметила Эллен, сэр Эрнест терял ряд заинтересованных слушателей в

В конечном счете, применяя метод Болтвуда, Эллен пришла к заявленному Резерфордом для полураспада радия значению в 1 600 лет [24]. В июне колледж Смита наградил ее почетной докторской степенью за «выдающиеся интеллектуальные достижения… в этой новой и важной науке».

В июне, на пути домой, Эллен сделала остановку в Англии, чтобы провести пару дней в Манчестере с выпускницей лаборатории Кюри Ядвигой Шмидт. Как раз вместе они и узнали шокирующую новость о том, что в Сараево студенты-революционеры убили эрцгерцога Франца-Фердинанда Австрийского и его жену, герцогиню Софию фон Гогенберг.

Потрясение от этого события 28 июня 1914 года ударной волной прокатилось по континенту. Хотя тревога, вызванная угрозой войны, быстро проникла в частную жизнь, люди пытались продолжать жить как обычно. Например, в середине июля Ирен и Ева, как и планировалось, отбыли вместе с кухаркой Жозефиной и полькой-гувернанткой Вальчей в любимое всей семьей курортное местечко в Аркуэсте на побережье Бретани. Мари пообещала, что приедет, как только закончит перевозку определенного оборудования лаборатории Кюри из флигеля Сорбонны в новый Институт радия, который, наконец, был готов распахнуть свои двери.

«Дорогая Ирен, дорогая Ева, – писала она в субботу 1 августа, все еще не уехав из города. – Похоже, ситуация ухудшается: мы с минуты на минуту ожидаем мобилизации. Не знаю, когда смогу выехать, и сообщение может оказаться прерванным. Не впадайте в панику. Будьте спокойны и отважны. Если не разразится война, я приеду к вам в понедельник. Если разразится, тогда останусь здесь и пошлю за вами при первой же возможности. Я и ты, Ирен, должны постараться быть полезными».

Часть третья

Институт радия: лаборатория Кюри

Улица Пьера Кюри, 1

«Если знать ее возраст и ожидать увидеть перед собой пожилую даму, то ее [Одетты] внешность противоречила законам хронологии больше, чем сохранение в материи радия – законам природы. И если я узнал ее не сразу, так это не потому, что она сильно изменилась, а как раз потому, что она не изменилась вовсе».

Марсель Пруст.В поисках утраченного времени

Нет, армии с тобою не идут,

Небесный глас твое не произносит имя,

Но пылом рвенье сердца твоего

Способно посрамить любое пламя.

Ода мадам Кюри(стихотворение Мориса Ростана, которое декламировала Сара Бернар в Опера де Пари 28 апреля 1921 года)

Глава шестнадцатая

Ирен (свинец)

Когда Германия в рамках сложной системы альянсов, действовавших в то время, 3 августа 1914 года объявила войну Франции, Герта Айртон пригласила Мари и ее дочерей укрыться у нее в Лондоне. Однако Мари решила остаться в Париже, полная решимости внести свой вклад в военные усилия страны. Пока она строила стратегические планы, ее дочери оставались в сравнительной безопасности на побережье. Она советовала легковозбудимой Ирен быть терпеливой, наращивать физическую силу для того, что может от нее потребоваться, и просила «занять мое место рядом с твоей младшей сестрой», Ирен не терпелось покинуть Аркуэст. Она, уже почти семнадцатилетняя, тоже хотела защищать Францию. Она скучала по матери. Она гадала, сможет ли начать обучение в Сорбонне, как они планировали. Настроение ее взлетало и падало в зависимости от новостей и слухов. Сегодня она впадала в ступор, словно застряв в дурном сне, а завтра становилась спокойной, решительной, какой и надеялась быть дальше. Утром 3 августа она поехала в Пемполь вместе с Перренами, чтобы проводить отца своих подруг Франсис и Алин на военную службу. Все семейства на железнодорожном вокзале выглядели подавленными, все прощались – возможно, в последний раз – с кем-то из любимых мужчин. Затем заиграл военный оркестр, и Ирен видела, как музыка оказывает чудесное воздействие на собравшихся. Люди поднимали головы, срывали с себя шляпы, воздевали руки. Носовые платки, которые всего мгновение назад утирали слезы, трепетали в воздухе в такт маршу, под который тронулся с места поезд.

Мобилизация опустошила лабораторию Кюри, поскольку все мужчины, не бывшие ни калеками, ни немощными, стали солдатами. Андре Дебьерн был в Нормандии, ожидая приказов, а Морис Кюри – в Венсенне. Даже бывший помощник Мари, Ян Казимеж Даныш, поспешил вернуться из варшавского Института радия, чтобы вступить во французскую пехоту. Поскольку всякое сообщение либо замедлилось, либо вовсе прекратилось, Мари не получала от родных из Польши никаких известий.

Как ей представлялось, наибольшую пользу она могла принести, ухаживая за ранеными. Впервые в истории войн стало возможно просветить раненое человеческое тело Х-лучами, чтобы определить местонахождение засевших в нем свинцовых пуль и осколков снарядов. Х-лучи, которые вошли в медицинскую диагностику почти сразу же после открытия их в 1895 году физиком Вильгельмом Рентгеном, теперь применялись в большинстве крупных больниц, а также в некоторых частных клиниках. Но для того, чтобы удовлетворить нараставший спрос, требовалось намного больше рентгеновских аппаратов – так же как и умелых профессионалов, способных ими управлять.

Мари посовещалась с Клаудиусом Рего, директором медицинской половины Института радия, и Антуаном Беклером, практиком и авторитетом в области диагностического и терапевтического применения радиации. Доктор Беклер основал первый в стране учебный курс по Х-лучам для врачей в 1897 году и до сих пор вел его по три недели каждый второй год. Так же как Мари ввела в обиход термин «радиоактивность», он изобрел слово «радиология» для описания внешнего обследования внутренних органов. Теперь, несмотря на свои шестьдесят лет, надевший форму армейского майора доктор Беклер прятал кисти рук, выдававшие результаты десятилетнего ежедневного воздействия Х-лучей, под парой серых перчаток.

Поток раненых мужчин с фронта быстро заполнил огромный военный госпитальVal de Grâce, и теперь их везли в другие больницы, где не было новейшего рентгеновского оборудования. Мобильные рентгеновские установки, которые могли курсировать между этими госпиталями и даже по тем зонам, где были расквартированы войска, казались очевидным решением. На самом деле армия уже готовила несколько грузовиков для этой цели. Предвидя огромность этой потребности, Мари по личной инициативе приступила к приобретению и оборудованию таких автомобилей при помощи других частных лиц.

Ее первая радиологическая машина, приземистый, напоминавший коробку «рено», была даром женщин из французского отделения Красного Креста –l’Union des Femmes de France. Это транспортное средство позволяло разместить всю необходимую аппаратуру, но при этом было достаточно маленьким и юрким, чтобы проезжать даже по самым узким

К концу августа немецкие войска стояли в тридцати милях от Парижа. Пока армия защищала город, правительство переехало в Бордо, город примерно в трехстах милях к юго-западу от столицы. Опасаясь за безопасность хранилища с радием, Мари воспользовалась своими связями, чтобы обеспечить ему временное пристанище. Президент республики Раймон Пуанкаре был братом ее недавно почившего сорбонского коллеги Анри Пуанкаре. Вскоре официальный указ объявил, что «радий, находящийся в собственности мадам Кюри, профессора факультета естественных наук Парижа, является национальным активом огромной ценности» и должен содержаться в Бордо «до окончания войны».

Мари перевезла его сама. Грамм радия, стоивший на тот момент примерно миллион франков, существовал в виде различных препаратов бромидов и хлоридов, заполнявших многочисленные стеклянные трубки. Их, заключенные в свинцовую защитную оболочку, она уложила в большую спортивную сумку. Это вместилище и сам драгоценный груз, насколько она могла судить, весили примерно двадцать килограммов (около 45 фунтов). Она не брала с собой никакого другого багажа, когда вышла из лаборатории днем 3 сентября в своем черном плаще и села в поезд, предназначенный для сотрудников правительства. Из окна она видела, что дороги, близко подходившие к железнодорожным путям, забиты машинами, заполненными спасавшимися бегством парижанами. В Бордо спутник Мари, сотрудник министерства, направил ее на ночлег в частную квартиру. Утром она поместила радий в банковское хранилище, затем уехала поездом обратно в Париж. Она была в нем единственной гражданской пассажиркой. Часы пути тянулись томительно, прерываемые множеством неожиданных остановок и долгих задержек, и один из солдат поделился с ней хлебом.

Дома она нашла письмо от Ирен. Встревоженные местные жители Ларкуэста обвинили преданных семье кухарку и гувернантку, с которыми девочки разговаривали по-польски, в том, что они говорят по-немецки и сами они немки. Ирен тоже оказалась под подозрением. «Приведу тебе пару примеров: они говорят, что я немецкая шпионка. Они также говорят, что, когда я по утрам ухожу с корзинкой собирать ежевику, я на самом деле ношу еду скрывающемуся немецкому шпиону. Еще говорят, что я немец, переодетый девушкой, и т. д.». Эти слухи доходили до нее окольным путем, однако задевали за живое. Как может кто-то принимать ее за иностранку, возмущалась Ирен, «когда я до мозга костей француженка и люблю Францию больше всего на свете? Я не могу не плакать каждый раз, как думаю об этом, поэтому сейчас перестану писать, чтобы это письмо не стало нечитаемым».

«Не принимай такие вещи слишком близко к сердцу, – отвечала ей Мари 6 сентября, – но всячески постарайся прояснить ситуацию для тех, кто тебя окружает». Какая жалость, писала она, что недавние поездки уводили ее так далеко от Парижа, однако ничуть не приближали к дочерям. Она напомнила Ирен о заботливых взрослых, в том числе о местном мэре, к которому девушка могла в любую минуту обратиться за помощью. «Молюсь о нашем скорейшем воссоединении, – добавляла Мари. – Мне больно думать, что, вероятно, я не смогу обнять тебя в твой день рождения на следующей неделе. Будь уверена, что мысли мои в тот день не покинут тебя и что я полна решимости наверстать все то время, пока я с тобою разлучена…Au revoir, ma chérie, Ta mère[25]».

Когда она это писала, разразилась битва при Марне. Мари получала свежие новости о продвижении французов от друзей и родственников с линии фронта. За сентябрь в ожесточенных перестрелках, которых было около полудюжины, пала бо2льшая часть офицеров полка, в котором служил Ян Даныш. Он и его товарищи прятались в самостоятельно отрытых окопах, выстеленных ветками и утоптанной землей. «Внутрь кладем сено и спим там прямо в одежде, – писал ей Даныш 4 октября. – Каждый день улучшаем свой блиндаж, таская из ближайшей деревни все, что может пригодиться: стул, стол, матрас, одеяла, – с тем результатом, что наши окопы становятся все более и более пригодными для жизни. Ночами становится холодновато. Счастье еще, что дождей нет… Мы в сотнях метров от линий немцев, поэтому постоянно слышим стрельбу или попадаем под обстрелы. Начинаю к этому привыкать».

Однако не прошло и нескольких недель, как Мари к величайшей своей печали узнала, что Даныш убит в бою.

«Сто тридцать километров пешим ходом, – сообщал ей в середине октября Морис, ее племянник, – с мешком за плечами, в дождь и в грязь, почти без пищи, по массовым могилам Эперне, Монмирея и т. д. Это невыносимо».

* * *

Когда Мари, наконец, разрешила дочерям вернуться в квартиру на набережной Бетюн, Ирен узнала, что может посещать курсы математики в Сорбонне, а также ускоренные курсы медсестер. Занятия возобновились и в школе Евы, и девочка, когда не была занята чтением или уроками фортепиано, вязала свитеры для солдат. Вместе они отмечали военные маневры маленькими флажками на огромной настенной карте, висевшей в столовой.

1 ноября Мари вызвала Ирен и механика лаборатории Кюри, Луи Раго, чтобы они сопровождали ее во Второй армейский эвакуационный госпиталь в Крее, примерно в двадцати милях к северу от Парижа. У Раго была болезнь сердца, из-за которой он был освобожден от военной службы, но Мари знала, что он способен починить что угодно. По прибытии они на руках занесли внутрь госпиталя ящики со всем необходимым – от большой стеклянной колбы с проводами, подключавшими ее к фотографическим пластинам, и химических веществ для проявки пластин до черных штор на тот случай, если в помещении, где они будут работать, есть окно. Радиология требовала темноты. Потребовалось как минимум полчаса на подготовку, чтобы их глаза привыкли к тусклому освещению. Когда все было готово, атмосфера стала чем-то напоминать те комнаты, в которых Мари давным-давно присутствовала вместе с Пьером на спиритических сеансах. Здесь, в этой импровизированной радиологической палате, в роли медиума выступала она сама и вскоре должна была вызвать из небытия образы, ошеломлявшие скептически настроенных хирургов и медсестер, нетерпеливо ожидавших возможности прооперировать раненых.

Большинству медиков в тот или иной момент профессионального обучения приходилось видеть рентгеновские снимки, но они не получали личного опыта участия ни процессе их получения, ни

Если даже врачи косо смотрели на футуристические аппараты Мари, то что говорить о раненых, которых приносили на носилках! Они боялись, что им станет еще хуже. Мари приходилось уверять каждого, что рентгенография не более болезненна, чем обычная фотография. Она подкатывала стеклянную колбу на тележке, ставила ее сбоку от пациента, напротив флуоресцентного экрана, на который падали лучи после того, как проходили сквозь его грудь, или брюшную полость, или бедро – в зависимости от места конкретного ранения. Затем слышалось шипение, вспыхивала искра – и вдруг эта часть тела на экране становилась прозрачной. Среди привычного вида костей, теперь расщепленных или сломанных, резко выделялся свинцовый чужеродный нарушитель.

Мари и медсестра Ирен Кюри в передвижном рентгеновском кабинете в Хогстаде, Бельгия, 1915 г.

* * *

Доктор Клаудиус Рего – или, точнее, лейтенант-полковник Рего – взялся решать задачу реорганизации военно-медицинской службы,Service de santé, и увеличения числа радиологических кабинетов. Раненых было необходимо оперировать на месте, поскольку долгая перевозка их в госпитали позволяла развиться инфекции. Мари пыталась убедить армейское начальство, что и она в своем верном «рено» должна отправляться туда, где наносятся ранения. Но, несмотря на ее опыт и наглядно продемонстрированные способности, она часто получала отказы, продиктованные правилами, касавшимися присутствия женщин вблизи поля боя.

«День моего отъезда пока не назначен, но должен быть недалек, – писала она Полю Ланжевену 1 января 1915 года. Теперь, когда Поль воссоединился с женой Жанной, Мари переписывалась с ним открыто. – Мне пришло письмо с вестью о том, что радиологическая машина, работающая в регионе Сен-Поль, повреждена, – продолжала она. – Это означает, что теперь весь север остался без радиологической службы! Я предпринимаю необходимые шаги, чтобы ускорить свой отъезд. Я твердо решила положить все силы на служение моей приемной родине, поскольку в данный момент ничего не могу сделать для своей несчастной родной страны, искупанной в крови после более чем вековых страданий».

Даже после долгого выздоровления телесная крепость так и не вернулась к Мари в полной мере, и она по-прежнему иногда теряла целые дни из-за повторных приступов почечных болей. В дороге она обнаружила, что ее радиологический автомобиль может передвигаться со скоростью 25 миль в час. «Дорогие дети, – в спешке писала она 20 января, – мы в Амьене, где заночевали. Порвали только две шины. Всем привет. Мэ». Позднее в тот же день прислала еще записку: «Прибыли в Аббевиль. Жан Перрен со своей машиной врезался в дерево. К счастью, без особого вреда. Едем дальше в Булонь. Мэ».

Поначалу призванных в армию физиков без учета их особых знаний посылали охранять мосты и дороги в стратегических точках, но впоследствии стали переподчинять радиологической службе. Хотя Х-лучи освещали внутренний ландшафт тела, они давали лишь двухмерную картину – либо сразу на флуоресцентном экране, либо потом на проявленной фотографической пластине. Эти изображения представляли собой конические проекции, как правило, под случайными углами. Требовался наблюдатель со знанием физики и геометрии, чтобы разобраться в искажениях и вычислить точное местоположение объекта, который следовало извлечь. Кроме того, физик, привычный к обращению с лабораторными механизмами, обычно мог диагностировать и решить любые проблемы, которые возникали с источником Х-лучей или электрическим трансформатором.

Франсуа Канак, который начинал в лаборатории Кюри в 1909 году как независимый исследователь, писал Мари, что судьба свела его с Морисом и еще одним бывшим коллегой из флигеля Сорбонны: «Можете себе представить, с какой радостью я воспринял эти две встречи и таким образом воссоздал наше маленькое парижское научное царство».

Морис писал часто. «Мне хотелось бы выбраться из той деревни, где я сижу, – писал он тете в конце февраля. – Среди развалин и сам превращаешься в развалину. Эта убогая дыра разрушена настолько, что сейчас прямо через нее тянут новую ветку железной дороги, чтобы снабжать Верден. Я отдал бы свое одеяло за один час, проведенный у окна на набережной Бетюн».

Где бы ни побывала Мари – в Вердене, Реймсе, Кале, – повсюду она обращала неофитов в свою веру в рентгенологические обследования. Порой и целая операция проводилась «под лучами», давая хирургу возможность следить за движением своих щипцов, глядя на радиоскопический экран. Но чаще Мари зарисовывала изображение, возникавшее на экране, используя бумагу и химические карандаши, которые возила с собой, и этот набросок служил хирургу инструкцией. Лучшими были изображения, которые радиографы запечатлевали на фотографических пластинах, но их надо было вначале проявить – в ванночках с растворами, которые составляли неизменную часть тех самых пяти сотен фунтов переносного радиологического оборудования. Радиограф не только обеспечивал самое четкое изображение из возможных, но и навсегда запечатлевал картину изначального ранения. Благодаря изображениям, сделанным в последующие дни или недели, можно было следить за процессом выздоровления после перелома или иной травмы. Нередко, уезжая с очередного участка работы, Мари обещала вернуться и установить квази-постоянный радиологический пост. А потом нужно было еще сдержать обещание, заручившись поддержкой агентства с частным финансированием, чья деятельность заключалась в помощи солдатам-инвалидам,Patronage des blessés, или собственной армейской военно-медицинской службы.

Помимо исполнения рентгенологических обязанностей, радиологический автомобиль мадам Кюри функционировал как грузовое транспортное средство для перемещения лабораторной аппаратуры с улицы Кювье в Институт радия на улице, недавно переименованной в честь Пьера Кюри. Однажды утром в марте 1915 года, в ожидании того дня, когда в новом здании можно будет возобновить исследования, Мари побывала на цветочном рынке в поисках привлекательных кустарников и луковичных. Когда она их высаживала, началась бомбардировка Парижа. Она продолжила свое дело, несмотря на то что «пара снарядов упала в непосредственной близости».

Мадам Кюри в своем радиологическом автомобиле, 1917 г.

В апреле на пути домой после очередного радиологического выезда в Форж-лез-О водитель неудачно вильнул, и машина перевернулась, упав в кювет. Заваленная тяжелыми ящиками Мари выбралась из-под них в синяках и крови, но, по ее словам, серьезно не пострадала.

Ирен, которая часто сопровождала мать, сумела весь первый год войны не прерывать занятий в Сорбонне. Она получила свой «сертификат» с отличием по математике примерно в то же время, что и диплом медицинской сестры. Осенью она должна была начать изучать курс физики, а пока достижения в учебе позволили ей провести лето в роли постоянной помощницы радиолога.

В отличие от матери, которая просто прибавляла к своей повседневной одежде нарукавную повязку Красного Креста, Ирен носила длинное, до щиколоток, белое форменное

«Мой день рождения порадовал меня, – писала она матери на следующий день, – за исключением того, что тебя не было со мной,ma douce chérie. Первым делом я нашла фартук, в злонамеренном умыкании которого тебя винила. Затем сделала радиографию кисти руки с четырьмя осколками шрапнели, достаточно крупными, чтобы я смогла их локализовать, и сегодня их извлекут». После этого она побывала на дневном футбольном матче, вечер провела, слушая маленький концерт, «а после этого легла спать в палатке под прекрасным звездным небом».

Глава семнадцатая

Марта (хлор)

Пока мадам Кюри колесила по Франции в своем радиологическом автомобиле в первый год войны, враг ввел новый способ массово косить солдат – отравляя воздух, которым они дышали. Применение смертоносного газа хлора под Ипром в начале весны 1915 года застало армию союзников врасплох и стало причиной смерти от удушья многих на поле боя. В мае – не прошло и двух недель после этого события – подруга мадам Кюри, англичанка Герта Айртон, задумала проект оригинального ручного веера, который мог бы одновременно и отгонять ядовитые пары, и очищать от них окопы. Она изготовила прототип «веера Айртон» в своей частной лаборатории в Лондоне, опираясь на опыт предшествующих наблюдений за водоворотами в воде. Это устройство, весившее всего несколько унций, состояло из бумажных лопастей, соединенных кожаными петлями и закрепленных на конце деревянного стержня. Оно имело явное внешнее сходство с гигантской мухобойкой. Миссис Айртон признавалась, что сама «хохотала над простотой решения». Но смеялись над ней и другие. Более того, хотя она предложила свое изобретение, не требуя никакой платы, военному министерству, месяцами ее не только игнорировали, но и высмеивали, и только в сентябре 1915 года пригласили продемонстрировать веер в Четэме. Официальный отчет с энтузиазмом говорил об удивительной полезности приспособления, но, увы, так и не побудил военное министерство начать массовое производство.

«Завтра утром, – писал Морис Кюри своей тете в середине ноября, – нас закроют в помещении, и атмосфера будет заражена удушающими газами, слезоточивыми газами и т. д. Мы испытываем новые защитные маски».

В январе 1916 года миссис Айртон отправила своего помощника К. Э. Гринслейда на фронт для демонстрации полностью доработанного веера, в котором бумажные лопасти были заменены водонепроницаемой парусиной, а твердость ей придавал бамбук. Гринслейд показал, как можно гнать наползающие облака газов в обратную сторону, хлопая веером по брустверу окопа. Затем он добровольно вошел в траншею, в которой была взорвана канистра со смертельно опасным газом. Без маски и какого-либо другого защитного снаряжения он прошел через всю траншею, хлопая веером по земляному полу и отталкивая от себя газ. Через несколько минут Гринслейд выбрался из траншеи и был окружен толпой мужчин, ошеломленных тем, что он до сих пор жив.

Наблюдатели этих полевых испытаний сочли, что в деле очистки окопов от газов веер Айртон вдвое эффективнее, чем «распылители», которыми пользовались в армиях союзников. Но, даже несмотря на это, прошло еще целых четыре месяца, прежде чем первая партия из пяти тысяч вееров прибыла во Францию.

«Полагаю, – возмущалась миссис Айртон в беседе со своей подругой и биографом Эвелин Шарп, – если бы я изобрела что-то для уничтожения жизни, а не для ее спасения, военные тут же взяли бы это на вооружение!»

К этому времени военный опыт мадам Кюри убедил ее, что радиологическое обследование должно предлагаться и раненым, и больным и распространяться не только на очевидные травмы, но и на все части тела. В одном из госпиталей она познакомилась с солдатом, у которого был раздроблен таз. Полагали, что раненый, уже несколько недель прикованный к постели, не выживет. Радиологическое обследование, пусть медленное и очень болезненное из-за его тяжелого состояния, обнаружило у него над коленом, внутри обширной полости с гноем, осколок шрапнели. Стоило хирургам удалить это инородное тело и дренировать область нагноения, как молодой человек пошел на поправку, и вскоре его сломанные кости снова срослись.

Чтобы обучить больше отчаянно необходимых операторов передвижных радиологических кабинетов и обеспечить персоналом радиологические посты, мадам Кюри обращалась с предложениями к профессорам, инженерам и студентам университетов, которые либо были освобождены от военной службы, либо уже служили и были расквартированы в местах, где она могла привлечь их к работе. Слишком часто теряя таких образованных мужчин в силу армейских приказов, перебрасывавших их на другое место, Мари решила обучать женщин и с этой целью обратилась к своим бывшим помощницам. Сюзанна Вейль, покинувшая в 1913 году лабораторию Кюри почти сразу после прихода туда из-за длительного отсутствия мадам директора, теперь наконец получила возможность поработать под ее руководством. Поскольку мадемуазель Вайль уже разбиралась в физике генерации Х-лучей и умела производить вычисления, необходимые для локализации результатов, училась она быстро и вскоре приобрела достаточный опыт, чтобы учить других.

Эжени Фейтис, которая изучала физику в классе мадам Кюри, а впоследствии сама вела этот предмет в Севре, рекомендовала нескольких недавних выпускниц школы на роль возможных будущих радиологов. Однако сама Эжени не могла участвовать в работе с Х-лучами. Летом 1913 года, под конец обучения в Швейцарии у Пьера Вайса, она вышла замуж за физика Эме Коттона, который был на двенадцать лет старше нее самой. Они познакомились на воскресных неофициальных «сходках» ученых в саду семейства Кюри. Так же, как когда-то Мари, Эжени после замужества продолжила преподавать в Севре и готовилась к защите докторской диссертации в Сорбонне. Ее мать, вдова Эмили Менан-Фейтис, поселилась этажом ниже в доме семьи Коттонов и помогала заботиться о маленьком Эжене, родившемся 21 июля 1914 года, примерно за две недели до начала войны. Хотя возраст Эме дал ему возможность не идти в армию, он сотрудничал со своим другом Пьером Вайсом, разрабатывая методы и инструменты для точного определения местонахождения артиллерии противника по звуку, а затем готовил группы студентов-физиков, уча их применять эти методы. В феврале 1916 года Эме находился подле Вердена, обучая и поддерживая этих военных специалистов, когда Эжени преждевременно родила их второго сына, Поля. Если бы тогда уже существовал инкубатор для недоношенных, то, вероятно, несмотря на лишения военного времени и зимние холода, младенец мог бы выжить.

* * *

Радий, переправленный на хранение в Бордо в начале войны, вернулся в Париж в 1916 году по приказу командования военно-медицинской службы. Рего и Беклер были уверены, что радиоактивность, уже доказавшая

«Не имея помощников, – писала мадам Кюри об этом предприятии, – я должна была долгое время готовить эти колбы с эманацией в одиночку, а их приготовление – процесс весьма тонкий».

Чтобы обеспечить лечение многим тысячам, требовалось больше радия и больше обученного персонала. Производство на фабрике «Соли радия» во время войны прекратилось из-за нехватки рабочей силы, но, когда мадам Кюри связалась с ее владельцем, Эмилем Арме де Лилем, он благосклонно воспринял идею возобновить работу предприятия, если удастся найти квалифицированных рабочих. 22 июня 1916 года она воззвала к Эллен Гледич в нейтральной Норвегии: «Я пишу вам сегодня, чтобы спросить: не хотели бы вы приехать во Францию, чтобы поработать в лаборатории на фабрике Арме де Лиля? Месье Арме был бы весьма счастлив заполучить вас и возобновить работу фабрики, и я думаю, что он предложит вам хорошие условия».

В ожидании ответа Эллен Мари сдала экзамен и получила водительские права. Ирен заработала свой «сертификат» по физике, тоже с отличием, и пошла работать медсестрой в Монтеро. В июле Мари отослала Еву в Ларкуэст с Анриеттой Перрен и ее детьми, Алин и Франсис. Ева писала ей письма. В одном ругала себя за то, что потеряла в поезде наручные часики – это огорчение заставило ее думать, что она еще недостаточно взрослая (в одиннадцать лет!), чтобы владеть дорогостоящими вещами. Но вскоре девочка позабыла об этой безделице в вихре приключений, на которые был так щедр Ларкуэст. Где еще можно посадить весельную лодку на мель, так что приходится часами ждать, пока море снова освободит ее? Или пускаться с тремя спутниками в пешую экскурсию на весь день, проходя тридцать-сорок километров и устраивая обед-пикник? Однако даже без постоянного надзора матери Ева не могла отлынивать от уроков математики и открыла для себя, что четырнадцатилетний Франсис Перрен – суровый преподаватель. «Сегодня я совершенно самостоятельно решила уравнение первой ступени, – писала она своей милой Мэ, – и без ошибок, а потом мы еще делали другие упражнения по алгебре, и он заставил меня выучить наизусть три формулы».

* * *

Эллен Гледич только-только была утверждена на недавно учрежденной должности доцента кафедры радиохимии в своем университете, когда пришло приглашение мадам Кюри. Сознавая опасности войны, не говоря уже о тревоге и ответственности за младшего из братьев, она тем не менее понимала острую нужду в специалистах и согласилась приехать. Ее путь в Париж пролегал через Северное море и Ла-Манш – два водных пространства, которому теперь угрожали немецкие подводные лодки.

Все попытки союзников вести военные действия против субмарин пока были неудачными, но Эрнест Резерфорд в Англии и Поль Ланжевен во Франции поставили себе целью разработку средств выявления этих подводных судов по звуку. Поль начал экспериментировать с акустической аппаратурой в марте 1915 года в своей лаборатории в Муниципальной школе промышленной физики и химии, где некогда учился у Пьера Кюри. Многообещающее первое испытание на Сене, проведенное в апреле 1916 года, побудило министерство военного флота перевести группу Ланжевена в Тулон, на Лазурный берег. Теперь он тестировал модель активного сонара в настоящих морских условиях, несколько осложненных необычайно холодной и дождливой погодой.

Когда Эллен в июле добралась до Парижа, она обнаружила, что отдельные части города разительно изменились в результате войны, тогда как другие остались точно такими, какими она их помнила. По большей части повседневная жизнь шла как обычно, так что обеспеченные люди могли по-прежнему ужинать в ресторанах или смотреть фильмы в кинотеатрах. Все, с кем Эллен была знакома по старой лаборатории Кюри, были так или иначе заняты работой, связанной с войной. Мэй Сибил Лесли, до начала военных действий преподававшая химию в колледже Уэльса, теперь была главным специалистом по взрывчатым веществам на государственном заводе боеприпасов неподалеку от Ливерпуля. В отделе под ее началом трудились шесть человек, но самые опасные работы она брала на себя. Эва Рамстедт, которая поддерживала с Эллен тесный контакт, ушла из Нобелевского института, чтобы преподавать радиологию в Стокгольмском университете. Две скандинавки совместно писали книгу о радиоактивности, основанную на лекциях и публикациях мадам Кюри.

На фабрике в Ножан-сюр-Марне Эллен возобновила часть процедур, с которыми сама познакомилась будучи новичком-«радиоактивистом», правда, дополнив их новой техникой безопасности, разработанной благодаря долгой практике. Воздействие радиации на кожу, как указывали они с Эвой в своем готовящемся к публикации учебнике, «существенно ослабевает, если держать препараты на некотором расстоянии от тела, и особенно если лучам приходится вначале проходить сквозь металлический экран. Поэтому, нося с собой соли радия, следует держать их в свинцовых капсулах». При работе с колбами или пробирками с солями радия в лаборатории они советовали пользоваться щипцами, а также периодически перекладывать щипцы из одной руки в другую. В целом, согласно их рекомендациям, не следовало сколько-нибудь долго держать радиоактивные вещества в одном и том же положении.

Осенью мадам Кюри выступила с открытым обращением к женщинам, призвав их записываться на новый обучающий курс в Институте радия, организованный для подготовки операторов Х-лучей, илиmanipulatrices radiologistes. Она полагала, что достаточно умная молодая женщина, имеющая хотя бы начальное образование, вполне способна при должной мотивации овладеть знаниями и навыками, необходимыми для проведения обследований с помощью Х-лучей, примерно за два месяца. Кандидатки должны были быть урожденными или натурализованными француженками, здоровыми, как минимум 21 года от роду. Ирен едва исполнилось девятнадцать, когда в октябре 1916 года начал обучение первый набор, но в этой программе она была преподавателем, а не учащейся. В то же время она продолжала собственное образование в Сорбонне, теперь сосредоточившись на химии.

Каждый выпуск из двадцати будущих операторов, записавшихся на эту шестинедельную программу подготовки с плотным расписанием, включавшим в себя базовые сведения об электричестве, измерении электрического тока и напряжения, электромагнитной индукции, устройстве и функционировании трубок и клапанов аппарата для испускания Х-лучей, методах обследования путем радиоскопии и радиографии. Уроки анатомии с Николь Жирар-Манжен, единственной женщиной-военврачом во французской армии, проходили в недавно созданном госпитале Эдит Кавелл.

В теории Мари готовила этих женщин к работе в качестве помощниц врачей, хотя считала, что некоторые из них вполне способны работать самостоятельно. Несомненно, война готова была предоставить им такую возможность.

* * *

Эллен

«Мадам Кюри угостила меня лабораторным чаем, – писал сэр Эрнест жене, Мэри Ньютон-Резерфорд. – Выглядит она очень бледной, изнуренной и усталой. Она чрезвычайно занята радиологической работой, как сама, так и обучая других».

Благодаря нескольким севрским знакомым мадам Кюри нашла себе новую помощницу. Хотя тридцатидвухлетняя Марта Кляйн не имела никакого предшествующего лабораторного опыта, она изучала физику у Эжени Фейтис и окончила ее класс первой ученицей. Получив в 1908 году аттестат, мадемуазель Кляйн преподавала математику в школах для девочек в нескольких крупных городах, от Сомюра и Марселя до Бордо, все это время надеясь на назначение в Париж, где могла бы завершить собственное высшее образование в Сорбонне. Стипендия помогла ей год отучиться в Кембриджском университете, но, раз попробовав на вкус углубленную учебу – а больше она себе позволить не могла, – ей пришлось вернуться во Францию, к своим учительским обязанностям в Бордо. В октябре 1916 года, когда ее подруга по Севру, Люси Бланки, стала директором лицея Расина, Марта заняла прежнюю должность Люси в Версале. Наконец-то она хотя бы физически приблизилась к университету! Летом 1917 года Марта начала работать добровольцем в Институте радия, читая лекции очередной волне радиологов-операторов.

Марта быстро стала незаменимой. Мари, которую теперь пугала одна мысль о том, что в сентябре Марта вернется в Версаль, обратилась к заместителю государственного секретаря, заведовавшему армейской санитарной службой, с просьбой официально нанять Марту в качестве инструктора по радиологии на все время войны.

Потребность в операторах росла вместе с числом радиологических аванпостов и радиологических автомобилей, курсировавших вдоль линии фронта. Мари лично снарядила восемнадцать таких машин. Армейские версии этих передвижных пунктов, к которым пристало неофициальное прозвищеpetites Curies(«маленькие Кюри»), выросли до размеров грузовика. Они не только перевозили рентгеновское оборудование, но и функционировали как передвижные темные комнаты для проявки радиографий. Число солдат, обследованных с помощью Х-лучей, приблизилось к одному миллиону.

* * *

Первые месяцы 1918 года ознаменовались интенсивными бомбардировками Парижа, но дом и лаборатория Кюри остались невредимы. «Опасные условия жизни настолько поглощают внимание, – писала Мар Эллен Гледич в январе, – что положительно нет и минуты покоя, чтобы собраться с мыслями и подумать о друзьях». Тем не менее она согласилась на просьбу итальянского правительства приехать и оценить природные запасы радиоактивных материалов страны. И вот в середине июля она уехала на месяц в северную Италию.

Ирен провела часть июля в Лангони с семьей Жака Кюри. Одолев часть формул из учебника лорда Рэлея (Джона Уильяма Стратта, лауреата Нобелевской премии 1904 года по физике), она писала матери: «Затем я просмотрела, прибегнув к небольшой помощи Морисова экземпляра учебника Нернста, вычисление скорости диффузии ионов с обоими знаками».

Ева, дожидавшаяся матери в Ларкуэсте, была рада подслащивать свой кофе сахарином вместо сахара, обходилась без зеленых овощей и довольствовалась вареньем как единственной доступной формой фруктов в рационе. В одном из своих писем она описала конвой из 53 парусных судов, сопровождаемых торпедными катерами, направлявшийся в Англию в надежде вернуться обратно с углем.

Июль застал группу Поля Ланжевена в Тулоне, где они успешно провели демонстрации своего активного гидроакустического устройства, основанного на пьезоэлектрическом эффекте. Поль составил подробный технический отчет, который представил на следующей межсоюзнической конференции по обнаружению субмарин, проходившей в Париже в октябре 1918 года. А через несколько дней окончилась война, мгновенно сделав его изобретение неактуальным.

«Будет так приятно, – писал Мари лаборант лаборатории Кюри, Фернан Хольвек, 12 ноября, – не говорить непрестанно о субмаринах, гранатах и торпедах! Радиоактивные снаряды куда каксимпатичнее».

Мари во время войны упорно продолжала работу, но, когда пушечные залпы ознаменовали подписание перемирия, она бросила все и побежала вместе с Мартой Кляйн искать французский флаг, чтобы поднять его над Институтом радия. Однако другие патриоты опередили их, расхватав в магазинах все флаги до последнего. Ничуть не растерявшись, Мари купила отрезы красной, белой и синей материи и дала поручение мадам Бардине, которая поддерживала чистоту в лаборатории, сшить несколько импровизированных знамен, которые они вывесили из широких окон.

Следующим утром Мари и Марта ехали через охваченный ликованием город в своем самом первом радиологическом автомобиле. На площади Конкорд толпы на несколько минут перегородили путь старенькому «рено». С десяток восторженных прохожих забрались на его крышу и бамперы, чтобы проехаться на них, словно на платформе для парада. Люди распевали гимны союзников. Повсюду заливались звоном церковные колокола.

Эжени Фейтис-Коттон наблюдала торжества из открытого окна своей квартиры. «Я долго стояла и слушала колокола Севра, – писала она, – чьи звуки долетали до наших лесистых холмов. И поскольку внутри меня недавно затеплилась новая крохотная жизнь, эти мирные колокола вызвали у меня глубокие эмоции».

Глава восемнадцатая

Мадлен (радионеон)

«Чтобы возненавидеть саму идею войны, – писала Мари после окончания Первой мировой, прозванной Великой войной, – должно быть достаточно однажды увидеть то, что я так часто видела все эти годы: мужчин и юношей, которых подносили к машине усовершенствованной скорой помощи, покрытых смесью грязи и крови, многих – умирающих от ран, многих других – выздоравливавших, но медленно, месяцами, полными боли и страданий».

Заключение мира освободило ей руки, чтобы бороться с болезнями. Служба эманации, инициатором создания которой она стала в 1916 году, и первоначально нацеленная на облегчение последствий боевых ранений, теперь предлагала «кюритерапию» широкому кругу страждущих. Доктор Клаудиус Рего, собрат и коллега Мари, вставший во главе Пастеровского павильона Института радия, разделял ее приверженность этому делу. Освобожденный от воинских обязанностей, доктор Рего возобновил и свои исследования, и активное лечение рака с помощью Х-излучения и радиоактивности.

Грамм радия мадам Кюри, в последнее время считавшийся французским правительством «национальным активом огромной ценности», был истинным кладезем жизненно важного лечебного средства. Как только он вернулся в ее личную собственность, она официально передала свой радий Институту. В отчете, подчеркивавшем важность радия и потребность в дополнительных его запасах, она призвала к расширению института и превращению его в национальный центр, дополненный фабрикой промышленного масштаба. Она вновь повторила тот же аргумент в другом отчете, написанном в соавторстве с доктором Рего. В идеале их фабрика, с ангарами для хранения минералов и химикатов для извлечения радиоэлементов, с применением постоянно модернизирующихся методов для добычи наибольшего возможного количества материала при минимальных возможных затратах, должна была располагаться вне городской черты. Мари казалось прописной истиной то, что для изучения радиоэлементов «нам необходимо их производить». Тем временем она поддерживала очень тесную связь с фабрикой, принадлежавшей Эмилю Арме де Лилю, куда постепенно возвращались ее бывшие сотрудники, ныне с почетом уволенные в запас из вооруженных сил.

Конец войны не означал, что отпала потребность во все большем числе операторов радиологического оборудования в гражданских и ветеранских госпиталях и больницах. Мари продолжала готовить новых техников для аппаратов Х-лучей, в частности один из наборов на ее курс состоял целиком из американских солдат. Помимо нее самой, ее дочери Ирен, Сюзанны Вейль и Марты Кляйн, чисто женский преподавательский состав курсов теперь включал еще двадцатилетнюю Мадлен Монен. Необычайно одаренный химик, мадемуазель Монен пришла в Институт в 1917 году, сразу же после того, как экстерном завершила трехлетнюю программу обучения в университете. Будучи получателем стипендии Кюри-Карнеги в 3 400 франков на 1918–1919 учебный год, она теперь овладевала тонкостями дозиметрии для Службы эманации.

Похоже было, что эманация радия, вещество, приносившее облегчение столь многим, заслуживало более личного – менее производного – имени. Уильяму Рэмзи нравилось название «нитон», образованное от латинского слова, означающего «сияющий», поскольку эманация светилась в темноте, а также поскольку оно было созвучно названиям, которые он дал другим благородным газам. Мадам Кюри предложила вариант «радионеон», подчеркивавший радиоактивность эманации. Однако с любым официальным решением надо было подождать, пока не реорганизуются профессиональные научные общества, распущенные на время войны.

По условиям Версальского договора, подписанного 28 июня 1919 года, Польша вернула себе территорию, которую долгое время контролировали Австрия и Германия. Маршал Юзеф Пилсудский, который возглавлял войска, известные под названием «польских легионов», взял власть в Варшаве в день наступления перемирия и объявил Польшу суверенным государством. Теперь Пилсудский сдвигал границы своей страны и на восток, успешно нанося поражения ослабленной Красной армии. «Я дожила, – осознала Мари, – хотя и сама того не ожидала, до исправления более чем столетней несправедливости, которая была сотворена с Польшей, мой родной страной, которая держала ее в рабстве, поделив ее территории и народ между ее врагами».

«Действительно, наша страна дорого заплатила за это счастье, – признавала Мари в письме к брату Юзефу, – и ей придется платить снова. Но разве можно сравнить тучи, омрачающие нынешнее положение, с горечью и разочарованием, которые раздавили бы нас, если бы после войны Польша так и осталась в цепях, разорванная на куски?»

* * *

Как и карта Европы, периодическая таблица вышла из потрясений войны измененной новым мировым порядком. Исследователи применяли рентгеновские методы, чтобы точно определить, сколько положительно заряженных частиц существует в ядрах отдельных атомов. Четкая связь существовала между этим количеством, которое Эрнест Резерфорд окрестил «атомным числом», и атомным весом, поскольку эти элементы оставались там, куда поместил их Менделеев. Но атомные числа представляли собой свойство более фундаментальное, чем атомный вес, и составляли правильную последовательность с шагом в одну единицу от самого легкого элемента, водорода (с числом 1), до самого тяжелого, урана (с числом 92). Все изотопы конкретного элемента имели одно и то же атомное число.

Это новое обоснование позволило четко определить положение полудюжины пробелов, остававшихся в периодической таблице. Эти шесть разрывов в последовательном числовом порядке – шесть лакун, которые предстояло заполнить будущими открытиями, – возникли на позициях под номерами 43, 61, 72, 75, 85 и 87.

Элемент 91, протактиний, лишь недавно, в 1917 году, был открыт благодаря работе физика Лизы Мейтнер и химика Отто Гана в Институте кайзера Вильгельма в Берлине. В момент этого открытия Ган служил офицером немецкой армии.

К 1919 году «радиоактивисты», разведенные в разные стороны недавним военным конфликтом, жаждали восстановить мирные связи. Некоторые заговаривали о том, что пора вновь назначить дату Международного конгресса по радию, изначально запланированного на осень 1915 года в Вене, где мадам Кюри должна была выступить со вступительной речью.

«Прежний состав сотрудников Института радия ныне рассеялся кто куда», – мрачно сообщал Стефан Мейер из послевоенной Вены. Учитывая тяжелые условия мирного договора, нехватку продовольствия и бешеную инфляцию из-за обесценивания австрийской валюты, опасался Майер, «мы не сможем продолжать научную работу, если вообще сможем продолжать жить». Он отослал двух своих маленьких детей к родителям жены в Ишль, поскольку в Вене «младенцы старше года больше не получают молока, у нас нет угля и тем более дерева, чтобы обеспечить им обогрев помещения».

Отто Ган и Лиза Мейтнер

Мари вложила бо2льшую часть денег от своей Нобелевской премии в военные бонды и займы. Она пыталась пожертвовать и свои Нобелевские медали, отозвавшись на просьбу правительства о сдаче золота, но Банк Франции отказался их принять. Эти золотые медали так и остались в ее собственности, а вот деньги пропали. Отныне она содержала себя и своих детей на сорбонское жалованье, составлявшее 12 000 франков в год. Мари была не богаче и не беднее остальных французских ученых. Единственная роскошь, которая была ей нужна, – это возможность проводить летний отпуск на свежем воздухе. Пока позволяло здоровье, она могла обеспечивать своих детей.

Ева в начале 1919 года слегла с двусторонним воспалением легких, и для выздоровления ей потребовалось длительное пребывание в больнице. Ирен получила медаль за службу в военное время. Она сумела завершить курс обучения в Сорбонне, стала лиценциатом естественных наук и теперь реализовала свое право по рождению, строя свою судьбу в Институте радия рядом с матерью и «дядюшкой Андре» в качествеpréparatrice déléguée[26] в Павильоне Кюри.

Несколько лабораторных «дочерей» Мари также получили послевоенные отличия. Лидский университет пожаловал почетное звание доктора наук ее выпускнице Мэй Сибил Лесли за работу на фабриках боеприпасов в Ливерпуле и Уэльсе. Когда эта работа завершилась, университет нанял Сибил на должность демонстратора в отделение химии и вскоре повысил ее до должности помощника лектора. Ирен Гетц, которая приехала в лабораторию Кюри из Будапешта в 1911 году,

Хотя учебник по радиоактивности, который Эллен составляла вместе с Эвой Рамстедт, был опубликован на норвежском языке, она послала экземпляры с дарственными надписями мадам Кюри и Эрнесту Резерфорду, как только книга вышла в печати. Мадам просто поблагодарила ее. А сэр Эрнест сострил: «Мне жаль признаваться, что я не знаю вашего языка достаточно хорошо, чтобы прочесть вашу книгу, зато я так хорошо знаю ее предмет, что почти могу убедить себя, что понимаю текст».

Эллен поддерживала контакт со своими американскими наставниками, Бертрамом Болтвудом в Йеле и Теодором Ричардсом в Гарварде, держа их в курсе своих продолжавшихся исследований соотношений радиоэлементов в горных породах – или, как она это называла, «радиогеологии». В 1919 году, когда Ричардс смог, наконец, приехать в Стокгольм, чтобы принять Нобелевскую премию 1914 года по химии, он упомянул в своей публичной лекции имя Эллен, назвав ее одной из тех ученых, которые помогали ему сравнивать обычный свинец с разнообразными изотопами свинца, порожденными радиоактивной трансмутацией.

В Королевском университете Фредерика Эллен работала в маленькой, темной, душной комнатке в подвале лаборатории химии. Это здание 1870-х годов постройки изначально было спроектировано неудачно, и его фундамент пошел трещинами. В нем все было устарелым – от газо- и водоснабжения до вентиляции. Что хуже всего – и вопреки гордому названию «лаборатория химии» – в здании не было нормального лабораторного помещения. Эллен, которая читала лекции по радиоактивности с 1912 года, смогла провести практический лабораторный курс только один раз, зимой 1918 года, когда у нее было так мало студентов, что все они могли поместиться в этой маленькой комнатке. В том же году университет согласился построить такую нужную новую лабораторию и назначил Эллен в комиссию по планированию. В 1919 году ей дали отпуск, чтобы собрать информацию и почерпнуть идеи из устройства исследовательских центров зарубежных университетов. Естественно, она решила начать свое паломничество с Парижа, с Института радия.

«Я буду очень рада принять вас», – заявила Мари 1 августа. Теперь у нее было достаточно просторное помещение, чтобы принимать до тридцати-сорока исследователей одновременно и при этом не создавать тесноты и скученности. Ее собственные две комнаты, расположенные в центре корпуса, делали доступ к ней более легким для учеников, чем было возможно в старом флигеле Сорбонны. Она уже собирала книги и журналы для внутренней библиотеки источников, связанных с радиоактивностью. Мало-помалу, когда утихла «буря последних лет», обустраивала лабораторию, делая ее «такой, какой я хотела бы сделать ее в память о Пьере Кюри и в высших интересах человечества». Мари была довольна тем, что ее смышленая помощница Мадлен Монин, которая вышла замуж за инженера Арни Молинье через несколько месяцев после того, как познакомилась с ним в Институте радия, не видела никаких причин бросать работу после свадьбы. Да и муж Мадлен ничуть не возражал против того, чтобы она продолжала свою карьеру.

Мари провела начало августа, предаваясь привычным летним радостям Ларкуэста с Ирен и Евой, а в конце месяца вместе с Мартой Кляйн – в Кавалер-сюр-Мер на средиземноморском побережье. Южную глубинку она нашла великолепной, погоду – прекрасной, а воду – теплой, но, увы, в ее номере вHôtel de la Plageбыло шумно, как писала она дочерям. В итоге она предпочла жить в замке, который Марта взяла в аренду вместе со своими друзьями, сплошь профессорами, и где, по словам Мари, царил «живописный беспорядок». Она спала под открытым небом на балконе, прилегавшем к комнате Марты, пока та не вернулась в Париж, а затем нашла в Кавалере более тихий отель и начала писать книгу о способах применения радиологии в военное время,La radiologie et la guerre[27].

«Я часто думаю о предстоящем нам годе, – писала она домой дочерям, – и надеюсь, что он принесет много хорошего. Я также думаю о каждой из вас, обо всей радости, которую вы привносите в мою жизнь, обо всех удовольствиях и обо всех тревогах тоже. Вы воистину мое великое сокровище, и как бы мне хотелось в единении с вами провести и еще несколько славных лет!»

Через неделю Мари стало ясно, что она, вероятно, пропустит еще один день рождения Ирен. Радиологическое оборудование, которое должно было установить в Марселе Общество попечения о раненых (Patronage des blessés), задерживалось в дороге, и этот вопрос никак невозможно было решить раньше середины месяца. «Ma chérie, – извинялась она 7 сентября перед дочерью, – если меня не будет с тобой в твой день рождения, знай, что ты – моя глубочайшая любовь. Подумай о подарке, который ты больше всего хотела бы получить, чтобы отметить свое двадцатидвухлетие. Я бы ни за что не смогла найти такой подарок, который сравнится с тем, что ты даришь мне каждый день посредством твоей прекрасной юности, твоей радости от жизни и работы и твоей теплой привязанности к матери. Дражайшая взрослая дочь, благословляю из самой глубины моего сердца все, что ты есть и чем станешь, и да обретешь ты все счастье, на которое я могу для тебя надеяться.Ma douce chérie, обнимаю тебя в нетерпении в скорейшем времени возобновить нашу нежную близость».

Ирен, не склонная к сентиментальным излияниям, писала в ответ, что купила альбом для своей коллекции сувенирных открыток и будет вполне довольна считать его подарком ко дню рождения.

Глава девятнадцатая

Леони (кислород)

Мадам Кюри создала новую должность секретаря лаборатории исключительно ради Леони Разе. Эта молодая вдова-парижанка лишилась мужа во время войны, хоть он и не погиб под огнем противника. Жан-Пьер Разе, «радиоактивист», который много лет работал с супругами Кюри, с Эмилем Арме де Лилем, а также с Жаком Данном, не мог служить в армии из-за легочной болезни. На первом этапе войны он помогал разобрать старую лабораторию Кюри и создать новую в Институте радия, а потом умер от своей болезни в декабре 1916 года, в возрасте тридцати двух лет, оставив на Леони все заботы об их дочерях – восьмилетней Сюзанне и пятилетней Ивонне.

Леони быстро научилась различать вопросы, которые заслуживали личного внимания мадам, и обязанности, которые могла исполнять сама. Она взяла на себя поток международной корреспонденции, который начался еще на заре радийной лихорадки, когда один американский поклонник пожелал назвать скаковую лошадь именем мадам Кюри. Теперь же по почте часто приходили приглашения – читать лекции в зарубежных университетах о радиоактивности, вести за границей курсы по Х-лучам для

Леони собирала биографические справки о коллегах по лаборатории и излагала их в письменном виде, сопровождая краткими описаниями обязанностей каждого. В эти личные файлы – скудные сводки данных, начавшие составляться тогда же, когда начала работать Леони, в 1918 году – в сентябре 1919 года были включены сведения о двадцатипятилетней Рене Галабер из Шартра и двадцатитрехлетней Соне Слободкиной, уроженке Варшавы, которая только что окончила курс химии в Сорбонне. Рене помогала Мадлен Монен с измерениями продуктов радия и тория, присланных в лабораторию Кюри на сертификацию. Соня взяла на себя предварительную химическую оценку новых радиоактивных источников.

В октябре вернулась Эллен Гледич со своей протеже Ранди Хольвек, выпускницей норвежского Института технологии. Эллен описывала ее мадам как «умную, даровитую и добросердечную» женщину, которая продемонстрировала профессионализм в измерении радиоактивности. Ранди также свободно говорила по-французски, что позволило ей сразу сойтись с новыми знакомыми, в то время как Эллен с трудом осваивала этот язык, когда прибыла в лабораторию Кюри.

Если не считать немногих лиц, знакомых с давних времен, мало что из того, что увидела Эллен в этом великолепном новом институте, напоминало прежнюю лабораторию во флигеле Сорбонны. Те маленькие, тесные помещения, неудобно разделенные двором, помогли вымостить путь к хорошо спланированному зданию внушительных пропорций. Что примечательно, строение Павильона Кюри не пострадало ни от снарядов, ни от пуль, и все же последствия войны ощущались в его просторных коридорах. Не только научной работе было далеко до довоенных темпов, но и самой стране нужно было время, чтобы оправиться от потерь.

Мадам Кюри, замученная постоянными трудами, в свои пятьдесят два года признавала, что постоянная работа с радием время от времени причиняет ей «дискомфорт». В новой лаборатории она старалась изолировать радиоактивные источники свинцом – предосторожность, которая во дни работы в приснопамятном сарае не приходила ей в голову. Теперь же специальные экраны защищали сотрудников лаборатории от случайной радиации, а современные вытяжки уносили вредные газы. Мари удавалось избавиться от периодов «дискомфорта», проведя пару дней вдали от работы, хотя ослабление зрения из-за катаракт и шум в ушах никуда не исчезали. Работая, она часто выходила на задний балкон, чтобы вдохнуть свежего воздуха, и поощряла окружающих делать то же самое. Балкон выходил на розовый сад. Можно было несколько минут постоять там, наслаждаясь приятным глазу видом, или спуститься на первый этаж, где среди клумб были расставлены столики и стулья, как бы приглашая ученых из лаборатории Кюри общаться с врачами из Пастеровского павильона.

Клаудиус Рего, который посещал раковых пациентов в нескольких государственных клиниках, теперь проводил «кюритерапию» в двух новых онкологических отделениях, каждое примерно на двадцать коек, расположенных в двух парижских больницах. Они с мадам Кюри считали, что не помешает построить дополнительный профилакторий на земле Института радия или на прилегающем к нему участке. В 1920 году они основали Фонд Кюри для сбора пожертвований и осуществления своих планов на продолжение исследований, одновременно продолжая лечение болезней радиацией.

Проблема редкости радия становилась все острее одновременно с ростом спроса со стороны медицины. Радий из лаборатории мадам Кюри снабжал материалом не только физико-химические исследования под ее руководством, но и базовые биологические исследования той части института, которой управлял доктор Рего. И еще он генерировал эманацию, которая так высоко ценилась в лечении рака. Служба эманации лаборатории регулярно собирала драгоценные дозы испускаемого радием газа, заключая их в крохотные стеклянные или платиновые иглы разных форм и размеров для терапевтического введения в любую часть человеческого тела. «Технические соображения делают применение эманации предпочтительным в сравнении с непосредственным использованием радия», – объясняла мадам. К каждому такому сосуду прилагалась числовая таблица, которая объясняла врачу, «сколько этой эманации исчезает каждый день, несмотря на тот факт, что она заключена в свое маленькое стеклянное узилище».

* * *

В мае 1920 года, когда американская журналистка Мари Мэттингли-Мелони, писавшая для женских журналов, связалась с Леони Разе, чтобы получить аудиенцию у мадам Кюри, редкость радия стала основной темой их разговора. «Я подождала пару минут в пустом маленьком кабинете, который вполне мог бы быть перенесен туда с мичиганских Великих порогов, – вспоминала впоследствии Мелони. – Затем дверь открылась, и я увидела бледную, робкую маленькую женщину в черном хлопковом платье, с лицом, полным такой печали, подобной которой я никогда не видела».

Мари только что вернулась после цикла лекций и практических занятий в Мадриде, где встречалась с королем Альфонсо XIII и его матерью, королевой Марией Кристиной. Она сердечно встретила миссис Мелони.

«Ее руки, хоть и хорошей формы, были загрубелыми, – отмечала журналистка. – Я обратила внимание на ее характерную нервную привычку быстро потирать друг о друга подушечки пальцев. Впоследствии я узнала, что от работы с радием они теряют чувствительность».

Наконец-то добившись встречи с давним объектом своего восхищения, миссис Мелони никак не могла совместить настоящую мадам Кюри с заранее сложившимся в ее голове образом: «Я была готова встретить светскую львицу, снискавшую богатство собственными усилиями и живущую в одном из белостенных дворцов Елисейских Полей или еще какого-нибудь красивого парижского бульвара». А вместо этого «обнаружила простую женщину, работающую в оставляющей желать лучшего лаборатории и живущую в обычной квартире на скудную зарплату французского профессора». Это открытие сбило миссис Мелони с толку. «Я вдруг почувствовала себя незваной гостьей. Я была буквально ошеломлена. Моя робость превосходила ее собственную. За двадцать лет я стала опытным интервьюером, но не могла задать ни одного вопроса этой благородной женщине в черном хлопковом платье». Мадам Кюри сама заполнила неловкую паузу, начав перечислять американские города, где хранились богатые запасы радия – четыре грамма в Балтиморе, шесть в Денвере, семь в Нью-Йорке, и т. д. А тем временем в лаборатории Кюри был всего один! Его рыночная стоимость, как узнала миссис Мелони, составляла 100 000 долларов.

«Я также узнала, что лаборатория мадам Кюри, пусть и располагается в совсем новом здании, не имеет достаточного оборудования; что радий, хранящийся там, используется в это время только для извлечения эманаций для медицинского применения в лечении рака». Это кажется преувеличением или, как минимум, недопониманием. Тем не менее после двух встреч, одна из которых состоялась в институте, а другая в квартире Кюри на набережной Бетюн, миссис Мелони поклялась собрать средства на второй

* * *

Продолжая свою инспекционную поездку в качестве посланницы Королевского института Фредерика и члена комитета по планированию лаборатории, Эллен Гледич отбыла из Парижа в Англию весной 1920 года. Ее подруги, Эва Рамстедт и Сибил Лесли, встретили ее в Оксфорде. «Мы оказались все вместе впервые с 1911 года, когда втроем работали в вашей лаборатории, – писали они мадам Кюри в открытке. – Мы думаем о вас, говорим о вас и вместе с нашими добрыми воспоминаниями посылаем вам свое восхищение и приветствия».

Затем троица подруг и коллег навестила Фредерика Содди в его новой лаборатории в Оксфордском университете. В Оксфорде Содди стал бакалавром, а потом отправился в Макгилл, где вместе с Эрнестом Резерфордом открыл «новую алхимию» радиоактивной трансмутации, создавшую им репутацию. Его нынешней задачей в Оксфорде было создать исследовательскую школу радиоактивности, повторив уже успешно сделанное в Глазго и Абердине. Но он принес извинения за то, что мог столь мало показать своим гостьям. Его работа была прервана войной и переездами, и пройдет еще некоторое время, прежде чем он сможет поставить все на нужные рельсы.

Резерфорд тоже недавно вернулся к своим корням, уехав из Манчестера, чтобы руководить Кавендишской лабораторией в Кембриджском университете, где когда-то трудился подмастерьем у Дж. Дж. Томсона. «Прежнее место», как он любовно называл Кавендиш, теперь стало очень людным, офицеры военно-морского флота теснились бок о бок с исследователями, и он собрался расширять помещение.

Эллен отплыла домой в октябре 1920 года, чтобы принять еще один знак признания ее научных достижений. Премия Фритьофа Нансена, названная так в честь великого норвежского полярного исследователя и океанографа, была учреждена почти в одно время с Нобелевской. Нансеновский фонд присуждал эту награду ежегодно как в области словесности, так и в естественных науках, но никогда прежде не признавал женщину победительницей ни в одной из этих категорий.

Отмеченная и награжденная, теперь уже сорокалетняя Эллен возобновила преподавание и исследования в своем университете. Ее самый младший брат, Кристиан, перебрался в Трондхейм, чтобы изучать гражданское строительство в Норвежском институте технологии, но другой брат, Адлер, создатель топографических карт, по-прежнему жил вместе с ней.

В ноябре Эллен и ее единственная коллега-женщина из преподавательского состава, Кристине Бонневи, сформировали местное отделение нарождавшегося сестринства, известного под названием Международной федерации женщин – выпускниц университетов (International Federation of University Women – IFUW). Эта организация была образована сразу после войны в надежде, что образованные женщины смогут помочь предотвратить подобные катастрофы, создавая глобальные дружеские связи.IFUWбыла особенно привлекательна для Эллен, поскольку в число ее главных целей входило создание содружеств для обучения за границей. «Женщины, получающие такой опыт, будут возвращаться к себе на родину с самым ценным из всех даров, – предсказывала она, – а именно решимостью продолжать свои исследования».

Подруга Эллен по лаборатории Кюри, Эва Рамстедт, была с ней согласна и основала шведскую ветвьIFUWв Стокгольме. Гарриет Брукс-Питчер в Квебеке тоже мгновенно прониклась интересом кIFUW. Активная участница Общества выпускниц Макгилла и член-учредитель Женского канадского клуба Монреаля – и дважды ездившая в Европу по стипендиям, – она вступила в канадское отделение федерации.

В последний раз Гарриет встречалась со своим наставником Эрнестом Резерфордом в 1914 году, когда он возвращался со встречи с семьей в Новой Зеландии и совещания Британской ассоциации в Австралии. В тот раз Мэри Резерфорд и ее тринадцатилетняя дочь Эйлин несколько дней гостили в доме Гарриет, в то время как «Эрн» занимался делами в Университетском клубе. Гарриет по-прежнему обменивалась письмами с семейными новостями с Мари, но от сэра Эрнеста не получала никаких известий, кроме заметок и статей в газетах и журналах. 8 декабря 1920 года, например, в самый разгар кембриджских дебатов о том, стоит ли давать женщинам ученые степени и другие привилегии, долгое время распространявшиеся на одних мужчин, Резерфорд и химик Уильям Поуп огласили свое мнение вTimes.

«Со своей стороны, – вместе констатировали они, – мы приветствуем присутствие женщин в своих лабораториях на том основании, что стажировка в этом университете предназначена готовить растущее поколение к тому, чтобы оно заняло подобающее ему место во внешнем мире, где мужчин и женщин все активнее призывают трудиться гармонично, бок о бок, во всех областях человеческих дел».

В этом климате общего оптимизма и приверженности мирному будущему мадам Кюри тщательно обдумывала роль, которую она будет играть. Многие общественные организации приглашали ее к участию или, как минимум, претендовали на ее подпись под какой-нибудь своей декларацией. Вместо того чтобы вступать в союзIFUWво Франции, она согласилась – наряду с Альбертом Эйнштейном, Хендриком Лоренцем, Кристине Бонневи и другими – войти в Международный комитет по интеллектуальному сотрудничеству – консультативный орган вновь созданной Лиги Наций. Была надежда, что самые яркие светочи искусств и наук, объединив свои дарования, смогут живо представить себе картину мирного мира и набросать маршрут к ее воплощению.

Глава двадцатая

Мисси (серебро)

Мэри Мэттингли Мелони – которую в дружеском кругу звали Мисси – потребовался почти год и помощь целой армии волонтеров-американок, чтобы собрать 100 000 долларов. К концу января 1921 у нее на руках была необходимая сумма. В качестве следующего шага она намеревалась вызвать в США мадам Кюри и ее дочерей и повезти их в рекламный тур через всю страну, который должен был увенчаться приездом в Белый дом, где Мари предстояло принять свой грамм радия в дар от президента Соединенных Штатов.

Мари считала, что может потратить на эти мероприятия самое большее пару недель, но Мисси Мелони хотела шесть, а еще лучше восемь. Мари считала идеальным временем для поездки октябрь – после летних каникул, которые были ей необходимы, и перед началом учебного года. Мисси же настаивала на мае, когда гостью могли бы чествовать на вступительных экзаменах в избранные колледжи и университеты. Мисси победила в обоих случаях. Она планировала отплыть во Францию весной, затем вместе с семейством Кюри пересечь Атлантику в обратном направлении и проехать по Америке, сопровождая их на этом двухмесячном маршруте повсюду, кроме обратного пути.

Мари, благодарная за великий дар и возможность поблагодарить своих американских благодетелей лично, опасалась только, что не сможет соответствовать физическим и социальным нагрузкам такой поездки. Перспектива многочисленных появлений на публике заставляла ее робеть.

К этому времени казалось вероятным, что некоторые телесные недуги Мари, вероятно даже катаракта, были как минимум отчасти последствиями избыточного воздействия радиации. Она проводила свои первые опыты в сарае, почти не заботясь о личной безопасности. Зрелище ночного свечения радия излучало столько благих обещаний, что она списывала свои израненные пальцы и ожог на руке Пьера на допустимые риски исследования неведомого. К тому же не одни Кюри презрели

Мари вновь встретилась с сэром Эрнестом в первую неделю апреля в Брюсселе, когда собрался третий Совет Сольвея, чтобы обсудить тему «Атомы и электроны». Молодой датский физик Нильс Бор рассчитывал присутствовать на этой конференции, чтобы развить свою теорию о том, как электроны атома распределяются вокруг ядра в ряде вложенных друг в друга орбитальных оболочек. Но, к сожалению, Бор сказался больным из-за переутомления и остался дома в Копенгагене. Альберт Эйнштейн, единственный уроженец Германии, приглашенный в Бельгию так скоро после войны, отклонил приглашение и прислал письменный доклад. Двое американцев, Альберт Михельсон и Роберт Милликан, стали первыми представителями своей страны, присоединившимися к этому изысканному обществу. И снова мадам Кюри выделялась как единственная женщина среди двадцати пяти участников.

«Чувствую себя не слишком плохо, но устала», – сообщала она дочерям в середине недели. Дискуссии продолжались весь день, писала она, и темы настолько интересны, что «устаешь все впитывать». «При таких совещаниях я могла бы побывать в Брюсселе сотню раз – и все равно знать этот город не лучше, чем в тот день, когда появилась на свет». Она надеялась, что пребывание в Америке позволит ей увидеть какую-то часть знаменитых природных чудес этой страны.

10 мая в каюте парохода «Олимпик» посреди Атлантического океана Мари писала своей подруге Анриетте Перрен: «На борту я обнаружила твое милое письмо, и оно пошло мне на пользу, ибо не без некоторого страха я покидала Францию, чтобы отправиться в это далекое странствие, столь мало соответствующее моему вкусу и привычкам». И действительно, она еще не успела сойти на берег в Нью-Йорке, как многотысячная толпа собралась на пирсе, чтобы приветствовать ее музыкой, флагами, цветами и другими знаками обожания.

Это стало моментом, который открыл глаза Ирен и Еве. По прибытии в Нью-Йорк, как потом вспоминала Ева в написанной ею биографии матери, две сестры «совершенно неожиданно узнали, что значит для мира эта смущенная женщина, рядом с которой они всегда жили». Сама Ева, которой теперь шестнадцать и которая, пожалуй, является самым привлекательным и модно одетым членом этой семьи, получила у прессы прозвище девушки «с глазами лучистыми, как радий».

Первые обзорные экскурсии привели семью Кюри в несколько женских колледжей, окруженных пасторальными пейзажами, – Вассар, Смит, Маунт-Холиок. Мари только дивилась вниманию, которое эти учебные заведения уделяли физической культуре и здоровью своих воспитанниц. «Всеобъемлющая организация игр и видов спорта существует в каждом колледже, – отмечала она. – Студентки играют в теннис и бейсбол; у них есть гимнастический зал, гребля, плавание и верховая езда. Об их здоровье постоянно пекутся медицинские консультанты». В Сорбонне же, напротив, недавно оборудованный спортивный парк был открыт только для мужчин. «Разве наши дочери не нуждаются в физических упражнениях и хорошем здоровье?» – вопрошала профессор Кюри в официальной жалобе ректору. Теперь же она не могла не обратить внимания на «важные различия между французской и американской концепциями женского образования, и некоторые из этих различий были не в пользу нашей страны».

Мисси Мелони, Ирен, Мари и Ева Кюри прибывают в Нью-Йорк

Ева, которой вскоре предстояло самой учиться в университете, рассказывала о своих впечатлениях: «Девушки в белых платьях, выстроившиеся вдоль залитых солнцем дорог, тысячи девушек, бегущих по травянистым склонам навстречу автомобилю мадам Кюри; девушки, машущие цветами и флагами, торжественно шествующие, издающие приветственные возгласы и поющие хором… Таково было ослепительное видение первых дней».

Администраторы и выпускницы женских колледжей внесли основной вклад в созданный Мисси Мелони Фонд радия для Мари Кюри, и многие из них вошли в число более чем трех тысяч приглашенных на торжественный вечер в честь мадам в нью-йоркском Карнеги-холле 18 мая. Темой вечера были женщины в науке, в числе выступающих была доктор Флоренс Р. Сейбин из медицинской школы университета Джона Хопкинса, и состоялось вручение мадам Кюри исследовательской премии Эллен Ричардс на сумму 2 000 долларов. Еще одно нью-йоркское мероприятие в ее честь – завтрак в отеле «Уолдорф-Астория» – привлекло несколько сот представителей американских научных обществ.

Далее вся свита переместилась в округ Вашингтон на официальную церемонию вручения. Еще не проведя в США и недели, Мари только и успевала принимать объятия и поздравления, выражаемые с таким энтузиазмом, что даже растянула правую кисть, и ей пришлось ходить, пристроив руку в поддерживающую повязку. 20 мая в Голубой гостиной Белого дома в присутствии секретарей кабинета министров, судей Верховного суда, иностранных дипломатов и высокопоставленных офицеров армии и военно-морского флота президент Уоррен Хардинг произнес речь, в которой подтверждал существование исторических уз дружбы между народами Польши, Франции и Соединенных Штатов.

«Сам радий на церемонию не принесли, – отмечала Мари в своем отчете об этом событии. – Президент вручил мне символ этого дара – маленький золотой ключик, открывающий кофр, предназначенный для перевозки радия». Этот кофр оказался ларцом из красного дерева, площадью около одного квадратного фута, весившим больше ста фунтов из-за свинцовой внутренней части, со специальными выемками для десяти крохотных стеклянных трубочек, содержавших в общей сложности грамм радия.

Мадам Кюри с президентом США Уорреном Хардингом

Драгоценное содержимое ларца временно пребывало на хранении в американском Национальном бюро стандартов, где Мари удалось увидеть его два дня спустя. Она понимала – лучше, чем кто-либо другой, – необходимость сертифицировать ее радий, сравнив с американским вторичным стандартом, хранившимся в бюро. Кроме того, ей было бы неудобно возить материал с места на место, двигаясь по запланированному маршруту.

Подаренный радий происходил из карнотитовой руды, добываемой в Колорадо и переработанной на заводеStandard Chemical Companyв Кэнонсберге, штат Пенсильвания. Когда Мари осматривала этот завод вместе с его директором и президентом компании, она узнала, что карнотит является намного более бедным источником радия, чем смоляная обманка из Санкт-Йоахимсталя, которую она просеивала на пути к своему великому открытию. И все же, с удовлетворением отмечала Мари, «средства извлечения радия остаются все такими же», как те, которые она изобрела и подробно описала в тексте своей диссертации 1903 года.

В Кэнонсберге, как и в Бюро стандартов, и в Лаборатории шахт, она с живостью беседовала с сотрудниками, которые клялись в своей преданности научным исследованиям. Утомляли ее только бесконечные банкеты и любезности. Ее приезд в каждый новый город вызывал большее волнение, чем она была в

Подаренный Америкой радий в своем ларце со свинцовой вставкой

В пространном письме Эрнесту Резерфорду Бертрам Болтвуд рассказывал о своих встречах с Мари в Соединенных Штатах.

«Вначале я виделся с мадам на завтраке в ее честь в Нью-Йорке вскоре после ее высадки на берег. Затем мы свиделись снова в Нью-Хейвене, когда она приехала на церемонию открытия. Мы с Коваржиком увели ее на пару часов в Слоуновскую лабораторию, и я был весьма приятно удивлен, обнаружив, что она живо интересуется научными вопросами и пребывает в необыкновенно приятном настроении, хотя физически она в очень скверном состоянии и находилась на грани срыва все время, пока была там. Она хорошо освоилась в английском с тех пор, как мы виделись с ней в Брюсселе, в 1910 году, и довольно живо поддерживает разговор. Она, конечно, здесь неплохо подзаработала и забрала с собой грамм радия и кругленькую сумму в пару тысяч долларов. Но мне было жаль бедную старушку, она определенно представляла собой жалкую фигуру. Она была весьма скромна и непритязательна и казалась напуганной всей суетой, которую поднимали вокруг нее».

28 июня Мари и ее дочери вновь поднялись на борт «Олимпика», направляясь домой. Кофр с радием, доставленный прямо в порт, занял свое место в сейфе казначея судна, где ему предстояло оставаться до конца плавания. В порту Шербура, в отличие от Америки, не собрались никакие толпы обожателей, чтобы устроить торжественную встречу, а весь «комитет встречающих» в Париже на вокзале Сен-Лазар состоял из одного Марселя Лапорта, подающего надежды физика из лаборатории Кюри. Хотя час был поздний, Лапорт отнес радий прямо в кабинет мадам в институте.

Все время их совместных странствий по Америке Мисси уговаривала Мари написать автобиографию. Для Мари это была чуждая концепция, она возражала, что всю историю ее жизни можно уложить в один-единственный параграф, который сразу и продиктовала, чтобы обосновать свою точку зрения: «Я родилась в Варшаве в семье учителей. Я вышла замуж за Пьера Кюри и родила двух детей. Я занимаюсь своей работой во Франции». Она по-прежнему верила в то, что сказала репортерам, которые заявились в их сарай после Нобелевской премии 1903 года: «В науке нам следует интересоваться явлениями, а не личностями». Мисси, столь же упорная, настаивала на своем, а также связалась с несколькими знакомыми издателями. Компания «Макмиллан» предложила несговорчивому будущему автору 50 000 франков аванса в счет авторских отчислений. Мари не могла отказаться от такого заманчивого приза для своей лаборатории, хоть и отчаянно хотела уйти от всеобщего внимания. Она пошла на компромисс, согласившись написать биографию Пьера, включив в нее лишь краткий очерк собственной жизни в качестве одного из приложений.

Но вначале ей нужно было завершить текущую работу – учебник объемом примерно в 150 страниц, предназначенный для лабораторных исследователей и подытоживающий все известное на тот момент об изотопах. Она работала над этой рукописью в то лето в Париже, пока ее дочери купались в Ларкуэсте, и вычитывала ее в Кавалере в свои рабочие выходные в сентябре. Еще до конца года Общество физики опубликовало монографиюL’isotopie et les éléments isotopes[28]. Другая, еще более краткая книга, которую она написала о своем опыте радиолога в военное время, «Радиология и война», также была опубликована в 1921 году фирмой Феликса Алкана.

«Не без внутренних сомнений, – признавалась Мари, берясь за свою самую трудную задачу, – приступила я к написанию биографии Пьера Кюри. Мне следовало бы подумать о том, что стоит перепоручить эту задачу какому-нибудь родственнику или другу его детства, который близко знал Пьера всю жизнь и обладал таким же полным знанием о его ранних годах, как и о тех, что начались после женитьбы». Брат Пьера, Жак, помогал Мари в этом деле, щедро делясь воспоминаниями, как и друзья Пьера. И разумеется, сам Пьер много рассказывал ей о своей юности. Вооружившись этими знаниями, она воссоздавала историю семьи Пьера, его путь от детства до первой научной работы, открытие пьезоэлектричества и начальный опыт директора ученических лабораторий в Муниципальной школе промышленной физики и химии, где он находил время и место для собственных исследований симметрии и магнетизма. Ей не нужна была ничья помощь, чтобы вспоминать или описывать «глубокое впечатление, которое его личность производила на меня в годы нашей совместной жизни».

Хотя Мари не могла выстроить даже просто полный нарратив, не то что совершенный, она надеялась, что созданный ею портрет Пьера «сохранит память о нем» и «напомнит тем, кто знал его, причины, по которым они его любили».

Глава двадцать первая

Катерина (мезоторий)

Принятая в США как героиня Америки, Мари обрела новый, более высокий статус и во Франции. Ближе к концу 1921 года ее друг Антуан Беклер, видный радиолог, запустил среди своих коллег-врачей петицию в поддержку ее избрания членом Академии медицины, и 7 февраля 1023 года они подавляющим большинством проголосовали за нее.

«Мы приветствуем в вашем лице великого ученого, – сказал президент академии Анатоль Шоффар в приветственной речи, – женщину с большой душой, которая живет исключительно преданностью работе и научным самоотречением, патриотку, которая в военное и мирное время всегда делала больше, чем требовал долг. Ваше присутствие здесь дарит нам моральное преимущество вашего личного примера и славы вашего имени».

Если бы десятилетием раньше Мари избрали в Академию наук, она пробила бы брешь в полностью мужском бастионе Института Франции. В независимой медицинской академии она стала еще более странной аномалией – не только первой женщиной, но и единственным физиком среди 110 врачей. Ее избрание подчеркнуло все более насущную роль физики в медицине. Собственная

«Вы – первая женщина Франции, ставшая академиком, – напомнил доктор Шоффар виновнице торжества, – но разве нашлась бы другая женщина, более этого достойная?»

Мари, которая вовсе не стремилась к уникальности, продолжала принимать женщин в лабораторию Кюри. 1921 год привел еще двух. Жанна Латте, тридцатитрехлетняя вдова и мать, готовила защиту докторской диссертации по физике в Сорбонне и вела исследования рака вместе с коллегой в Пастеровском павильоне. Катрин – или Катерина – Шамье пришла с уже заслуженной докторской степенью по физике, но опасалась, что растеряла способности, которыми когда-то владела. Как она призналась в своем первом обращении к директору лаборатории, «я скоро лишусь морального права пользоваться званием доктора наук».

Катерина Шамье, родившаяся в Одессе в 1888 году в семье русской и сирийца, изучала физику в Женевском университете. Она вступила в исследовательскую группу в Петрограде, но с началом Первой мировой войны нашла применение своим талантам в сестринском деле. Не успела она толком возобновить свою научную деятельность, как гражданская война 1919 года в России вынудила ее бежать из страны вместе со вдовой матерью и сестрами. Они провели пять месяцев в лагере беженцев неподалеку от Гренобля, после чего добрались до Парижа, где в силу необходимости Катрин стала учительницей в Русском лицее. Она работала в этой русской школе второй ступени, когда обратилась к мадам Кюри с просьбой о трудоустройстве, и продолжала держаться за свою преподавательскую работу, когда начала проводить свободные часы в лаборатории в качестве неоплачиваемого независимого исследователя.

Было приятно вновь иметь дело с настоящим научным инструментарием и овладевать новыми навыками для проведения экспериментов, связанных с радиоактивностью. «Эта серия операций, – отмечала Катрин, наблюдая истинного мастера за работой, – проводилась мадам Кюри с достойной восхищения дисциплиной и гармонией движений. Ни один пианист не смог бы с большей виртуозностью исполнять то, что проделывали ее руки. Это была идеальная техника, которая сводила к нулю коэффициент личных ошибок». Она могла лишь надеяться, что ее собственные действия, такие неловкие в сравнении с мадам, будут совершенствоваться с практикой.

Несколько месяцев спустя рекомендательное письмо от директора Русского лицея, наконец, добралось до директора лаборатории Кюри. В нем говорилось, что мадемуазель Шамье заслуживает высочайшей похвалы за глубину своих знаний, рвение и представление о долге. К этому времени Мари уже убедилась в этом сама и организовала присуждение эмигрантке из России стипендии Кюри-Карнеги, составившей 4 000 франков, на 1921–1922 учебный год.

Мари объединила ее в пару с физиком Драголюбом Йовановичем, уроженцем Белграда, и дала им задание усовершенствовать методы подготовки и сохранения свойств гомогенных растворов солей радия. Слишком часто такие растворы выпадали в твердые осадки, которые прилипали к стенкам своих контейнеров, запирая в них эманацию и таким образом мешая измерению выделенной эманации. Новые партнеры изо дня в день работали вместе над этой проблемой, а Катерина часто проводила в лаборатории и вечера, продолжая по утрам вести уроки в Русском лицее. У нее не было выбора, так как она нуждалась в обоих источниках дохода, чтобы содержать семью. К счастью, эксперименты шли хорошо, и ей была обещана вторая стипендия Кюри-Карнеги на следующий год.

* * *

Июль 1922 года застал Мари в Кавалере, где она позволила себе краткий отдых перед первым трудным совещанием Международного комитета по интеллектуальному сотрудничеству, которое должно был состояться в Женеве в начале августа. Как часто случалось с ней во время поездок, она подхватила простуду. Из-за болезни и изматывающего воздействия южного ветра – мистраля – она почти не могла писать и даже не заглянула в документы, предоставленные Лигой Наций. Что ж, писала она дочерям в Ларкуэст, мистраль хотя бы полностью изгнал комаров.

Мари предвкушала очередную встречу в Женеве с Альбертом Эйнштейном, поскольку он тоже был включен в состав нового комитета интеллектуалов. «Я полагаю, что ваше согласие, так же как мое, – писала она ему, – необходимо, если мы надеемся принести какую-либо реальную пользу». И он согласился с ней в том смысле, что «Лига Наций, пусть все еще несовершенная, – это надежда на будущее». Однако в конце июня 1922 года, после шокирующего убийства в Берлине еврейского промышленника и министра иностранных дел Вальтера Ратенау боевиками из числа его политических соперников, Эйнштейн передумал. Сознавая, что «чрезвычайно сильный антисемитизм довлеет в той среде, где мне полагается представлять доклад Лиге Наций», писал Эйнштейн, он укрепился во мнении, что «еврей – не лучший посредник между немецкой интеллигенцией и интеллигенцией международной». Более того, Лига Наций, учрежденная в Париже в конце Великой войны, еще не включила Германию в число своих членов.

В Женеве, как и в Брюсселе, все время Мари было отдано участию в заседаниях комитета. «Вы будете поражены, узнав, что ваша мать не довольствуется безмолвной ролью, – сообщала она домой, – но часто подает голос, по всей видимости, под властью заблуждения, что в этом может быть какой-то прок!» В числе ее коллег-заседателей были Поль Ланжевен, Хендрик Лоренц, Роберт Милликан и другие мужчины, с которыми она часто общалась на научных конференциях, а также видные фигуры из сферы свободных искусств. Но в Женеве, в отличие от Брюсселя, Мари больше не была единственной женщиной. Биолог Кристине Бонневи из Норвегии, первая женщина-профессор в своей родной стране и первая женщина, избранная в Норвежскую академию науки и словесности, тоже озвучивала свои мнения в стенах стоявшего на берегу Дворца Наций. Профессор Бонневи директорствовала вInstitute for Inheritance Research, отделении Королевского университета Фредерика в Кристиании. Никогда не бывшая замужем, приближавшаяся к пятидесятилетию, ветеран политической жизни как в городском совете Кристиании, так и в национальном парламенте, она незадолго до этого согласилась занять пост президента норвежского отделения Международной федерации женщин – выпускниц университетов.

Женевские обсуждения окончились для Мари членством в двух подкомитетах, один из которых занимался выделением стипендий и грантов исследователям, а другой – созданием аннотированной (и постоянно обновляемой) библиографии научных статей из изданий всего мира. Если перед этим форумом у Мари и возникали сомнения в том, чего комитет может достичь и какой вклад она способна в это внести, то теперь у нее появилось чувство цели.

На своем официальном посту в Париже она взаимодействовала со студентами гораздо плотнее, чем раньше, во Флигеле. Эти участившиеся контакты в значительной мере имели причиной архитектуру Института радия, которая консолидировала разрозненные анклавы прежней лаборатории Кюри. И хотя недавно Мари переложила бо2льшую часть своих обязанностей по надзору за студентами на Андре Дебьерна, на его помощь как наставника она больше не полагалась. Пережитое во время войны оказало на него глубокое негативное воздействие. Тот человек, которого

Если у Мари и оставалась какая-то досада из-за того, что в 1911 году ее отвергла Академия наук, то больше она не сторонилась престижного журнала академии,Comptes rendus. В 1921 году впервые за десять лет она подала в Академию доклад о своем недавнем исследовании, который зачитал ее бывший учитель, Габриэль Липпман. В докладе она признавала трудность отделения радия от его изотопа мезотория, который использовался для создания люминесцентной краски, и предлагала средство проведения точных замеров радиоактивности каждого из этих веществ в любом произвольно взятом коммерческом образце.

После смерти Липпмана в 1921 году Мари обратилась к другим друзьям-академикам, с неменьшей охотой готовым представлять труды членов ее лаборатории. Химик Жорж Урбен, например, зачитал в 1922 году совместный отчет Драголюба Йовановича и Катерины Шамье, описывающий эффективный аппарат с функцией самопомешивания, который они собрали, чтобы не давать растворам радия выпадать в осадок.

Партнерство мадемуазель Шамье из России и югослава М. Йовановича было типичным для интернационального духа, издавна характеризовавшего лабораторию Кюри. В 1922 году в реестре сотрудников также присутствовали Стефания Мэрэчиняну из Румынии и радиохимик Соня Слободкина из Польши. Еще один поляк, Саломон Розенблюм, приехал в 1923 году после учебы у Нильса Бора в Копенгагене. В то же время прибыл Нобуо Ямада из Токийского императорского университета, избранный японским правительством для того, чтобы стать первым «радиоактивистом» в своей стране.

Лаборатория Кюри, в момент ее образования в начале века бывшая прочным супружеским союзом, и в 1920-е годы оставалась семейным предприятием, во главе которого стояла команда из матери и дочери, а идею «кумовства» воплощал племянник мадам, Морис. Хотя Ева Кюри по роду деятельности не была связана с радиоактивностью, ее хорошо знали сотрудники лаборатории, особенно «дядюшка Андре», который не так давно натаскивал ее во время усердной подготовки к экзаменам на звание бакалавра. Другие ученые с удовольствием принимали от нее в дар билеты на сольные фортепианные концерты. Она надеялась вскоре снова сыграть для Игнаца Падеревского.

Ирен и Мари Кюри, 1922 г.

Мари хотела, чтобы Ева училась в медицинской школе и выбрала карьеру специалиста в лечении рака с помощью радиоактивности. Но вместо того, чтобы пытаться повлиять на выбор профессии младшей дочери, она пошла навстречу явному таланту Евы, купив ей рояль. Он стал единственным предметом роскоши в их доме.

«Та квартира на набережной Бетюн, – писала впоследствии Ева, – была очень просторной и не очень удобной», представляя собой «странный образчик семейного жилья». Она занимала весь третий этаж здания, построенного во времена Людовика XIV, и ее комнаты, по крайней мере на вкус Евы, вопияли «о величественных креслах и софах, которые подошли бы к их пропорциям и стилю». На место такой исторической обстановки встал старый гостиный гарнитур, унаследованный от доктора Кюри, и его отдельные части были «сгруппированы как попало в огромном салоне, который был достаточно велик, чтобы вмещать пятьдесят гостей, но в действительности редко видел более четырех». Никакой ковер не скрывал «настоящий каток из вощеного паркета, который стенал и жаловался под ногами». Никакие шторы не перекрывали вида на Сену из высоких окон.

«Единственной комнатой в доме, которая подавала какие-то признаки жизни», на взгляд Евы, был кабинет ее матери. «Портрет Пьера Кюри, застекленные стеллажи с научными книгами и пара предметов старой мебели создавали там атмосферу благородства».

* * *

Теперь, в свои пятьдесят пять, Мари носила очки, и ей приходилось делать цветные отметки на шкалах своих измерительных приборов, чтобы читать их показания без затруднений. Ее тезисы к лекциям были написаны большими буквами. Когда студенты показывали ей фотографии спектральных линий, она лишь делала вид, что изучает снимки, а на самом деле извлекала информацию, задавая подробные вопросы. Ее знакомые замечали эту уловку, хоть и не подавали виду. «Вероятно, эта беда как-то связана с радием, – предполагала Мари в письме к сестре Броне, – но утверждать с уверенностью нельзя».

В середине июля 1923 года Мари попросила Еву уехать из Ларкуэста и побыть с ней пару дней в городе, пока ей будут оперировать катаракты на обоих глазах. «Скажи нашим друзьям, что я не смогла закончить ту редактуру, над которой мы вместе работали, и что мне требуется твоя помощь, чтобы завершить ее поскорее». Никому в тесном бретонском кружке не стоило знать истинную причину внезапного возвращения Евы в Париж. В постскриптуме Мари еще раз подчеркнула свое стремление к секретности: «Рассказывай им как можно меньше,chérie».

После операций Ирен взяла на себя обязанности помощницы матери на время ее пребывания в санатории в Кавалере. «Я начинаю привыкать ходить без очков и добилась некоторого прогресса, – писала Мари Еве в конце сентября. – Побывала на двух прогулках: одной дневной экскурсии и одной на целый день по непростым горным тропам. Они прошли хорошо, и я могу достаточно быстро передвигаться без несчастных случайностей». Самым неприятным последствием было постоянное двоение в глазах, которое не позволяло ей узнавать приближавшихся знакомых.

«Каждый день я немного упражняюсь в чтении и письме», – добавляла она, и эти упражнения оказались труднее, чем ходьба.

В конце декабря 1923 года Мари снова появилась на людях – на праздновании двадцать пятой годовщины открытия радия, организованном Фондом Кюри. По такому случаю вместе приехали из Варшавы Броня, Юзеф и Хелена. Вокруг них в огромном амфитеатре Сорбонны сидели делегаты из французских и иностранных университетов, научных обществ, студенческих ассоциаций и правительственных учреждений. В развлекательной программе вечера было постановочное чтение первой работы супругов Кюри об этом открытии, которую Анри Беккерель представил Академии наук 26 декабря 1898 года, а теперь вновь декламировал Андре Дебьерн. Доклад «О новом и весьма радиоактивном веществе, содержащемся в смоляной обманке» за минувшие годы ничуть не утратил своей четкости и ясности.

За чтением последовала живая демонстрация экспериментов с радием, исполненная Ирен Кюри и Фернаном Хольвеком. Затем президент Французской Республики, Александр Миллеран, вручил мадам Кюри дар «национального возмещения» – ежегодную пенсию в 40 000 франков, одобренную единодушным голосованием в парламенте, – «как слабого, но искреннего доказательства всеобщего чувства энтузиазма, уважения и благодарности, которые повсюду следуют за ней».

Глава двадцать вторая

Фредерик (радон)

После разрыва «интрижки с Ланжевеном» 1911 года Мари и Поль лишь укрепили узы дружбы, общих интересов и идеалов, которые изначально связывали их. Они часто виделись, то в неофициальной обстановке через общих знакомых, то в официальной – на мероприятиях Совета Сольвея, Международного комитета по интеллектуальному сотрудничеству и на разнообразных парижских научных заседаниях. В ноябре 1924 года, когда Поль рекомендовал одного из своих бывших студентов на должность в лаборатории Мари, она сразу же согласилась увидеться с этим молодым человеком, хоть у него и не было никакого опыта работы с радиоактивностью.

Фредерик Жолио изучал физику под руководством Ланжевена в учебном заведении, где когда-то работал Пьер, Муниципальной школе промышленной физики и химии, затем недолгое время работал инженером на сталелитейном заводе в Люксембурге. Теперь двадцатичетырехлетний, почти завершивший срок военной службы, на свое первое волнующее собеседование с мадам директором он явился в форме. Поскольку она задала лишь один вопрос – когда он сможет приступить к работе? – Фредерик ничего не рассказал ей ни о своей детской увлеченности экспериментаторством, ни о том, как шестилетним мальчиком вырезал из популярного журнала фотографию Пьера и Мари Кюри, которая до сих пор висела, вставленная в рамку, в его спальне.

Жолио вернулся в Институт радия в середине декабря, уже в гражданской одежде. Мадам назначила его помогать Рене Кайе, лаборанту, который уже собирался на пенсию. Еще она посоветовала ему получить высшее образование, одновременно приобретая новые лабораторные навыки. И привела в пример в пример свою дочь: Ирен всего на три года старше Фредерика, а уже работает над докторской диссертацией.

Диссертация Ирен касалась полония, первого из двух открытых ее родителями новых элементов. А конкретнее, она взялась изучать его альфа-излучение – положительно заряженные частицы, которые испускал полоний при распаде. Сознавая, что ученые в нескольких странах поставили себе ту же цель, Ирен все же не позволила потенциальной конкуренции отвратить ее от выбранного пути. Она планировала замерять начальную скорость альфа-частиц и расстояние, которое они покрывали – в сантиметрах – при различных условиях. Еще она собиралась отслеживать их способность ионизировать газы на своем пути как функцию пройденного ими расстояния.

В январе 1925 года, всего через месяц после начала работы Фредерика Жолио, в лабораторию Мари Кюри пришли дурные вести о двух ее бывших учениках. Марсель Демеландер и Морис Деменитру, работавшие вместе на небольшой фабрике неподалеку от Парижа, производившей торий и мезоторий для медицинских целей, скоропостижно умерли друг вслед за другом: вначале тридцатипятилетний Демеландер, от быстро развившейся анемии, затем Деменитру, которому был сорок один год, от лейкемии. Мадам Кюри узнала от коллег, что оба были вынуждены работать в тесных, плохо вентилируемых помещениях, и им было отказано в надежных средствах защиты, таких как свинцовые экраны, регулярные анализы крови и частые перерывы с выходом на свежий воздух.

В ответ на эти трагические события французская Академия медицины включила своего самого молодого члена, Мари Кюри, в исследовательскую комиссию, в которую входили также врачи Антуан Беклер и Клаудиус Рего.

Их доклад об условиях работы на промышленном производстве обнаружил широко распространенное и тревожащее пренебрежение мерами безопасности, которые в исследовательских лабораториях старались соблюдать. Эти меры предосторожности, настаивали члены комиссии в своем докладе, должны быть приняты повсеместно – и адаптированы к конкретным ситуациям и техническим методам, применяемым на каждом производстве. Любое предприятие, которое имело дело или даже просто транспортировало «радиоактивные тела», рекомендовали они, должно быть классифицировано как «опасное для здоровья» и поэтому подлежащее регулированию Министерством труда и здравоохранения.

Помимо официального участия в этом расследовании, Мари взяла на себя сбор средств для помощи вдовам Демеландера и Деменитру.

Она полагала, что сформулированных руководящих принципов будет достаточно для обеспечения защиты. В конце концов, никто из Института радия сколько-нибудь серьезно не пострадал. Сама Мари, несомненно, подвергалась воздействию радия дольше, чем любой другой человек на свете, однако вот она – женщина хрупкого телосложения, почти шестидесятилетняя, до сих пор каждый день приходит в лабораторию, по-прежнему активно участвуя в продуктивных исследованиях. Правда, иногда в письмах Броне она задавалась вопросом, не виноват ли в том или ином ее телесном недомогании радий, но лишь ее руки демонстрировали явные признаки ущерба, да и то эти ожоги появились давным-давно. Хотя Мари, вероятно, за свою жизнь вдохнула радиоактивных газов больше положенного, эта доза, очевидно, была недостаточной для того, чтобы ее покалечить, не то что убить.

Эманация радия наконец получила официальное название – «радон», одобренное недавно учрежденным Международным союзом теоретической и прикладной химии. Слово «радон» представляло собой сокращение от предложенного мадам Кюри «радионеона», а заодно удачно гармонировало с названиями других благородных газов – аргона, криптона, неона и ксенона. Многие «радиоактивисты» называли эманацию тория «тороном», а эманацию актиния – «актиноном», хотя оба они считались изотопами радона, элемента под номером 86 в периодической таблице. Гарриет Брукс, которая некогда сомневалась, стоит ли называть «новый газ, производный от радия» элементом, а потом потратила годы на изучение этих трех эманаций в лабораториях в трех разных странах, теперь родила третьего ребенка, Пола Брукса Питчера, и имела в Монреале репутацию выдающейся садовницы.

* * *

Если в юности Мари не ведала о рисках и презирала опасности, тем не менее она дожила до того, чтобы рассказать о них, и теперь делала все, что было в ее силах, чтобы добиться надлежащего обращения с радиоэлементами в исследованиях и на производстве. Среду лаборатории Кюри она считала достаточно безопасной, чтобы та могла служить рабочим местом для ее собственной дочери. Более того, с холодной аналитической точки зрения двое ее детей представляли собой естественный эксперимент по воздействию радиоактивности. Ирен была постоянным сотрудником Института радия вот уже пять лет, в то время как Ева редко приходила в это здание. Из них двоих Ирен могла похвастаться более крепкой конституцией.

Ева только что завершила свое официальное образование вCollège Sévigné– том же образовательном учреждении, в котором училась Ирен после того, как был свернут эксперимент с кооперативной школой, – и брала частные уроки музыки у пианиста Альфреда Корто. Сестры оставались настолько близки, насколько это было возможно, учитывая разницу в их возрасте и вкусах. У них сохранились даже несколько общих друзей детства из тех, что регулярно приезжали в Ларкуэст.

Ева всегда утверждала, что Мари обращалась с дочерями ровно, не выказывая предпочтения ни к одной из них. Единственным недостатком матери, по словам Евы, было потакание прихотям «подростка с художественными наклонностями»: ей было позволено самой выбирать себе учителей музыки и методы занятий, и мать с энтузиазмом поддерживала один ее «взбалмошный»

27 марта 1925 года Ирен поддержала семейную традицию, успешно защитив докторскую диссертацию в Сорбонне. Учитывая историю этой семьи, трое профессоров, которые ее экзаменовали, просто не могли не быть давними ее друзьями, которым она доверяла как «вторым отцам» всю свою жизнь. Андре Дебьерн, Жан Перрен и Жорж Урбен сочли работу мадемуазель Кюри по полонию достойной, и университет присудил ей степень доктора наук.

Фредерик Жолио, недавно принятый на работу в институт, присутствовал на защите диссертации Ирен и не замедлил поздравить ее. Позже в тот же день в саду Института радия Поль Ланжевен присоединился к традиционному празднеству, которое мадам устроила в честь нового доктора наук в лаборатории Кюри. Все пили чай из лабораторных колб, используя вместо чайных ложечек пипетки, и ели торты и печенье, разложенные по кюветам, позаимствованным из фотолаборатории.

Теперь у Ирен появилось больше времени на обучение Жолио, чье дальнейшее формирование как «радиоактивиста» стало ее обязанностью. Он повиновался всем ее инструкциям, а также прислушался к совету мадам и в июле с отличием сдал экзамены на второе звание бакалавра. К тому времени Фредерик подружился с остальными исследователями, студентами и сотрудниками лаборатории, и теперь мало кто позволял себе посмеиваться, глядя на почти комическое несоответствие между высокой чопорной Ирен и ее красивым общительным подмастерьем.

Как впоследствии говорил об Ирен сам Фредерик, «она с ее холодной внешностью, иногда забывавшая сказать “доброе утро” не возбуждала в лаборатории чувства симпатии. Но я открыл в этой молодой женщине, которую другие воспринимали как ледяную глыбу, необыкновенно чувствительную и поэтичную личность, которая во многих отношениях была воплощением того, чем был ее отец. Я много читал о Пьере Кюри, я многое слышал от учителей, которые знали его, и нашел в его дочери ту же простоту, те же здравость суждений и скромность».

Фредерик Жолио

* * *

Однажды Катерина Шамье приехала в лабораторию после утренних уроков в Русском лицее и попросила мадам Кюри помочь ей с одним экспериментом. Длительный процесс шел всю вторую половину дня и вечер, затянувшись глубоко за полночь. В подобных случаях, когда мадам не уходила из лаборатории в конце дня вместе с дочерью, Фредерик провожал Ирен домой. А когда мадам директор в июне на несколько недель уехала из Парижа, Фредерик стал самым постоянным спутником Ирен в долгих прогулках по лесу Фонтенбло.

«Я оказалась слишком далеко от вас», – писала Мари домой дочерям 3 июня 1925 года из Варшавы, куда поехала, чтобы торжественно отметить начало строительства нового центра исследований радиоактивности и радиологического лечения. Первый институт радия, построенный в этом городе в 1913 году, прекратил свое существование из-за гибели его местного директора, Яна Казимежа Даныша, в первые месяцы Великой войны. Несколько лет Броня собирала средства на его восстановление, рассылая тысячи открыток, призвавших людей «купить один кирпич для института Марии Склодовской-Кюри!» На тех же открытках была цитата Мари: «Мое самое пламенное желание – создание института радия в Варшаве».

На церемонии, состоявшейся солнечным утром, президент Польской республики Станислав Войцеховский заложил первый камень, Мари – второй, а мэр Варшавы Владислав Яблонский – третий. Затем последовали другие торжества в ее честь в университетах и научных академиях. Один из выступавших восхвалял Мари как «первую фрейлину нашей милостивой государыни, Польской республики». Для некоторых людей она была живым воплощением радия.

После Польши была Прага. «Я сама поражена жизнью, которую веду, – писала она Ирен 14 июня, – и не способна в этот момент сказать ничего умного». Следующий день привел ее в город Яхимов, бывший Йоахимсталь, к устью урановой шахты, которая некогда снабдила ее первым запасом смоляной обманки. Это путешествие словно повторяло маршрут прошлого, проводя Мари в образе победоносной героини по тем местам, где она некогда была вынуждена нелегально получать образование или выпрашивать никому не нужные отходы шахтного производства, которые шли в отвалы как пустая порода. Однако весь шум, поднятый вокруг нее, утомлял и вызывал досаду. «Я спрашиваю себя, какой фундаментальный изъян человеческой природы заставляет людей верить в необходимость такой ажитации?» В то же время она не сомневалась в искренности принимавших ее людей, готовых сделать для нее все, о чем только можно было помыслить. «Я здесь в чудесных апартаментах со спальней, салоном и ванной, с видом на реку и горы за нею, окруженная цветами, врученными мне на вокзале, в основном розами, поскольку сейчас для них сезон».

* * *

Мари вернулась из поездки, полной напряжения и восторгов, чтобы столкнуться с новым открытием, связанным с радием. В письме от Мисси Мелони из Америки говорилось, что несколько молодых женщин, чья работа заключалась в том, чтобы окрашивать циферблаты люминесцентных наручных часов краской с примесью радия, умерли от неизвестной болезни, которая, похоже, была связана с этим производством. Их работодатель, принадлежавший частному лицу завод под названиемU. S. Radium Corporation, открылся в 1917 году в городе Ориндж, штат Нью-Джерси, чтобы производить светящиеся в темноте наручные часы для солдат в окопах, а теперь их продавали всем желающим. Одна недавно заболевшая работница завода, Маргарет Карлоф, подала на компанию в суд. Слишком больная, чтобы продолжать работать, она утверждала, что рекомендованный дирекцией метод сжимать тонкий кончик обмакнутой в краску кисточки губами, чтобы восстановить его форму и добиться идеальной линии, разрушил ее нижнюю челюсть.

Облизывание или зажимание кисточки губами приводило к тому, что рисовальщица циферблатов проглатывала малую толику краски, а вместе с ней и радия, который был так схож с кальцием по своим химическим свойствам, что легко оседал в тканях зубов и костей. Радий со своими характерными излучениями – и излучениями продуктов его распада – проникал в организм и разрушал его ткани. Когда врачи во время диагностического обследования проверили воздух, выдыхаемый Маргарет Карлоф, они обнаружили, что наряду с обычными продуктами дыхания она выдыхала

Новые тревожные новости пришли к Мари от химика, с которым она познакомилась в Америке, – Харлана Майнера изWelsbach Companyв Глостере, штат Нью-Джерси, производителя калильных сеток для газовых фонарей. Майнер оплакивал «совершенно внезапную смерть от анемии одного из молодых людей в нашей организации» и сообщал о «почти одновременной смерти от той же болезни» другого ученого в расположенной поблизости компании – производителе радия. Регулярные анализы крови в «Вельсбахе» делались, говорилось в письме Майнера, но, по всей видимости, эта практика была введена слишком поздно. «У того человека, нашего служащего, который умер от анемии, было очень низкое число красных кровяных телец, когда мы, наконец, получили возможность его обследовать, и, хотя он получал переливания крови, спасти его жизнь было невозможно».

Мари никогда не ратовала за применение радия в промышленной краске – да и вообще за какое-либо его применение вне лабораторных или больничных условий. Использование тория в материале калильных сеток газовых фонарей было обычной практикой задолго до того, как она распознала радиоактивные свойства этого вещества. И все же складывалось такое впечатление, что ответственность за целое полчище заболеваний теперь возлагали на ее плечи.

Часть четвертая

Объект широкомасштабного промышленного производства

Аркей

Многим представляется, что это было похоже на складывание пазла –

Но нет, это скорее напоминало составление каталога

Коллекции редких экзотических птиц:

Изучение того, как бериллий напоминает марганец –

Оперением,

Изгибом крыла,

Хваткой когтей

На добыче.

Дженнифер Грешэм. «Построение периодической таблицы»Дневник клетки

Сегодняшняя церемония – это дань уважения, которую мы оказываем в Пантеоне самой важной женщине в нашей истории. Это еще один символ, объединяющий в себе внимание нашего народа и выдающуюся борьбу женщины, которая решила проявить свои способности в обществе, где талант, интеллектуальные исследования и публичная ответственность всегда были вотчиной мужчин.

Президент Франции Франсуа Миттеран, речь 20 апреля 1995 года, в день перезахоронения останков Марии Кюри в Пантеоне

Глава двадцать третья

Алисия (полоний)

Ирен была влюблена. Однажды утром в начале 1926 года, завтракая с матерью и сестрой, она объявила о своем намерении выйти замуж за Фредерика Жолио. Она полагала, что те гармоничные отношения, которые сложились между ними как партнерами в лаборатории, несмотря на разницу их темпераментов, обещают им такую же совместимость и в качестве мужа и жены. То, что помнила Ирен о союзе собственных родителей, было идеальным образцом для ее представления о супружеской жизни.

Мари, для которой постоянное общение с обеими дочерями было упоением и радостью, постаралась не показать виду, что решение Ирен огорчило ее. Что ж, думала она, по крайней мере, грядущий брак уведет ее старшую дочь не в какую-то другую далекую страну, а лишь в другой район Парижа. Это было какое-никакое утешение. Мари по-прежнему продолжит видеться с ней в лаборатории почти каждый день. И ничего не надо менять немедленно. Пока Фредерик оставался подчиненным Ирен, он все еще готовился к получению докторской степени. За это время что угодно могло случиться и изменить ход событий.

«Милая Мэ, – так начиналась открытка с лыжного курорта в Межеве, датированная 19 февраля 1926 года и написанная пока еще непривычным почерком Фредерика Жолио. – Ирен и Ева в превосходном здравии, – радостно писал он, – и отважно держатся на обледенелом снегу. Особого восхищения за свои первые попытки заслуживает Ева. Мы восстанавливаем силы и часто думаем о лаборатории и о работе, ожидающей нашего возвращения. Шлем вам нашу любовь». Под открыткой стояли две подписи – «Фред» и «Ирен».

Период помолвки был сокращен. Мари не высказала никаких возражений, хотя, по словам Евы, «напрасно пыталась скрыть внутреннее смятение».

Пока Ирен отсутствовала, Мари возвращалась домой после работы, опираясь на руку Алисии Дорабяльской, нового независимого исследователя, которую лично пригласила в лабораторию. Алисия была одного возраста с Ирен, но воспитывалась в польском городе Сосновеце скорее как сама Мари, в таком же гордившемся своими корнями семействе, страдавшем под гнетом русского правления. В детстве Алисия слышала легенды о мадам Склодовской-Кюри, которые зажгли в ней стремление стать ученым. К счастью, времена изменились, и Алисия смогла получить высшее образование в Польше и защитить докторскую диссертацию в Варшавском технологическом университете. Она жила в Варшаве, работая в Институте химии, когда Мари приехала туда с официальным визитом по случаю 25-й годовщины открытия полония и радия. Их случайное знакомство привело к тому, что Алисия получила приглашение в Институт радия, и теперь их вечерние прогулки от улицы Пьера Кюри до острова Сен-Луи давали им возможность поговорить на родном языке.

В лаборатории Алисия сотрудничала с Драголюбом Йовановичем, наблюдая выделение энергии в результате химических реакций с участием радиоэлементов. Мари писала для польского научного журнала подробный отчет о химии полония – включив в него все, от самых ранних исследований поведения этого элемента до методов его получения, результатов недавних исследований, проводимых в лаборатории Кюри, и своих интерпретаций этих результатов.

Полоний можно было извлекать из минеральной руды, как делали в самом начале они с Пьером, но в теперь появилась возможность добывать его из использованных ампул от медицинского радона. После того как заключенный в них газ истощался в процессе лечения пациентов с опухолями, для врачей и клиник они становились бесполезны. Хотя радон наряду со своими недолговечными «дочками» исчезал, ценный осадок из долгоживущих продуктов распада оставался в ампуле. В их число входил радий F, иначе называемый полонием, и радий D, долгоживущий радиоактивный изотоп свинца, который продолжал производить полоний еще много лет.

Распад радона трижды порождал полоний в череде преобразований, которые заканчивались обычным – или нерадиоактивным – свинцом. Недолговечный радий А появлялся первым, за ним через несколько стадий следовал еще более недолговечный радий С-прим, и, наконец, сравнительно стабильный радий F с его 140-суточным периодом полураспада. Повторные появления одного и того же элемента в семейной генеалогии иллюстрировали «закон смещения», управляющий всем радиоактивным распадом. Каждая трансформация «смещала» элемент из одной клетки в другую на шахматной доске периодической таблицы. Когда атом радия, например, испускал альфа-частицу, он терял два положительных заряда и превращался в радон, расположенный на две клетки левее. Радон тоже распадался путем альфа-излучения, становясь полонием, – еще на две клетки влево. Но бета-излучение работало в противоположном направлении: атом, который испускал бета-частицу, терял отрицательный заряд в одну единицу, или, иначе говоря, получал одну единицу положительного заряда и перемещался на одну клетку вправо. Таким образом, направление и величина смещения зависели от типа частиц, испускаемых на каждой стадии. Пока оставалось неясным, как может

Сочетание преобразований альфа- и бета-типов заставляло линию наследственности от атомного числа 92 (урана) до атомного числа 82 (свинца) зигзагообразно метаться туда-сюда, вместо того чтобы чинно идти прямым путем. Как в выражении «два шага вперед, один назад», за двумя последовательными эмиссиями бета-частиц следовала одна альфа-эмиссия, превращая атом в изотоп его предка и ставя его на место «деда» в периодической таблице.

Эти серийные смещения уранового семейства сосуществовали с такими же свойствами актиниевого и ториевого семейств, создавая на шахматной доске таблицы в зоне от урана до свинца постоянные «гуляния» туда-сюда. Как ни странно, ни один элемент из «потомства» никогда не оказывался на все еще пустовавшем месте под номером 87, между радием и радоном. Так же не было «жильца» и на месте под номером 85, между радоном и полонием. Вероятно, эти два неизвестных элемента – наверняка радиоэлементы – уже проявляли себя в лаборатории Кюри, но из-за сверхкороткого периода полураспада мелькали так стремительно, что их никто не замечал.

* * *

В июне 1926 года, после того как Фредерик обсудил планы на свадьбу со своей матерью, Мари пригласила Эмили Редерер-Жолио на обед к себе домой. Они проговорили о детях – мадам Жолио родила шестерых, но двое умерли во младенчестве, а третий сын погиб на войне – весь день до самого вечера. Две вдовы, как и ожидалось, произвели хорошее впечатление друг на друга. Двадцатого числа Ирен обедала с мадам Жолио, которая нашла ее «очаровательной с нами и нежной с Фредом». Ева познакомилась с сестрами Фредерика, Жанной и Маргаритой, на семейном ужине, который устроила семья Жолио в квартире на авеню Орлеан в честь официальной помолвки 24 июня. Через несколько дней после этого ужина Мари уехала с Ирен в Бразилию.

Университет Рио-де-Жанейро пригласил мадам Кюри прочесть серию лекций о радиоактивности. Мари, которая давно уже принимала иностранных «радиоактивистов» в своей лаборатории, признавала и параллельную необходимость – делиться своими знаниями напрямую с зарубежными учеными. Она выбрала Ирен в сопровождение не просто как спутницу в этой поездке и не только для того, чтобы испытать на прочность связь Ирен с Фредериком. Ирен была необходима ей как помощница и демонстратор на как минимум двенадцати официальных презентациях. Возможно, думала она, это будет последняя поездка, которую они предпримут вместе, только вдвоем. Мать и дочь отплыли из Марселя 30 июня.

«Каюта хорошо проветриваемая и уютная, – писала Мари с борта парохода «Пинчо» второй дочери, оставшейся дома, – но в ванной нет горячей воды. Возможно, мы сможем приносить ее в кувшинах, хотя этому может мешать крутизна лестницы. Не считая этого, мы разместились хорошо, и судно очень остойчиво». Они как раз огибали восточное побережье Испании, и она планировала отправить свое письмо со стоянки в Валенсии. «Стол здесь хорош, однако чересчур обилен, что дает нам возможность не трогать блюда со шведского стола, которые, вероятнее всего, портятся в жаркую погоду, особенно мясо и яйца». После отплытия из последнего испанского порта они в течение двух недель, пока их пароход двигался на запад и юг по пустынному океану, не встретили ни одного другого судна. Под высоким солнцем тропиков их тени съеживались почти до нуля. Ночи были полны звезд, складывавшихся в незнакомые созвездия.

«Мы в виду побережья Бразилии и около полудня должны достичь Рио», – сообщила она Еве 15 июля. Еще до того как они с Ирен смогли высадиться в заливе Гуанабара, делегация встречающих выехала приветствовать их на катере, разубранном цветами. На борту были французский посол, ректор и несколько профессоров университета, а также члены комитета, представлявшего женщин Бразилии.

Едва разместившись вместе с Ирен в их оборудованном всем необходимым номере отеля, Мари осмотрела ближайший пляж, где они с Ирен могли по утрам плавать и принимать солнечные ванны, перед тем как отправиться в лекционный зал университета. Радушные представители принимающей стороны сопровождали их на официальные развлекательные мероприятия, организовали рекреационные прогулки и поездки в горы над этим вечно шумным городом, где гостьи любовались апельсиновыми и банановыми деревьями и огромными зелеными массивами совершенно незнакомых растений. Одни из их доброжелательных новых подруг сами были учеными, другие играли активные роли в правительстве, и все они поддерживали местное суфражистское движение – Бразильскую федерацию за женский прогресс.

Ирен каждый день писала Фредерику. Он отвечал ей менее часто и многословно, но ясно давал понять, как сильно скучает по ней. «Я прихожу в лабораторию – и жалею, что не нахожу тебя, – писал он. – Мне не будет от возвращения туда никакой радости, пока ты снова не там не окажешься».

После Рио Мари и Ирен продолжили выступления в Сан-Паулу и в университете Минас-Жерайса в Белу-Оризонти, где была своя медицинская школа с институтом радия. Они также получили несколько настойчивых приглашений провести лекции и занятия в Аргентине, но Мари ответила отказом. Она не хотела затягивать и без того длительный тур по Южной Америке. Отчасти дело было в том, что более короткие дни и прохладная погода в Буэнос-Айресе, где в то время была зима, лишили бы Мари порции солнечного света и тепла, таких необходимых для ее здоровья. Кроме того, молодым влюбленным было самое время воссоединиться.

Сразу по возвращении во Францию, в сентябре, Ирен приобщила Фредерика к радостям Ларкуэста. Коттедж, бывший для нее символом лета, который ее мать прежде арендовала, теперь принадлежал семейству Кюри. Мари купила его в 1924 году на часть своей правительственной пенсии, а годом позже приобрела и второй участок – пустой, расположенный ближе к пляжу и причалу. Если Фредерик впишется в сообщество Ларкуэста так хорошо, как надеялась Ирен, они смогут когда-нибудь построить там собственный домик. К счастью, умение Фредерика ловить рыбу пришлось по душе и местным жителям, и летним отдыхающим.

Свадьба Ирен и Фредерика, как и свадьба Мари и Пьера, была скромной гражданской церемонией. Она состоялась субботним утром 9 октября в муниципальном здании четвертого аррондисмана Парижа, присутствовали только ближайшие родственники и друзья. За церемонией последовал обед у Мари. В тот же день, вместо того чтобы укатить на велосипедах в свадебное путешествие, новобрачные возобновили свои эксперименты в лаборатории. На следующий день, когда Мари отбыла в Данию читать очередную серию лекций, Фредерик перебрался в комнату Ирен в прежде чисто женском «логове» на набережной Бетюн.

Начало нового учебного года привело к Ирен первого иностранного ученого, приехавшего исключительно для того, чтобы учиться у нее. В прошлом она была наставницей многих гостей лаборатории и вновь прибывших сотрудников, особенно Фреда, но никто из них не стремился видеть своим учителем именно ее. Родившаяся в Венгрии Эржебет

В декабре Ирен получила известия от своего бывшего ученика и сотрудника Нобуо Ямады. В его письме говорилось, что не прошло и двух недель после его возвращения в Японию, как с ним случился внезапный обморок. С тех пор странная болезнь приковала его к постели. «Причина этой болезни до сих пор неясна», – писал он, хоть и предполагал, что она как-то связана с воздействием радиоактивности. «Безусловно, я был очень усталым после длительного пребывания за границей, но было также отравление эманациями». Этот диагноз он поставил себе сам, основываясь на симптомах хронического расстройства желудка и изнурительной усталости.

Врачи в Токио, где лежал больной Ямада, практически не имели опыта обращения с радиоэлементами – ни как с благом, ни как с угрозой для здоровья, – и в японской медицинской литературе невозможно было найти ни одной статьи об отравлении радием. Поэтому Ямада надеялся, что Ирен сможет предоставить ему подобную информацию из других источников, что позволило бы ему сравнивать течение своей болезни с иными отчетами.

Выразив глубокую озабоченность, Ирен постаралась как можно лучше исполнить эту просьбу.

Глава двадцать четвертая

Элиана (полоний-бис)

Ирен была старше, известнее и опытнее своего супруга в научном плане. От нее, пусть теперь и ставшей официально «мадам Жолио», едва ли можно было ожидать смены фамилии, учитывая ее профессиональное положение и число статей, которые она уже опубликовала за подписью «м-ль Ирен Кюри» – не говоря уже о весе фамилии Кюри в сфере радиоактивности. Фредерик понимал эти реалии не хуже, чем она сама. Поэтому первый общий доклад супругов, представленный Академии наук физиком и другом семьи Жаном Перреном, был подписан соавторами «мадам Ирен Кюри» и «мсье Фредериком Жолио».

Первые месяцы их супружеской жизни были омрачены проблемами со здоровьем. В декабре 1926 года Фредерика скрутил приступ аппендицита, и в январе он перенес операцию. В феврале, после того как Ирен объявила о своей беременности, врачи рекомендовали ей отдых – не только потому, что она ждала дитя, но и потому, что рентгеновское исследование ее грудной клетки показало признаки туберкулеза. Поскольку эти рекомендации совпали с такими же предписаниями для Фредерика, в марте молодые супруги отбыли из Парижа на Поркероль – остров у Лазурного побережья.

Этот островок настолько мал, что его можно с легкостью пересечь или обойти пешком, писала Ирен матери, но они с Фредом настолько устали и обленились, что почти не выходили на прогулку. Работать они даже не пытались. Вместо этого «ели, как кони» и собирали на берегу сосновые ветки или плавник, чтобы топить дровяную печь в своей уютной комнате в пансионе святой Анны.

Мари отвечала новостями из лаборатории, где эксперимент, который они вверили ее заботам, выдавал «дьявольские» результаты. Ирен предлагала Мари «улучить момент посреди всего этого полония», чтобы сделать передышку и приехать к ним на Поркероль. Фредерик, больше встревоженный явной досадой Мари из-за результатов, чем провалом эксперимента, вторил жене, присоединившись к приглашению. «Позвольте мне вмешаться и настаивать, чтобы вы приехали к нам сюда, – писал он. – Вы не должны (простите мне мой тон!) позволить себе заболеть, отказываясь от отдыха».

И пансион, и сам островок пришлись по душе Мари. Еще больше ее порадовало то, что губы и щеки Ирен порозовели, и она, будущая мать, набрала около пяти килограммов. «Мы на пару дней остановились в Ментоне, – сообщала Мари Еве из прибрежного городка, который они решили осмотреть, – как я тебе уже писала вчера. Послала и телеграмму. Ты также, должно быть, уже получила коробку засахаренных фруктов, отправленную из Йера. Так что знай, что я тебя не забываю».

Ева зарабатывала себе репутацию музыкального критика, сотрудничая с несколькими периодическими изданиями. Она купила машину и сняла студию, где могла с комфортом принимать друзей из мира искусств, но продолжала жить с матерью. Это устраивало обеих. Ева считала, что Мари будет слишком тоскливо одной, после того как Ирен и Фредерик перебрались в собственную квартиру на улице Фруадево, а Мари полагала, что Ева в свои двадцать два года еще слишком молода, чтобы жить отдельно.

В Париже Ирен и Фредерик приходили к Мари и Еве ужинать по три-четыре раза в неделю. И снова наука царила в разговорах за столом, только теперь бо2льшая часть дискуссий приходилась на долю Мари и Фредерика, так что Ирен жаловалась, что не успевает вставить и словечка.

Самым новым лицом в лаборатории Кюри была Элиана Монтель, выпускница все той же севрской Высшей нормальной школы для девушек. Она училась там у Поля Ланжевена, который признал ее талант и рекомендовал Мари.

Первая севрская питомица мадам, Эжени Фейтис-Коттон, наконец-то получила свою докторскую степень по физике в 1925 году, тогда же, когда и Ирен, при которой она некогда была временной няней. К тому времени как Эжени, мать троих детей и глава отделения физики в Севре, нашла время подытожить результаты исследований магнетизма, начатых ею более десятилетия назад в Сорбонне и Цюрихе, ее эксперименты уже давно были превзойдены другими учеными, применявшими улучшенные методы. Тем не менее цюрихский наставник Эжени Пьер Вайсс прочел диссертацию и предложил способы осовременить ее. Она успешно защитила отредактированную диссертацию в Страсбургском университете, куда перебрался Вайсс после смерти жены. Во время этих событий Эжени познакомила вдовца со своей собственной бывшей ученицей, выпускницей Севра Мартой Кляйн, которая во время войны была одной из инструкторов техников-радиологов под руководством мадам Кюри. После того как Марта стала второй мадам Пьер Вайсс и мачехой его шестилетней дочери, она продолжила преподавать физику девушкам.

В согласии с севрской традицией подготовки образованных женщин для карьеры в науке Элиана Монтель преподавала в одном из женских образовательных учреждений, одновременно занимаясь измерением проникновения полония в свинец в лаборатории Кюри.

* * *

«Не замечаю, как проходит время, – писала Ирен матери летом 1927 года. – Если бы не мои дневники и ежедневная газета, которые возвращают меня к реальности, я бы потеряла всякое представление о том, какой нынче день». Она чувствовала себя слишком усталой и слишком глубоко беременной, чтобы править весельной лодкой на бретонском побережье, так что они с Фредериком на некоторое время уступили дом в Ларкуэсте Мари. В отпуск молодые супруги отважились выбраться только в коттедж в Брюнуа, сразу за окраиной Парижа.

Ирен отсыпалась целями днями, «как животное в спячке». Фредерик ловил рыбу в реке Йерр и регулярно ездил поездом в Париж, чтобы следить

Выслушав рассказ Фреда, Ирен решила, что Соня могла нечаянно проглотить некоторое количество полония, когда набирала пипеткой раствор. Правда, подумав и рассказав об этом инциденте Мари, Ирен сочла столь же вероятным, что ее, Сони, «нынешнее состояние никак не связано с полонием». И все же, добавила она, «ей сильно не по себе, что вполне понятно».

Таково было состояние когнитивного диссонанса, в котором жили все «радиоактивисты». С одной стороны, они понимали разрушительную силу материалов, с которыми ежедневно имели дело. С другой стороны, любые тревожные симптомы, которые у них развивались, можно было облегчить такой простой мерой, как краткий отдых. Обаяние радиоэлементов, атмосфера товарищества в лаборатории, возможность в любой момент совершить новое открытие неизменно влекли их обратно к работе.

Ирен могла списывать собственную нынешнюю усталость на предсказуемые тяготы беременности. Она родила 19 сентября, через неделю после своего тридцатого дня рождения, в том же возрасте, что и Мари, когда родилась сама Ирен. Как и ее мать, Ирен завела дневник для записи наблюдений о дочери, в котором описывала новорожденную Элен Жолио как «маленького младенца, не слишком красного, с небольшим светлым пушком волос» и несколько напоминающего «молодого карпа». В отличие от Мари, которая вернулась к своим магнитным сталям уже через четыре дня после рождения первенца, Ирен потребовался период постельного режима, который продлился две недели. Она покинула родильный дом, прекрасно сознавая, что вернула себе еще не все силы.

* * *

«Я прибыла в Брюссель без злоключений, – писала Мари Еве 25 октября, в начале пятого Совета Сольвея, – немного устала, естественно, и нашла здесь самое блестящее с научной точки зрения общество». В группу из тридцати ученых вошли Альберт Эйнштейн, Макс Планк и Нильс Бор. «Я получаю огромное удовольствие от разговоров о новых вещах со всеми этими любителями физики», добавила она.

На первом сольвеевском съезде, состоявшемся шестнадцать лет назад, планковские кванты – отдельные «пакеты» энергии – были новостью, противоречившей всем аксиомам классической физики. К 1927 году квант стал столпом науки и поделил вселенную на две казавшихся непримиримыми половины. В привычной реальности молекулы и организмы скреплялись химическими связями и электромагнитной силой и повиновались тем же законам гравитации, которые контролируют движения планет и звезд. Но совсем другие правила и силы преобладали в субатомном царстве, где волны могли вести себя как частицы, а частицы – как волны. Для объяснения атома была необходима новая математика, и математики, которые удовлетворили эту потребность – Луи де Бройль, Эрвин Шредингер, Макс Борн, Вернер Гейзенберг, Поль Дирак, Вольфганг Паули – дружно приехали в Брюссель ради обсуждения этих вопросов.

Мари, по-прежнему остававшаяся единственной женщиной-физиком в Совете, старалась быть в курсе последних достижений. Она представила замечания, которые подготовила заранее, касавшиеся экспериментов Артура Холли Комптона из Чикагского университета, одного из самых молодых новых представителей. Так же как альфа- и бета-«лучи» радиоактивности оказались осязаемыми частицами, а именно – ядрами гелия и электронами, так и лучи света, по мнению Комптона, могли делиться на дискретные частицы. Он продемонстрировал, что, когда квант световой энергии, или «фотон», сталкивался с электроном, они отскакивали друг от друга, точно столкнувшиеся бильярдные шары.

Разговоры об «электронах и фотонах» быстро переросли в горячие споры. Хендрик Лоренц, который председательствовал на всех советах, начиная с самого первого, 1911 года, силился поддерживать порядок, но нередко несколько участников, перевозбудившись, заговаривали одновременно, причем каждый – на собственном родном языке. Споры между Эйнштейном и Бором по поводу интерпретации квантовой теории просачивались из зала совещаний на городские улицы, часто продолжаясь за ужином и заканчиваясь далеко за полночь.

Вскоре после того как Мари вернулась домой, вырвавшись из этой утонченной схватки, она узнала, что японский протеже Ирен, Нобуо Ямада, 1 ноября скончался в Токио. Императорский университет Токио, говорилось в пришедшем в лабораторию письме, присвоил Ямаде звание профессора, пока он лежал без сознания в последние недели своей жизни. Врачи определили причиной смерти злокачественную опухоль мозга.

Хотя Ямада на протяжении двух лет подвергался в лаборатории Кюри воздействию всех типов радиации, это нельзя было с полной уверенностью связать с его болезнью и смертью. Прежде существовавшая или иная несвязанная проблема тоже могла быть повинна в трагическом исходе. Однако собственную постоянную усталость и анемию Ирен становилось объяснить все труднее.

«Ирен пока еще нехорошо себя чувствует, – писала Мари брату Юзефу в начале декабря. – У нее все еще недостаточно эритроцитов. Вскоре она едет на две недели заниматься зимним спортом и надеется, что пребывание в горах благотворно скажется на ее анемии».

В январе, перед отбытием Ирен с Фредериком в Альпы, появились новости о новом судебном деле, касавшемся рисовальщиц светящихся циферблатов в Соединенных Штатах. Пять больных и умирающих молодых женщин утверждали, что практика брать смоченные в радиевой краске кисточки в рот изуродовала их тела. Они подали иск наU. S. Radium Corporation, требуя компенсации колоссальных расходов на лечение, которые они несли по причине своей уникальной инвалидности. Вдобавок к «радиевой челюсти» и выпадению зубов, они страдали от разрушения костей в стопах, коленях, бедрах и спине, причем это состояние можно было облегчить только ортопедическими скобами и операциями.

Репортеры связались с первооткрывательницей радия с просьбой о комментарии. Мадам Кюри считала, что эти несчастные женщины заслуживают сострадания, правосудия и компенсации. «Я была бы только счастлива оказать любую возможную помощь», – заявила она. Однако, к сожалению, не было «абсолютно никакого способа разрушить это вещество после того, как оно попадает в человеческое тело». Она имела в виду, что нет никакого способа извлечь радий из тел жертв. Его невозможно было разрушить никакими иными способами, кроме его собственного процесса саморазрушения, происходившего со скоростью настолько малой, что радий гарантированно мог пережить любого человека.

Глава двадцать пятая

Анжель (висмут)

Лаборатория Кюри в Институте радия давно уже казалась Ирен скорее вторым домом, чем местом работы, причем ее мать царила и там, и там. С тех пор как она вышла замуж за Фредерика, лаборатория стала продолжением еще и супружеского ложа. Осенью 1928 года кружок близких друзей Ирен в лаборатории расширился, чтобы включить ее лучшую подругу, Анжель Помпеи, которая пришла работать рядом с ней.

Эти две молодые женщины познакомились, когда обеим было

Окончив срок отработки в Алжире, Анжель вернулась в Париж, чтобы преподавать физику и химию в лицее Сен-Жермен-ан-Ле и обратилась к мадам Кюри с просьбой предоставить ей место исследователя с частичной занятостью в Институте радия. Мари, которая была только рада принять в свое лоно еще одну энергичную выпускницу Севра, отрядила Анжель в группу, изучавшую бета-эмиссию радия Е.

Анжель подозревала, что ей может потребоваться некоторое время, чтобы затвердить алфавитный набор названий, отмечавших последовательные стадии трансмутации, хотя их полезность нельзя было не признать. «Радий Е», безусловно, был удобным сокращением для «радиоактивного изотопа элемента висмута с периодом полураспада в пять дней». А еще «радий E» был нужен для того, чтобы отличить этот радиоактивный изотоп висмута от другого, более тяжелого, «радия С», который формировался в ряду распада раньше и имел период полураспада менее получаса. И все же никто не мог объяснить огромную разницу в стабильности между изотопами одного и того же элемента.

Поскольку Анжель получала в лицее учительскую зарплату и расходовала ее экономно, вместе с Мадлен и Мари Элишаб (эти же сестры были ее соседками по квартире в Алжире), она не подавала запрос на стипендию Кюри-Карнеги или какую-либо другую финансовую поддержку. Все, чего она хотела, – это возможность и место для экспериментов, а того и другого в Павильоне Кюри было с избытком. Это здание, просторное изначально, недавно было расширено путем добавления нового крыла.

В загроможденных каморках прежней лаборатории Кюри во флигеле Сорбонны было так тесно, что Мари едва не отказала Эллен Гледич из-за недостатка места. Эллен, у которой по-прежнему не было собственной достойной лаборатории, дожидалась завершения нового химического корпуса в Королевском университете Фредерика. После тщательного изучения вопроса в роли члена комиссии по планированию она запросила десять комнат под радиохимию, в число которых входили лаборатории, темная комната для проявки фотографий, весовая и кабинет для нее самой. Пока она ждала, уход на пенсию ее коллеги Генриха Голдшмидта создал для Эллен возможность повышения до звания полного профессора. Эллен была ассистентом профессора тринадцать лет. Она могла похвастать более обширным лабораторным опытом, чем любой другой кандидат на эту желанную должность, и имела репутацию непревзойденного лектора. Против нее работали два факта: ей было пятьдесят, и она была женщиной.

В марте 1929 года, незадолго до того как совет факультета должен был проголосовать по вопросу должности профессора химии, Эллен поехала из Норвегии в тур по Соединенным Штатам в качестве президента Международной федерации женщин – выпускниц университетов.IFUWразрослась и теперь объединяла тридцать семь тысяч женщин из тридцати одной страны. В настоящее время федерация давала возможность двадцати двум молодым женщинам делать то, что сделала Эллен, – путешествовать за границей и получать пользу от контактов с зарубежными наставниками. Читая в течение шести недель лекции в разных городах – от Нью-Йорка и Сан-Франциско до Миннеаполиса и Нового Орлеана, она надеялась собрать дополнительные средства для стипендий.

Если во время первого приезда в Америку в 1913 году пресса рисовала Эллен как «красивую маленькую женщину» со «сладкими и улыбчивыми губами», то теперь газетаOakland Tribuneописала ее как «знаменитую женщину-ученого, которая способна не моргая смотреть в глаза формуле Эйнштейна». В научных беседах, которые Эллен проводила в колледжах, в том числе Стэнфорде и Йеле, она подробно рассказывала о своих продолжающихся исследованиях изотопов хлора. Хотя хлор не был радиоэлементом, он существовал в двух различных формах, одной с атомным весом 35, а другой с атомным весом 37. Эллен тестировала ряд хлорсодержащих сложных соединений, таких как морская вода из разных океанов, чтобы проверить, всегда ли эти два изотопа хлора присутствуют в той же пропорции, и пока складывалось такое впечатление, что так и есть.

Выступая перед неподготовленными в научном отношении слушателями, она подчеркивала преимущества международного обмена. «Студент возвращается после такого пребывания за границей, необыкновенно обогатившись, – утверждала она, – пусть не золотом, но возвышенными благами».

Когда у нее брали интервью о том, какое впечатление произвела на гостью Америка во второй раз, Эллен отметила, что, по ее мнению, за этот пятнадцатилетний промежуток бастионы, преграждавшие женщинам доступ в лаборатории, пали. «Все молодые ученые-мужчины перестали смотреть на коллег-женщин либо с неприязнью, либо со снисходительностью, – цитировала ее словаTribune, – а старшие и более консервативные постепенно вымирают либо приспосабливаются к новым условиям».

Эллен была в тысячах миль от Осло, когда совет факультета проголосовал десятью голосами против трех в ее пользу, присудив ей столь желанное повышение. Но потом декан, который благоволил одному из более молодых кандидатов, опротестовал некоторые шаги в процедуре выборов и добился отмены избрания Эллен.

Остановившись в мае в Париже на пути домой, Эллен попросила у директора лаборатории Кюри рекомендательное письмо. Слово мадам, подкрепленное мощной поддержкой профессора Кристине Бонневи и изначального верного защитника Эллен, Эйвинда Бедткера, помогло восстановить ее победу. «Свершилось, – писала Эллен Мари 26 июня. – Три дня назад меня назначили профессором». На праздновании ее достижения, организованном норвежским отделениемIFUW, Эллен сказала своим доброжелателям:

«Мне абсолютно безразлично, выполнена ли работа маленькой женщиной в Болгарии или высоким мужчиной в Америке, при условии, что она сделана хорошо. И именно это мы должны делать – делать свою работу так хорошо, чтобы никто не посмел сказать „это хорошая работа – для женщины“, но все говорили бы „это хорошая работа“».

* * *

Мари тоже повторно посетила Соединенные Штаты в 1929 году, прося американский народ о втором одолжении. Ей нужен был еще один грамм радия для нового исследовательского института и больницы, строительство которых приближалось к завершению в Варшаве. Когда она задала Мисси Мелони вопрос о том, насколько вероятно получить еще один грамм в подарок, Мисси обзвонила нескольких членов исполнительного комитета Фонда радия для Мари Кюри, созданного в 1921 году. Одна из этих женщин, геолог и филантроп Лу Генри Гувер, теперь, после избрания ее мужа Герберта президентом, была первой леди государства.

Мари отправилась в путь на борту «плавучего дворца», носившего название «Иль-де-Франс», в одиночку. Не имея спутников-защитников и зная, что является объектом

15 октября, как только пароход причалил в Нью-Йорке, Мисси оказалась рядом с Мари. Она запланировала несколько социальных мероприятий в своей городской квартире или рядом с ней. Однажды ей пришлось тайком провезти Мари вниз на лифте для прислуги, чтобы ускользнуть от репортеров, толпившихся в парадном. Когда пришло время перебраться к следующей гостеприимной хозяйке в деревню Манхассет на Лонг-Айленде, Мисси организовала переезд на автомобиле с полицейским эскортом. Они ездили поездом в Дирборн, штат Мичиган, на пятнадцатую годовщину увековечения лампы Томаса Эдисона, и в Кэнтон, штат Нью-Йорк, где Мари открыла новый научный корпус в университете Сент-Лоуренс. Главное событие поездки – краткая, но впечатляющая церемония вручения радия – состоялось в Национальной академии наук в Вашингтоне, округ Колумбия, через день после катастрофического падения 29 октября 1929 года нью-йоркской фондовой биржи.

Вместо изукрашенного ларца или символического золотого ключика президент Гувер вручил мадам Кюри банковский чек на сумму 50 000 долларов. Эта сумма соответствовала актуальной цене грамма радия. Увеличившиеся поставки, преимущественно из конголезского региона Верхняя Катанга, уронили цену вдвое по сравнению с 1921 годом. Тонна африканской смоляной обманки содержала примерно в 30–40 раз больше радия, чем тонна колорадского карнонита – источника предыдущего грамма радия для мадам Кюри.

Тем вечером за ужином в Белом доме Мари разговорилась с президентом Гувером и приняла в подарок в качестве сувениров две крохотные статуэтки слоников – тотема его политической партии, чтобы увезти их домой. Она также собрала за время поездки набор научных инструментов, чтобы заменить устаревшие в лаборатории Кюри. Гальванометр Лидса Нортрапа, считавшийся «последним писком» в мире электрометров, удостоился особого упоминания в ее письме к Ирен.

Мадам Кюри с президентом Гербертом Гувером

«Финансовая катастрофа, которая разразилась здесь, похоже, теперь улеглась», – писала Мари домой Еве 31 октября, когда все ее официальные обязанности, за исключением одной, были исполнены. Получив передышку, она смогла поразмыслить о том, какие неподдельные друзья имелись у нее в Америке. «Мне жаль, что расстояния слишком велики и затрудняют переписку», – сетовала она, имея в виду дистанцию не только между Европой и Америкой, но и между самими штатами.

Мисси, которая так же сильно сожалела об огромной дистанции между ними, послала Мари рождественский подарок – записную книжку с инициаламиMSC, вытисненными золотыми буквами на зеленой коже обложки. Внутри Мари нашла заранее заботливо вписанные имена и адреса всех своих американских друзей.

Глава двадцать шестая

Изабель и Антония (таллий)

«Чем старше становишься, – заметила как-то Мари в раздумчивом настроении, – тем лучше понимаешь, что умение наслаждаться настоящим – драгоценный дар, сравнимый с состоянием благодати». Лучшесегодняполучать удовольствие от нынешнего дня, говорила она детям, чем смаковать лишь воспоминания о нем или откладывать радости на какое-то отдаленное «завтра».

В свои шестьдесят два, прожив намного дольше, чем ее мать или муж, и понимая, что будущее сокращается по мере того, как растет прошлое, Мари тратила свободное время на надзор за завершением строительства нового завода по производству радиоэлементов в Аркее, в шести милях от центральной части Парижа, и подготовку отредактированного второго издания своего двухтомного трактата по радиоактивности. Этот труд охватывал историю сферы, которой она дала имя и в которой по-прежнему трудилась; а новое предприятие гарантировало ее будущее.

Сама радиоактивность была исключительно чувствительна к течению времени, и для каждого радиоэлемента скорость распада была определяющим качеством. Если бы в первые дни своих открытий ей была ведома разница в долговечности между полонием и радием, приберегла бы она имя своей родины для более долгоживущего элемента?..

Точная, как часы, регулярность радиоактивного распада – вот что дало ученым возможность, несмотря на их крохотные человеческие жизни, методом экстраполяции определить 1600-летний срок полураспада радия и невероятный, длящийся много миллиардов лет, период полураспада урана. Даже продолжительность жизни индивидуальных атомов теперь можно было подсчитать. Средний атом радия, хоть и обладал потенциалом взорваться в любой момент, выдерживал 2 500 лет, прежде чем испустить альфа-частицу и превратиться в радон. И, составляя ему яркий контраст, ни один атом полония не задерживался на этом свете дольше пары месяцев.

Стандарт радия, который изготовила Мари летом 1911 года, – крохотная стеклянная трубочка, содержавшая 22 миллиграмма чистейшего радия хлорида, – до сих пор служил «мировым судьей» радиоактивности. Он хранился, по согласию сторон, в Международном бюро мер и весов в Севре, но приезжал в лабораторию Кюри каждый раз, когда требовалось протестировать очередной вторичный стандарт, предназначенный для кого-то из новых членов глобального сообщества, посвятивших себя изучению радиоактивности. К 1930 году полдюжины вторичных стандартов были подготовлены в Вене, протестированы в Париже и экспортированы с сертификатами подлинности, подписанными Мари Кюри, Эрнестом Резерфордом и Стефаном Мейером, сотрудниками Международной комиссии по стандарту радия.

Мари лично тестировала первые несколько вторичных стандартов, сравнивая их гамма-излучение с тем, которое испускал международный стандарт. Впоследствии она подготовила к проведению таких тестов Рене Галабер. Рене, которая пришла в лабораторию в 1919 году, стала главой измерительной службы в 1921 году, тогда же, когда ушла ожидавшая рождения ребенка Мадлен Молинье.

Благодаря длительному периоду полураспада радия после двух десятилетий применения международный стандарт оставался практически неизменным. Каждый год наблюдалось уменьшение его изначальной массы на одну тысячную долю. И все же время вносило важные изменения. В тот момент, когда Мари запечатывала стеклянную трубочку, предсказуемое число атомов радия преобразовалось в радон, а газ радон, в свою очередь, изменился, породив ряд твердых дочерних продуктов. Через месяц внутри трубки установилось состояние равновесия: количество нового формировавшегося радона точно уравновешивало количество рассеивавшегося.

Состояние радиоактивного равновесия было важнейшей определяющей «кюри» – единицы измерения, названной в 1910 году в честь Пьера: один кюри обозначал количество радона, тогда называвшегося «эманацией радия», в равновесии с одним граммом радия. В то время другие «радиоактивисты» хотели взять за основу измерения гораздо меньшую массу радия – миллиграмм вместо грамма. Однако Мари настаивала на целом грамме и отстояла свою точку зрения. Возможно, в этом была некая доля «хвастовства», поскольку на тот момент только у нее во владении действительно был целый грамм радия. Но вероятнее, что она собиралась обеспечить «тезке» своего Пьера основательный фундамент. В результате с тех самых пор измерения выражаются в милликюри.

В 1930 году международная комиссия расширила определение кюри, и теперь эта единица больше

Со временем текучка кадров в лаборатории Кюри тоже пришла к некоему равновесию. Исходящий поток понаторевших в изучении радиоактивности студентов, ассистентов и независимых исследователей вызывал входящий поток других, столь же жадных до знаний. В феврале 1930 года прибыла из Женевы Изабель Аршинар по совету своего научного руководителя, Шарля Эжена Гюйе, который занимал пост главы кафедры физики Женевского университета, некогда предложенный Пьеру. Лабораторию Кюри рекомендовал ей и Жан д’Эспине, ветеран пятилетнего сотрудничества с Мари, начавшегося в 1921 году. Швейцарец д’Эспине задержался бы в институте радия и дольше, но заразился туберкулезом и отправился в 1926 голу лечиться на родину.

Профессор Эллен Гледич, 1935 г.

Некоторые выпускники лаборатории – в частности, Эллен Гледич и Алисия Дорабяльска – периодически возвращались туда, чтобы провести новые исследования в области радиоактивности или подменить мадам, пока она занималась преподавательской или лекторской деятельностью за границей. Эллен, ныне профессор Гледич, получила лишь половину того пространства, которое запрашивала в долгожданном новом корпусе химии в Королевском университете Фредерика. Вместо нужный ей десяти помещений под радиохимию на одном этаже были выделены только две на втором этаже и две в подвале. Не успели химики обжиться в этом здании, как родилась идея перенести отделения химии и физики в общее новое пространство в университетском кампусе Блиндерн на окраине Осло. Весной 1930 года Эллен вновь согласилась войти в комитет по планированию.

«У меня опасно много интересов помимо моей науки, – признавалась она студентам на праздновании своего юбилея в 1930 году. – Я люблю художественную литературу, театр и музыку, хотя кино – не особенно. Я пою в Женском студенческом хоре и состою в его совете. В последние годы я немного участвовала в международной работе, движении за мир и интеллектуальном сотрудничестве». Действительно, в рамках своего контракта сIFUWЭллен взаимодействовала с комитетами и подкомитетами, образованными Лигой Наций. «Я обожаю спорт и жизнь на природе, являюсь членом Горнолыжного клуба студенток и не знаю лучшего способа проводить летние каникулы, чем пребывание в норвежских горах. Я достаточно долго жила во Франции, чтобы понять, что кулинария – великое и важное искусство, и прославилась во многих странах своими омлетами».

* * *

Трудясь над докторской диссертацией «Электрохимическое исследование радиоэлементов», Фредерик Жолио, чтобы содержать растущую семью, подрабатывал преподавателем в Практической школе электричества [29]. После того как в середине марта 1930 года он получил докторский диплом, они с Ирен продумывали новые совместные эксперименты, а также собирали и налаживали оборудование, необходимое для реализации их идей. Хотя в Институте радия были два штатных механика, электрик и стеклодув, Фредерик и сам с удовольствием налаживал и чинил аппаратуру. А заодно освоил стеклодувное мастерство. Как они с Ирен и предвидели, вступая в брак, их контрастные натуры и способы мышления хорошо дополняли друг друга. Наемная няня мадам Блонден присматривала за маленькой Элен, пока ее родители долгими днями корпели в лаборатории.

Ирен все еще была нездорова. В июне она решила подышать горным воздухом в Нотр-Дам-де-Бельком, на лыжном курорте подле Монблана в регионе Савойя. Обеспокоенная Мари поехала вместе с ней. Выбирая время между ежедневными проливными дождями, мать и дочь каждый день ходили на многочасовые прогулки. Они ели, спали, принимали горячие ванны и почти не прикасались к той писательской и редакторской работе, которую на всякий случай взяли с собой. Ева послала Мари книгу для чтения на досуге. Это был последний роман Колетт под названием «Сидо», мемуары о ее матери. Ева сочла его «шедевром, каждым предложением которого следует упиваться», и Мари могла лишь согласиться с ней. Тем временем Фредерик регулярно курсировал между Парижем и Брюнуа, чтобы успевать проводить время с маленькой Элен. «Визиты отца, – писала Мари Еве, – должны утешать милое дитя, пока ее мать так далеко».

У Ирен накопилась такая «глубинная усталость», с которой, как боялась Мари, трудно будет справиться из-за упорной анемии. Тем не менее нынешний режим жизни, похоже, приносил ей какую-то пользу.

Прилетевшая из Парижа слезная просьба вынудила Мари прервать отдых в горах. Ее коллеги Жорж Урбен, Жан Перрен и Эмиль Борель просили ее присоединиться к ним на назначенной 8 июля встрече с Гастоном Думергом, президентом Франции, чтобы обсудить недавно учрежденное агентство по финансированию научных исследований, Национальный научный фонд, и она не могла отказать. Один из первых грантов этого фонда был присужден многообещающему молодому ученому Фредерику Жолио. Спонсируемый государством денежный дождь позволил ему оставить побочный преподавательский приработок и целиком посвятить себя исследованиям.

Поскольку Ирен все еще отсутствовала, Фредерик сам повез Элен на каникулы в Ларкуэст. «Я написал Ирен и посоветовал по возвращении как можно скорее сделать анализ крови, – сообщил он Мари. – Если в это время будете в Париже, пожалуйста, постарайтесь настоять, чтобы она меня послушалась». В числе других новостей он писал, что Элен завязала чудесную дружбу с Шарлем Сеньобосом, пожилым историком, прозванным постоянными гостями Ларкуэста «Капитаном» всех занятий, связанных с плаванием по воде и общением. Теперь Капитан позволял самой маленькой любимице этого сообщества собирать цветочки в своем саду.

Август вернул Ирен в семью и в Бретань. «Я мало работала, очень мало, – писала она Мари из Ларкуэста, – но, если у нас будет плохая погода, думаю, стимулов у меня станет больше». Она планировала проекты для студентов на будущий академический год, стараясь сочетать интересы каждого с имеющимися навыками и опытом.

Начало осеннего семестра должно было привести в Институт радия голландского химика Антонию Корвезее из Дельфтского технического университета, где она недавно защитила докторскую диссертацию и завоевала стипендию на продолжение образования за границей. Хотя Ирен вела статистику, мадемуазель Корвезее оказалась тридцать пятой женщиной, поступившей в лабораторию Кюри с тех пор, как Гарриет Брукс первой пришла в старый флигель Сорбонны в 1906 году.

Из Кавалера Мари послала Ирен на день рождения конфеты, за которыми последовали плюшевый медвежонок и набор конструктора ко дню рождения Элен.

«Я заказала Элен сундук для ее игрушек, – писала Ирен, которая в середине сентября все еще была в Ларкуэсте, – но перестаралась с размерами. И в результате Элен, убрав в него игрушки, залезает туда сама играть с ними. Начни в этот момент возиться с сундуком – и одним движением прихлопнешь крышкой и малышку, и все ее имущество».

В том же месяце умер Казимир Длуский, защитник Мари и ее «маленький зять», который заботился о ней в ее студенческие дни в Сорбонне и на протяжении сорока лет делил жизнь с Броней.

«Мои брат и сестра пребывают

Глава двадцать седьмая

Бранка (бор)

Неизменный дождь барабанил по поезду, уносившему Мари и Еву на юг, в Испанию, в апреле 1931 года. Они мало что видели из проносившихся за окном пейзажей, зато развлекали себя беседой с физиком Бласом Кабрерой из Мадридского университета – и его спутником, который травил байки о путешествиях по миру на цеппелине, – пока не пересекли Пиренеи, и небеса над их головами прояснились.

«Когда мы прибыли на вокзал в Мадриде, – писала Мари Ирен, – нас тепло встретили чудесным букетом красных гвоздик, а потом мы упали замертво в наших комнатах в женской резиденции и едва не замерзли до смерти, поскольку обогреватель не работал». Текущий момент, добавляла она, застал ее «рядом с горячим радиатором и без дрожи», и она надеялась избежать второй ночи дурного сна, омраченного кошмарами: «Мне снилось, что я тайно бежала в Мадрид, и осознав, что наделала и какие неудобства это причинит, отчаянно пыталась вернуться».

Ева добавила в постскриптуме собственный цветистый рассказ о той холодной ночи: «Я вопила, крушила мебель и совершала всяческие военные действия, пока кто-то, наконец, не включил отопление».

Изобилие солнца на следующий день, обед с мадам Кабрерой и тур по физическим лабораториям постарались согреть сердца путешественниц. Естественно, от Евы не ожидалось такой помощи в научных демонстрациях, как от Ирен, она должна была просто сопровождать мать на протяжении серии лекций и общественных мероприятий в Мадриде, Толедо, Гранаде, Малаге, Альмерии, Мурсии, Аликанте, Валенсии и Барселоне. Король Альфонсо XIII, с которым Мари познакомилась в 1919 году, когда вела свой курс радиоактивности для его подданных, был только что низложен, и бывшая монархия претерпевала радикальные изменения, превращаясь в республику.

«Нас принимают очень хорошо, – писала Мари старшей дочери 24 апреля после двух выступлений в Мадриде. – Мы встречаем людей, радующихся своей молодой республике, и очень трогательно видеть такую уверенность в будущем у молодежи, а также многих людей старшего возраста». Грациозная Ева, «как всегда, завоевывала сердца» во время встреч со студентами и визитов во французское и польское посольства.

После того как они покинули столицу Испании, известия из дома перестали до них доходить: из-за напряженного графика поездки вкупе с неторопливостью почтовой службы письма постоянно запаздывали. «Я осталась совсем без новостей о тебе и лаборатории, – сетовала Мари в письме Ирен, – и это вызывает у меня чувство неуверенности, словно я оказалась на другой планете».

Разумеется, она знала, что может без опаски доверить Ирен, Андре Дебьерну, Соне Котель, Катерине Шамье и Леони Разе заправлять всеми делами в ее отсутствие. Но Мари становилось все труднее быть вдали от лаборатории как раз тогда, когда причины для ее отсутствия только множились.

«Я прибыла сюда сегодня утром, – извещала она Еву из Женевы в середине июля, приехав на заседание Международного комитета по интеллектуальному сотрудничеству, – после довольно приятного путешествия с адекватным количеством сна. Мне приснилось, не знаю почему, что публика поутру ввалилась в вагон, лишив меня возможности одеться». Ее комитетские обязанности постепенно становились «очень тяжелой задачей», признавала Мари, но она считала эту задачу стоящей приносимых ради нее жертв.

Она вернулась в Париж как раз вовремя, чтобы выступить в роли почетного президента Третьего международного конгресса по радиологии, состоявшегося в Сорбонне в последнюю неделю июля, на котором председательствовал Антуан Беклер. За годы, минувшие после Первой мировой войны, рентгеновское излучение и радиоактивность стали неотъемлемой составляющей медицинской диагностики и лечения. Врачи теперь ждали большего, чем только ампулы и иглы с радоном, вводимые прямо в тело для «телетерапии», или облучение злокачественных опухолей с использованием источника радия, расположенного рядом с пациентом. Делегация докторов из Соединенных Штатов воспользовалась этой оказией – Парижским конгрессом – чтобы вручить мадам Кюри золотую медаль Американского колледжа радиологии.

На 1931 год Совет Сольвея запланирован не был, но в октябре Международный конгресс по ядерной физике привел Мари и большинство ее знакомцев по совету в Рим. Энрико Ферми, новое имя в сообществе ядерной физики, организовал этот конгресс, сигнализировав тем самым о серьезности наступления Италии на эту зарождающуюся сферу исследований. «Я знаю здесь не всех», – писала Мари Ирен 13 октября, хотя как минимум двадцать из пятидесяти участников были с ней знакомы, в том числе Нильс Бор, Макс Планк, Артур Холли Комптон и Вернер Гейзенберг. Помимо мадам Кюри, обычно единственной женщины на таких представительных собраниях, Ферми пригласил Лизу Мейтнер из Института химии кайзера Вильгельма в Берлине. Уроженка Вены фройляйн Мейтнер, со-открывательница элемента протоактиния, была первой женщиной, избранной профессором физики не только в Берлинском университете, но и во всей Германии.

«Я стараюсь следить за докладами, насколько возможно, – продолжала Мари в своем письме к Ирен, – что не всегда легко, учитывая крайнюю техничность и сверх всего прочего недостаточную связность речи у некоторых выступающих. Думаю, у меня найдется пара слов, когда дискуссия перейдет к радиоактивным феноменам». Она не полюбовалась видами Рима – да и не рассчитывала на это. «Я мало что еще могу рассказать тебе на этом этапе, за исключением того, что Бор упорно настаивает на невозможности действительного применения квантовой механики к внутренности ядра. Люблю, Мэ».

Нильс Бор успешно связал квантовую механику – новое понимание событий на атомном и субатомном уровнях – с внешней оболочкой атома, то есть с движущимися по орбитам электронами. В его представлении об атоме электроны могли занимать лишь определенные орбиты, представлявшие дискретные энергетические уровни. Когда электрон поглощал конкретный квант энергии, он мгновенно перемещался в более высокую орбитальную оболочку, а когда вновь падал на свой привычный уровень, испускал этот квант энергии как свет с конкретной длиной волны. Эта активность отвечала за цвета линий в видимом спектре элементов.

Мари, пристально наблюдавшая за развитием квантовой механики, была вполне способна оценить отклонения этой теории от классической физики. Как человек в мире обычного человеческого опыта, она добиралась из Парижа на эту встречу в Риме по непрерывной сети железнодорожных путей. Если взять масштаб электрона в субатомном мире, где дискретность побеждала непрерывность, она могла бы быть либо в Париже, либо в Риме, но никогда и ни в одном месте между этими двумя точками.

У каждой орбитальной оболочки атома

Ядро внутри электронных оболочек – внутренность атома, сердце радиоактивности – по-прежнему оставалось непроницаемым для исследователей. Известное только как локус положительного заряда, оно каким-то образом умудрялось изгонять отрицательные электроны в процессе бета-распада. Некоторые ученые, присутствовавшие в Риме, уже пытались «тыкать» ядро разными средствами в надежде раскрыть его секреты. Пожалуй, самым захватывающим из услышанных Мари было выступление Вальтера Боте, директора Института физики в Гессенском университете. Он и его сотрудник-студент, Герберт Беккер, использовали лучи альфа-частиц от полония для бомбардировки мишеней, изготовленных из легких элементов вроде лития, бериллия и бора. Вспышки проникающего излучения вырывались из пораженных мишеней с достаточной энергией, чтобы пронзить кусок свинца толщиной в несколько сантиметров. Испускаемое излучение напоминало гамма-радиацию тем, что не несло никакого заряда, а его измеренная энергия превосходила энергию использованных для бомбардировки альфа-частиц. По всей видимости, материалы мишеней, хоть и не были радиоактивными сами по себе, претерпевали какой-то вид ядерного распада. Ни Бор, ни кто-либо другой не могли объяснить этот странный результат.

* * *

Мари вернулась из своих интернациональных странствий в интернациональную же среду Института радия. Теперь в расширившейся лаборатории Кюри работали сорок мужчин и пятнадцать женщин, представлявшие почти все европейские страны, а также Россию, Китай и Индию. Мадам директор начала проводить еженедельные совещания, чтобы дать исследователям возможность отчитаться от своем прогрессе или пожаловаться на неудачи. Ее последняя стажерка, Бранка Эдме Маркеш, приехала из Лиссабонского университета, после того как в течение шести лет вела там курсы физической, органической и аналитической химии. В свои тридцать два года она стала одной из нескольких талантливых молодых ученых-карьеристов, отобранных в сотрудники нового португальского радиологического института, и была награждена правительственной стипендией, чтобы приобрести необходимый опыт за границей. Бранка Эдме Маркеш решила изучать измерение радиоактивности и химию радиоэлементов в лаборатории мадам Кюри, хотя ее муж и бывший профессор Антониу Соуза Торреш не мог поехать в Париж вместе с ней. Вместо него она взяла с собой свою мать.

Ирен недавно показала свои рентгеновские снимки за несколько лет новому врачу, который успокоил ее тревоги насчет состояния легких. Похоже было, что туберкулез в стадии ремиссии, хотя анемия продолжала серьезно сказываться на ее самочувствии. За тот год она искала облегчения на трех горных курортах, начав в апреле в горах Юра на швейцарской границе. В августе по прибытии в горы Шартрез к северу от Гренобля она жаловалась, что «очень устала и не способна гулять и часа». Однако с течением времени Ирен немного пришла в себя и даже встретилась со своей коллегой и спутницей по пешим прогулкам Анжель Помпеи в Монетье-ле-Бен, курортной местности, которая побаловала ее минеральными ваннами, а также благотворным воздухом Высоких Альп.

Еще некоторое время Ирен отдыхала в сентябре с мужем и дочерью в Ларкуэсте. Когда она была беременна Элен, врачи предупреждали, что ей не следует пытаться родить второго ребенка, учитывая опасное состояние ее здоровья. Тем не менее когда осенью они с Фредериком возобновили свои исследования, она уже ждала второе дитя.

В последнее время супруги тоже применяли лучи альфа-частиц от полония для бомбардировки атомного ядра. Завидный и постоянно пополняемый запас полония в лаборатории Кюри давал им преимущество перед другими исследователями. Решив повторить и расширить недавние эксперименты Вальтера Боте и Герберта Беккера, они начали с подготовки полониевого источника в 98 милликюри – намного более сильного, чем источник в 7 милликюри, который применяли немецкие ученые. Они преобразовывали рассеянную эмиссию альфа-частиц в узкий коллимированный пучок и поочередно направляли его на мишени из бора, бериллия и лития, чтобы проверить, можно ли на самом деле заставить эти нерадиоактивные элементы испускать излучение.

В каждом случае обильное излучение устремлялось из мишени в ионизационную камеру, где его сила замерялась электрометром. Исследователи пытались отклонять излучение магнитами, но успеха не добились. Поскольку оно оказалось нейтральным – не заряженным ни положительно, ни отрицательно, – они приняли его за гамма-излучение. Они размещали на его пути тонкие металлические экраны, и оно легко проходило через них. Когда они заменяли металлические экраны другими, сделанными из богатого водородом материала, такого как парафин, сила ионизации даже увеличивалась.

Как объяснить этот результат? Достаточной неожиданностью было уже само гамма-излучение из легких элементов. Теперь же казалось, что гамма-излучение на самом деле выбивает ядра водорода из парафинового экрана и эти ионы водорода прибавляют свою ионизирующую способность к способности гамма-лучей из мишеней.

Ирен и Фредерик убедили физика и друга семьи Кюри Жана Перрена доложить об этой новости Академии наук.

Глава двадцать восьмая

Вилли (бериллий)

«Я в это не верю», – заявил Эрнест Резерфорд своей кавендишской команде, прочтя отчет Кюри и Жолио вComptes rendus. Разумеется, он верил, что супруги говорили правду. Он просто не мог прийти к таким же выводам, как они. Он был уверен, что они неверно трактовали свои данные.

Джеймс Чедвик, который некогда был учеником Резерфорда в Манчестере, а теперь стал его коллегой в Кембридже, взялся за эту задачу. Повторяя эксперименты, проведенные в Гисене и Париже, Чедвик тоже обнаружил сверхпроникающее излучение от бомбардируемых мишеней из бериллия и бора. Но это была не гамма-радиация. Вместо этого мощная эмиссия из пораженных мишеней состояла из никогда прежде не виданных нейтральных ядерных частиц, существование которых Резерфорд впервые предположил в 1920 году.

Эти «нейтроны», утверждал Чедвик, выбивались из ядер легких элементов-мишеней. Будучи нейтральными частицами, они избегали отклонения с помощью магнитов. А поскольку нейтрон примерно равнялся по размеру ядру водорода, он мог с легкостью выбить ион водорода из парафиновой пленки.

Существование нейтронов не только решило загадку необычных результатов недавних исследований. Повсюду в периодической таблице нейтроны оказывались недостающим звеном между атомным числом и атомным весом. Легкий элемент-мишень бериллий, например, имевший в таблице четвертый номер, был обязан своим установленным атомным весом – девять – присутствию пяти нейтронов вдобавок к его четырем положительно заряженным частицам, или протонам. Нейтроны, таким образом, оказались «нейтральным балластом», который так долго искали, необходимым для объяснения разницы в атомной массе между изотопами любого элемента.

В семье радиоэлементов нейтроны решили загадку бета-распада. Каждый нейтрон предположительно состоял из связанных вместе протона и электрона, так что разрушение этой

Ирен и Фредерик упустили возможность сделать крупное открытие. Но, несмотря на свое разочарование, сумели увидеть некую поэтическую справедливость в том, что предвиденная Резерфордом нейтральная частица была открыта протеже самого Резерфорда и в его собственной лаборатории. Как впоследствии признавал Фредерик в пространном интервью для прессы, «гений Резерфорд» прозорливо представил существование «гипотетической нейтральной частицы, которая вместе с протонами составляла ядро». Хоть и казавшаяся в то время надуманной, эта идея витала «в воздухе Кавендишской лаборатории, где работал Чедвик, и вполне естественно – и справедливо, – что окончательное открытие нейтрона состоялось именно там».

Увлекшись своей любимой темой, Фредерик продолжал: «Старые лаборатории с долгими традициями всегда обладают скрытыми богатствами. Идеи, выраженные в былые дни нашими учителями, ныне живущими или покойными, неоднократно подхваченные, а потом забытые, сознательно или неосознанно проникают в умы тех, кто трудится в этих лабораториях, и время от времени приносят плоды: это и есть открытия».

Они с Ирен утешали себя тем, что и к ним придет день славы, обеспеченный «скрытыми богатствами» лаборатории Кюри. А пока они радовались своевременному появлению на свет Пьера Жолио, родившегося 12 марта 1932 года, и описали его в личном дневнике матери как пухлого младенца с пушком каштановых волосиков, вздернутым носиком и явно ощущавшимся умом.

Ирен, которая после первых родов две недели пролежала в постели и часто брала передышки, к которым ее вынуждала анемия, в этот раз оправлялась с удивительной скоростью. Не прошло и месяца после родов, как она уже почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы взяться за новое серьезное научное исследование. Оставив малышку Элен и кроху Пьера дома, они с Фредериком отбыли на исследовательскую станцию на перевале Юнгфрауйох в Швейцарских Альпах, чтобы изучать «космические лучи». Таинственное излучение из внешнего космоса ионизировало верхние слои атмосферы, выбивая электроны из молекул воздуха и генерируя каскады заряженных частиц. Это явление было обнаружено при помощи электрометров, сначала доставленных на верхушку Эйфелевой башни, а затем поднятых на еще бо2льшие высоты на воздушных шарах. Ученые, особенно «радиоактивисты», отслеживали эту активность из разных мест по всему земному шару.

«Мы уже сделали довольно много, – писала Ирен Мари 1 мая, после недели замеров токов ионизации при разных погодных условиях. – Фред работает с электрометром Поля, а я с электрометром Вульфа. Так мы можем отличить реальные вариации от случайных сигналов в одном из устройств». Она сравнивала окружавший их пейзаж с «чудесным гнездом из ледников». Это был тот редкий случай, когда Ирен не жалела, что Мари не смогла с ними поехать. Сильно разреженный воздух на высоте одиннадцати тысяч футов вызывает у них с Фредом головные боли и бессонницу, писала она, в то время как крайний холод заставляет круглосуточно кутаться в лыжные костюмы. К тому же в это время года проходимой оставалась лишь одна пешеходная тропа.

Фредерик не стал писать о таких подробностях собственной матери, чтобы не волновать ее. «Это просто мечта – с таким удобством работать в таком отличном институте, – писал он ей, хваля виды, кухню и время от времени представлявшиеся возможности покататься на лыжах по ледникам. – Однако нам жаль, что ты не с нами и что мы лишены общества Элен и Пьера».

* * *

Пока Ирен с Фредериком охотились за космическими лучами, Мари, теперь шестидесятичетырехлетняя, гуляла с соседкой по знакомой тропе в Кавалере, неожиданно споткнулась, упала и сломала руку. Вдобавок к травме у нее поднялась температура, и сочетание этих двух несчастий вынудило ее застрять в Кавалере, затянув отпуск на две недели дольше запланированного и оставшись на попечении врачей. «Я с содроганием думаю о нарушении распорядка, вызванного моим дурацким несчастным случаем, – жаловалась она в письме к Ирен. – Что я увижу, когда вернусь в Париж?!» Она также просила Ирен «присмотреть за мадмуазель Луб» – Вильгельминой Луб, которая должна была со дня на день прибыть из Амстердамского университета, – «чтобы у нее не сложилось впечатления неорганизованности в самом начале пребывания».

«Вилли» Луб, очередная новая гостья в лаборатории, защитила докторскую диссертацию в Амстердаме 4 мая 1932 года, а уже десятого числа и явилась в лабораторию Кюри, чтобы представиться. Она приехала с особым рекомендательным письмом от своего наставника, Питера Зеемана, который считал ее одной из своих лучших выпускников за все сорок лет преподавания. Зееман разделил Нобелевскую премию по физике 1902 года за открытие воздействия магнитных полей на внешний вид спектральных линий со своим учителем, Хендриком Лоренцем. Он видел в тридцатидвухлетней Вилли Луб «живой ум и невероятную скромность». Были моменты, отмечал он, когда она занималась своими исследованиями с таким рвением, что ему приходилось вмешиваться, чтобы притормозить ее, из страха, что может пострадать ее здоровье.

В Париже м-ль Луб приняла брошенный мадам Кюри вызов – определить спектр актиния. За три десятилетия после открытия Андре Дебьерном этого элемента лаборатория Кюри все еще не накопила достаточно актиния, чтобы установить его атомный вес, визуализировать его спектр и утвердить его место в периодической таблице. Актиний был не только исключительно редок, его было еще и крайне трудно извлечь из смоляной обманки химическими средствами.

Прежде чем взяться за этот проект всерьез, невзирая на перелом руки, Мари в конце мая поехала в Варшаву с доктором Клаудиусом Рего на церемонию открытия Института радия Марии Склодовской-Кюри и больницы при этом институте. Она даже позировала для фотографии с лопатой в руках, сажая вместе с доктором Рего деревце перед новым зданием, в то время как Броня Склодовская-Длуская и нынешний президент Польши, химик Игнаций Мосцицкий, наблюдали за ними.

Теперь Броня занимала место своего покойного мужа в роли директора института. Как человек, который справлялся с горем, занимая себя делами, она боялась лишь того, что дел будет слишком мало. Мари тоже было знакомо это утешение – и напряжение сил, – когда встаешь на место утраченного возлюбленного. «Хоть тебе и одиноко, – говорила она Броне, – у тебя есть одно утешение: вас трое в Варшаве, вы друг другу и компаньоны, и защитники. Поверь мне, семейная солидарность – вот что самое важное. Я была лишена ее, так что знаю, о чем говорю». Разумеется, брат и сестры Мари поспешили поддержать ее, когда погиб Пьер, но не могли оставаться рядом всегда. «Черпай утешение из присутствия близких и не забывай свою парижскую сестру. Давай будем видеться так часто, как возможно», – так она заканчивала письмо.

Мадам Кюри и Клаудиус Рего у Института радия в Варшаве

Кюритерапия злокачественных опухолей началась за месяцы до официального открытия больницы. Для этого использовался грамм радия, купленный на подаренные

Удешевление поставок радия для удовлетворения медицинского спроса, к сожалению, играло на руку и поставщикам сомнительных и опасных снадобий, таких как радийсодержащий «радитор», оборот которых никак не регулировался. Американский сталелитейный магнат Эбен Байерс, который похвалялся тем, что выпивает три пузырька «радитора» в день, чтобы поддержать свою жизненную силу и сексуальную доблесть, умер ужасной смертью от отравления радием в 1932 году.

Во Франции фармацевтическая компанияTho-Radia,выпускавшая косметику, трубила о «научном подходе к красоте» в глянцевых рекламных проспектах, расхваливавших усиленные радиоактивностью кольдкрем и пудру для лица, которые якобы бесследно стирали признаки старения. Что еще хуже, претензииTho-Radiaподдерживал вымышленный авторитет некоего «доктора Альфреда Кюри». Стремясь защитить доброе имя семьи, Ева обратилась за советом к юристам от имени Мари. Чтобы дать отпор фальшивому «доктору Кюри», настоящей мадам Кюри посоветовали составить пояснительное заявление на фирменном бланке лаборатории Кюри – изложив его собственными словами, но включив в текст фразы и формулировки, представленные в качестве образца, – а затем подписать этот документ и разослать его руководителям всех важных периодических изданий страны.

* * *

По крайней мере отчасти причиной того, что Ирен и Фредерик не смогли распознать нейтрон, как они считали, было отсутствие у них новейшего инструментария. Джеймс Чедвик в Кавендише дополнил свою ионизационную камеру усилителем и осциллографом, которые помогли ему распознать особенную природу излучения от бомбардируемых мишеней. Супруги Жолио-Кюри, не желая, чтобы их снова кто-то обошел, задались целью усовершенствовать свои ионизационные камеры, электрометры и другое оборудование.

Еще с поры своих исследований для докторской диссертации Ирен часто применяла устройства, называемые «туманными камерами», изобретенные шотландцем, метеорологом Чарльзом Т. Р. Вильсоном для отслеживания путей субатомных частиц. Так же как настоящие облака формировались путем конденсации водяного пара вокруг частиц пыли, влажный воздух внутри туманной камеры собирался вокруг ионов. Частицы, которые пролетали сквозь камеру, срывали электроны с молекул газа, через который проходили, ионизируя их. Каждый из этих ионов порождал крохотное облачко, и все вместе эти пышные облачка отмечали пути незваных гостей. Магнитное поле вокруг камеры заставляло эти пути отклоняться в ту или иную сторону, если «снаряды» состояли из заряженных частиц. Наблюдатель мог фотографировать красноречивые следы сквозь маленькое стеклянное окошко в камере.

Фредерик изобрел туманную камеру с изменяемым давлением. Уменьшая давление внутри до крайне низких уровней – приближаясь к одной сотой от атмосферного давления в лаборатории, – он мог увеличивать расстояния, которые проходили частицы, благодаря чему фотографии было легче расшифровать.

В середине августа того года, всего через шесть месяцев после дебюта нейтрона, наблюдения с туманной камерой выставили на всеобщее обозрение вторую новую субатомную частицу. Это случилось не в лаборатории Кюри, а в Калифорнийском институте технологии, где американский физик Карл Андерсон добыл убедительные доказательства существования антиэлектрона – электрона с положительным зарядом. Андерсон назвал эту положительно заряженную частицу размером с электрон «позитроном[30]».

После его заявления Ирен и Фредерик пересмотрели несколько собственных фотографий из туманной камеры, на которых видели то, что было похоже на электроны, двигающиеся в «неправильном» направлении сквозь магнитное поле. В начале 1933 года они с досадой переквалифицировали эти «неправильные» электроны в позитроны.

Второй раз за год открытие, до которого оставалось рукой подать, ускользнуло от них.

Глава двадцать девятая

Мари-Анриетта, Мариетта и другие (алюминий)

У Мари было все, чего когда-либо хотел Пьер. К 1933 году в ее лаборатории работали более шестидесяти ученых, ее курс в университете каждый год превращал новичков-студентов в «радиоактивистов», а завод в Аркее производил радиоэлементы, необходимые для исследований.

Когда погиб Пьер, она боялась, что без его руководства Ирен будет спотыкаться на своем пути. Вместо этого их дочь нашла собственное место здесь, в лаборатории.

Наконец-то закрывая вопрос с неуловимым элементом актинием, Мари получала помощь и поддержку группы соратников, в число которых входили ее давняя коллега Катерина Шамье, которая по-прежнему преподавала по утрам в Русском лицее; вновь прибывшая Вилли Луб; аспирантка Сорбонны Мари-Анриетта Вибратт и превосходная лаборантка по имени Маргарита Перей. В апреле 1933 года весьма уважаемая «радиоактивистка» из Венского института радия, Мариетта Блау, тоже вошла в их группу как приглашенный ученый по гранту от Международной федерации университетских женщин.

С той же открытостью, которую Мари демонстрировала годы назад в отношении своих упорных трудов над радием, она опубликовала пошаговую процедуру лаборатории Кюри для получения актиния. Этот пространный, трудоемкий рецепт, на составление которого ушли годы, начинался с отходов конголезской смоляной обманки, растворенных в воде и соляной кислоте, к которым поочередно добавлялись разнообразные осадители, нейтрализаторы, оксиды, нитраты и другие реагенты, и матрица подвергалась десяткам осаждений и фракционирований. «В целом процесс был сопряжен с многочисленными осложнениями, – объясняла она вJournal de Chimie Physique, – поскольку выбранные химические операции часто оказывались незавершенными, и их приходилось повторять, либо частично, либо полностью».

В качестве альтернативного плана она рекомендовала усовершенствовать извлечение родительского элемента актиния, протактиния, а затем подождать, пока он не произведет на свет отпрыска. Этот процесс волей-неволей был бы медленным, учитывая период полураспада протактиния, составлявший приблизительно тридцать тысяч лет, однако два десятилетия ожидания могли принести целых полмиллиграмма актиния – в десять раз больше того, что удалось наскрести ей, и с гораздо меньшими затратами труда.

Когда на Пасху приехала в гости Броня, Мари повезла ее на автомобиле любоваться видами. Они преодолели несколько сот километров к югу, до Люса, стоящего на краю Пиренеев неподалеку от Лурда, приехав в то самое место, которое последним выбрала Ирен для восполнения своего запаса красных кровяных телец. «Никаких проблем с машиной не было, – писала Мари Еве, у которой позаимствовала «ситроен», – не считая того, что на горных склонах мотор тянет не так хорошо». Она заявила, что Пиренеи нравятся ей намного больше Альп, они лучше как для пеших прогулок, так и для автомобильных, поскольку их меньшая высота больше подходит для «ее возможностей».

«Желаю тебе отдохнуть получше и подольше, – ответила Ева. – Уезжая, ты была ужасно усталая, и лицо у тебя осунулось». Неделю спустя, когда Мари с Броней вернулись в Париж, она все еще чувствовала себя усталой. Она рассчитывала на вторую поездку с сестрой, на сей раз в Кавалер, но Лига Наций в последнюю минуту потребовала от нее бросить все и председательствовать на конференции «Будущее культуры», которая должна была состояться

Мари должна была признать, что годы ее сотрудничества с Международным комитетом по интеллектуальному сотрудничеству Лиги Наций принесли очень мало плодов. Ни один из ее любимых проектов, включая спонсирование подающих надежды студентов-естественнонаучников, чтобы они проводили летние каникулы в зарубежных лабораториях, не был реализован. Даже ее главная цель – создать аннотированную международную библиографию исследований по конкретным дисциплинам – затормозилась из-за отсутствия энтузиазма: правительственные учреждения, издатели и профессиональные общества, казалось, не горели желанием отказаться от собственных традиций, обычаев и вкусов ради большего блага.

Как правило, Мари предпочитала небольшие программы, представлявшие прямые преимущества немногим, пышным многолюдным мероприятиям такого рода, каким обещало стать «Будущее культуры». И все же вызов в Мадрид обеспечил ей платформу, чтобы поговорить о науке с аудиторией, состоявшей в основном не из ученых. «Я вхожу в число тех, кто полагает, что наука обладает великой красотой, – сказала она в своем обращении к собравшимся. – Ученый в лаборатории – не только технический специалист, но и ребенок, сталкивающийся с природными феноменами, более чарующими, чем любая волшебная сказка».

Чтобы быть ученым, утверждала Мари, надо идти за своей любознательностью, куда бы она ни вела, – «раздвигать границы знания, охотиться за тайнами материи и жизни без всяких предвзятых представлений о конечном результате».

* * *

Поль Ланжевен, имевший репутацию самого передового физика-теоретика во Франции, казался идеально подходящей кандидатурой для того, чтобы взять на себя руководство Советом Сольвея по физике в 1930 году, после смерти Хендрика Лоренца. Годы показали Поля человеком дипломатичным, сообразительным, свободно владеющим всеми тремя языками науки[31] и вполне освоившимся в новой сфере ядерной физики, которую помогли открыть радиоактивность, теория относительности и квантовая теория.

Долгая семейная жизнь Поля с Жанной Дефосс, увы, по-прежнему оставалась не более счастливой, чем всегда. У Поля сложились внебрачные отношения с бывшей студенткой Элиан Монтель, которая благодаря его рекомендации пришла в Институт радия в 1927 году и оставалась там, пока не перевелась в его лабораторию в Коллеж де Франс в январе 1931 года. У них был общий ребенок, Поль-Жильбер Ланжевен, который родился 5 июля 1933 года.

Никакая публичная шумиха не сопровождала ни эту измену, ни внебрачное рождение. Как не возникло и никаких сомнений в авторитете Поля, когда он изменил часть устоявшегося протокола Совета Сольвея в рамках подготовки к седьмому форуму, который должен был состояться в октябре того года в Брюсселе. Он начал с увеличения традиционно небольшого числа приглашенных до сорока, при этом попросив лишь малую часть из них подготовить официальные выступления. Он готовил сцену для обширной дискуссии вокруг нескольких докладов, освещавших тему года «Структура и свойства атомного ядра». Введя еще одну инновацию, Пол настоятельно просил назначенных докладчиков подать свои доклады в письменном виде в сентябре, чтобы было время перевести их и раздать всем участникам для предварительного ознакомления.

Поль обратился к Джеймсу Чедвику из Кавендишской лаборатории с просьбой подробно рассказать об открытии нейтрона, а дуэту Ирен Кюри и Фредерика Жолио предложил описать их опыты с «проникающим излучением атомов под воздействием альфа-лучей».

Фредерик прибыл в Брюссель сразу после конференций по физике в Ленинграде и Москве. Ирен, вторая женщина-физик, допущенная в закрытый кружок Совета Сольвея, познакомилась там с третьей – Лизой Мейтнер. Хотя профессор Мейтнер недавно была лишена привилегии преподавать в университете из-за новых расовых законов, принятых в правление канцлера Адольфа Гитлера, она по-прежнему возглавляла отделение физики в Институте химии кайзера Вильгельма в Берлине.

Друг Мари Альберт Эйнштейн на Совете 1933 года не присутствовал. Придя в ужас от прихода к власти Гитлера, Эйнштейн отказался от гражданства Германии в марте и активно искал новое постоянное место жительства.

«С нами сегодня молодые люди весьма высокого калибра из всей Европы и Америки», – объявил Поль Ланжевен в первый день обсуждений. Как единственный, не считая мадам Кюри, участник всех прежних Советов Сольвея, Ланжевен заявил, что весьма доволен притоком свежей крови. «Молодой физике нужны молодые физики, – сказал он. – Мы рассчитываем на молодежь; именно она будет писать научные статьи и выполнять бо2льшую часть работы».

Весь предшествующий год Ирен и Фредерик бомбардировали альфа-частицами широкий спектр веществ, следили за появлявшимися в результате нейтронами и наблюдали, как позитроны прокладывают пути сквозь туманные камеры. Одно их примечательное наблюдение касалось двойственного поведения алюминия, подвергнутого бомбардировке альфа-частицами. При прямом попадании атом алюминия поглощал альфа-частицу, которая, как уже было известно, состояла из двух протонов и двух нейтронов. Атом алюминия при этом превращался в атом кремния, высвобождая один из протонов. Но иногда – и это явилось большой неожиданностью – это столкновение порождало атом кремния, нейтрон и позитрон. Ирен и Фредерик назвали эти позитронами «позитронами трансмутации».

Лиза Мейтнер, которая ставила похожие эксперименты, первой выступила с возражениями против идеи французского дуэта. «Я не наблюдала позитронов, существование которых подразумевает ваша гипотеза», – сказала она. Другие члены совета также задавали скептические вопросы, что привело к энергичным дебатам.

«В данный момент мы в полном унынии», – говорил потом Фредерик. Но во время перерыва Нильс Бор, главный архитектор атомной структуры, подошел к супругам. «Он отвел нас с женой в сторону, чтобы сказать, что считает наши результаты очень важными». Вторым человеком, подбодрившим их, стал друг детства Ирен, Франсис Перрен, ныне профессор Коллеж де Франс, а третьим – Вольфганг Паули из Швейцарского федерального института технологии в Цюрихе, автор влиятельного нового учебника по квантовой физике. Другие, похоже, думали, что Ирен и Фредерик снова что-то напутали или упустили.

Седьмой Совет Сольвея, Брюссель, 1933 г. Ирен Кэри сидит вторая слева, прямо за ней стоит ее муж, а слева от нее Нильс Бор. Мадам Кюри сидит ближе к центру рядом с председателем Полем Ланжевеном (слева от нее). Лиза Мейтнер сидит вторая справа, слева от нее Джеймс Чедвик, а через четыре человека справа от нее – Эрнест Резерфорд.

Пораженные холодностью приема, оказанного им в Брюсселе, в следующие пару недель Ирен и Фредерик занялись другой лабораторной работой. А в конце ноября пришло письмо от Лизы Мейтнер, в котором она сообщала, что повторила собственные эксперименты, заново свела статистику и теперь ее находки действительно согласуются с их собственными.

В январе 1934 года, реализуя предложение Франсиса Перрена, супруги возобновили свои эксперименты и следующие несколько дней работали в лихорадочном темпе, придя к поразительному выводу.

Глава тридцатая

Ева (радиофосфор)

«Супруги Жолио завершили важную новую работу над новым феноменом, который открыли в радиоактивности, – писала Мари Еве, которая проводила отпуск в Швейцарии. – Они на верном пути к большому успеху и, безусловно, заслужили его

В первый раз Ирен и Фредерик пропустили один этап. В своем докладе на Совете Сольвея они утверждали, что алюминий, бомбардированный альфа-излучением, элемент номер 13 в периодической таблице, прямо трансформировался в кремний, элемент номер 14, с высвобождением протона или нейтрона и позитрона. Но, как супруги поняли во время повторных испытаний, эти изменения происходили в две фазы. Вначале ядро алюминия, поглощая альфа-частицу, преобразовалось в фосфор, элемент номер 15. А спустя мгновение новый атом – прежде неизвестный и радиоактивный изотоп фосфора – распадался в кремний.

Этот неожиданный нестабильный промежуточный изотоп фосфора показал себя как химический близнец фосфора обычного в том, что реагировал с раствором кислот и солями циркония. Этот анализ необходимо было проводить быстро, учитывая короткий период полураспада радиоактивного фосфора, который Фредерик и Ирен определили по щелчкам счетчика Гейгера как три минуты пятнадцать секунд.

Изловив один неуловимый новый изотоп, супруги попытались так же создать и другие. Бомбардируя бор альфа-частицами, они создали новый короткоживущий радиоактивный изотоп азота. Бомбардировка магния принесла радиокремний – третий новый радиоизотоп, ни разу не замеченный в природе. Казалось, этот метод позволит им искусственно «оплодотворять» почти любой элемент невероятной силой радиоактивности.

Способность создавать радиоизотопы из обычных материалов, вместо того чтобы извлекать следовые количества редких элементов из тонн экзотических руд, указывала на важнейшие виды практического применения. В лечении рака, например, лабораторно созданные радиоизотопы могли выполнять назначенную им работу и разлагаться прямо в стабильный элемент, не порождая при этом длинную и опасную вереницу радиоактивных дочерних продуктов. В исследованиях искусственно созданные радиоактивные маркеры можно было прикреплять как ярлычки к важнейшим нутриентам или болезнетворным организмам, чтобы проследить их путь в телах животных и растений. Мог появиться мириад видов будущего использования – возможно, даже совершенно новая сфера физики. Но здесь и сейчас, в середине января 1934 года, еще до того как кому-либо вне семьи могло пригрезиться то, что они сделали, это открытие было прекрасным само по себе. После шести лет сотрудничества они добились судьбоносного, определившего их карьеру прорыва.

Фредерик и Ирен представили один из своих новых радиоизотопов Мари так, будто это был золотой трофей или волшебное кольцо.

«Я до сих пор вижу ее перед собой, – вспоминал Фредерик годы спустя, – держащую в пальцах, обожженных и изъязвленных радием, маленькую трубочку, содержащую слабоактивный материал. Чтобы проверить то, что мы ей рассказали, она положила ее рядом со счетчиком Гейгера и слушала щелчки, издаваемые измерителем скорости. Это, вне сомнения, было последнее безмерное удовольствие в ее жизни».

* * *

Каждый раз, когда непрекращавшаяся работа с актиниевой семьей задерживала Мари в лаборатории дольше перерыва на обед, она довольствовалась куском хлеба или парой печений и стаканом чая, подогретого на портативной конфорке, как делала в свои студенческие годы. В свои шестьдесят шесть она жаловалась на то же, что донимало многих людей ее возраста – ревматизм в плече, звон в ушах – и кое-какие неприятности, характерные для людей из ее профессиональной сферы, такие как аномальный состав крови. Она намеревалась в скором будущем, с помощью Евы и по ее совету, перебраться из огромной полупустой квартиры на набережной Бетюн, где по комнатам гуляло эхо, в маленькую и более современную квартирку в новом доме рядом с университетом. Она также хотела построить небольшую виллу на участке земли, который купила в Со. Как писала она Броне, «я все сильнее и сильнее чувствую потребность в доме с садом и пламенно надеюсь, что этот план удастся осуществить».

На Пасху Мари пригласила Броню приехать в Париж, а также съездить вместе с ней в Кавалер, как они намеревались сделать в прошлом году – до того, как Лига Наций вызвала Мари в Мадрид. К тому времени как сестры добрались до дома отдыха далеко на юге, Мари чувствовала себя усталой и подавленной и боялась приближавшегося приступа бронхита. Но это оказалась всего лишь простуда, к тому же с Мари была Броня, которая за ней ухаживала, а прекрасная погода подталкивала к выводу, что оно того стоило.

Мери все еще слегка температурила несколько недель спустя, когда обняла на прощанье Броню на Северном вокзале Парижа. Несмотря на недомогание, она вернулась к работе в институте и редактированию своей книги – и продолжала ими заниматься вплоть до одного позднего вечера в мае, когда не желавшая спадать температура и усиливавшийся озноб уложили ее в постель.

Следующие несколько недель Мари заставляла себя вставать только для того, чтобы посетить врача. Наконец, Ева предложила ей отдых в санатории и выбрала для этого «Санселльмоз» в Верхней Савойе, регионе юго-восточной Франции. По плану Ева должна была сопровождать мать на пути туда и остаться с ней в «Санселльмозе» на бо2льшую часть июля. Дальше сестра и брат Склодовские собирались по очереди навещать ее, а потом весь август должна была провести с ней Ирен. И к осени Мари поправится…

Внезапное ухудшение ее состояния превратило поездку на поезде в Сен-Жерве в истинную пытку, и она потеряла сознание сразу по прибытии в санаторий. Температура поднялась до сорока. За следующие несколько дней число и красных, и белых кровяных телец в крови Мари стремительно сократилось. Вместо бесполезных переливаний крови лечащие врачи стали давать ей успокоительные и снотворные препараты. В последнюю ночь жизни Мари Ева держала ее за одну руку, а доктор Пьер Ловис за другую. На рассвете весть о ее смерти стремительно облетела мир.

«Мадам Пьер Кюри умерла в „Санселлемозе“ 4 июля 1934 года, – сообщил в то утро директор санатория доктор Франсуа Тобе. – Причиной стала апластическая злокачественная анемия быстрого лихорадочного развития. Костный мозг не среагировал, вероятно, потому что был травмирован длительным воздействием радиации».

Обширный некролог вышел в «Нью-Йорк Таймс» под заголовком «Скончалась Мадам Кюри: мученица от науки». Пересказав подробности ее кончины, автор статьи отмечал, что «мало найдется людей, внесших больший вклад в общее благосостояние людского рода и в развитие науки, чем эта скромная, склонная к самоуничижению женщина, которую мир знал под именем мадам Кюри. Ее эпохальные открытия полония и радия, последующие почести, возданные ей, – она была единственным человеком, получившим две Нобелевские премии, – и богатства, которые могли бы ей принадлежать, возжелай она их, не изменили ее образа жизни. Она оставалась труженицей во имя науки, предпочитая свою лабораторию высокому общественному положению под солнцем… И тем покорила не только великие тайны науки, но и сердца людей во всем мире».

* * *

Ирен и Ева, учитывая пожелания матери, пригласили на частную панихиду в пятницу, 6 июля, только друзей и родственников,

В последующие дни Андре Дебьерн без лишней помпы стал преемником Мари на посту директора лаборатории Кюри, а Ирен взяла на себя его прежнюю роль – ту, которая изначально принадлежала Мари: руководство рабочим процессом.

Стандарт радия, который мадам Кюри создала в 1911 году, завершил свое служение миру ко времени ее смерти. Хотя эти события были никак не связаны между собой, причины и того и другого крылись в радиоактивности. В теле Мари многолетнее воздействие радиоактивности – и рентгеновских лучей – остановило производство красных кровяных телец. В запечатанной стеклянной трубке, содержавшей международный стандарт радия, в результате радиоактивного распада скапливались газы гелий и хлор, пока ученые не начали опасаться, что растущее давление газов может разрушить хрупкие стенки сосуда.

Книгу, которую Мари пыталась завершить перед смертью, озаглавленную просто и ясно – «Радиоактивность», – завершили Ирен с Фредериком и в 1935 году опубликовали в виде двухтомника. В том же году Ирен стала второй женщиной, удостоенной Нобелевской премии по химии.

Ирен помнила свой первый визит в Стокгольм, когда была подростком, призванным защищать свою одновременно и опозоренную, и почитаемую мать. На этот раз они с мужем вместе кланялись шведскому королю, принимая общую награду «за синтез новых радиоактивных элементов». На той же церемонии их бывший соперник Джеймс Чедвик получил премию по физике за открытие нейтрона.

Как супруги делили на двоих работу, которая привела к этому «звездному» признанию, так они разделили между собой и чтение Нобелевской лекции. Ирен выступила первой, объясняя физику того, что они сделали, после чего Фредерик рассказал о химической стороне процесса.

Вспоминая родителей и называя их имена, Ирен напомнила стокгольмской аудитории о «громадных последствиях для знаний о структуре материи», которые принесла радиоактивность. «Тем не менее – сказала она, – радиоактивность оставалась свойством, связанным только лишь с примерно тридцатью веществами, существующими в природной форме. Искусственное создание радиоэлементов открывает перед наукой о радиоактивности новое поле деятельности и таким образом обеспечивает развитие трудов Пьера и Марии Кюри».

Ирен Кюри и Фредерик Жолио

В настоящее время, указал Фредерик, «мы знаем, как синтезировать более пятидесяти новых радиоэлементов – это число уже больше числа природных радиоэлементов, найденных в земной коре. Было воистину великим источником удовлетворения для нашей покойной наставницы, Мари Кюри, стать свидетельницей этого разрастания списка радиоэлементов, прославленной зачинательницей которого она стала вместе с Пьером Кюри».

Ирен и Фредерик построили дом на участке в Со, в котором Мари мечтала прожить свою старость, занимаясь садоводством. Ирен спроектировала виллу с огромной открытой комнатой. Там их друзья, в основном коллеги-ученые, собирались по воскресеньям во второй половине дня, невольно подражая тем «салонам», которые устраивали у себя давным-давно родители Ирен.

В 1936 году она согласилась занять кабинетный пост заместителя министра по научным исследованиям. Она удостоилась редкой чести быть одной из всего трех женщин, избранных в только что образованное правительство Народного фронта – и это в те времена, когда у женщин во Франции еще не было избирательного права. Однако она согласилась пробыть на этом посту всего три летних месяца, поскольку полагала, что для того, чтобы «держать портфель», найдется немало других ученых, в то время как ее роль преподавателя и исследователя радиоактивности могли исполнить лишь очень немногие.

Пошатнувшееся здоровье вынудило Ирен провести первые месяцы Второй мировой войны в «Клэрвивре», туберкулезном санатории неподалеку от Периге. Вместе с ней поехал на ответственное хранение грамм радия, принадлежавший Мари. Элен и Пьер остались в Ларкуэсте на попечении их польской кузины Эльжбеты Шилер, в то время как Фредерик занимался опасной подпольной деятельностью в Сопротивлении, в том числе производством «коктейлей Молотова» и других самодельных взрывчатых боеприпасов в своей лаборатории в Коллеж де Франс. В 1944 году он сумел благополучно переправить семью в Швейцарию, а также помог освободить из-под домашнего ареста в Труа Поля Ланжевена. В конце войны Фредерик стал командором ордена Почетного легиона, был награжден Военным крестом и назначен директором Национального центра научных исследований. Выступая против применения ядерной энергии в войне, Ирен и Фредерик до конца жизни пропагандировали ее мирное использование.

В 1946 году Ирен стала директором лаборатории Кюри, когда Андре Дебьерн вышел на пенсию. Теперь уже ее стали называтьla patronne, но она не стала ограничиваться территорией Института радия и выбрала Орсе в качестве места строительства крупного нового центра исследований в сфере ядерной физики.

В начале 1950-х годов, когда лаборатории в Орсе еще строились, Ирен неоднократно выставляла свою кандидатуру на выборы в Академию наук. Фредерик стал академиком в 1946 году, но, несмотря на достоинства Ирен как ученого и ее настойчивость, она так и не смогла побороть почти трехвековую косность этого учреждения с его традициями, препятствующими принятию женщин.

Строящийся новый Институт ядерной физики в Орсе, примерно в шестнадцати милях к юго-западу от Парижа, все еще напоминал неупорядоченную стройплощадку, когда в 1956 году Ирен умерла. Управление им, как и лабораторией Кюри, было привязано к посту профессора кафедры радиоактивности, который она занимала последние десять лет. Фредерик искал ей замену, но никого способного или готового на это не нашлось, за исключением самого Фредерика. Так же как скорбевшая мадам Кюри в 1906 году согласилась занять пост, освобожденный ее мужем, Фредерик стал преемником Ирен на ее должностях и в обязанностях. Он нашел в себе достаточно сил, чтобы завершить проект строительства перед смертью, настигшей его через два года.

* * *

Ева Кюри подошла к своему дочернему долгу – написанию биографии матери – с той же упорной, отчаянной решимостью, которая годами помогала ей терпеливо заниматься на фортепиано. Воспоминания о чтении «Сидо» Колетт вдохновили Еву создать такой портрет собственной матери, который растрогал бы людские сердца. «В жизни Марии Кюри, – этими словами начиналась ее книга, – так много прекрасных моментов, что есть соблазн рассказывать ее историю как легенду».

«Мадам Кюри», опубликованная в 1938 году на французском языке, а в 1939-м – на английском, создала Еве репутацию писательницы. Эта книга стала бестселлером, была удостоена Национальной книжной премии в Соединенных Штатах и легла в основу голливудского фильма, в котором в роли Мари снималась гламурная Грир Гарсон.

Ева, которая во время Первой мировой войны была слишком мала, чтобы последовать с матерью и сестрой на Западный фронт, покинула оккупированную нацистами Францию во время Второй мировой, чтобы вступить в Свободные французские силы в Англии под командованием генерала Шарля де Голля. Вишистское правительство лишило ее гражданства и конфисковало собственность, в том числе и летний дом Мари

В ноябре 1941 года Ева, регулярно сотрудничавшая с газетойNew York Herald Tribune, пустилась в кругосветное путешествие, чтобы описывать условия военного времени. Она побывала вблизи линии фронта в Ливии, Бирме и Советском Союзе. В Иране познакомилась с недавно коронованным шахом Мохаммедом Резой Пехлеви и премьер-министром Польши в изгнании Владиславом Сикорским. В Индии брала интервью у Джавахарлала Неру и Махатмы Ганди; в Китае – у Чан Кайши и Чжоу Эньлая. Японская бомбардировка Перл-Харбора перечеркнула тихоокеанскую часть ее плана, поэтому она вернулась в Нью-Йорк через Южную Америку, на пять месяцев позднее и преодолев на сорок тысяч миль больше, чем было запланировано, вместо того чтобы лететь из Сингапура в Сан-Франциско.

Ева Кюри

Ева включила свои статьи во вторую книгу, «Путешествие среди воинов», которая была опубликована в Соединенных Штатах и Англии в 1943 году. Вернувшись в Европу, она вступила добровольцем в женский медицинский корпус итальянской кампании. В августе 1944 года, получив звание лейтенанта в Первом бронетанковом дивизионе Свободной Франции, она участвовала в освобождении Парижа и была награждена Военным крестом.

Работая в начале 1950-х годов специальным советником Гастингса Лайонела Исмея, первого генерального секретаря НАТО, Ева познакомилась с американским дипломатом Генри Ричардсоном Лабуиссом-младшим и в 1958 году, выйдя за него замуж, стала гражданкой США. Ева десятилетиями шутила, что является единственным членом своей семьи, который так и не получил Нобелевскую премию. Ее самоуничижительная шутка приняла неожиданный поворот в 1956 году, когда она сопровождала мужа в Осло на вручение Нобелевской премии мира за его роль исполнительного директора ЮНИСЕФ – международной организации защиты детей под эгидой Организации Объединенных Наций. Следующие пятнадцать лет Ева, у которой не было своих детей, путешествовала вместе с Генри в роли неофициальной «первой леди ЮНИСЕФ», чтобы помогать матерям и младенцам в самых разных странах.

* * *

В 1995 году останки Мари и Пьера Кюри были эксгумированы и перенесены на почетное место в Пантеон, огромный собор-святилище, где покоятся такие герои Франции, как Вольтер и Руссо. И, как часто бывало при ее жизни, мадам Кюри стала первой женщиной, которой была оказана эта высшая почесть.

Ева, которая во время церемонии в Пантеоне была девяностолетней вдовой, прилетела из Нью-Йорка, ставшего ее вторым домом, чтобы принять участие в торжественной процессии рядом с французским президентом Франсуа Миттераном и польским президентом Лехом Валенсой.

Интересно, что подумала бы сама Мари о своем апофеозе, учитывая то, как она запретила всякую помпезность на собственных похоронах и как внимательно относилась к размещению тел на семейном кладбищенском участке – до такой степени, чтобы распорядилась поднять гроб Пьера после смерти доктора Эжена Кюри, чтобы мужья и жены после смерти могли воссоединиться.

Новые почести, оказанные бренным останкам мадам Кюри, стали поводом для нескольких пересказов ее биографии. В конце ХХ века документы Мари, которые долгое время считались слишком личными, как, например, ее скорбный дневник, или слишком радиоактивными, как ее лабораторные дневники, стали доступны для ученых. К тому времени биографию великой ученой заканчивала новая кода: радий, элемент, который был определяющим для ее карьеры, – чудесный эликсир, который десятилетиями считался лекарством от рака, – утратил свой блеск из-за того, что представлял несомненную опасность. То, что было некогда самой дорогостоящей, самой востребованной субстанцией на Земле, переквалифицировалось в токсичный отход, и традиционная кюритерапия уступила место терапии короткоживущими искусственными радионуклидами, появление которых стало возможным благодаря трудам Ирен и Фредерика Жолио-Кюри.

Еще одна кода истории Мари Кюри касается роли, которую она продолжает играть как образец женщины-ученого. В каком-то смысле она задает неимоверно высокий стандарт – как будто, чтобы считаться успешной, женщине в науке требуется как минимум пара крупных открытий, достойных двух Нобелевских премий. Но она сама всегда была готова заниматься физикой с детьми, учить молодых девушек преподавать девочкам естественнонаучные дисциплины, превращать женщин, едва окончивших школу, в техников-радиологов и открывать двери своей лаборатории перед теми, кто решал присоединиться к ней и считать науку своим образом жизни. Этим она вдохновляет последователей стремиться к счастью, которое она сама обрела, расхаживая рядом с дровяной печкой в старом сарае и пытаясь разобраться, как устроена Природа.

Эпилог

Маргарита (франций)

Маргарита Перей пришла в Институт радия в октябре 1929 года – не по рекомендации Поля Ланжевена или какого-либо другого сорбонского профессора, чье мнение ценила мадам Кюри, а потому что была лучшей на своем выпускном курсе в Парижской профессионально-технической школе для женщин-лаборантов. В детстве, прошедшем в Виймомбле, Маргарита мечтала выучиться на врача. Однако, будучи пятым ребенком матери-вдовы, она удовлетворилась менее продолжительным и не таким дорогим образованием, став химиком. Теперь, когда ее способности добились признания, в свои двадцать лет она была вознаграждена невероятной возможностью приобрести навыки, относящиеся к сфере радиохимии. За считанные месяцы она сделалась личной помощницей мадам и ее доверенным партнером в работе с актинием.

Маргарита освоила стадии химических реакций, необходимые для изоляции и очищения количества актиния, достаточного для спектрального анализа. В начале 1934 года она получила подходящий образец – пару сотых миллиграмма актиния в форме содержащего этот элемент оксида лантана. Следуя инструкциям, она отвезла драгоценный материал в лабораторию Питера Зеемана в Амстердаме, где предстояло провести спектроскопию. Маргарита оставалась там четыре месяца, пока смерть мадам Кюри не прервала работу. Спектр актиния был, наконец, получен спустя три года подругой Маргариты и выпускницей лаборатории Кюри, протеже Зеемана Вилли Луб.

В отсутствие своей наставницы Маргарита продолжала поставлять образцы актиниевого семейства другим исследователям в лаборатории Кюри. Ирен, например, хотела получить концентрированный источник актиния, чтобы уточнить период полураспада этого элемента, который считался приблизительно равным десяти годам. Андре Дебьерн, первооткрыватель актиния и нынешний директор лаборатории, искал новые изотопы. Маргарита, работая в одиночку, изучала излучение актиния. Трудность заключалась в том, чтобы отличить собственные бета-лучи актиния от лучей его предшественников или производных. Чтобы сделать это, необходимо было отделить некоторое количество актиния от его радиоактивных «родителей» и «прародителей», а затем изловить его быстро, в течение пары часов после очистки, прежде чем появятся дочерние продукты и добавят свое «бета» излучение.

Маргарита Перей (слева) и Соня Котель, 1930 г.

Неожиданно Маргарита обнаружила два различных типа бета-излучения. Одно стабильно росло с течением времени и могло быть отнесено к актинию. Другое же стремительно усиливалось, выравнивалось, а затем рассеивалось, указывая на неизвестного «родственника» с периодом полураспада примерно в двадцать минут. Она пришла к выводу, что актиний время от времени – возможно, один раз на каждую сотню распадов – испускал альфа-частицу вместо беты, порождая этот прежде неизвестный и короткоживущий радиоэлемент. Она назвала новое вещество «актинием К» – своим кандидатом на место под номером 87 в периодической таблице.

Жан Перрен

«Всем, что я сделала, – заявила она, – я обязана Мари Кюри».

Благодаря открытию нового элемента Маргарита внезапно стала знаменитой. С подачи своего лабораторного начальства она решила получить столь долго откладываемое высшее образование в Сорбонне, начиная с бакалавриата, и защитила докторскую диссертацию – по открытию франция – в марте 1946 года. Она продолжала свои исследования в Павильоне Кюри под управлением его новой «патронессы», Ирен Кюри, еще три года, пока Фредерик Жолио не предложил кандидатуру Маргариты на должность в институте ядерных исследований, открывавшемся в Страсбурге.

В 1962 году профессор Маргарита Перей, директор лаборатории ядерной химии в Страсбургском университете, сломала «неизменную традицию», став первой женщиной, допущенной в Академию наук. Честь, в которой было отказано и Мари, и Ирен Кюри, теперь принадлежала ей одной. И все же избрание Маргариты было скорее жестом, чем полным принятием, поскольку статус члена-корреспондента не обеспечивал ей ни права голоса, ни звания академика. Эти почести в конечном счете были оказаны в 1979 году математику и физику Ивонне Шоке-Брюа, профессору общей теории относительности в Университете Пьера и Марии Кюри в Париже.

* * *

После того как Маргарита Перей объявила об открытии франция в 1939 году, в периодической таблице остались пустыми только два места. Элемент под номером 85 был выделен в 1940 году в Калифорнийском университете в Беркли и получил подходящее название «астатин», от греческого слова, означающего «неустойчивый». Самый долгоживущий изотоп астатина имеет период полураспада продолжительностью в восемь часов. Прометий, элемент номер 61, был открыт в 1944 году в лабораториях Клинтона в Окридже, штат Теннесси. Все тридцать с лишним изотопов прометия радиоактивны, и период полураспада большинства из них измеряется минутами.

С 1949 года ученые искусственно создали более двадцати новых элементов тяжелее урана. Многие из этих «трансурановых» элементов носят названия в честь героев истории химии и физики, от менделевия и эйнштейния до бория, резерфордия и кюрия.

Периодическая таблица, впервые опубликованная в 1869 году, стала символом науки, присутствующим в учебных классах и лекционных залах по всему миру, и ее часто перерисовывают заново, чтобы подчеркнуть конкретные свойства элементов. Она может быть – и была – структурирована сотнями разных способов. Одна из версий искажает решетку из квадратов, выделяя элементам пространство в зависимости от сравнительной распространенности каждого в земной коре. В ней клетки водорода, углерода и кислорода прямо-таки выпирают, в то время как у большинства металлов съеживаются до тонюсеньких черточек.

Еще одна вариация периодической таблицы присваивает элементам кодировку по цветам соответственно их происхождению за время жизни вселенной. Водород и гелий датируются первыми несколькими минутами после Большого взрыва, около четырнадцати миллиардов лет назад. Многие другие элементы, такие как углерод и кислород, созданы ядерным синтезом в глубинах долгоживущих звезд, таких как наше Солнце, тогда как более тяжелые элементы, в том числе платина и золото, извергаются из звездных взрывов, известных как сверхновые. Уран и торий, предки полония и радия, открытых в скромной парижской лаборатории в 1989 году, выпали в осадок после катастрофических межзвездных столкновений громадных умирающих звезд.

Дополнение

«Радиоактивисты»

Изабель Аршинар.Родилась 27 февраля 1903 г. в Труане, Швейцария; умерла 28 апреля 1995 г. в католическом доме престарелых в Каруже, неподалеку от Женевы.

Антуан-Анри Беккерель.Родился 15 декабря 1852 г. в Париже; умер 25 августа 1908 г. в Ле-Круазике от сердечного приступа.

Мариетта Блау.Родилась 29 апреля 1894 г. в Вене; перемещенная как еврейка во время Второй мировой войны, она бежала в Осло (благодаря Эллен Гледич), потом в Мексику (с помощью Альберта Эйнштейна), а затем в Соединенные Штаты, где занимала многочисленные должности в промышленности, в преподавательском составе колледжей и в исследовательских учреждениях, включая Брукхейвенскую национальную лабораторию при Комиссии по атомной энергии США; умерла 27 января 1970 г. в Вене, через десять лет после возвращения в Европу.

Бертрам Борден Болтвуд.Родился 27 июля 1870 г. в Амхерсте, штат Массачусетс; умер 15 августа 1927 г. в своем летнем доме в Хэнкоке, штат Мэн, покончив жизнь самоубийством.

Гарриет Брукс.Родилась 2 июля 1876 г. в Эксетере, штат Онтарио; вышла замуж за Фрэнка Питчера в 1907 г.; умерла 17 апреля 1933 г. в Монреале после долгой недиагностированной болезни. Некролог, написанный Эрнестом Резерфордом и опубликованный в журналеNature, вспоминал, какой известностью она пользовалась в 1901–1905 гг. «за свой вклад в тогда еще молодую науку о радиоактивности».

Катерина Шамье.Родилась 13 ноября 1888 г. в Одессе; умерла 14 июля 1950 г. в Париже, после тридцатилетней карьеры в научных исследованиях и метрологии в Институте радия.

Соня Слободкина-Котель.Родилась 13 июня 1896 г. в Варшаве; умерла 18 января 1945 г. в Париже от злокачественной анемии.

Ирен Кюри.Родилась 12 сентября 1897 г. в Париже; вышла замуж за Фредерика Жолио 9 октября 1926 г.; умерла 17 марта 1956 г. в Париже от вызванной радиацией лейкемии.

Мария Склодовская-Кюри. Родилась 7 ноября 1867 г. в Варшаве, столице Польши, тогда бывшей частью Российской империи; умерла 4 июля 1934 г. в санатории «Санселлемоз» в Верхней Савойе, Франция, от злокачественной анемии.

Морис Кюри.Родился 12 октября 1888 г. в Париже; женился на Раймонде Симонен; стал профессором физики в Институте физико-химической биологии, входящем в состав Ассоциации университетов Сорбонны; умер 2 сентября 1975 г. в Бур-ла-Рен.

Пьер Кюри.Родился 15 мая 1859 г. в Париже; погиб 19 апреля 1906 г. от травмы, полученной на одной из парижских улиц.

Жак Данн.Родился в 1882 г. в Париже; был редактором-основателем журналаLe Radium; умер 8 марта 1919 г. в Париже от внезапной болезни.

Андре-Луи Дебьерн.Родился 14 июля 1874 г. в Париже; умер 31 августа 1949 г. в Париже от рака легких.

Алисия Дорабяльская.Родилась 14 октября 1897 г. в польском городе Сосновеце, в то время бывшем в составе Российской империи; умерла 7 августа 1975 г. в Варшаве, где похоронена рядом с символическим памятником, который посвятила коллегам, погибшим во время Второй мировой войны.

Здесь мертвые лежат живые,

В этой могиле химиков, чей прах

Развеян был врагом в 1939–1945 годах

И не нашел тихого пристанища на польском кладбище.

Рене Галабер.Родилась 28 мая 1894 г. в Шартре; возглавляла измерительную службу в лаборатории Кюри с 1921 по 1933 гг.; умерла 29 августа 1956 г. в парижской больнице от лейкемии.

Эллен Гледич.Родилась 29 декабря 1879 г. в Мандале, Норвегия; первой из женщин получила почетную докторскую степень в Сорбонне в 1962 г., когда ее признали «старейшей из живущих первопроходцев исследований в области ядерной физики и химии»; умерла 5 июня 1968 г. в своем деревенском доме в Энебакке от инсульта.

Ирен Гетц.Родилась 3 апреля 1889 г. в Мошонмадьяроваре, деревне в Австро-Венгерской империи; вышла замуж за радикального активиста Ласло Дьенеша в 1913 г.; умерла в 1941 г. в Москве от тифа, которым заразилась во время недолгого тюремного заключения по политическим мотивам.

Отто Ган.Родился 8 марта 1879 г. во Франкфурте; женился на Эдит Юнгханс в 1913 г.; умер 28 июля 1968 г. в Геттингене.

Фредерик Жолио.Родился 19 марта 1900 г. в Париже; женился на Ирен Кюри в 1926 г.; умер 14 августа 1958 г. в Париже от болезни печени, предположительно вызванной воздействием радиации.

Антония Корвезее. Родилась 8 марта 1899 г. в Вейналдуме, Нидерланды; умерла 17 января 1978 г. в Делфте, городе, где на

Жанна Феррье-Латте.Родилась 6 апреля 1888 г. в Монпелье; сотрудничала с исследователями в Павильоне Пастера по теме применения радиоэлементов для диагностики рака и в 1926 г. защитила докторскую диссертацию; вышла замуж за Жоржа Фурнье, своего партнера по лаборатории, в 1929 г.; умерла в 1979 г. в Париже.

Мэй Сибил Лесли.Родилась 14 августа 1887 г. в Вудлсфорде, Западный Йоркшир; вышла замуж за химика Альфреда Гамильтон-Берра в 1923 г.; умерла 3 июля 1937 г. в Бардсли.

Вильгельмина Луб.Родилась 16 марта 1900 г. в Энкхейзене, Нидерланды; определила спектр актиния; умерла 23 декабря 1986 г. в Энкхейзене.

Стефания Мэрэчиняну.Родилась 18 июня в Бухаресте; умерла 15 августа 1944 г. от рака в своем родном городе.

Бранка Эдме Маркеш.Родилась 14 апреля 1899 г. в Лиссабоне; вышла замуж за Антониу Соуза Торреша в 1925 г.; умерла 19 июля 1986 г., через двадцать лет после того, как в 67 лет стала первой в Португалии женщиной, занявшей пожизненный пост профессора естественнонаучного факультета университета.

Лиза Мейтнер.Родилась 7 ноября 1878 г. в Вене; профессионально сотрудничала с химиком Отто Ганом в Институте кайзера Вильгельма в Берлине, но была вынуждена эмигрировать в Швецию в 1938 г. из-за своего еврейского происхождения; умерла 27 октября 1968 г. в Кембридже, Англия.

Стефан Мейер.Родился 27 апреля 1872 г. в Вене; женился на Эмилии-Терезе Маасс в 1910 г.; умер 29 декабря 1949 г. в Бад-Ишле, Австрия, от сердечного приступа.

Мадлен Монен.Родилась 3 апреля 1898 г. в Ле-Мане; вышла замуж за Анри Молинье 24 апреля 1919 г. и родила двух дочерей; впоследствии окончила курсы медсестер, была отмечена французским Красным Крестом за уход за ранеными во время Второй мировой войны; умерла 27 ноября 1976 г.

Элиан Монтель.Родилась 9 октября 1898 г. недалеко от Монпелье; замужем не была, но в 1933 г. родила ребенка от Поля Ланжевена; умерла 24 января 1993 г. в Париже, пережив своего сына, уважаемого музыковеда, на шесть лет.

Маргарита Перей.Родилась 19 октября 1909 г. в Вильмомбле, пригороде Парижа; стала первой женщиной, допущенной во французскую Академию наук; умерла 13 мая 1975 г. в клинике в Лувесьене, неподалеку от Версаля, от метастазирующего рака.

Анжель Помпеи.Родилась 4 февраля 1898 г. на острове Корсика; умерла 13 февраля 1999 г. (в возрасте 101 года) в Марселе.

Эва Юлия Рамстедт.Родилась 15 сентября 1879 г. в Стокгольме; умерла там же 11 сентября 1974 г.

Эржебет Рона.Родилась 20 марта 1890 г. в Будапеште, где получила докторскую степень по химии в 1921 г.; работала с почти всеми первопроходцами в сфере радиоактивности, включая Эллен Гледич, которая нашла ей пристанище в Осло, когда наступление Гитлера вынудило евреев бежать из Вены; перебравшись в 1941 г. в Соединенные Штаты, она работала в Манхэттенском проекте, а также в Аргоннской национальной лаборатории и Окриджской национальной лаборатории; умерла в 1981 г. в Окридже, штат Теннесси, в возрасте 91 года.

Эрнест Резерфорд. Родился 30 августа 1871 г. в Брайтуотере, недалеко от Нельсона, в Новой Зеландии; женился на Мэри Джорджине Ньютон из Крайстчерча в 1900 г.; умер 19 октября 1937 г. в Кембридже, Англия, после операции ущемленной грыжи, его прах захоронен в Вестминстерском аббатстве.

Фредерик Содди.Родился 2 сентября 1877 г. в Истборне, Суссекс, Англия; женился на Уинифред Моллер Бейлби в 1908 г.; награжден Нобелевской премией по химии 1921 г.; умер 22 сентября 1956 г. в Брайтоне, безутешный после смерти жены.

Ядвига Шмидт.Родилась 8 сентября 1889 г. в Лодзи (тогда польском анклаве в Российской империи); вышла замуж за физика А. А. Чернышева в Санкт-Петербурге в 1923 г.; умерла в апреле 1940 г. (точная дата неизвестна) в Ленинграде.

Маргарет фон Врангель.Родилась 7 января 1877 г. в Москве; вышла замуж за Владимира Андроникова в 1928 г.; умерла 21 марта 1932 г. в Хоэнхайме, Германия.

Их родственники и знакомые

Эмиль Арме де Лиль(директор завода «Соли радия»). Родился 28 июня 1853 г. в Ножан-сюр-Марне; умер 11 декабря 1928 г. в Париже.

Антуан Беклер(коллега Мари, медик и основатель радиологии). Родился 17 марта 1856 г. в Париже; женился на Сесиль Вьеяр-Барон 20 июля 1887 г.; умер 24 февраля 1939 г. в Париже от сердечного приступа.

Эжен Кюри(отец Пьера). Родился 28 августа 1827 г. в Мюлузе, Франция; женился на Софи-Клэр Депуйи; умер 25 февраля 1910 г. в Со.

Жак Кюри(брат Пьера и отец Мориса). Родился 29 октября 1855 г. в Париже; женился на Мари Массон; умер 19 февраля 1941 г. в Монпелье.

Бронислава Склодовская-Длуская(сестра Мари). Родилась 28 марта 1865 г. в Варшаве; вышла замуж за Казимежа Длуского в 1890 г., тогда же, когда получила медицинский диплом; умерла 15 апреля 1939 г. в Варшаве.

Элен Жолио(внучка Мари). Родилась 19 сентября 1927 г.; сделала выдающуюся карьеру как физик-ядерщик, профессор Сорбонны и директор французского Национального центра научных исследований; вышла замуж за Мишеля Ланжевена (внука Поля), родила двоих детей и на момент написания этой книги пребывает в отменно добром здравии.

Пьер Жолио(внук Мари). Родился 12 марта 1932 г.; женился на биологе Анне Грикурофф; стал биофизиком, был избран в Академию наук и на протяжении двадцати лет возглавлял кафедру клеточной биоэнергетики в Коллеж де Франс, после чего обрел свой нынешний титул почетного профессора.

Ева Кюри-Лабуисс(дочь Мари и Пьера). Родилась 6 декабря 1904 г. в Париже; вышла замуж за Генри Ричардсона Лабуисса-младшего в 1954 г.; умерла 22 октября 2007 г. (в возрасте 102 лет) в своем доме в Нью-Йорке.

Поль Ланжевен(ученик Пьера, коллега и наперсник Мари). Родился 23 января 1872 г. в Париже; арестован за сотрудничество с Сопротивлением во время Второй мировой войны; умер 19 декабря 1946 г. в Париже; его память была увековечена в Пантеоне за вклад в теорию относительности, квантовую механику и изобретение сонара.

Хендрик Антон Лоренц(председатель первых пяти Советов Сольвея). Родился 18 июля 1853 г. в Арнеме, Нидерланды; разделил Нобелевскую премию по физике 1902 г. с Питером Зееманом; умер 4 февраля 1928 г. в Харлеме, Нидерланды.

Клаудиус Рего(коллега Мари и директор Павильона Пастера). Родился 30 января 1879 г. в Лионе; женился на пианистке Мари Круазе в 1898 г.; умер 28 декабря 1940 г. в Кузон-о-Мон-д’Ор.

Бронислава Богуская-Склодовская(мать Мари). Дата рождения неизвестна; умерла 9 мая 1878 г. в Варшаве от туберкулеза.

Юзеф Склодовский(брат Мари). Родился 20 октября 1832 г. в Кельце, польском городе в составе Российской империи; умер 14 мая 1902 г. после операции на желчном пузыре в Варшаве.

Зофья Склодовская(сестра Мари). Родилась 1 августа 1861 г. в Варшаве; умерла от тифа 1 января 1876 г. в возрасте 14 лет.

Хелена Склодовская-Салай(сестра Мари). Родилась 20 апреля 1866 г. в Варшаве; вышла замуж за Станисласа Салая в 1896 г., служила инспектором школ и продолжала преподавать до восьмидесяти лет; умерла 6 февраля 1961 г.

Пояснения

Лишь четыре человека, помимо Марии Кюри, были награждены двумя Нобелевскими премиями. Это Джон Бардин, который завоевал две премии по физике, в 1956 и 1972 годах; Лайнус Полинг, отмеченный за достижения в химии в 1954 г. и вклад в дело мира в 1962 г.; Фредерик Сангер – оба раза, в 1952 и 1980 гг., по химии; и К. Барри Шарплесс, тоже по химии, в 2001 и 2022 гг.

На сегодняшний день среди 225 нобелевских лауреатов-физиков насчитывается лишь 5 женщин, а среди 194 химиков их только 8.

Не все женщины, наставницей которых была мадам Кюри, включены в эту книгу. Некоторые, например Янина Гарчинская из Польши, Р. Гурвич из Литвы и некая «м-ль Ларш», промелькнули через лабораторию слишком быстро, чтобы их карьеру можно было сколько-нибудь подробно проследить. Лучший источник кратких биографий женщин, имевших отношение к лаборатории Кюри, можно найти в книгеLes femmes du laboratoire de Marie Curie, написанной Натали Пижар-Мико (см. раздел «Библиография»).

Глава 1

До того

Теории и эксперименты, которые привели к обоснованным обозначениям атомного веса, включают работы Амедео Авогадро, Йенса Якоба Берцелиуса, Станислао Канниццаро, Генри Кавендиша, Джона Далтона, Жозефа-Луи Гей-Люссака, Александра фон Гумбольдта, Жозефа-Луи Пруста и Уильяма Праута.

Приставка «эка», которую Менделеев использовал в своих временных названиях для еще не открытых элементов, означает на санскрите «один». «Эка-кремний», например, стоял на один ряд ниже кремния прямо под ним – и действительно, германий именно туда и вписался. Хотя Менделеев предсказал существование нескольких новых элементов, ни одного из них он не открыл сам.

Глава 2

Муниципальная школа промышленной физики и химии (École Municipale de Physique et de Chimie Industrielles) была основана в 1882 г. властями города Парижа. В число ее именитых выпускников входят Андре Дебьерн, Фредерик Жолио, Поль Ланжевен и Жорж Урбен. Сегодня под новым названием – Высшая школа физики и химии – она является учебным и исследовательским заведением для получения образования на уровне бакалавриата и магистратуры и научных исследований, частью Парижского университета наук и литературы –Université PSL (Paris Sciences et Lettres).

Глава 3

После того как Пьер и Жак Кюри в 1880 г. открыли пьезоэлектрический эффект, Габриэль Липпман предположил, что этот эффект должен быть обратимым: не только определенные кристаллы генерируют электрический заряд, подвергаясь механическому напряжению, но и применение электрического разряда к тем же самым кристаллам должно вызывать механические изменения в их структуре. Братья Кюри доказали правоту Липпмана в 1881 г.

Поль Ланжевен впоследствии применил пьезоэлектричество к задаче обнаружения подводных лодок с помощью сонара. Сегодня эффект пьезоэлектричества используют всевозможные устройства, от струйных принтеров до кварцевых часов, от сканирующих зондовых микроскопов до электрогитар.

Глава 4

Наука спектроскопия родилась в 1859 году, когда химик Роберт Бунзен и физик Густав Кирхгоф, коллеги по Гейдельбергскому университету, разогревали известные химические элементы до раскаленного состояния, пропускали свечение через щель, линзу и призму, а затем изучали их излучение через увеличительное стекло, снабженное шкалой. Они заметили, что каждый элемент производит индивидуальную сигнатуру в цветах (длинах волны) света.

Первые электроскопы содержали пару золотых «листочков», которые расходились в стороны, регистрируя присутствие заряженного объекта. Измеряя скорость и степень расхождения этих листочков по шкале, встроенной в прибор, наблюдатель определял величину заряда.

Глава 5

Радий обязан своим свечением – нежным голубоватым ореолом, который окутывал колбы и тигли в сарае Кюри, – возбуждению атомов окружающего воздуха под воздействием радиоактивных излучений радия и радона. Некоторые ученые полагают, что супруги Кюри также наблюдали излучение Черенкова (феномен, названный в 1930-е годы в честь Павла Черенкова), которое является эквивалентом в видимом свете звукового удара, создающего голубое свечение, наблюдаемое вокруг ядерных реакторов.

«Индуцированная (или наведенная) радиоактивность», которая заразила лабораторию Кюри, была результатом накопления продуктов радиоактивного распада. Объекты вблизи радия сами не становились радиоактивными. Скорее, газообразная эманация (радон), распространявшаяся по помещению, трансмутировала и покрывала предметы осадком из твердых дочерних продуктов.

В число многих открытий сэра Хамфри Дэви (1778–1829) входит первый зубной анестетик (закись азота, или веселящий газ) и несколько химических элементов (калий, натрий, хлор). Медаль Дэви была впервые присуждена в 1877 г. основателям спектроскопии, Бунзену и Кирхгофу, а в 1882 г. Дмитрию Менделееву и Юлиусу Лотару Мейеру.

Первых в истории Нобелевских премий 1901 г. было пять. Шестая премия, по экономике, была учреждена Шведским центральным банком в 1968 г. и официально называется премиейSveriges Riksbankпо экономическим наукам в память Альфреда Нобеля.

Глава 6

Историки гадают, в какой степени телесные недуги Пьера могли быть результатом воздействия радиации. Даже фатальный несчастный случай с ним некоторые в той же мере относят на счет его спотыкающейся походки, в какой винят ненастную погоду или минутную невнимательность при переходе улицы.

Глава 7

Разнообразие званий сотрудников лаборатории Кюри, отchef de travauxдоtravailleur libre, описано в статье Дж. Л. Дэвиса с факультета истории, философии и общественных отношений Кентского университета в Кентербери,The Research School of Marie Curie in the Paris Faculty, 1907–14, опубликованной в журналеAnnals of Science52 (1995).

Глава 8

Открытие сэром Уильямом Рэмзи благородных газов создало первую серьезную трудность для периодической таблицы. Радиоактивность – и феномен трансмутации, и очевидное изобилие радиоэлементов – стала второй. Благородные газы поначалу размещались в крайней левой группе (столбце) таблицы Менделеева. Впоследствии они были перенесены в крайний правый столбец. Изобилие радиоэлементов оставалось проблемой до 1913 г., когда многие из них показали себя изотопами, или химически идентичными формами одного элемента, различавшимися только по атомной массе (и периоду полураспада). Существование изотопов проредило население элементов и сохранило структуру периодической таблицы. Понимание изотопов оставалось неполным вплоть до открытия нейтрона в 1932 г.

Глава 9

Клод Луи Бертолле (1748–1822), давший свое имя улице, на которой жила в Париже Эллен Гледич, был французским химиком и государственным деятелем. В последние годы жизни своей Эллен описала его исследования в биографическом эссе – одном из двадцати пяти подобных рассказов о французских ученых. В их числе был большой, тянущий на полноценную книгу трактат об Антуане Лоране Лавуазье, который был опубликован в Осло в 1956 г. Улица Кювье, где располагалась лаборатория Кюри во времена Эллен, была названа в честь великого натуралиста и зоолога Жоржа Кювье (1769–1832).

Актиний В, описанный как излучатель альфа-частиц в статье Люси Бланки, ныне известен как изотоп свинца Pb211 и распадается путем бета-излучения.

Медаль Хьюза, названная в честь британско-американского изобретателя Дэвида Э. Хьюза и присуждаемая ежегодно с 1902 г. за выдающийся вклад в сферу производства, хранения и использования энергии, впервые была вручена Дж. Дж. Томсону. Герта Айртон оставалась единственной женщиной, удостоенной этой награды, в течение более чем ста лет – до 2020 г., когда дама Клэр Грей, член совета Пембрук-колледжа в Кембридже, стала второй. В число других награжденных входят Александр Грэм Белл, Ганс Гейгер и Стивен Хокинг.

Глава 10

Стипендия выставки 1851 г., которая привела Мэй Сибил Лесли в лабораторию Кюри, была выделена за счет огромного избытка средств, собранных для Великой выставки в Хрустальном дворце. Стипендии, которые присуждаются и сегодня, также дали возможность молодому Эрнесту Резерфорду в 1895 г. приехать из Новой Зеландии в Кембридж, в Кавендишскую лабораторию.

Французская Академия наук была учреждена в 1666 г. К 1910 г. действительное членство в Академии было строго ограничено шестью мужчинами-французами в каждой из одиннадцати секций (геометрия, механика, астрономия, география и навигация, физика, химия, минералогия, ботаника, сельская экономика, анатомия и зоология, медицина и хирургия) плюс два постоянных секретаря и максимум двенадцать иностранных ассоциированных членов.

Глава 12

Эрнест Сольвей, богатый бельгийский химик и промышленник, удовлетворял свое научное любопытство, финансируя ряд конференций для избранного круга, на которых мог слушать, как передовые ученые всего мира обсуждают новейшие, вызывающие наибольшие споры теории и открытия. Первый Совет по физике длился с 30 октября по 3 ноября 1911 г. Сольвей добавил к нему проходившую раз в три года конференцию по химии в 1922 г., и в этот момент Жан Перрен переметнулся из Совета по физике в Совет по химии.

Глава 13

Почечная болезнь Марии Кюри могла быть проявлением туберкулеза, который, как известно, может поражать позвоночник, почки и головной мозг, равно как и легкие. Если в детстве Маня Склодовская вдыхалаMycobacterium tuberculosisво время продолжительной болезни матери, что кажется вполне вероятным, то она могла заразиться, не развивая никаких симптомов. Возможно также, что она передала эту болезнь своей дочери Ирен.

Глава 14

Жан Перрен впервые предложил атомную структуру, напоминавшую миниатюрную солнечную систему, в 1901 г. Хантаро Нагаока независимо от него предложил структуру по типу Сатурна с кольцами в 1903 г., но Дж. Дж. Томсон, который выявил отрицательно заряженные частицы атома в 1897 г., полагал, что они заключены среди своих положительно заряженных двойников. Вместо планеты с кольцами или планетарной системы он представлял себе модель атома по типу «сливового пудинга», которая была преобладающей в течение примерно десятилетия, пока открытие Резерфордом концентрированного положительного заряда в центре атома не возродило более раннюю концепцию электронов как обитателей внешних орбит.

Глава 15

Ионий не присутствует в современной периодической таблице. Хотя он еще считался элементом в 1927 г., когда умер Болтвуд, впоследствии было доказано, что он является изотопом тория.

Экраны из сульфида цинка, которые сыграли свою роль в открытии рентгеновских лучей, обеспечили первый способ визуализации альфа-частиц. Каждая альфа-частица, ударявшая в экран, производила мгновенную вспышку света, или сцинтилляцию. Эти сцинтилляции с большим трудом подсчитывались наблюдателем, пока процесс не был автоматизирован.

Глава 17

Николь Жирар-Манжен, очевидно, была мобилизована в результате какой-то бюрократической ошибки с ее фамилией. Тем не менее эта молодая женщина-врач была готова служить своей стране. Она отчаянно старалась убедить армейское начальство позволить ей это делать – и оплачивать соответственно ее рангу.

Медсестра Эдит Кавелл, уроженка Англии, которая работала в Бельгии, ухаживала за ранеными солдатами независимо от их национальной принадлежности. Она была казнена германской расстрельной командой 12 октября 1915 г.

Глава 18

В числе ученых, совершивших концептуальный скачок от атомного веса к атомному числу, были Чарлз Баркла, Уильям Брэгг и его сын Лоуренс Брэгг, Генри Мозли и Антониус ван ден Брок.

В 1949 г. Международный союз теоретической и прикладной химии изменил данное элементу под номером 91 название прото-актиний на протактиний. Протактиний, дающий интенсивное альфа-излучение, является одним из самых редких элементов.

В современной нотации многочисленные изотопы свинца обозначаются символом Pb (от латинскогоplumbum) с атомным числом 82 в качестве нижнего индекса слева и верхнего индекса справа, обозначающего атомную массу. Например, торий D стал 82Pb208. Атомная масса обычного свинца – 207. В обиходе ученые определяют изотопы просто по их названию и атомной массе, например уран‐235 и уран‐238.

Глава 19

International Federation of University Women(Международная федерация женщин – выпускниц университетов) существует и по сей день, хотя ее название изменилось, и теперь она называетсяGraduate Women International. В 1984 г. норвежское отделение учредило стипендию в честь Эллен Гледич.

Глава 20

Флоренс Сабин, которая разделила общее внимание с мадам Кюри в Карнеги-холле, была первой женщиной-профессором в университете Джона Хопкинса, первой женщиной, принятой в Рокфеллеровский институт в качестве исследователя (изучала патологию туберкулеза), первой женщиной, ставшей президентом Американской ассоциации анатомов, и первой женщиной, избранной в члены национальной Академии наук США.

Ассоциация для содействия научным исследованиям женщин со штаб-квартирой в Бостоне назвала свою ежегодную премию в честь Эллен Своллоу Ричардс, первой женщины, принятой как студентка на общих основаниях вMIT(Массачусетский технологический институт), где она изучала химию, учредила Женскую лабораторию и работала ассистентом профессора по нескольким дисциплинам, в том числе химической технологии и прикладной биологии.

Памятная табличка в питтсбургской штаб-квартиреStandard Chemical Companyуказывает, что радий, подаренный мадам Кюри в 1921 г., был извлечен в соответствии с процессом, изобретенным Гленном Дональдом Каммером из Питтсбургского университета и под его наблюдением. Химик Каммер впоследствии работал на производстве люминесцентной краски и умер от лейкемии в 1927 г.

ИздательствоMacMillanопубликовало книгу «Пьер Кюри», переведенную на английский Шарлоттой и Верноном Келлоггами, в 1923 г.

Глава 21

Мезоторий, которого нет в современной периодической таблице, был открыт и назван элементом Отто Ганом в 1907 г. Последующие исследования показали, что он встречается в двух формах: мезоторий‐1 с периодом полураспада около шести лет, оказался изотопом радия, а мезоторий‐2 с периодом полураспада примерно в шесть часов – изотопом актиния.

Избрание Мари во французскую Академию медицины в 1922 г. было единственным в своем роде событием; прошло более двадцати лет, прежде чем в 1946 г. в ряды Академии была принята другая женщина, Люси Рандуан (1885–1960).

Непоследовательное отношение Альберта Эйнштейна к Международной комиссии по интеллектуальному сотрудничеству длилось два года, после чего он вновь присутствовал на пленарном заседании 25 июля 1924 г.

Глава 22

Международный союз теоретической и прикладной химии, учрежденный в 1919 г., вырос из конференции, проведенной в 1860 г. в Германии, в Карлсруэ, где химики из многих стран встретились, чтобы установить международные стандарты своей науки. Одной из их главных целей была номенклатурная система элементов и сложных химических соединений.

Многие книги и вебсайты приписывают открытие радона (Rn) немецкому физику Фридриху Эрнсту Дорну. Однако сам Дорн никогда не претендовал на эту честь, которая в действительности принадлежит Эрнесту Резерфорду и супругам Кюри. Именно Резерфорд дал название «эманация» газам, выделяемым радиоэлементами. Эманация тория, эманация радия и эманация актиния считались отдельными элементами – тороном, радоном и актиноном – вплоть до 1923 года, когда было доказано, что все три являются изотопами радона. Тем не менее их индивидуальные названия были в ходу до 1940-х годов.

Undark(андарк) – торговое название светящейся краски, производившейсяU. S. Radium Corporation, содержавшей ровно столько радия, чтобы обеспечить излучение альфа-частиц, которые вызывали люминесценцию белого пигмента на основе сульфида цинка.

Глава 23

Несколько «радиоактивистов» внесли вклад в открытие «закона смещения», описывавшего зигзагообразный маршрут радиоактивного распада. Казимир Фаянс, Дьердь де Хевеши (Георг фон Хевеши), Александр Расселл и Фредерик Содди – все они работали

Глава 24

Промышленник и филантроп Эрнест Сольвей умер в 1922 г., но его предусмотрительность обеспечила продолжение важнейших совещаний, носивших его имя. В мае 1912 г. он создал фондInstitut International de Physiqueдля поддержки «исследователей, которые будут расширять и углублять знания о природных явлениях». Два комитета, один административный, а другой научный, управляли деятельностью фонда. Мадам Кюри входила в Международный научный комитет вместе с Хендриком Лоренцем, Эрнестом Резерфордом, Хейке Камерлинг-Оннесом и пятью другими учеными. Хотя Сольвею представлялось, что его Международный институт физики проживет лет тридцать, наследники признали ценность этого научного предприятия и продлили его существование, так что конференции продолжаются и по сей день. Самая недавняя была посвящена физике квантовой информации и состоялась в 2022 г.

Глава 25

Фрэнсис У. Астон из Кавендишской лаборатории открыл двуизотопную природу хлора в 1919 г. Аппарат, который он изобрел для отделения изотопов элементов согласно их атомной массе, назвался масс-спектрографом и обеспечил ему Нобелевскую премию по физике 1922 г.

В начале 1930-х гг. залежи смоляной обманки из района Большого Медвежьего озера на северо-западе Канады бросили первый серьезный вызов руде из Верхней Катанги. Конкуренция между бельгийскими и канадскими производителями опустила цену радия до 40 000 долларов за грамм к 1938 году.

Глава 26

Город Кристиания в 1925 г. сменил свое название на Осло.

Глава 28

Космические лучи были открыты в 1912 г. австрийским физиком Виктором Гессом, который совершил ряд полетов на воздушных шарах и обнаружил, что воздух на больших высотах ионизирован намного сильнее, чем на уровне моря. Космические лучи – это протоны и ядра легких элементов, рожденные в других местах Солнечной системы и даже за ее пределами. Когда высокоскоростные частицы попадают в атмосферу, они порождают каскад эффектов, в том числе ионизацию и создание частиц, ныне известных как пионы и мюоны.

Электрометр, использованный Ирен на Юнгфрауйохе, был изобретен немецким физиком и иезуитским священником Теодором Вульфом, одним из первых научившимся выявлять космические лучи. Электрометр Фредерика представлял другой тип, разработанный Робертом Вихардом Полем из Геттингенского университета.

Изобретение туманной камеры обеспечило шотландскому метеорологу Ч. Т. Р. Вильсону половину Нобелевской премии по физике 1927 г. Другая половина была присуждена Артуру Холли Комптону за открытие «эффекта Комптона», то есть увеличения длины волны протонов, рассеянных в результате столкновений с электронами.

Глава 30

Счетчики Гейгера, впервые спроектированные Эрнестом Резерфордом и Гансом Гейгером в Манчестере в 1908 г., а впоследствии улучшенные в ходе сотрудничестве Гейгера с Вальтером Мюллером, попали в лабораторию Кюри в январе 1933 г., когда постдокторантура привела Вольфганга Гентнера из Франкфурта в Париж. Счетчик регистрирует ионизацию атомов газа альфа-частицами или другими типами ионизирующего излучения.

Ни Фредерик, ни Ирен не нравился термин «искусственная радиоактивность», поскольку в том, как эта радиоактивность достигалась, не было ничего искусственного. Они предпочитали более описательное и более точное название – «синтез искусственных радиоэлементов».

К тому времени как Ирен стала нобелевским лауреатом по химии, уже две Нобелевские премии мира и три Нобелевские премии по литературе были присуждены женщинам. Мария Гепперт-Майер стала второй женщиной-лауреатом премии по физике в 1963 г., а Дороти Ходжкин третьей, по химии, в 1974 г.

Эпилог

Лишь четыре женщины в истории были первооткрывателями или со-открывателями встречающихся в природе элементов. Первой, в 1898 г., стала Мария Кюри, когда интуитивно предугадала существование полония и радия, а затем выделила их. За ней последовала Лиза Мейтнер (протактиний, 1917 г.), Ида Такке Ноддак (рений, 1925 г.) и Маргарита Перей (франций, 1939 г.).

Глоссарий

радиоактивные отложения– первые твердые радиоактивные элементы, образующиеся в результате распада газообразной эманации (радона).

альфа-луч/альфа-частица– положительно заряженное радиоактивное излучение, идентичное ядру атома гелия, с двумя протонами и двумя нейтронами.

атом– самая маленькая единица индивидуального элемента, состоящая как минимум из одного протона и одного электрона.

атомное число– число протонов в атоме.

атомный вес/атомная масса– объединенное число протонов и нейтронов в атоме.

бета-луч/бета-частица– отрицательно заряженное радиоактивное излучение, идентичное электрону.

соединение химическое– два или несколько элементов, химически связанных друг с другом и образующих новый материал, например вода, образованная из водорода и кислорода.

космический луч– быстро движущаяся заряженная частица, получающая ускорение в результате своего прохождения через космическое пространство, которая прибывает на Землю и ионизирует молекулы воздуха в атмосфере, порождая каскады вторичных частиц.

кюри– единица измерения радиоактивности.

кюритерапия– применение радиоактивности в медицинском лечении, преимущественно онкологическом.

криогенная лаборатория– центр изучения материи при экстремально низких температурах.

электролиз– процесс разделения раствора на составляющие его ионы.

электромагнитное излучение– полный диапазон длин световых волн, от радиоволн через инфракрасные, видимый свет, ультрафиолет до рентгеновских и гамма-лучей.

электрон– отрицательно заряженная частица в атоме; носитель электрического тока; бета-излучение.

электроскоп– прибор для измерения электрического заряда; первые Э. имели пару золотых «листочков», которые расходились в стороны, когда к ним приближался заряженный объект.

элементы– уникальные проявления материи, из них 94 встречаются в природе.

эманация– первоначальный термин для обозначения радона, инертного газа, получаемого путем радиоактивного распада радия, тория и актиния.

гамма-луч– электрически нейтральное и самое высокопроникающее радиоактивное излучение; высокоэнергетическая вариация видимого света.

период полураспада– время, которое требуется для распада половины образца радиоактивного вещества.

ион– электрически заряженная частица.

ионий– «новый элемент», открытый в 1907 г. Бертрамом Болтвудом, впоследствии оказавшийся изотопом тория.

ионизировать– придавать электрический заряд, например путем отрыва электронов от атомов, так что они становятся положительно заряженными.

изотоп– вариант элемента, идентичный ему по свойствам, но отличающийся по атомной массе.

мезоторий– «новый элемент», открытый в 1907 г. Отто Ганом, впоследствии рассматривавшийся как два «новых элемента», мезоторий‐1 и мезоторий‐2, которые оказались изотопами соответственно радия и актиния.

метеорология– наука об атмосфере, особенно о погоде и климате.

метрология– наука и практика точных измерений.

молекула– самая малая единица сложного соединения или двухатомного газа, такого как водород, азот или кислород.

нейтрон– субатомная частица, примерно соответствующая по массе протону, но без заряда.

ядро– центральная часть атома и

фотон– самая малая единица видимого света или другого электромагнитного излучения.

позитрон– первая из открытых частиц антиматерии; положительный электрон.

протон– положительно заряженная частица в ядре атома.

кванты– крохотные «пакеты» или «частицы» энергии.

квантовая механика– теория и инструменты математического анализа, относящиеся к субатомным феноменам.

радиоактивность– спонтанное излучение энергии и субатомных частиц из ядер определенных химических элементов.

радиоторий– изотоп тория (Th‐228), некогда считавшийся новым элементом.

соль– растворимое кристаллическое химическое соединение, часто состоящее из кислоты и основания, или металла и неметалла.

спектр– длины волн света, испускаемых элементом, когда он нагревается до раскаленного состояния.

Радиоактивные ряды

1. Семейство урана

2. Семейство актиния

3. Семейство тория

Источники

Samuel Glassone,Sourcebook on Atomic Energy. Princeton, NJ: D. Van Nostrand, 1950.

Argonne National Laboratory, EVS,Human Health Fact Sheet. Argonne National Laboratory (Illinois), 2005.

Marjorie C. Malley,Radioactivity: A History of a Mysterious Science. New York: Oxford University Press, 2011.

Источники цитирования

Глава 1

Автобиографический очерк Мари включен в написанную ею биографию Пьера «Пьер Кюри», опубликованную в 1923 г. Все ее размышления, процитированные в этой главе, взяты из этого очерка.

Выдержки из ее писем подруге детства Казе и кузине Генриетте приводятся в написанной Евой Кюри в 1937 г. биографии Мари «Мадам Кюри». Письма Владислава Склодовского дочерям также частично цитируются в «Мадам Кюри».

Глава 2

Текст переписки Мари с ее братом Юзефом сохранился в биографической книге Евы Кюри «Мадам Кюри».

Первые впечатления от Пьера Мари описала в своей книге «Пьер Кюри».

Фрагменты дневника Пьера хранятся в Национальной библиотеке Франции. Этот отрывок цитируется в «Мадам Кюри».

Письмо Пьера с отказом от награды также хранится в Национальной библиотеке Франции, его можно прочесть онлайн на сайтеGallica.

Глава 3

Письма Мари брату, отцу и подруге Казе на польском языке цитируются в книге Евы «Мадам Кюри».

Мари записала свои впечатления от ущелий Трюйера и побережье Бретани – и своей семейной жизни – в биографии «Пьер Кюри».

Ее переписка с Пьером цитируется в книгахMadame Curie, Pierre Curie, Marie Curie: A LifeСюзан Куинн иMarie Curie: Une femme dans son siècle, выпущенной Музеем Кюри вместе с Марион Огюстен.

Британский промышленник и изобретатель Рукс Эвелин Белл Кромптон (1845–1940) очень положительно отозвался о работе Мари с намагниченными сталями на совещании Института инженеров-электриков в 1904 г. Его слова цитируются в статьеGraeme Gooday, Domesticating the Magnet: Secularity, Secrecy, and Permanency as Epistemic Boundaries in Marie Curie’s Early Work, опубликованной в журналеSpontaneous Generations: A Journal for the History and Philosophy of Science3, no. 1 (2009) 68–81.

Глава 4

Мари заносила свои наблюдения за развитием Ирен (а позднее и Евы, на протяжении 15 лет) в дневникcahier des enfants(детская тетрадь), который хранится в Национальной библиотеке Франции. Их можно прочесть на вебсайтеGallica.

Работа Мари «Лучи, испускаемые сложными соединениями урана и тория» опубликована в книге Альфреда РомераRadiochemistry and the Discovery of Isotopes, как и две другие ее работы, «О новом радиоактивном веществе, содержащемся в смоляной обманке», написанная в соавторстве с Пьером, и «О новом, сильно радиоактивном веществе, содержащемся в смоляной обманке», в соавторстве с Пьером и Г. Бемоном.

Поздравительное письмо по поводу премии Гегнера хранится в Национальной библиотеке, его можно прочесть на вебсайтеGallica.

Письма Мари к сестре Броне на польском языке частично цитируются в «Мадам Кюри».

Глава 5

Данная Мари оценка необходимости изолировать полоний и радий, равно как и ее описание этой работы и «бедного обветшалого сарая», взяты отчасти из биографии Пьера, отчасти из ее докторской диссертации, которую можно прочесть онлайн на французском или английском языках.

Воспоминания учениц Мари в Севре цитируются в книге ее «звездной» ученицы, Эжени Фейтис-Коттон, озаглавленной «Семья Кюри и радиоактивность» (Les Curie et la radioactivité).

Разговоры Мари с отцом, братом и сестрой Броней на польском языке цитируются в «Мадам Кюри».

Письмо Пьера Анри Пуанкаре о Нобелевской премии 1903 г. цитируется в книгеPierre Curie CorrespondancesКарин Блан.

Глава 6

Письма Мари к ее брату на польском языке цитируются в «Мадам Кюри».

Переписка Пьера с его другом и коллегой-физиком Луи-Жоржем Гуи хранится в Национальной библиотеке Франции и цитируется в книге Евы «Мадам Кюри».

Оценка Вильгельмом Оствальдом состояния сарая цитируется в книгеMarie CurieРоберта Рейда.

Сетования Дмитрия Менделеева по поводу радиоактивности цитируются в книге Майкла Д. ГординаA Well-Ordered Thing: Dmitrii Mendeleev and the Shadow of the Periodic Table.

Официальный ответ Мари В. Марквальду «О радиоактивном веществе “полонии”» первоначально был опубликован в Германии в журналеPhysikalische Zeitschrift(1902–1903) и в английском переводе в книгеRadiochemistry and the Discovery of IsotopesАльфреда Ромера.

Текст Нобелевской лекции Пьера можно прочесть на вебсайте Нобелевской премии.

Дневник скорби Мари хранится в Национальной библиотеке Франции, его можно прочесть на вебсайтеGallica.

Глава 7

Первая лекция Мари в Сорбонне цитируется в книге Барбары ГолдсмитObsessive Genius.

Письма Гарриет Брукс Эрнесту Резерфорду хранятся в коллекции переписки Резерфорда в библиотеке Кембриджского университета.

Частный разговор Резерфорда с Содди в лаборатории Макгилла пересказан в книге Мюриэл ХоуортPioneer Research on the Atom: Rutherford and Soddy in a Glorious Chapter of Science – The Life Story of Frederick Soddy, M.A., LL.D., F.R.S., Nobel Laureate.

Переписка Гарриет с деканом Барнарда хранится в архиве Барнард-колледжа и цитируется в биографииHarriet Brooks: Pioneer Nuclear Scientist, написанной Мэрилин и Джеффри Рейнер-Канэмами.

Гарриет изложила свои впечатления от мадам Кюри в речи перед Обществом выпускниц Макгилла в апреле 1910 г., которая полностью воспроизводится в биографии Рейнер-Канэмов.

Письмо Мари к Эжени Фейтис хранится в архиве Высшей нормальной школы и цитируется в книге Лукии ЭфтимиуEugénie Cotton (1881–1967): Histoires d’une vie – Histoires d’un siècle.

Письма Резерфорда профессору Артуру Шустеру из Манчестерского университета, рекомендовавшие Гарриет Брукс на получение стипендии Джона Харлинга, хранятся в Королевском обществе и цитируются в биографии Рейнер-Канэмов.

Рукописное уведомление об уходе Гарриет из лаборатории Кюри воспроизводится в виде фотокопии в книге Натали Пижар-МикоLes femmes du laboratoire de Marie Curie.

Письма Фрэнка Питчера Гарриет Брукс были сохранены их сыном Полом Бруксом-Питчером и переданы во временное пользование Мэрилин и Джеффри Рейнер-Канэмам для включения в текст биографии.

Глава 8

Переписка между Мари и

Оценка колумнистом светской хроники этой кооперативной школы цитируется в книге «Мадам Кюри».

Переписка Эйвинда Бедткера цитируется в статьеEllen Gleditsch: Pioneer Woman in RadiochemistryАннетт Ликкнес, Хельги Краг и Лизы Квиттинген опубликованной в журналеPhysics in Perspective6 (2004); а также в биографии Эллен ГледичNothing Less Than An Adventure, написанной Анной-Марией Вейдлер-Кубанек.

Эллен говорила о том, как в лаборатории Кюри ей доверили радий, стоивший целое состояние, в интервью, данном в 1911 г. норвежскому женскому журналуUrd; оно цитируется в статье Ликкнес и др.

Эллен описала свои наблюдения о трудовой этике мадам Кюри в статье, которую опубликовала вKvinnelige Studenter1882–1932; цитируется в книге Кубанек.

Письмо Эмиля Арме де Лиля Мари от 21 сентября 1908 г. хранится в Национальной библиотеке Франции и цитируется в книге Сорайи БудиаMarie Curie et son laboratoire.

Глава 9

Полный текстTraité de PhysiqueЛюси Бланки можно прочесть на вебсайтеGallica, цифровом варианте Национальной библиотеки.

Исследование Люси,Comparaison entre les rayons alpha produits par différentes substances radioactives, было опубликовано вComptes rendus: CRAS, T148 (1909): 1753–55.

Эллен комментировала проблемы перемещения из лаборатории в лабораторию в своей статье дляKvinnelige Studenter1882–1932, которая цитируется в книге Ликкнес и др.Ellen Gleditsch: Pioneer Woman.

Переписка Бертрама Болтвуда с Эрнестом Резерфордом собрана и издана Лоуренсом Бадашем в книгеRutherford and Boltwood: Letters on Radioactivity.

Письмо Герты Айртон дочери Барбаре цитируется в книге Эвелин ШарпHertha Ayrton: A Memoir. Ее письмо вWestminster Gazetteбыло опубликовано 14 марта 1909 г.

Письмо мадам Кюри Жаку Данну, хранящееся в Национальной библиотеке, цитируется в книгеMarie Curie et son laboratoire.

Глава 10

Мари пишет о болезни доктора Кюри в своей «детской тетради», о своем уходе за нем – в биографии «Пьер Кюри».

Письма Мэй Сибил Лесли Артуру Смизеллу воспроизводятся с разрешения Специальных коллекций, библиотеки Лидского университета, коллекции Бразертона.

Описание Мари горя Ирен записано в ее «детской тетради».

Апрельская 1910 г. речь Гарриет Брукс перед Обществом выпускниц Макгилла полностью воспроизведена в книгеHarriet Brooks: Pioneer Nuclear ScientistМэрилин и Джеффри Рейнер-Канэмов.

Письма Мари к Полю Ланжевену были опубликованы в номереl’Oeuvreза 23 ноября 1911 г., который биограф Сюзан Куинн описала как «непристойный еженедельник», поставивший себе целью «публично обесчестить и унизить Марию Кюри». Тем не менее изучение этих писем в напечатанном виде убедило ее, как она отмечает в книгеMarie Curie: A Life, «что они являются подлинными выдержками».

Глава 11

Письмо Эрнеста Резерфорда Бертраму Болтвуду после брюссельского конгресса публикуется в собранной Бадашем коллекцииLetters on Radioactivity.

Письмо Мари Полю Ланжевену цитируется в книге Куинн.

Жан и Анриетта, каждый в отдельности, подготовили свидетельские показания о событиях, связанных с трудностями Ланжевена в браке. Они хранились в Муниципальной школе промышленной физики и химии и находились в ограниченном доступе до 1990 г., когда Куинн увидела их и процитировала в книгеMarie Curie: A Life.

Глава 12

Мысли Мари о музыкальном таланте Евы изложены в ее «детской тетради».

Письмо Сибил от 8 июня 1911 г., касающееся «слишком большого количества радиоактивности», цитируется с разрешения Специальных коллекций, библиотеки Лидского университета, коллекции Бразертона. MS416/1a.

Письмо Ирен домой из Закопане публикуется вCorrespondance, письмо Евы – вLettres.

Эллен заявила, что химия «все» для нее, в интервью, опубликованном вUrd14 января 1911 г.

Замечания Г. А. Лоренца на первом Совете Сольвея цитируются в книгеThe Solvay Councils and the Birth of Modern Physics.

Жак Кюри послал письмо в защиту Мари, датированное 9 ноября 1911 г. и процитированное у Куинн, директору школы физики и химии для публикации в газете.

Замечания Густава Тери вl’Oeuvreцитируются в книге Роберта РейдаMarie Curie.

Письмо Сванте Аррениуса от 1 декабря 1911 г. к мадам Кюри хранится в Институте Миттага-Леффлера и цитируется у Куинн. Ответ Мари, хранящийся в Центре истории науки Королевской шведской академии наук, также цитируется у Куинн.

Речь Мари по случаю принятия премии можно прочесть на вебсайте Нобелевской премии.

Глава 13

Письма Эрнеста Резерфорда Бертраму Болтвуду, касающиеся его мнения о мадам Кюри и поездки в Париж для сравнения стандартов радия, опубликованы в коллекции Бадаша.

Письмо Мари ее племяннице Ханне с упоминанием «шелковичного червя» цитируется во французском издании книги Евы «Мадам Кюри», но исключено (возможно, случайно?) из английского изданияDoubleday.

Переписка за 1912 г. между Гертой Айртон и Марией Кюри публикуется в книге Эвелин ШарпHertha Ayrton: A Memoir.

Письмо с приглашением мадам Кюри возглавить институт радия в Польше воспроизводится в книге Евы «Мадам Кюри».

Письма «мадам Склодовской» Эллен Гледич, написанные летом 1912 г., хранятся в Национальной библиотеке Норвегии, их можно просмотреть на ее вебсайте.

Сожаления Герты о том, что она была слишком политически активна, цитируются у Шарп.

Прощальное письмо Ирен Гетц воспроизводится в виде фотокопии в книгеLes femmes du laboratoire de Marie Curie.

Глава 14

Доклад, составленный в соавторстве мадам П. Кюри и Г. Камерлингом-Оннесом, «Излучение радия и температура жидкого водорода», был опубликован вCommunications from the Laboratory of Physics at the University of Leiden135, 1537 (1913) и воспроизводится вOeuvres de Marie Sklodowska Curie.

Письмо Мари, выражающее сочувствие Эллен, датировано 1 мая 1913 г., хранится в Национальной библиотеке Норвегии и цитируется у Кубанек.

Ева вспоминала разговоры между ее матерью и Альбертом Эйнштейном в своей книге «Мадам Кюри».

Письмо Эйнштейна от 23 ноября 1911 г. опубликовано онлайн в английском переводе издательством Принстонского университета в серииThe Collected Papers of Albert Einstein.

Рассказ о том, как Маргарет Тодд придумала слово «изотоп», приведен в книгеWomen in their Element.

Глава 15

Эта переписка между Мари и ее дочерями опубликована вLettres: Marie Curie et ses filles.

Письмо Болтвуда об Эллен Гледич, датированное 12 сентября 1913 г., воспроизводится у Бадаша. Его письмо самой Эллен, датированное днем ранее, цитируется у Кубанек.

Эллен вспомнила и перефразировала отказ Теодора Лимана в интервью, данном в 1964 г. газетеDagbladet, которое цитирует Кубанек.

Статья Болтвуда «Происхождение радия» вышла в журналеNature76, no. 1978, 544–45 (1907).

Глава 16

Переписка Мари с дочерями, касающаяся Первой мировой войны, собрана в книгеLettres: Marie Curie et ses filles.

Распоряжения в отношении радия мадам Кюри в связи с военным временем были изложены в письме от главы кабинета министров Пьера Геда, которое хранится в Национальной библиотеке и цитируется в книгеMarie Curie: Une femme dans son siècle.

Письмо Даныша с фронта хранится в Институте Кюри и цитируется у Куинн.

Письма Мориса о войне, адресованные Мари, хранятся в Национальной библиотеке и цитируются у Куинн.

Письмо Мари Полю

Письмо Франсуа Канака, датированное февралем 1915 г., хранится в Институте Кюри и цитируется у Куинн.

Мари рассказала о том, как сажала луковицы во время бомбардировки, в книге «Пьер Кюри».

Глава 17

Описание Гертой веера Айртон и замечания о нем цитируются у Шарп.

Письмо Мориса, адресованное Мари, хранится в Национальной библиотеке и цитируется у Куинн.

Мари писала о трудностях с подготовкой колб с эманацией в биографии «Пьер Кюри».

Письмо Мари от 22 июня 1916 г., в котором она просит Эллен поработать на заводе «Соли радия», хранится в Национальной библиотеке Норвегии и цитируется в работе Ликкнес и др.Ellen Gleditsch: Pioneer Woman.

Письмо Евы, адресованное Мари, приводится вLettres: Marie Curie et ses filles.

Выдержки из работы Эллен Гледич и Эвы Рамстедт приведены вEllen Gleditsch: Duty and Responsibility in a Research and Teaching Career, 1916–1946, статье Аннетт Ликкнес, Лизы Квиттинген и Анны-Кристины Берресен, опубликованной в журналеHistorical Studies in the Physical and Biological Sciences36, no. 1 (2005): 131–88.

Письмо сэра Эрнеста от 18 мая 1917 г. его жене цитируется в книгеRutherford: Being the Life and Letters of the Rt. Hon. Lord Rutherford, O.M.автора А. С. Ив.

Письмо Мари Эллен от 27 января 1918 г., хранящееся в Национальной библиотеке Норвегии, цитируется у Кубанек.

Письмо Ирен Мари приводится вLettres.

Письмо Фернана Хольвека цитируется у Куинн.

Наблюдения Эжени Фейтис-Коттон о мире изложены в написанной ею в 1967 г. биографии ее мужа и цитируются в книгеEugénie Cotton(1881–1967) Лукии Эфтимиу.

Глава 18

Мари выразила свое отвращение к войне в биографии «Пьер Кюри». Ее размышления о несправедливостях, допущенных в отношении Польши, также содержатся в книге «Пьер Кюри».

Ее доклад в соавторстве с Рего цитируется в статьеMarie Curie and the Radium Industry: A Preliminary SketchКсавье Роке в журналеHistory and Technology, 13 (1997).

Декабрьское письмо Мари к брату цитируется в биографии, написанной Евой Кюри.

Описание Стефаном Мейером послевоенных лишений в Вене приводится в книге А. С. ИвRutherford: Being the Life and Letters.

Благодарственная записка Эрнеста Резерфорда от 14 июня 1919 г. Эллен Гледич цитируется у Кубанек.

Датированное 1 августа письмо Мари к Эллен хранится в Национальной библиотеке Норвегии и выложено на ее вебсайте. Она выразила свою мечту об идеальной лаборатории в книге «Пьер Кюри».

Ее письма к дочерям входят в собраниеLettres: Marie Curie et ses filles.

Глава 19

Письмо Эллен Гледич с описанием Ранди Хольвек цитируется у Кубанек.

Мари упоминала о периодическом «дискомфорте» от работы с радием в своем автобиографическом очерке.

Она ставила радон выше радия применительно к лечению рака и писала об этом в биографии «Пьер Кюри».

Миссис Мелони вспоминала свое первое знакомство с мадам Кюри во вступлении, которое написала к ее книге «Пьер Кюри».

Открытка Эллен, Евы и Сибил, адресованная Мари, от 12 июня 1920 г. цитируется у Кубанек.

Замечания Эллен о ценности обучения за границей цитируются в статьеAppreciated Abroad, Depreciated at Home – The Career of a Radiochemist in Norway: Ellen Gleditsch(1879–1968) авторов Аннет Ликкнес, Лизы Квиттинген и Анны-Кристины Берресен, опубликованной в журналеIsis95 (2004): 576–609.

Глава 20

Письмо Мари дочерям из Брюсселя входит в собраниеLettres: Marie Curie et ses filles.

Ее письмо Анриетте Перрен цитируется в книге Евы «Мадам Кюри».

Ева описала свои воспоминания о поездке в Америку в книге «Мадам Кюри».

Мари хвалила американские женские колледжи за их усиленное внимание к спорту в биографии «Пьер Кюри». Ее недовольное письмо ректору Сорбонны цитируется у Куинн.

Она описала церемонию вручения радия в биографии «Пьер Кюри».

Рассказ Бертрама Болтвуда о визите мадам Кюри в Америку приводится вLetters on RadioactivityБадаша.

Краткий пересказ Мари истории своей жизни цитируется во вступлении к «Пьеру Кюри», написанном миссис Мелони.

Глава 21

Приветственные слова Анатоля Шоффара цитируются в книге «Мадам Кюри».

Переписка Катерины Шамье хранится в архиве Института Кюри и цитируется в книгеLes femmes du laboratoire de Marie Curie. Ее наблюдения о технике работы Мари цитируются в биографии «Мадам Кюри».

Переписка 1922 г. между Альбертом Эйнштейном и Марией Кюри, касавшаяся Международного комитета по интеллектуальному сотрудничеству, опубликована в сборникеAlbert Einstein: Correspondances françaisesМишеля Безунски и цитируется у Куинн.

Письма Мари дочерям опубликованы вLettres: Marie Curie et ses filles.

Ева описала обстановку семейной квартиры в биографии «Мадам Кюри».

Письма Мари сестре Броне приведены в виде выдержек в книге Евы «Мадам Кюри».

Глава 22

Копия доклада в Академии медицины, подготовленного Рего, хранится с документами Марии Кюри в Национальной библиотеке Франции.

Ева оценила воспитательный стиль Мари в своей книге «Мадам Кюри».

Первые впечатления Фредерика Жолио от Ирен Кюри цитируются в двух биографиях, одна из которых написана его коллегой Пьером Бикаром, а другая – его знакомым Морисом Голдсмитом (см. раздел «Библиография»).

Письма Мари домой дочерям опубликованы вLettres.

Письма Харлана Майнера за 1925 г., адресованные мадам Кюри, хранятся в Национальной библиотеке Франции.

Глава 23

Открытка от «Фреда», датированная 19 февраля 1926 г., включена в сборникLettres: Marie Curie et ses filles.

Впечатления Эмили Редерер-Жолио от Мари и Ирен Кюри были описаны в ее дневнике и цитируются в биографии Фредерика, написанной Голдсмитом.

Письма Мари Еве опубликованы вLettres: Marie Curie et ses filles.

Письма Фредерика к Ирен цитируются в биографии Голдсмита.

Письма Нобуо Ямады цитируются в статье Кейко Кавасимы из Нагойского института технологии,Nobuo Yamada (1896–1927) – Marie Curie’s First Japanese Disciple, опубликованной на сайте https://www.ne.jp/asahi/kaeru/kawashima /yamada/yamada.html.

Глава 24

Первой совместной работой Ирен и Фредерика была статьяSur le nombre d’ions produits par les rayons alpha du RaC’ dans l’air. CRAS, T186 (1928): 1722–24.

Письма Фредерика перемежаются с письмами Ирен в сборникеMarie / Irène Curie Correspondance.

Письма Мари к Еве опубликованы вLettres: Marie Curie et ses filles.

Записная книжка Ирен о ее детях хранится Ассоциацией семьи Кюри и Жолио-Кюри и цитируется в книгеIrène Joliot-CurieЛуи-Паскаля Жакмона.

Письмо Мари брату хранится в Национальном музее в Варшаве и цитируется у Куинн.

Ответы Мари на вопросы репортеров о рисовальщицах циферблатов опубликованы в номереNew York Journalза 26 мая 1926 г.

Глава 25

Интервью с Эллен Гледич опубликовано в оклендской газетеTribune3 апреля 1929 г.

Письмо Эллен к Мари хранится в Национальной библиотеке в Осло и цитируется у Кубанек.

Эллен описала свои заграничные приключения в мемуарахFemale Students 1882–1932, процитированных в работе Ликкнес и др.Ellen Gleditsch: Pioneer Woman.

Комментарии Эллен, обращенные к членам норвежского отделения Международной федерации женщин – выпускниц университетов, опубликованы 7 октября 1929 г. в газетеDagbladetи цитируются у Кубанек.

Письмо Мари Еве опубликовано вLettres.

Глава 26

Переписка Мари с дочерями опубликована вLettres.

Замечания Эллен на юбилее 1930 г. цитируются в

Письмо Фредерика к Мари опубликовано вCorrespondance.

Глава 27

Письма Мари и Евы из Испании, адресованные Ирен, опубликованы вLettres.

Письма Мари к Еве из Женевы, к Ирен из Рима и письмо от Ирен со станции в горах также опубликованы вLettres.

Глава 28

Неверие Эрнеста Резерфорда в результаты парижских открытий в отношении гамма-излучения описано физиком Пьером Радвани, бывшим студентом Фредерика Жолио, и историком науки Моник Бордри в их книгеLa radioactivité artificielle et son histoire.

Комментарии Фредерика о научных открытиях и скрытых богатствах старых лабораторий приведены в интервьюGazette de Lausanneот 29 июня 1957 г. и частично приводятся в биографии Голдсмита, так же как и его письма к матери.

Переписка между Ирен и Мари опубликована вLettres.

Рекомендательное письмо Питера Зеемана для Вилли Луб, датированное 23 января 1932 г., цитируется вLes femmes du laboratoire de Marie Curie.

Письмо Мари к Броне цитируется в «Мадам Кюри».

Глава 29

Статья МариSur l’Actiniumопубликована вJournal de Chimie Physique27 (1930) и включена в собраниеOeuvres de Marie Sklodowska Curie.

Переписка Мари с Евой опубликована вLettres.

Замечания Мари на мадридской конференции процитированы в книге Эжени Фейтис-КоттонLes Curies.

Приветственная речь Поля Ланжевена была записана на официальном заседании седьмого Совета Сольвея и процитированы вThe Solvay Councils and the Birth of Modern Physics. Негативный комментарий Лизы Мейтнер о позитронах трансмутации процитирован там же.

Реакция Фредерика на критику приводится в книге РадваниLes Curie: Pionniers de l’atome.

Глава 30

Письмо Мари к Еве опубликовано вLettres.

Воспоминания Фредерика о реакции Мари на открытие искусственной радиоактивности цитируются в книге Радвани и БордриLa radioactivité artificielle.

Письмо Мари к Броне частично приводится в «Мадам Кюри».

Объявление доктора Тобе о смерти Мари цитируется в биографии «Мадам Кюри».

Некролог Мари опубликован вNew York Times5 июля 1934 г.

Нобелевские лекции Ирен и Фредерика («Искусственное производство радиоактивных элементов» и «Химические доказательства трансмутации элементов») можно прочесть на вебсайте Нобелевской премии.

Эпилог

О долге Маргариты Перей перед мадам Кюри упоминается в книге КоттонLes Curies.

Библиография

Abir-Am, Pnina G., and Dorinda Outram, eds.Uneasy Careers and Intimate Lives: Women in Science, 1789–1979. New Brunswick, NJ: Rutgers, 1989.

Augustin, Marion, with Natalie Pigeard-Micault.Marie Curie: Une femme dans son siècle. Paris: Gründ, 2017.

Badash, Lawrence, ed.Rutherford and Boltwood: Letters on Radioactivity. New Haven, CT: Yale, 1969.

Biquard, Pierre.Frédéric Joliot-Curie: The Man and His Theories. Translated by Geoffrey Strachan. New York: Eriksson, 1966.

Blanc, Karin.Pierre Curie Correspondances. Saint-Rémy-en-l’Eau: Monelle Hayot, 2009.

Blanquies, L.Traité de Physique. 2nd ed. Paris: Libraire d’Éducation Nationale, 1909.

Bordry, Monique, and Soraya Boudia, eds.Les rayons de la vie: Une histoire des applications médicales des rayons X et de la radioactivité en France 1895–1930. Paris: Institut Curie, 1998.

Boudia, Soraya.Marie Curie et son laboratoire. Paris: Éditions des archives contemporaines, 2001.

Bragg, Sir William.Concerning the Nature of Things. London: G. Bell & Sons, 1925.

Brock, William H.The Norton History of Chemistry. New York: Norton, 1993.

Chavannes, Isabelle, ed.Leçons de Marie Curie. Les Ulis: EDP Sciences, 2003.

Clark, Claudia.Radium Girls: Women and Industrial Health Reform, 1910–1935. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1997.

Clark, Ronald W.Einstein: The Life and Times. New York: World, 1971.

Cotton, Eugénie. Les Curie et la radioactivité. Paris: Pierre Seghers, 1963.

Curie, Ève.Madame Curie. Paris: Gallimard, 1938.

–—.Madame Curie: A Biography. Translated by Vincent Sheean. New York: Doubleday, 1939.

Curie, Mme. Pierre.La radiologie et la guerre. Paris: Librairie Félix Alcan, 1921.

–—.Radioactivité. 2 vols. Paris: Hermann, 1935.

Curie, Mme. Sklodowska.Radio-Active Substances: Thesis Presented to the Faculté des Sciences de Paris. London: Chemical News, 1904.

Curie, Marie.Pierre Curie. Translated by Charlotte and Vernon Kellogg. New York: MacMillan, 1923.

Curie, Marie, and Irène Curie.Correspondance: Choix de lettres(1905–1934). Paris: Les Éditeurs Français Réunis, 1974.

Curie, Pierre.Oeuvres de Pierre Curie. Publiées par les soins de la Société Française de Physique. Paris: Gauthier-Villars, 1908.

del Regato, Juan A., M. D.Radiation Oncologists: The Unfolding of a Medical Specialty. Reston, VA: Radiology Centennial, 1993.

Des Jardins, Julie.The Madame Curie Complex: The Hidden History of Women in Science. New York: Feminist Press, 2010.

Efthymiou, Loukia.Eugénie Cotton (1881–1967): Histoires d’une vie – Histoires d’un siècle.Mauritius: Éditions universitaires européennes, 2019.

Emsley, John.Nature’s Building Blocks: An A – Z Guide to the Elements. Oxford: University Press, 2001.

Eve, A. S.Rutherford: Being the Life and Letters of the Rt Hon. Lord Rutherford, O.M. Cambridge: University Press, 1939.

Gamow, George.Thirty Years that Shook Physics: The Story of Quantum Theory. New York: Doubleday, 1966.

Giroud, Françoise.Marie Curie: A Life. Translated by Lydia Davis. New York: Holmes & Meier, 1986.

Goldsmith, Barbara.Obsessive Genius: The Inner World of Marie Curie. New York: Norton, 2005.

Goldsmith, Maurice.Frédéric Joliot-Curie: A Biography. London: Lawrence and Wishart, 1976.

Gordin, Michael D.A Well-Ordered Thing: Dmitrii Mendeleev and the Shadow of the Periodic Table. Princeton, NJ: University Press, 2019. Revised edition.

Grimoult, Cédric.Marie Curie: Génie persécuté. Paris: Ellipses, 2023.

Harvie, David I.Deadly Sunshine: The History and Fatal Legacy of Radium. Gloucestershire, UK: Tempus, 2005.

Jacquemond, Louis-Pascal.Irène Joliot-Curie: Biographie. Paris: Odile Jacob, 2014.

Joliot-Curie, Irène.Marie Curie, Ma Mère. Paris: Plon, 2022.

Joliot-Curie, Irène, ed.Oeuvres de Marie Sklodowska Curie / Prace Marii Sklodowskiej Curie.Warsaw: Académie Polonaise des Sciences / Polska Akademia Nauk, 1954.

Kubanek, Anne-Marie Weidler.Nothing Less Than an Adventure: Ellen Gleditsch and Her Life in Science. St. Mary’s, Ontario: Crossfield, 2010.

Langevin-Joliot, Hélène, and Monique Bordry, eds.Lettres: Marie Curie et ses filles. Paris: Pygmalion, 2011.

Lévy-Leblond, Jean-Marc, ed.Lettres à Marie Curie. Vincennes: Thierry Marchaisse, 2020.

Livingston, James D.Driving Force: The Natural Magic of Magnets. Cambridge: Harvard University Press, 1996.

Lykknes, Annette. “Ellen Gleditsch: Professor, Radiochemist, and Mentor.” PhD diss., Norwegian University of Science and Technology, 2005.

Lykknes, Annette, and Brigitte Van Tiggelen, eds.Women in their Element: Selected Women’s Contributions to the Periodic System. Singapore: World Scientific, 2019.

Malley, Marjory C.Radioactivity: A History of a Mysterious Science. Oxford: University Press, 2011.

Marage, Pierre, and Grégoire Wallenborn, eds.The Solvay Councils and the Birth of Modern Physics. Basel: Birkhäuser

Mehra, Jagdish.The Solvay Conferences on Physics: Aspects of the Development of Physics Since 1911. Boston: D. Reidel, 1975.

Moore, Kate.The Radium Girls. London: Simon & Schuster, 2016.

Nye, Mary Jo.Before Big Science: The Pursuit of Modern Chemistry and Physics 1800–1940. Cambridge: Harvard University Press, 1996.

Ogilvie, Marilyn Bailey.Marie Curie: A Biography. Santa Barbara: Greenwood, 2004.

Ogilvie, Marilyn Bailey, and Joy Harvey, eds.The Biographical Dictionary of Women in Science. 2 vols. New York: Routledge, 2000.

Pasachoff, Naomi.Marie Curie and the Science of Radioactivity. New York: Oxford University Press, 1996.

Paul, Harry W.From Knowledge to Power: The Rise of the Science Empire in France, 1860–1939. New York: Cambridge University Press, 1985.

Pigeard-Micault, Natalie.Les femmes du laboratoire de Marie Curie. Paris: Editions Glyphe, 2013.

Quinn, Susan.Marie Curie: A Life. New York: Simon & Schuster, 1995.

Radvanyi, Pierre.Les Curie: Pionniers de l’atome. Paris: Belin, 2010.

Radvanyi, Pierre, and Monique Bordry.La radioactivité artificielle. Paris: Seuil, 1984.

Rayner-Canham, Marelene F., and Geoffrey W. Rayner-Canham.A Devotion to Their Science: Pioneer Women of Radioactivity.Philadelphia: Chemical Heritage Foundation, 1997.

–—.Harriet Brooks: Pioneer Nuclear Scientist. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 1992.

–—.Women in Chemistry: Their Changing Roles from Alchemical Times to the Mid-Twentieth Century. Philadelphia: Chemical Heritage Foundation, 1998.

Reid, Robert.Marie Curie. New York: Saturday Review Press, 1974.

Romer, Alfred, ed.The Discovery of Radioactivity and Transmutation. New York: Dover, 1964.

–—.Radiochemistry and the Discovery of Isotopes. New York: Dover, 1970.

Rutherford, Ernest.Radioactive Substances and Their Radiations. Cambridge: University Press, 1913.

Sacks, Oliver.Uncle Tungsten: Memories of a Chemical Boyhood. New York: Knopf, 2001.

Scerri, Eric R.The Periodic Table: Its Story and Its Significance. Oxford: University Press, 2007.

Sharp, Evelyn.Hertha Ayrton: A Memoir. London: Edward Arnold, 1926.

Sime, Ruth Lewin.Lise Meitner: A Life in Physics. Berkeley: University of California Press, 1996.

Soddy, Frederick.The Interpretation of Radium and the Structure of the Atom. 4th ed. London: John Murray, 1920.

Strathern, Paul.Mendeleyev’s Dream: The Quest for the Elements. London: Hamish Hamilton, 2000.

van Spronsen, J. W.The Periodic System of Chemical Elements: A History of the First Hundred Years. Amsterdam: Elsevier, 1969.

Weeks, Mary Elvira.Discovery of the Elements.5th ed. Easton, PA: Journal of Chemical Education, 1945.

Wilson, David.Rutherford: Simple Genius. Cambridge: MIT Press, 1983.

Wirtén, Eva Hemmungs.Making Marie Curie: Intellectual Property and Celebrity Culture in an Age of Information. Chicago: University of Chicago Press, 2015.

Благодарность

Изучая профессиональный путь Марии Кюри и возможности, которые она сделала доступными для других женщин, я неоднократно поражалась тому, сколько полезных союзов она формировала с мужчинами в своей жизни – начиная с отца, который верил в ее право на высшее образование, и брата, с которым она всю жизнь вела переписку, до «маленького зятя», который приглядывал за ней в Париже, и, разумеется, Пьера – а также отца Пьера, который дал ей возможность быть работающей матерью, и коллег, которые дружили с ней в лаборатории, в университете, на конференциях и на заседаниях советов. Они напомнили мне обо всех хороших мужчинах, которым я обязана и благодарна, начиная с моего отца и братьев: Сэму, Майку и Стиву Собелам; моему сыну, Айзеку Кляйну; моему зятю Джастину Кобрину и моим многочисленным наставникам, особенно Уиллу Эндрюсу, Джону Бетелю, Майклу Карлайлу, Джозефу Черри, Фрэнку Дрейку, Джорджу Гибсону, Оуэну Джинджеричу, Ральфу Казаряну, Питу Кляйну, Джейкобу Луриа, Дэвиду Мэю, Киту Риду, Карлу Сагану, Биллу Стоктону, Дику Тереси и Альфонсо Триджиани.

За разнообразную и щедрую помощь в качестве посредников, советников или технических экспертов по этому проекту я сердечно благодарю Селин Феллаг-Ариуэ, Уильяма Б. Эшворта-младшего, Элизабет Бушо, Марсин Долеки, Конора Грубера, Шерил Геллер, Роальда Хоффмана, Рено Уина, Эдварда Ланда, Орели Лемуан, Аннетт Ликкнес, Дуга Оффенхарца, Натали Пижар-Мико, Сюзан Куинн, Кристину Рамсленд, Мэрилин и Джеффри Рейнер-Канэмов, Джессику Рид, Роберта Шумахера, Мэри Швагер, Бригитту ван Тиггелен и Ярослава Влодарчика.

Примечания

Не просто вариант отдыха, а единственный доступный тогда традиционный метод лечения.

Спортивная игра, которая сочетает в себе элементы бега и перебрасывания обруча другим игрокам на специальную трость. Похоже на принцип современных эстафет.

Licenciée èn sciences physiques– лиценциат физических наук(фр.).

Или иначе – двадцать сантиметров.

Эти температурные значения скачкообразных изменений свойств металлов и по сей день носят название «точек Кюри». –Прим. авт.

В оригинале пишется как «Sceaux». Южный пригород Парижа, где находится одноименное поместье и парк с вишневым садом.

Licenciée ès sciences mathématiques– лиценциат математических наук(фр.).

Муниципальная школа промышленной физики и химии(фр.).

Общество поощрения национальной промышленности(фр.).

Prix Gegner– премия Французской академии наук, учреждённая в XIX веке для материальной поддержки выдающихся, но нуждающихся учёных и мыслителей, чьи труды оказали значительный вклад в физические науки и философию.

Центральное общество химической продукции.

Высшая нормальная школа среднего образования для девушек.

В настоящее время общепринятое значение составляет 226,0254. —Прим. авт.

Chef de travaux– руководитель(фр.).

Préparateurs – лаборанты (фр.).

по-семейному

Женский колледж Сен-Жермен-ан-Ле.

Французская народная колыбельная.

Chef du Laboratoire– начальник лаборатории

В настоящее время принятое значение составляет 3,825 суток. –Прим. автора.

Инструмент для измерения содержания водяного пара в атмосфере.

Международный союз теоретической и прикладной химии в настоящее время признает тридцать три изотопа радия. –Прим. автора.

моей милой взрослой Ирен

1 600 лет – значение, которое и по сей

Au revoir, ma chérie, Ta mère. –До свидания, моя милая. Твоя мама(фр.).

Préparatrice déléguée– лаборант-технолог(фр.).

La radiologie et la guerre– «Радиология и война»(фр.).

Изотопия и изотопы элементов

В оригиналеÉcole Pratique d’Électricité.

От англ.positive.

В то время языками науки считались немецкий, французский и английский.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге