Джеймс Ф. Ходжетс. Эдрик мореплаватель

Глава 1. Зеленая долина

Глава I. Зеленая долина

В широкой и плодородной долине, резко выделяющейся на бесплодном острове Исландии, в конце X-го столетия, стоял большой и красивый дом. Архитектура дома, его обширная, открытая зала и многочисленные пристройки вокруг напоминали богатую норвежскую постройку того времени.

Поздняя и внезапная весна оживила всю долину.

Двери дома были открыты и свидетельствовали о гостеприимстве северного хозяина; форма же постройки и ее величина доказывали, что здешний хозяин — человек зажиточный.

Но не одна природа оживляла «Зеленую долину» и пробудила ее от зимнего сна, полдюжины мальчиков шумно высыпали из одной из боковых пристроек и быстро понеслись к реке. Летом это была несчастная речонка, но весною, когда таял лед и тысячи ручейков сбегали со снежных вершин, речонка превращалась в бурный поток; к нему-то неслась теперь бойкая команда и так скоро, что младший из них, мальчик лет 10, утомился и отстал.

— Двигайся, Эдрик! Разве ты уж устал?

— Не устал, а запыхался, — ответил мальчик, и все рассмеялись.

Старшие, конечно, подождали Эдрика, и все вместе отправились мерным шагом.

— Как красиво, — заметил Озрик, старший из команды; ему насчитывалась 13-я весна, и он был очень строен для своих лет. — Очень красиво! Вода играет, как застоявшаяся лошадь, выпущенная на волю! Взгляни, как волны перекатываются через скалы, пни и лаву.

— Да, — сказал Олег, мальчик лет 11-ти, — река и мне напоминает боевого коня, когда он встряхивает гривой! Взгляни, какие брызги летят вверх и какая чудная белая пена!

— А посмотрите-ка на нашу лодку! Вот она стоит, точно готова отплыть! На покрышке нет и следа снегу! Мы легко раскроем ее и спустим!

— Ура! — закричали младшие, услышав, что предстоит катанье на лодке.

Лодка походила на наши нынешние, но была гораздо длиннее и с острыми концами, так что с обеих сторон возвышался нос.

— Весла в исправности! — крикнул Озрик. — Мы спустим ее, братцы, и выедем на волнах в море, доедем до Одиного залива и повернем назад в «Зеленую долину». Помогайте, ребята!

В один миг лодка была спущена; рулевое весло утверждено с правой стороны и мореходы двинулись.

— Смотри, Озрик, куда правишь! — крикнул Олег. Грести нельзя, братцы! Здесь все зависит от рулевого, нам надо осторожно выбраться из этой груды камней и лавы.

— Лучше всего на свете лодка! — в восторге крикнул Эдрик.

— Корабль еще лучше, — возразил Олег.

— А я предпочитаю лошадь, — заметил Озрик.

— Я предпочел бы меч отца, — сказал маленький белокурый и голубоокий воин, лет 12-ти, по имени Кнут.

— Ну, нет, — проговорил Нильс Быстроногий, — я отказываюсь взять меч отца, по крайней мере, теперь!

— Почему, — спросил Отто-Малыш. — Неужели ты боишься меча?

— Я-то боюсь! — воскликнул Нильс. — Малыш, только ты мог сказать такую глупость! Я мореход, а мореходы страха не знают!

— Почему же ты не хочешь взять меч отца?

— Я получу его после смерти отца! При жизни он с ним не расстается! А я не желал бы, чтобы отец умер, даже ради меча.

Неожиданное объяснение мальчика вызвало громкие одобрения, и затем молодежь устремила все внимание на управление лодкой. Им приходилось лавировать среди массы лавы, захваченной сильным потоком и образовавшей подводные камни. Но юные исландцы хорошо знали местность и благополучно достигли моря, где пришли в восторг от сильной качки.

Увлеченные волнами, они не заметили, как быстро их уносило течением в открытое море, и проехали намеченный поворот.

Наконец Озрик очнулся и заметил:

— Смотрите, братцы, ведь нам не вернуться тем путем, надо искать другой залив и пробраться в Рейкьявик, да не попасть бы нам опять на сильное течение, а то вытолкнет в море!

— Поедем прямо на Рейкьявик, — сказал Эдрик, — там есть бухта, где мы может пристать; в городе же достанем лошадей и доедем верхом до «Зеленой долины». Пока воспользуемся течением и морским приливом.

— Ладно, поворачивай!

Лодочка легко повернула и помчалась по волнам. И ветер, и прилив, и береговые потоки были ей по пути и гнали ее быстро, как ласточку, прямо на Рейкьявик.

Скоро они достигли бухты, вблизи самого города, в нее вел узкий водяной проезд, куда мальчики и направили свою лодку, сопровождая взмах весел громкими норвежскими песнями.

Но не успели они въехать в бухту, как увидели нечто, что возбудило их любопытство и заставило биться сердца от тревоги и восторга. Невдалеке от них шло боевое великолепное судно.

Оно издали блестело своей роскошной позолотой; передняя часть судна изображала голову дракона, другой же конец — хвост, высоко поднявшийся над рулевыми веслами. По бортам корабля виднелся ряд щитов, защищавших воинов от неприятельских стрел. Один из мореходов стоял у руля и управлял ходом судна. Круглый, натянутый парус, «без морщинки и без складочки», важно подвигал этого дракона. На палубе стояла группа гребцов, блестящие копья которых отражали лучи заходящего солнца.

Кольчуги, головные уборы, золотые браслеты, драгоценные булавки, металлические украшения на щитах, на оружии и на самом корабле, все это так сияло на солнце, что дракон казался освещенным разноцветными огнями.

Увидя это великолепное зрелище юноши повернули лодку и наблюдали за кораблем.

— Что там? Лодка? Чья лодка?

— Морская змейка, — ответил Озрик, когда дракон приблизился. — А это что за судно?

На палубе послышался смех, а потом грубый голос отрапортовал:

— «Рольф Краке» из Норвегии. Полезайте на палубу!

Мальчикам не долго пришлось размышлять и обсуждать предложение мореходов; стрела, пущенная с корабля, поторопила их исполнить приказ, они повернули лодку вдоль судна и скоро взобрались на палубу. Они пришли в восторг, увидя массу сложенного оружия. Мечи, секиры, копья, пращи, дротики, луки и стрелы были красиво разложены по широкой палубе.

Мальчики не знали, на что смотреть. Эдрику так понравилась большая, исполинских размеров, блестящая секира, прицепленная к главной мачте, что на вопрос рулевого: «Где дом Сигвальда, сына Эйрика?» Эдрик, глядя на секиру, отвечал вопросом: «Неужели ты подымаешь эту секиру одной рукой?»

— Ну, не совсем, — сказал, улыбаясь, рулевой, — если бы на нас напали враги, я бы мигом стащил ее вот этой правой рукой! А поднять ее и прицепить так высоко одной рукой не могу.

— Зачем у тебя крест на груди? Ты христианин?

— Говорят, что христианин, но ответь же ты на мой вопрос! Где живет Сигвальд, сын Эйрика?

— Он живет в «Зеленой долине», недалеко отсюда. Неужели ты употреблял эту секиру в бою?

— Даже много врагов изрубил ею! Однако, кто же старший в вашей команде?

— Я старший, — сказал Озрик. — Что тебе надо?

— Ответь на мои вопросы!

— Я отвечаю, когда меня спрашивают, не раньше!

— Ай да молодцы-мальчуганы! Ну, скажи мне, знаешь ты Сигвальда?

— Эдрик, с которым ты разговаривал, сын Сигвальда.

— Так он мой родственник, потому что я Лейф, сын Эйрика Торвальдсона и брат Сигвальда!

— Ты Лейф? — воскликнул Эдрик. — Я много слышал от отца о тебе и думал, что ты в Гренландии, у Эйрика Торвальдсона!

— Как видишь, я здесь и ты должен проводить меня к брату.

Во время их беседы судно, при помощи весел и паруса, быстро въехало в бухту, на берегу которой стоял город Рейкьявик. Лодку мальчиков прицепили к корме, а они сами остались на корабле и с любопытством наблюдали за гребцами.

Когда корабль приблизился к берегу, жители города испугались неожиданного появление боевого судна, и их непритворный страх развеселил маленьких шалунов на палубе.

Однако начальник судна велел выставить белые щиты, в знак мирных намерений и тогда от берега отчалило штук 30 лодок навстречу гостям. В скором времени все были перевезены с корабля на берег и, после короткого отдыха, команда выступила в строгом порядке.

Впереди шел Озрик с товарищами, указывая дорогу; за ними шел Лейф, держа за руку племянника, позади, при звуках боевых песен, рядами шли 36 воинов. Сигвальд радостно приветствовал брата и его дружину и просил всех войти в его просторный покой. Он уже беспокоился за исчезнувших мальчуганов, зато теперь с удовольствием увидел, что те вернулись целы и невредимы, да еще в сопровождении дорогих гостей. В этот день в «Зеленой долине» шел пир горой, а на следующий в том же покое состоялось деловое совещание Сигвальда, Лейфа и их друзей.

— Ты хочешь обратить нас всех в христиан, Лейф, а знаешь ли ты, что скажет наш отец?

— За мною следует другой корабль, на нем едут два проповедника, посланные королем Олафом Трюггвасоном! Эти духовные лица объяснят отцу сущность христианского учения, и я надеюсь, он примет крещение, а тогда за ним последуют все остальные, или горе им возбудит гнев старика!

— А, что если отец откажется слушать твоих проповедников?

— Об этом я не подумал! Ну, если на него не повлияют духовные проповедники, то быть может посчастливится другим миссионерам; среди нас есть много христиан, а на корабле едет целое общество мужчин и женщин, посвятивших себя распространению учения на нашем острове!

Сигвальд покачал головой.

— Не такой человек Эйрик Рыжий, чтобы легко изменил свои убеждения! Из повиновения к королю он, пожалуй, выслушает проповедников, но ты сам знаешь, брат, что ни проповедники, ни проповедницы не повлияют на него. Лучше ты сам попытался бы обратить его в новую веру, так как ты уже христианин!

— Нет, брат, это невозможно! Я не сумею объяснить ему и десятой доли того, что могут проповедники. Да и отец не такой человек, чтобы послушать меня! Ты знаешь, как он почитает Тора и требует себе такого же почтения от детей своих!

— Конечно! И он имеет на то полное право. Язычник ли он или христианин, он прекрасный человек и отец!

— Ты вполне прав! Но, опасаясь, что мои уговоры будут безуспешны, я предполагаю летом съездить к отцу и привезти его сюда. Пусть он увидит наше служение в храме и познакомится с проповедниками, они будут толковать с ним свободнее, чем я.

Тогда заговорил благородный норвежец Торфинн Карлсефни, близкий друг Сигвальда.

— Скажи мне, Сигвальд, разве не кончился срок изгнания твоего отца? Как мне помнится, он удален в Гренландию всего на три года!

— Ты не ошибся Торфинн, и эти три года давно прошли. Но отец слишком горд и непреклонен, чтобы вернуться в страну, из которой был удален. Он убил одного дружинника в сердцах и за эту случайную вину был изгнан из отечества! (То же случилось некогда и с его отцом!) За три года изгнания Эйрик основал колонию на берегу Гренландии, и она носит название «Убежище Эйрика». Когда мой брат, Лейф, ездил к королю Норвегии, Олафу Трюггвасону, испросить прощение отцу, король не только простил его, но отправил ему в подарок вооруженную дружину и предложил Эйрику явиться ко двору и стать вождем норвежских кораблей или остаться в Гренландии и оставить при себе посланных воинов.

— Благородный король Олаф, — воскликнул Лейф, — выпьем за его здоровье!

Тотчас же большие кубки, в виде рога, были наполнены вином и медом и все подхватили: «Да здравствует благородный король Олаф!»

В эту минуту на вершинах раздался звук охотничьего рога. Все встрепенулись.

— Это рог старого Гальвара, — сказал Сигвальд. — Он возвещает нам новости, вероятно, он увидел твой второй корабль! Прислушайся! Три однородных звука — так и есть — корабль! Старик не из разговорчивых, но его сигналы уже всем известны, он может молчать.

— Да вот и он сам, — заметил молодой Торфинн, когда перед ними явился высокий старик, выступавший так важно, что скорее напоминал языческого жреца, а не простого гонца.

— Виден купеческий корабль, Ярл Сигвальд. Пожалуй мне мою награду!

В этом отдаленном местечке был обычай жаловать серебряное кольцо и рог, наполненный медом, тому, кто первый приносил известие о купеческом судне, входящем в бухту Рейкьявик.

Гальвару тотчас же вручили оба подарка. Он залпом выпил вино и, прицепив рог к поясу, ушел, не прибавив более ни слова. Он считал, что получил только должное за оказанную услугу.

Обширный покой Сигвальда был полон воинов, которые разместились вдоль длинных столов, поставленных по сторонам комнаты. Все сидели обращенные лицом к огромному очагу, пылавшему в другом конце комнаты; с другой стороны столов, обращенной во внутрь покоя, не сидел никто. С северной стороны залы возвышалась площадка для почетных гостей; здесь сидели братья Эйриксоны и Торфинн Совершенный.

Торфинн получил это прозвище за свою добродетель и успешное удальство. Между Торфинном и братьями шел оживленный разговор. Торфинн, по примеру других, принял христианство, увлеченный миролюбием христианского учения, но как Торфинн, так и Лейф, и другие новообращенные не понимали еще многого в принятой ими вере.

Беседа за столом братьев и воинов продолжалась до самого вечера, когда в дом вошли вновь прибывшие с корабля.

Они явились прямо на площадку к двум братьям. Впереди шел блестящий воин в кольчуге — вождь корабля, за ним десять воинов-гребцов; затем шел почтенный старик священник с седою бородою, ниспадавшей ему на грудь; за ним следовали женщины, это были жены, сестры и дочери воинов, которые не хотели покинуть родных и явились помочь им распространять христианское учение в колонии Эйрика и на этом бесплодном острове, открытом за 100 лет до описываемого события и названного Исландия — то есть ледяная страна (Ice — Eis — лед, land — страна). Шествие заключали еще 10 воинов и молодой проповедник. Среди женщин были две молодые девушки, две красавицы сестры, Гутрида и Гальфрида; обе белокурые, голубоглазые, снежно-белые, они олицетворяли собою северную красоту и напоминали две блестящие звезды. Все невольно обращали на них внимание.

Торфрида, жена Сигвальда, со свитою прислужниц встретила дорогих гостей и просила дам перейти в ее покои. Дружина разместилась на свободных местах, и пиршество возобновилось. Один Торфинн не пил и не ел, а в задумчивости смотрел в ту сторону, куда исчезли молодые девушки.

Глава 2. Колдунья

Глава II. Колдунья

В отдаленной части острова, ближе к грозному вулкану Гекла, находилось странное жилище, совсем не похожее на гостеприимный дом, описанный вначале.

Это жилище было выстроено из обломков торговых кораблей, в изобилии валявшихся на берегу, и из окаменелой лавы, сложенной неправильными квадратами. Наружные стены шли на 100 футов в длину и на 60 в ширину; это пространство было разделено деревянными перегородками и шкурами на четыре большие комнаты. Стены были грубые, неуклюжие, но завешанные внутри старинными коврами, вывезенными из Норвегии лет за 60, так что они почернели от старости и от копоти, в изобилии шедшей от очага, поставленного посреди комнаты, откуда огонь вырывался прямо в отверстие, сделанное в крыше, а окон и совсем не было.

В большой комнате стояло два стола, прихотливые скамейки, треножники, скамьи вдоль стен, покрытые медвежьими и тюленьими шкурами.

Весь дом производил мрачное впечатление. На одной из скамеек, покрытой разными шкурами и мягкими подушками, сидела странная, точно неживая старуха, очень и очень дряхлая.

Это была сама колдунья! На другой скамье сидела женщина более молодая, а на третьей девушка, лет 20, убирала и чистила масляную лампу, подвешенную к закоптевшему потолку.

— Я говорю тебе, Фрейдис, что ты заблуждаешься, — сказала пожилая женщина, обращаясь к девушке. — Если ты займешься ремеслом моей матери, ты будешь богата!

— Я не нуждаюсь в деньгах, Рефна! Не ты ли сама говорила мне, что я и так богата, а если бы даже я была бедна как простая раба, то я сумею морочить бедных мореходов и нажить себе состояние.

— Берегись, Фрейдис! Не возбуждай моего гнева, — проворчала старая колдунья. — Твоя мать никогда не смела рассуждать при мне так, как ты!

— Ты мать моей матери и потому я вдвойне уважаю тебя, но мне предстоит будущность, и в этой будущности я хочу силы и власти!

— Какая может быть сила больше нашей, Фрейдис? — спросила ее мать. — Все нас уважают и дорого платят за предсказания!

— Э, мать, не все нас уважают! Много людей презирают нас и избегают, а я этого не хочу! Я хочу, чтобы меня все уважали, я хочу повелевать людьми открыто, как королева, а не как колдунья. К колдунье прибегают только люди дрянные, суеверные, я ненавижу этих людей!

Девушка так разгорячилась, произнося эти слова, и так громко говорила, что никто не заметил конского топота.

Мать первая расслышала звук приближавшихся всадников и подала знак к молчанию. Фрейдис кончила чистить лампу и засветила ее, яркий, мерцающий свет придал жилью еще более странный и фантастичный вид.

Наконец всадники подъехали, и слышно было, что они слезают с лошадей. За головою старухи раскрылись висящие на стене ковры и выглянула миловидная девочка; она шепнула что-то на ухо старухе и тотчас исчезла, тщательно задернув ковры.

Едва она исчезла, как в комнату важно вошли три всадника в дорожных костюмах. На них было неполное вооружение, только меч и копье.

— Что я вижу? — воскликнула старуха. — Зачем пожаловал воин Тасси к волшебнице Унне?

— Вещунья или колдунья, как хочешь, я пришел к тебе за советом и за помощью!

— Догадываюсь! Ты замышляешь недоброе против Лейфа, сына Эйрика!

— Как ты узнала мою тайну! — воскликнул первый воин.

— Люди не спрашивали бы моих советов, если бы я не знала многого!

— Твое ясновидение хорошо известно по всему острову, но и хитрость твоя тоже, вот почему я и пришел к тебе, чтобы ты дала мне средство извести Лейфа. Я не хочу напасть на него открыто! Ты, конечно, знаешь, что он заехал сюда по пути к Эйрику и привез с собой вооруженную дружину.

— А, так ты хочешь, чтобы я научила тебя погубить Лейфа и самому остаться невредимым!

— Ты угадала мои мысли! Да, научи мена чародейству и снабди ядом! О, всемогущая колдунья!

— Изволь, согласна! А пока прошу присесть тебя, господин Тасси, и твоих друзей! Не откажитесь от нашей скромной трапезы и кубка вина. В погребе Унны сохраняются дорогие вина для дорогих гостей! Эй, Аска! Подай копченые медвежьи окорока и кубки с вином, медом, пивом и угощай гостей!

На этом далеком и диком севере аппетиты были всегда сильно развиты, а вино и мед поглощались в таком количестве, какого ныне и не слыхивали!

Наши три исландца с удовольствием присели к яствам, а девочка Аска и Фрейдис с матерью обносили их вином и медом.

Скоро гости напились допьяна и не понимали, что творилось кругом.

Увидя, что гости пробудут до утра, лошадей их отвели в стойла и привязали там на ночь. Тогда Унна обратилась к Фрейдис и сказала ей:

— Возьми скорее деньги, шкуры, меха и собирайся с матерью и четырьмя прислужниками в «Зеленую долину». Повидай Сигвальда и Лейфа и раскрой им план злодея. Пусть он через тебя попадет в их руки. Я дам этому плуту такой пергамент, написанный руками, который сам Сигвальд сумеет прочесть и убедится в его гнусности, ты же получишь, наверное, от братьев большое вознаграждение, тогда ты убедишься, что наше ремесло не так плохо!

Умная девушка быстро собралась в путь и тайком выехала из жилища с матерью и провожатыми, захватив с собою все, что приказала Унна и многое из своих богатств. Фрейдис была очень богата и могла свободно взять с собою массу серебряных колец и куски темно-синего сукна. (Синее сукно в Исландии в начале XI столетия употреблялось вместо ходячей монеты.)

Они ехали очень скоро. По дороге меняли лошадей в селениях и через два дня прибыли в «Зеленую долину».

Жена Сигвальда, Торфрида, по обычаю, встретила их как друзей, хотя мало знала и недолюбливала.

Она очень рада была, узнав, что злые намерения Тасси открыты и что старая колдунья поспешила послать им гонцов; но теперь верная Торфрида не знала, как ей решить вопрос, сказать ли мужу немедленно обо всем или обождать?

Торфрида знала характеры северян и их обыкновение при первой возможности хвататься за оружие и потому не хотела подвергать Сигвальда борьбе с Тасси, слывшего за непобедимого борца; с другой же стороны она боялась, что ей не удастся присутствовать при свидании братьев с Тасси и потому не удастся следить за злодеем. Она решила призвать сына на помощь и послала прислужницу отыскать Эдрика.

— Эдрик, мне нужна твоя помощь, — сказала мать явившемуся мальчику.

— С удовольствием, дорогая матушка, — отвечал Эдрик. — Приказывай, я охотно исполню твое повеление.

Торфрида передала ему узнанную тайну и опасение за Сигвальда и за Лейфа.

— Доверься мне, дорогая матушка, хоть я еще и очень мал, но думаю, что лучше хвастуна Тасси и перехитрю его!

В свите Лейфа был один человек, к которому мальчик особенно привязался. Это был благородный норвежский воин, отправившийся с Лейфом из угождения к королю Олафу. Норвежца звали Торвард.

Эдрик, выйдя от матери, прямо пошел к нему и застал его за столом с каким-то приятелем.

— Хочешь ли ты мне сделать большое одолжение? — обратился к нему Эдрик.

— Для тебя — мой дружок, все готов — говори!

— Не могу, это тайна, а ты не один!

Собеседник Торварда встал и, смеясь, сказал:

— Так и быть, уйду и не помешаю вам, кстати, мне надо идти натравливать сокола, давно уж я не возился с ним. Оставляю тебя, Торвард, беседуй с Эдриком и, если дело касается борьбы, не забудьте меня!

С этими словами он ушел.

— Ах ты, маленький шалун, — сказал Торвард. — Ты довольно невежлив! Другой на месте Гано свернул бы тебе шею! Говори, в чем дело?

Эдрик рассказал о том, как Фрейдис проехала сто миль, чтобы успеть передать замысел Тасси, намеревавшегося подсыпать яду в питье Лейфа, о том, как он купил чары, чтобы всячески повредить Лейфу, как Фрейдис все слышала и решила спасти Лейфа.

— Тьфу, как низко убивать человека, отравив его вино! Выпивший вина теряет рассудок и вдруг он умрет в таком виде! Не знаю, право, но думаю, что это двойное убийство — души и тела. Что касается чар и талисмана, то это пустяки! Чары не принесут никакого вреда; вот яд, подсыпанный в вино, это ужасно, ужасно!

— Так ты мне поможешь спасти Лейфа?

— Непременно! Во-первых — это долг всякого христианина, во-вторых, он — мой друг!

— Что же нам делать! Я думаю следить за Тасси, и если замечу, что он сыплет порошок в рог Лейфа или в свой, я крикну тебе, ты вырвешь у него рог и вольешь в его собственную глотку!

— Согласен, а если на нем найдется пергамент с таинственными знаками или хотя бы противоядие, то, по закону Исландии, он будет осужден на смертную казнь. И поделом! Этого негодяя повесить мало!

— А не правда ли, как благородно поступила Фрейдис!

— Да, дружок! Она, должно быть, честная и добрая девушка, я уважаю ее за этот подвиг.

Дня через два после этого разговора приехал Тасси с тремя приятелями и шестью дружинниками. Эдрик, увидя их, сознал товарищей и велел им следить за всеми движениями Тасси, но не объяснил почему.

Лейф и Тасси встретились холодно и сухо, но Тасси старался быть любезным и уже на третий день своего пребывания в этом гостеприимном доме сидел за столом рядом с Лейфом.

Когда подали кубки, Тасси достал из-под своей туники хорошенький серебряный рог, разукрашенный драгоценными каменьями и золотыми кольцами; одно из колец заменяло две ножки и вместе с тонким изгибом рога образовывало треножник, на который опирался кубок.

Тасси протянул свой рог прислужнице, прося наполнить его сладким медом, желая сказать тост.

Сигвальд изумленно глядел на великолепный кубок, Торфрида побледнела от волнения, Фрейдис устремила свои большие, черные глаза на оратора, но никто из них не проронил ни слова. Тасси встал.

— Я поклонник Тора, друзья мои, — сказал он, — но я принял гостеприимство христиан, желая познакомиться с их внутренней жизнью прежде, чем стать самому христианином. Скоро я надеюсь перейти в новую веру и потому хочу сперва примириться со своими врагами и заставить их позабыть старые ссоры.

— Признаюсь, что считал Лейфа, сына Эйрика, врагом и сам относился к нему неприязненно, но сегодня в присутствии вас всех говорю ему: «забудем прошлое и отныне будем друзьями!»В знак же полного всепрощения я прошу Лейфа принять в подарок этот рог и выпить это вино!

Он протянул рог Лейфу, и они обменялись кубками.

Лейф уже готов был поднести кубок к губам, как на площадку вбежал Эдрик и вырвал у него рог с такой силой, что почти все вино выплеснулось. Эдрик сидел за низким столом в конце залы, он внимательно выслушал речь Тасси и, когда увидел рог в руках дяди, стрелой помчался на площадку и вовремя выхватил кубок, громко крикнув: «Не верь ему, дядя, вино отравлено!»

За Эдриком на площадку вбежал Торвард, статный и сильный воин; он схватил красноречивого оратора за шиворот, несмотря на сопротивление последнего и, крепко держа его, громогласно объявил:

— Именем закона арестую этого негодяя. Под личиной дружбы и мнимого смирения этот притворщик затеял низкое дело. Он хотел отравить брата Сигвальда! Взгляните на белый осадок в кубке, и вы убедитесь, что я прав. Злодей недостоин, чтобы я пачкал об него мой меч! Отдаю его в руки правосудия! Еще слово! Злой человек решил во что бы то ни стало погубить Лейфа. Если бы ему не удалось отравление, он прибег бы к колдовству, и на нем есть злой талисман!

При этих словах в комнате поднялся невообразимый шум.

Сигвальд встал и, призывая всех к спокойствию, крикнул таким громовым голосом, что стены задрожали: «Хватайте его друзей! Изменникам и убийцам нет спасения! Свяжите их, а сами успокойтесь! Слышали, что сказал Торвард — он обвиняет Тасси в колдовстве! Обыщите его и если на нем найдутся какие-либо таинственные знаки — заковать его в цепи и предать народному суду!»

Тасси обыскали, и Торвард вытащил из-под его туники кожаный сверток, перевязанный шелком и скрепленный печатью.

Торвард подозвал управителя дома, велел ему перерезать шелк и прочесть написанное.

Управитель поспешил исполнить приказание.

Развернул пергамент и прочитал следующее:

«Абракадабра... Посредством этого пергамента пусть все люди узнают, что Тасси Гангурсон низкий и дрянной человек. Он требовал этот талисман, чтобы погубить Лейфа, сына Эйрика Рыжего, но Бог да хранит Лейфа».

Громкий взрыв хохота приветствовал чтение пергамента. Тасси сам принес свой обвинительный акт; его тотчас же связали и отвели в комнату, где он должен был ждать решение суда.

Когда его увели, Сигвальд встал и сказал:

— Друзья мои, я считаю необходимым поблагодарить всех, кто содействовал спасению Лейфа. Я горжусь моим сыном, Эдриком, и считаю его достойным награды. В присутствии всех моих друзей, предлагаю ему сказать мне свое желание и обещаю его исполнить, если только возможно. Какое твое желание, Эдрик, подумай и скажи?

— Отец! Я желал бы отправиться в плавание с Лейфом и навестить Эйрика Рыжего! Если возможно, отпусти меня.

Желание Эдрика пришлось по сердцу отцу, и он радостно отвечал:

— Если Лейф берет тебя с собою, то я охотно отпущу.

Потом он обратился к Торварду и продолжал:

— Скажи, Торвард, чем мы можем поблагодарить тебя?

— Сигвальд, — отвечал Торвард, — я грубый, но прямой человек и не умею красноречиво говорить! Скажу откровенно, мне понравился подвиг Фрейдис! Она ехала днем и ночью, чтобы спасти твоего брата! Рано или поздно наша жизнь должна кончиться, но мы привыкли кончать ее в борьбе со стихией морской или в славном бою, а не в предательском отравлении! Фрейдис спасла жизнь моего друга от позорного конца, я так тронут ее подвигом, что прошу ее руки! Она гостья в твоем доме и потому я обращаюсь к тебе и прошу — передай ей мое предложение!

Громкие крики одобрения раздались в зале, а Сигвальд обратился к Фрейдис и сказал: «Тебе, дорогая Фрейдис, мы обязаны более всего! Мы благодарны тебе всей душой, но Торвард дает мне возможность предложить тебе высшую награду для женщины! Представляю тебе Торварда — честного, храброго и благородного воина! Если мать твоя согласна, возьми его в мужья!»

Такое неожиданное предложение в присутствии целого собрания ошеломило бы всякую современную барышню, но Фрейдис была не из застенчивых! Она быстро нашлась, встала, поклонилась собранию и сказала:

— Я не ожидала такой чести! Доблестный Торвард известен на всем севере как храбрый и благородный человек, а только что слышанные мною одобрения Сигвальда и всего общества подтверждают, что это правда и потому, принимая молчание моей матери за знак согласия, я с благодарностью принимаю предложение Торварда.

Снова раздались одобрительные возгласы и затем женщины удалились на свою половину, а благородные воины остались обсуждать преступное дело Тасси.

Намерение Тасси было такое низкое и злое, что ни один голос не вступился за него; до глубокой полночи рассуждали воинственные северяне и решили строго наказать Тасси.

Глава 3. Новооткрытая страна

Глава III. Новооткрытая страна

Свадебный обряд в Исландии 900 лет тому назад совершался иначе, чем в наши дни.

В отдаленные языческие времена невесту приводили в дом жениха его ближайшие друзья, и тут начинался с длинной церемонией обмен подарками и угощение пивом и вином.

Невеста дарила жениху, будущему повелителю, оружие, кольчугу, коня и другие воинские принадлежности, жених в свою очередь дарил ей лошадь, копье, соху, прялку и прочие вещи, необходимые в полевом и домашнем хозяйстве.

Каждый подарок имел свое значение.

Подаренное оружие означало, что муж будет главным защитником дома; лошадь давалась ему как бы для погони за врагом, в случае нападения на их жилище.

Подарки жениха показывали, что все полевые и домашние работы лежали на жене, а лошадь и копье напоминали ей, что и в боевое время она не может оставить мужа, а должна следовать за ним.

С распространением христианства многие языческие обряды исчезли или значительно изменились.

Так на свадебных обрядах удержался только обмен золотых колец.

На свадьбе Торварда и Фрейдис произошло смешение обрядов языческих и христианских. Они принесли друг другу необходимые подарки и обменялись обручальными кольцами.

Сага говорит, что Лейф первый ввел обряд венчания на острове Исландии. Вообще, он много содействовал распространению христианства на этом острове. Как мы уже видели, он первый привел сюда корабли с христианами и двумя проповедниками, которые совершали все христианские обряды.

Фрейдис приняла христианство и крестилась, но все это было сделано больше для вида, воспитанная же под влиянием бабушки и матери, занимавшихся колдовством, она не могла быть истинной христианкой, да и муж ее не особенно был тверд в новой вере. Как бы то ни было, но они оба слыли за христиан и первые венчались по христианскому обряду.

В хлопотах со свадебными увеселениями и с учреждением церкви в Рейкьявике, Лейф и его друзья не заметили, как лето быстро двинулось вперед и настала лучшая пора его. Это время было самое удобное для плавания, и Лейф стал подумывать об экспедиции в Гренландию.

В числе участников экспедиции был молодой Бьярни Херьюльфссон. Отец его Херьюльф был другом Эйрика Рыжего и пожелал, чтобы сын сопровождал Лейфа; а Сигвальд позволил Эдрику взять с собою в плавание двух товарищей, конечно с согласия родителей.

Эдрик пригласил Озрика и маленького Нильса. Оба мальчика были в восторге от предстоящего плавания, а родители их с удовольствием воспользовались случаем отправить сыновей в путешествие.

И вот в один прекрасный день два корабля подняли паруса в бухте Рейкьявик и выехали в море.

На «Рольфе Краке» командовал Лейф, сын Эйрика, на «Слейпнире» — Бьярни Херьюльфссон.

Выехали они в начале августа; много друзей и зрителей вышло на берег проводить уезжающих.

Эдрик, Озрик и Нильс долго стояли на палубе «Слейпнира», у кормы, и следили, как берег постепенно исчезал и наконец совсем скрылся из виду, и они очутились в открытом море.

— Вот это славно, Эдрик! — воскликнул Озрик. — Теперь мы на свободе, и дышится легко! А ведь есть страны, где люди всегда заняты обработкою полей и хлеба! Какое жалкое существование! В тысячу раз лучше наше морское приволье!

— А ведь и у нас есть свой плуг на корабле, — заметил Эдрик, — взгляните на киль! Он разрезает волны, как плуг землю!

— Только чище гораздо, — сказал Нильс и рассмешил товарищей. — Но не знаю, какой мы можем ожидать урожай или прибыль от нашего плуга, — добавил он.

— Славы, — воскликнул Эдрик. — Каждый воин и мореплаватель достигает славы в борьбе со стихией морской! Он закаляется в этой борьбе и становится настоящим героем. Славна жизнь моряков, славна и их могила — океан!

Бьярни прислушался к словам юного мореплавателя и с улыбкой заметил:

— Морякам нет времени говорить блестящие речи на корабле, пойдите-ка к матросу Тостигсону, он связывает канат, не мешает и вам поучиться.

Эдрик с товарищами пошли к старому матросу, но оказалось, что его дело они знали хорошо и могли связать и свить любую веревку. Разговорившись с гребцом, они расспросили его про жизнь на корабле и старались поскорее освоиться с новыми порядками.

На второй день их путешествия случилось происшествие. Море покрылось таким густым туманом, что нельзя было разглядеть второго судна. Вечером туман рассеялся; но «Рольф Краке» пропал из виду; на заре третьего дня Эдрика снарядили на верхнюю мачту, чтобы он своими зоркими глазами оглядел весь горизонт и постарался бы найти пропавший из виду корабль.

Эдрик охотно полез в «воронье гнездо» или корзину, прицепленную к верхней части мачты. Оттуда можно было видеть гораздо дальше, чем с палубы, а при встрече с неприятелем туда посылался лучший стрелок, чтобы поражать неприятеля сверху.

— Моряк! На вышке! Что ты там видишь? — крикнул Бьярни.

— Ровно ничего! Море чисто и гладко, даже нет играющих китов!

— Странно! — прошептал Бьярни. — Слезай на палубу, я сам пойду посмотрю! Попытаю счастья!

Эдрик слез, но и Бьярни ничего не увидел.

— Не знаю, что и подумать, — говорил он. — По моим расчетам мы не дальше 200 миль от берега, кажется, и ветер не поворачивал так круто! Куда же мог деваться Лейф с кораблем? Попробую выпустить ворона!

На севере было обыкновение брать с собою в плавание два-три ворона, которых при надобности выпускали на волю. Теперь Бьярни приказал выпустить ворона, чтобы знать в какой стороне лежит земля.

Один из гребцов влез наверх, посадил ворона в гнездо и отошел. Ворон вылетел, покружился над мачтой и с криком полетел в ту сторону, откуда пришел корабль.

— Смотрите, друзья мои, смотрите, — сказал Бьярни, — ближайший берег — Исландия, откуда мы выехали, и он достаточно близок, если ворон полетел туда! Впереди, следовательно, Гренландия! На весла, ребята, помогайте парусам!

Так они ехали еще три дня. На третий день выпал туман гуще первого, в двух шагах ничего нельзя было разглядеть. Выпустили второго ворона, но он скоро вернулся, — даже для его зорких глаз туман оказался непроницаемым.

Туман продолжался день и ночь, на следующий день выпал дождь и ливнем лил целый день; к ночи дождь перестал, но небо заволокло тучами, звезд не было, и мореплаватели не знали, куда им направить корабль.

На следующий день погода стояла прекрасная, светлая, ясная; поднялся легкий ветерок, но так как путешественники потеряли направление, то и не знали, попутный ли дует ветер или нет. В полдень опять выпустили ворона, и он вернулся через несколько часов, совсем обессиленный. Очевидно, земля была далеко.

— Удивляюсь, куда пропал «Рольф Краке» с Лейфом? Неужели они погибли?

— Лейф истинный христианин, — сказал Эдрик. — Господь хранит его. Лейф рассказывал мне, что апостол Павел чуть не погиб раз на море, да с Божьею помощью спасся!

— Ты будешь проповедником, Эдрик! Мне нравится твоя твердая вера, и я желал бы сам так верить!

— Не проехали ли мы Гренландию во время туманов?

— Не может быть! Гренландия находится на конце мира, за нею нет ни воды, ни земли! Какая досада, что мы сбились с пути!

Еще три дня проплавали они в открытом море, а земли все не видать! Только ледяные горы попадались им навстречу, и то редко. Опять пустили ворона, и этот раз он прямо полетел перед носом корабля, как будто чуял, что близко твердая почва.

Целый день все с нетерпением ожидали увидеть берег — и все ничего! На следующее утро послали маленького Эдрика наверх, в воронье гнездо.

Четыре часа просидел он там без движения, сильно устал и проголодался. Наконец он закричал Бьярни:

— Вижу что-то с правого борта корабля, но что — не могу разобрать! Может быть, земля!

— Не туман ли собирается? Слезай лучше, вижу, что ты устал и что-то там выдумываешь. Просто, ледяное поле вдали!

— Нет, постой! Я не ошибся, это земля. Направь корабль в ту сторону, по ветру! Мы еще успеем доехать до солнечного заката.

Известие Эдрика взволновало исландцев — народ, вообще, холодный и спокойный, они только в бою теряли свое хладнокровие, но услышав о близости земли, которую уж не надеялись видеть, моряки встрепенулись и дружно приналегли на весла. «Слейпнир» пошел полным ходом.

Эдрик позабыл о голоде и об усталости, когда убедился, что действительно видит землю.

Бьярни приказал ему сойти и, ворча, сам полез на вышку, говоря, что убежден, что увидит льдины. Но наверху его удивление было беспредельно!

— Святые отцы! Да ведь это Гренландия! Страшно! Что-то не верится! Две недели странствования, чтобы попасть в Гренландию!

Дело было утром, а вечером они так близко подъехали к берегу, что могли различить зеленые леса на холмах.

— Вероятно, это Гренландия, — воскликнул Бьярни. — Взгляните, какие чудные деревья!

— Это не Гренландия, — сказал грубый голос одного из гребцов. — Гренландский берег я знаю хорошо, он так прозван (Greenland — Grünes Land — зеленый берег) потому, что весь берег покрыт травой и мелким зеленым кустарником, вообще, берег низменный. А здесь берег скалистый, серый! Посмотрите на эти плоские камни, какими этажами они расположились на берегу, это скорее Stoneland — каменный берег, а не зеленый!

— Ты прав, — сказал Бьярни, — я не был в Гренландии и не знаю ее, но помню, что Лейф рассказывал, как и ты, что берег Гренландский низменный и зеленый, а вершины — снежные, здесь же наоборот, берег — бесплодный, каменистый, а вершины — зеленые!

«Слейпнир» осторожно плыл вдоль берега, но не нашел удобного места для высадки.

Тогда они отъехали от берега и, оставив скалы влево, выехали в открытое море и тут, по словам древней саги, они путешествовали еще два дня и напали на новый берег, но гораздо низменнее прежнего и покрытый зелеными лесами и кустами.

Здесь они вышли на берег. Местность оказалась очень богатой всевозможными животными и дичью. Путешественники сделали свежий запас дичи и пресной воды и поехали дальше.

Продолжая свой путь, говорится в саге, по юго-западному ветру, Бьярни через три дня напал на высокий остров, окруженный ледяными горами, но так как остров не показался им привлекательным, то они без остановки отправились дальше.

— Неужели это была Гренландия, — рассуждал Эдрик, когда они проехали непривлекательный остров. — Если Гренландия, то, вероятно, в этой стороне еще никто не был!

— Очень возможно, — заметил маленький Нильс, — хотя я желал бы, чтобы настоящая Гренландия была более привлекательна, а то эти скалы, камни и льдины ужасны. Домов из них не выстроишь, они слишком велики, а так — некрасивы! Вот леса там хороши и сколько, я думаю, медведей там водится! Хорошо бы поохотиться!

— Это не Гренландия, дети мои, — сказал Озрик. — Мой отец был в Гренландии и рассказывал мне многое! Пройденный остров не похож на Гренландию!

— А ты видел короля Олафа?

— Не видал, но слыхал про него от отца.

— Что же, он великан?

— Великан! Ха-ха-ха! Какой глупый вопрос.

— Совсем не глупый, я слышал, как отец говорил: король Олаф и другие великие люди... ну, я и думал, что они великаны!

— Ты глупенький мальчик! Ростом король Олаф не выше других, но он великий потому, что король!

— Отчего же в Исландии нет короля, разве нет великих людей?

— Ах, какой ты, Нильс! — воскликнул Эдрик. — В Исландии мы все великие люди, вот и ты и я! Это было бы слишком много королей!

— Теперь Эдрик полезай наверх и осмотри горизонт.

Эдрик полез и вскоре раздался его голос:

— На палубу! Виден берег с левого борта! Ура!

Бьярни взошел на вышку и подтвердил слова Эдрика.

— Вот видишь, что то была не Гренландия, — сказал Озрик. — Впереди наверное мыс Гренландии, а позади страны, где, вероятно, еще никто не был.

— Как ты думаешь, Озрик? Расскажет Бьярни Эйрику и его друзьям о том, где мы были и что видели?

— Ну, не думаю, чтобы он признался! Ведь его поднимут на смех! Как это, скажут, проехать Гренландию и попасть в никому неизвестную землю!

Бьярни, слезая с вышки, услышал болтовню мальчиков и решил, что для его чести необходимо умолчать о странствовании и потому обратился к гребцам со словами:

— Друзья мои! Нет ничего удивительного, что вследствие туманов и противных ветров мы не попали в Гренландию, но неприятно, если над нами будут смеяться, и потому предлагаю вам умолчать о нашем странствовании и об наших открытиях, что вы на это скажете?

Тогда заговорил Олег Арфвидсон, старый, заслуженный воин:

— Бьярни Херьюльфссон! — сказал он, — я не люблю лжи и считаю, что говорить неправду недостойно моряков. Конечно, я удержу язык за зубами, но ведь все будут поражены, где могли мы пропадать целый месяц и откуда взяли припасов, которых нам не хватило? Что ответим мы на их допросы? Я считаю нужным сказать, что мы были в новой земле, где водится масса зверей и птиц и, сделав большие запасы, поспешили уехать из нового края!

— Не дело! — ответил Бьярни. — Никто не поверит, что мы открыли новую землю! Гренландия крайний земной пункт! А между тем, нас будут расспрашивать, откуда мы и где запасались пищей? Клянусь бородой Одина, то есть я хотел сказать Святого Иоанна, что не знаю, что делать?

— Молчать, пока нас прямо не спросят, где мы были и что видели, — заметил маленький Эдрик, а тогда рассказать все, как было!

Долго еще спорили на корабле и не заметили, как судно действительно достигло Гренландского мыса и вошло в небольшой залив Эйрика, где уже стоял на якоре «Рольф Краке».

Издали заметив паруса, все население Эйрика вышло на берег встречать мореплавателей. Никто не ожидал, что это «Слейпнир» Бьярни, его уже считали погибшим! Христиане думали, что он потерпел крушение, а язычники говорили, что он сбился с пути и попал в Валгаллу, другие же думали, что, испугавшись густых туманов, он просто вернулся домой, в Рейкьявик. Все стояли на берегу и ждали объяснения интересной загадки.

Глава 4. Спасение Нептуна

Глава IV. Спасение Нептуна

Жители Исландии были те же норвежцы, бежавшие из своего отечества. Они перенесли с собою на уединенный остров все обычаи, легенды, мифы и суеверия страны. До сих пор все предания переходят из поколения в поколение в Швеции, Норвегии, Дании и на островах, но староскандинавское наречие уцелело только в Исландии. Первые переселенцы бежали сюда от гнева короля Харальда Гарфагра или Харальда Прекрасноволосого и с тех пор образовали маленькое, независимое, свободное государство и с начала IX по XIII столетие это было единственное республиканское государство в Европе. Правда, что во время правления короля Олафа Трюггвасона в Норвегии исландцы часто обращались к нему за решением своих трудных вопросов. Король Олаф оказал большую услугу и защиту островитянам и потому исландцы считали его своим другом и признавали королем. Так, в деле Эйрика Рыжего обратились за решением к королю Олафу. Эйрик в пылу жаркого спора убил одного из дружинников. Его осудили и приговорили к изгнанию, тогда он искал защиты у короля Олафа, но, к его удивлению, король стал на сторону исландцев против Эйрика и Эйрик был удален на три года в Гренландию, которую сам открыл за несколько лет до изгнания. Давно уже прошел срок его наказания, но гордый Эйрик не хотел возвращаться и жил патриархом над своим маленьким поселением. Лейф был любимый сын Эйрика. Он всегда окружал нежными заботами старика и исполнял его малейшие желания и капризы.

Теперь Лейфу хотелось уговорить отца принять крещение, но это было очень трудно, и Лейф действовал издалека. Он уговаривал Эйрика поехать провести Рождественские святки к Сигвальду, в Исландию и там надеялся получить от него разрешение на брак с христианской девушкой и надеялся, что христианское богослужение и беседа с проповедниками окажут свое влияние на старика. Но Эйрик был упорный язычник! Он поклонялся Одину и другим богам и с горечью говорил о своих сыновьях, изменивших вере отца. Когда Лейф стал мягко возражать ему и уговаривать креститься, Эйрик с сердцем воскликнул: «Креститься мне! Я уже крещен в крови врагов моих! Что мне вода, она не смоет с меня крови! Я не знаю святого Петра и не нуждаюсь в его помощи попасть в рай. Мои боги еще живы! Тор по-прежнему катается по небу и управляет богами и людьми, а Один — принц Валгаллы, жив вечной жизнью. Когда он увидел, что смерть идет к нему, он напоролся на свой благородный меч и обрадованная душа его вечно гуляет по волнам Валгаллы!»

Этот горячий поток слов из скандинавского мифа заставил замолчать Лейфа и не настаивать на возражении, но он тайно надеялся, что время и пример других произведут свое действие.

Жаркий спор между отцом и сыном произошел как раз в день приезда Бьярни.

Узнав в прибывшем корабле — «Слейпнира», все так обрадовались, что забыли о ссоре.

Эйрик пригласил всю дружину в свои хоромы и вечером задал пир и веселье, какого не бывало и в «Зеленой долине».

За столом один из дружинников Эйрика, смеясь, заметил, что, по-видимому, путешествие нисколько не утомило гребцов Бьярни, потому что они выглядят такими жирными и откормленными.

— А ведь и то правда! — сказал Эйрик. — Посмотрите, какие они откормленные! Что за тайна такая! Воздухом вы, что ли, питались? Или нашли средство сохранять мясо от порчи в такую жару? Объясни, Бьярни, отчего ты выглядишь таким молодцом? Или, может быть, твоя вера спасает тебя без пищи? В таком случае и я готов креститься!

Эта насмешка над религией заставила Бьярни ответить:

— Эйрик Торвальдсон, — сказал Бьярни, — ты прав, христиане ни в чем не нуждаются, они как птицы небесные, которых кормит Господь, но только в наш век чудесами нельзя насытить людей. Пища везде находится в изобилии и люди сами добывают ее и благодарят Бога!

— Ха, ха, ха! Скажи-ка мне, какой ты пищей поддерживал твоих гребцов? Нет ли у тебя хоть остатков, я хочу попробовать этой чудесной пищи!

— Изволь, Эйрик Торвальдсон, мы можем угостить тебя и показать многое. Прикажешь подать сюда или соблаговолишь сам съездить на корабль?

— Как ты хочешь, но это не ответ! Ты не сказал мне, где это много пищи! Дичь сама, что ли, приплывала к тебе и говорила: на, лови меня, ешь! Или ты нашел уже все жареное, готовое?

Эта шутка взорвала Бьярни, и он воскликнул:

— Ярл Эйрик, я говорил тебе, что никаких чудес со мною не было! Ты мне не веришь?

— Нисколько, друг Бьярни, я только желаю знать тайну добывать свежее мясо в океане!

— Мы достали мясо и дичь на земле, в новой стране! Нам и еще хватило бы на месяц.

— На какой земле! В какой стране! Дальше Гренландии нет ничего, по крайней мере, на запад только вода! Гренландией кончается мир земной!

Тогда заговорил Лейф.

— Вспомни, отец, как тридцать лет тому назад жители Исландии не знали Гренландии! Ведь и мы можем не знать той страны, что лежит за нею! Наконец, когда была открыта Исландия, в Норвегии тоже никто не верил, а между тем остров существовал действительно, и потом в этом все убедились. Так, я слышал, рассказывали наши старики, которым передавали их отцы и деды.

Слова Лейфа поразили гордого старика своей правдой, и он сказал:

— Пожалуй!.. Первым делом надо попробовать продукт новой земли.

Лейф остался очень доволен, что старик так легко принял его урок из географии, и, боясь испортить его настроение, поспешил перевести разговор на другую тему. Заговорили о короле Олафе; его внимание всегда льстило Эйрику, но он не сознавался в том.

Долго пировали старые и молодые воины и разошлись за полночь. Гребцам Бьярни выдали медвежьи и тюленьи шкуры, и они разместились в зале.

На следующее утро Эйрик отправился осматривать корабль. Он очень похвалил воинственный вид «Слейпнира» и стал подробно разглядывать его.

Во-первых, его поразила на палубе группа оленей. Они были пойманы Озриком и оказались совершенно ручными. Таких оленей еще не видывали ни в Исландии, ни в Норвегии! Они совсем не походили на больших норвежских лосей или на лапландских северных оленей.

— Где вы достали этих красивых животных?

— У нас еще и другие редкости есть, — сказал Бьярни. — Пойди, Эдрик, принеси птицу.

Эдрик стремглав побежал вниз и принес американского дрозда, лапы его были связаны мягким кожаным ремнем, какой употребляется в Норвегии для соколов. Птица могла свободно летать по кораблю, но не могла высоко подняться, она тоже не боялась людей и спокойно села на протянутую ей руку Бьярни.

Эйрик с любопытством осматривал дрозда и остался очень доволен, когда тот запел сперва соловьем, а потом заворковал как голубь.

Эдрик не поленился сбегать вниз и принести двух снежно-белых голубей, которых очевидно передразнивал американский дрозд.

Белые голуби произвели фурор.

— Неужели вы ели этих чудных птиц? — воскликнул Эйрик. — Мне бы их было жаль. Белые голуби — ведь это большая редкость!

В это время Эдрик еще раз сбегал вниз и принес крупного, черного щенка, шерсть у которого вилась как у овцы. Щенок прыгал, вертелся, лизал Эдрику руки, старался лизнуть прямо в лицо и ласково смотрел на него своими маленькими смеющимися глазками.

Увидя этот большой двигающийся черный шар, Эйрик весело рассмеялся и щенок, привлеченный его смехом, вырвался из объятий мальчика и, ласкаясь, побежал или покатил к ногам старика. Эйрику это ужасно понравилось, он со смехом поднял щенка и нянчился с ним как с ребенком.

— Где ты достал такую прелесть?

— В Ньюфаундленде, в новооткрытой стране[1]!

В одну из наших высадок мы застали на берегу стадо больших черных собак; были и черные с белым, но преимущественно одни черные. Увидя нас, собаки пустились в бегство, а одна из них сильно отстала, потому что тащила в зубах вот этого щенка. Один из гребцов пустил в нее стрелу и убил на месте, а щенка спас и вскормил Эдрик. С тех пор щенок души не чает в Эдрике и считает его, кажется, своею матерью.

Эйрик был в таком же восторге от щенка, как и маленький Эдрик, он долго ласкал собаку, за что та, к великому удовольствию гребцов, излизала ему все лицо, и наконец старик спустил ее на палубу, но щенок не огорчился, он как мягкий клубок покатился к Эдрику и теребил его, пока тот не сжалился над ним и взял его на руки, за что щенок опять стал лизать ему уши, нос.

— Клянусь именем Тора, что такой собаки я еще не видывал, — воскликнул Эйрик. — Я много знаю пород, например большие лапландские собаки, которых запрягают в сани, или норвежские волкодавы, или желтые датские доги, но ни одна из них не похожа на этот мягкий клубок шерсти!

Щенок, конечно, чувствовал, что речь идет о нем, и все время прыгал и лизался.

— Много ли там таких собак? — спросил Эйрик.

— Целые стаи! — отвечал Бьярни.

— Так я поеду с вами, друзья мои, когда вы вздумаете навестить вашу землю! Там должно быть лучше, чем у нас в Гренландии, где звери водятся в изобилии только летом! А много там было льда, Бьярни?

— Вдоль первого берега был лед, но когда мы в следующие два дня проехали ниже, то лед совсем исчез, а берега покрыты богатыми лесами и красивой зеленью. Вот уж настоящая Greenland — зеленая страна!

— Ну, брат, ты меня заинтересовал, — сказал Эйрик. — Я думал, что уже покончил с плаванием, но теперь клянусь бородой Одина, что опять пущусь в море и навещу тот край. Уж очень мне по сердцу твой щенок! Как его зовут?

— Я назвал его Ньорд, то есть Нептун. (В Норвегии бог Ньорд соответствовал греческому богу Нептуну.)

Эдрик был горячий и добрый мальчик, несмотря на его холодную наружность. Небольшего роста, с голубыми глазами, открытым лбом и светлыми волосами, он был типом северного жителя и, по характеру, его можно было сравнить с исландской природой, где зимой вся поверхность покрывалась льдом и снегом, а под ним шумел вулкан Гекла и выбрасывал горячую лаву.

Эдрик, заметив, что старик Эйрик очарован его щенком, взял Нептуна и, передавая его старику, сказал:

— Эйрик Торвальдсон, возьми Нептуна! Я вижу, что ты полюбил его, и охотно отдам его тебе!

— Благодарю тебя, дружок! Вижу, что ты предлагаешь чистосердечно, но мне жаль лишать тебя твоего друга! Еще раз благодарю тебя, Эдрик! Эйрик Рыжий не забудет твое доброе сердце!

Сказав это, Эйрик пошел осматривать правый борт и кормовую сторону корабля. Он очень похвалил хорошее состояние судна. Передняя и боковые части его были обшиты толстым дубом, выложенным медью, которая не так быстро поддается действию воды как железо. Блестящая медь придавала кораблю очень нарядный вид; издали казалось, что он обшит золотой чешуей, толстая же дубовая обшивка служила для напора на лед, среди которого всегда приходилось плавать в начале лета и в конце осени.

— А твое судно мало пострадало ото льда, — сказал Эйрик после тщательного осмотра корабля. — У Лейфа наружная обшивка почти вся попорчена!

— Вероятно, потому, что Лейф знал лучше свой путь, чем мы, и прямо проехал в Гренландию, а мы повернули на юг и миновали главный лед. Правда, у берегов мы видели массы льда и на возвратном пути встречали ледяные горы, шедшие на юг, но, по счастью, вдали от нас. Вот почему мой корабль не потерпел больших повреждений!

— Как это странно, новая земля! — сказал Эйрик. — А людей вы там видели? Кто там живет? Лапландцы, финны или скрелинги?

— Вот людей-то мы не видали, да, признаться, и про страну хотели умолчать! Я боялся, что вы не поверите открытию новой земли, да и стыдно было сказать, что потерял «Рольф Краке» и сбился с пути!

— Признаюсь, я не поверил, — сказал, смеясь, Эйрик, — и если бы не этот чудный щенок, похожий на медвежонка и на овцу, я до сих пор не верил бы! Но он убедил меня, что ты не выдумываешь! Взгляни, как он катится по палубе!

Лейф был очень доволен, видя, что отец весел и счастлив. Он похвалил Эдрика за то, что тот привез этого занимательного щенка.

Оказывается, что Эдрик едва уговорил Бьярни и выпросил у него позволение взять собаку. Бьярни боялся пустить на корабль незнакомое чудовище, но Эдрик настоял и сам заботился о новом питомце.

Лейф воспользовался хорошим расположением духа старика-отца и стал уговаривать его ехать с ним в Исландию, а оттуда в Норвегию навестить короля Олафа Трюггвасона.

— Нет, мой сын, — отвечал Эйрик, — мне не до королей теперь! Я скоро сойду в воды Валгаллы и не хочу ехать за далекие моря! К Сигвальду я поеду и посмотрю, как живется в его счастливой семье, но дальше не зови меня!

— А как же ты хотел ехать в Ньюфаундленд будущей весной?

— Сын мой, быть может, я не доживу до будущей весны! Только сумасшедшие или ослы строят планы на будущее, и боги смеются над ними и разрушают их планы. Ну, да, все равно, если буду жив, то поеду на родину этого славного щеночка! Полюбуйся на него, Лейф! Посмотри-ка, Бьярни, как он неутомимо катается! О! Святой Тор! Он скатился за борт!..

Действительно, Нептун свалился за борт! Все бросились к борту и притаили дыхание со страху, а Эдрик поспешно разделся, чтобы спасти своего питомца, но, о, чудо — Нептун великолепно плавал! В воде он, казалось, чувствовал себя свободнее, чем на палубе. Все с изумлением глядели на его плавные движения. Эдрик все же бросился в воду, чтобы спасти щенка от акул, в изобилии водящихся вдоль берегов Гренландии.

Едва Эдрик бросился в воду, как что-то сверкнуло по поверхности вблизи корабля и огромная акула, в 10 футов длиною, направлялась на несчастную пару. Мальчик видел опасность, но он был безоружен и совершенно бессилен. С палубы ему кричали: «Акула!.. Спасайся! Плыви к берегу! Брось собаку! Брось ее акуле»!

Но не тут-то было! Нептун, увидя Эдрика в воде, думал, что он тонет, схватил его зубами за панталоны и плыл с ним вместе.

Опасность была неминуема, акула уже готовилась схватить мальчика разинутой пастью, как вдруг острое копье Эйрика, брошенное меткою рукой, вонзилось в пасть чудовища. Кровь брызнула страшной силой и покрыла всю поверхность вокруг корабля.

Бьярни спустил за борт приготовленный канат и крикнул: «Скорее, Эдрик, хватайся за канат, оттолкни собаку!»

Но Эдрик не мог расстаться с питомцем, который, желая спасти своего хозяина, крепко держал его зубами и тащил за собою.

Эдрик одной рукой ухватил Нептуна, а другой поймал веревку и крикнул: «Тащи живей!» С палубы все закричали: «Брось щенка!» Брось! Ты не удержишься одной рукой!!»

Даже Эйрик кричал: «Кинь собаку, кинь, кинь».

— Тащите скорей, а то мы оба погибнем, — кричал Эдрик в ответ.

Канат потащили, и несколько пар рук протянулось к Эдрику, чтобы избавить его от тяжести собаки. Нептуна выхватили и мальчик, уцепившись обеими руками за канат, быстро очутился на палубе.

И было как раз вовремя, так как акулы привлеченные кровью, окружили весь корабль.

[1]Newfoundland — новооткрытая страна, отсюда и название: «ньюфаундлендский водолаз».

Глава 5. Возвращение

Глава V. Возвращение

К концу осени или, вернее, лета тонкий слой льда уже появился вдоль берегов Рейкьявика. Переход от лета к зиме на далеком севере совершается так внезапно, что осени почти не существует, а после короткого, но блестящего и светлого лета, когда солнце светит почти сутки, наступает зима со своими темными, черными ночами, освещенными блестящими полярными звездами, которые хотя здесь и блестящее, чем на юге, но ночи совершенно темные.

Стоял последний день осени, когда три корабля, отлично разукрашенные, отделанные крепкой дубовой обшивкой, приготовленной для разреза льда, въехали в бухту Рейкьявик.

Эти три корабля были «Рольф Краке», «Слейпнир» и «Нагльфар». На палубах выстроились прекрасно вооруженные дружины.

При въезде в бухту Рейкьявика, Эйрик Рыжий был поражен звуками колоколов.

За последние два месяца в Рейкьявике возникла церковь, и хотя она была очень небольшая, но имела большое значение. Построена церковь была благодаря королю Олафу, приславшему своих мастеровых, а другие норвежцы пожертвовали украшения на церковь, одежды, серебряные сосуды и колокола. В день приезда Эйрика было воскресенье, и церковный звон призывал христиан к молитве.

— Что это за чудные звуки! — воскликнул пораженный Эйрик. — Ведь это в городе и недалеко, оттого так хорошо отдается сюда! Какой нежный и приятный звук! Даже Нептун поражен, взгляните, как он навострил уши! Ах, ты, потешный, мягкий шар!

Однако жители Рейкьявика не все были христиане, их не принуждали принимать новую веру, а хотели действовать на них примером, что для такого свободолюбивого народа оказалось гораздо удачнее. Пример заразителен! Явилось много последователей христианства, но были и такие, что упорствовали.

В это утро часть жителей отправилась в церковь, другие же продолжали торговлю, гуляли на морском берегу, осматривали свои корабли и лодки, чинили сети. Но когда появились корабли, все бросили свои работы и побежали на берег, даже те, что шли в церковь, вернулись с полдороги.

В числе последних очутились Сигвальд и жена его, Торфрида, Фрейдис и муж ее, Торвард. Увидя корабли, они пошли встречать дорогих гостей.

Несколько лодок поспешили выехать навстречу идущим драконам.

На одном из кораблей рулем управлял высокий седой старик и Сигвальд узнал в нем отца. Он оставил жену и побежал вперед, чтобы успеть захватить лодку и поспешить навстречу отцу.

Торфрида, а с нею Фрейдис и Торвард, не отстают от него и поспевают как раз вовремя. Они сели в лодку и взялись за весла. Торфрида говорит:

— Пускай Торвард и Фрейдис едут с нами, он твой друг и они помогут нам грести, а вот идут еще Олег Арвиндсон и Бренда, возьмем их с собою, прихватим и маленького Кнута, тогда нас будет ровно шесть человек на веслах, а ты, Сигвальд, должен управлять рулем. Ты, Кнут, можешь издали махать платком товарищам, да и полюбуешься вблизи кораблями. Ну, едем скорее, а то позор, если мы опоздаем!

Несколько взмахов весел и они подъехали к кораблю «Нагльфар». Старый воин тронут поспешностью сына и ласково встречает его.

Гребцы корабля прекращают грести и складывают весла, паруса опускают и скоро находящиеся на лодке переходят на палубу.

— Добро пожаловать, в Рейкьявик, дорогой отец! — говорит Сигвальд. — О, весь остров порадуется твоему возвращению. Ты выглядишь бодрым и крепким! Ты как будто помолодел отец!

— Глупости, Сигвальд, глупости дружок! Люди не молодеют! Не течет река обратно! Жизнь моя близится к закату, а если я и выгляжу бодрым и крепким, так ведь и зима в Исландии суровая, сильная!

— Пусть будет по-твоему! С тобой трудно спорить! Не расскажешь ли ты нам что-нибудь нового, отец?

— Э, сынок, много нового! Бьярни открыл новую страну, ближе к солнечному закату, чем Гренландия. Край очень богатый, в особенности там водятся стаи таких собак, как вот этот щенок! Полюбуйся на него, какой он мягкий и как он смешно ходит, переваливаясь, зато отлично плавает! Настоящий водолаз! Полюбуйся — это твой сын нашел его!

Эдрик уже был в объятиях матери и не обращал никакого внимания на Нептуна, дергавшего его за ноги и прыгавшего вокруг.

Известия об открытии Бьярни быстро распространились по всему округу. В Рейкьявике по случаю воскресенья и церковной службы был большой съезд гостей и все толпились вокруг вновь прибывших.

Решено было принять мореплавателей в зале городского собрания; туда направились все жители. В числе присутствующих были сестры, Гутрида и Гальфрида; милые девушки своей красотой и кротостью напоминали двух ангелов.

Когда все собрались, Эйрик Рыжий, как старший вождь, в руках которого находилось управление Исландией, обратился к собранию с речью.

Он передал им об открытиях Бьярни.

В те отдаленные времена, чем бы не отличилась морская дружина, честь и слава их подвигов приписывалась начальнику или вождю корабля.

Эйрик рассказал исландцам о том, какие собаки водятся в этом «Ньюфаундленде», и просил внука показать собранию Нептуна. Собрание пришло в восторг от щенка. Потом Эйрик рассказал им про оленей, про птиц и наконец просил Бьярни самого рассказать подробнее о своем путешествии.

Бьярни, застенчивый малый, отказывался от чести открытия новой страны и приписывал ее Эдрику. Он рассказал, что все его путешествие с самого начала было крупною ошибкою.

Он сбился с пути, потерял Лейфа и, продолжая грести наугад, добрался до земли, которую принял за Гренландию. Но, убедившись в ошибке, он ни за что не поехал бы дальше, а вернулся бы по обратному направлению, если бы не Эдрик, который, не смотря на страшную усталость, настоял, чтобы осмотрели новую землю.

Скромная речь Бьярни очень понравилась обществу, и все обратили внимание на юного Эдрика, стоявшего с товарищами у дверей и рассказывавшего им про борьбу с акулами. Этот эпизод гораздо более интересовал юношей, чем открытие новой земли.

Многие стали подробнее расспрашивать Бьярни о плавании и о новой стране и остались довольны его скромными и разумными ответами.

Наконец встал Лейф, сын Эйрика, и сказал, обращаясь к отцу:

— Дорогой отец. Благородный Эйрик Торвальдсон, я желал бы попытать счастья на этих отдаленных берегах! Разрешишь ли ты мне предпринять экспедицию?

— Охотно разрешаю тебе, сын мой! Скажу более, я сам поеду с тобой; рассказы Бьярни о собаках и других редкостях слишком заманчивы! Надо хорошенько исследовать страну! «Нагльфар» еще раз отслужит мне верную службу, а Бьярни поедет на «Слейпнире» и укажет нам путь, конечно, если только он хочет ехать.

— Благодарю тебя, Эйрик Торвальдсон, и прости меня, но я должен отказаться от плавания. В будущее лето я хочу перестраивать мой дом, он сильно пострадал нынче. На днях я попрошу лошадей у Сигвальда и дня через два-три уеду домой. Я соскучился по дому и хочу опять пожить под спокойной кровлей. Конечно, я с удовольствием оказал бы тебе помощь в мореплавании, но я плохой мореход! Во время туманов я позабыл все исчисления и двигался наугад, и хотя благополучно вернулся, но точно не могу определить пути.

— Хорошо, Бьярни! Здесь страна свободы и потому ты волен поступить, как хочешь. Если же ты думаешь на время бросить мореплавание, то не хочешь ли расстаться с кораблем и продать его? Ха, ха, ха! Быть может, совершив раз это плавание, корабль лучше вождя знает тот путь.

Бьярни не обиделся на эту шутку, а сам рассмеялся и заметил:

— Если хочешь, вождь Эйрик, возьми его! Я торговаться не стану! Ты не дашь слишком мало, я не спрошу слишком много! Считай корабль своим. Одно советую, не забудь взять побольше воронов, благодаря им я доехал до новой страны!

Тотчас же назначили цену на корабль и передали его Эйрику следующим образом.

Все собрание вышло из залы и длинной вереницей потянулось на берег. Эйрик и Бьярни с двумя старшими вождями и двенадцатью воинами сели в лодку и отправились на корабль. Воины были все из хорошо известных и честных лиц и служили свидетелями при передаче и торге судна.

Бьярни в присутствии свидетелей отправился на кормовую часть судна и, взяв рулевое весло, передал его Эйрику со словами:

— Возьми этот корабль со всеми его мачтами, парусами, веслами — он твой и я отказываюсь от всяких прав на него. Я отдаю его за 300 марок золотом, что равняется 15 тысяч лучшего, темно-синего, толстого сукна.

— Я беру этот корабль, — сказал Эйрик, — таким, какой он есть. Если он окажется хуже, чем я думал, я не стану бранить тебя, если же он будет лучше — я не заплачу тебе дороже назначенной цены!

Во время переговоров Эйрика и Бьярни подали вино, и они осушили свои кубки, потом Бьярни отрезал кусок веревки от главной мачты и передал его Эйрику, а тот дал ему взамен пол-аршина темно-синего сукна. Этот обмен заключал торг и заменял теперешние контракты.

Покончив с покупкой, все общество отправилось на другие корабли, осмотреть оленей и птиц, привезенных из нового края.

Затем Сигвальд просил всех явиться к нему в дом и не отказаться от его скромной пищи, а жителям далеких окрестностей Исландии предложил провести и отдохнуть у него несколько дней.

Приглашение было принято с криками радости и благодарности. Дом Сигвальда наполнился гостями; слуги бегали, подавали, угощали, словом, старались угодить хозяину; на половине Торфриды было не менее оживленно, там хлопотали прислужницы и помогали хозяйке устроить гостей.

Эйрик был весел и по его примеру веселились и все остальные. Пировали почти всю ночь, а рано утром все разошлись. Кто пошел в христианский храм, а кто и в языческий. Среди гостей Сигвальда язычников было гораздо больше, чем христиан. Два языческих храма находились на час езды от «Зеленой долины», туда-то и направились идолопоклонники, чтобы допросить трех богинь: богиню Прошедшего, богиню Настоящего и богиню Будущего. Между язычниками, отправившимися в храм, был Ингвар, сын Тасси. Он не участвовал в пиршестве у Сигвальда, но был в гостях у одного из своих друзей и видел приезд и чествование старого Эйрика Торвальдсона. Радостные приветствия исландцев Эйрику Рыжему возбудили злость в Ингваре, и он решил причислить Эйрика в число намеченных жертв.

Ингвар хотел отомстить за позор Тасси, изгнанного навсегда из отечества. Ингвар хотел подстеречь Торварда и ранить его, убить Лейфа и украсть молокососа Эдрика; теперь он присовокупил к ним и старика Эйрика, желая и с ним покончить.

Языческий храм стоял в роще и занимал большое, великолепное здание, где были наставлены идолы, изображавшие богов, во внутреннем же дворе храма лежали огромные камни, служившие для жертвоприношений.

Ингвар надел великолепное вооружение и шлем с двумя большими орлиными крыльями, признак того, что он язычник, взял с собою меч, кинжал, секиру и в таком виде пошел в храм на поклонение Одину, с намерением дать клятву совершить жертвоприношение. Намерение Ингвара подняло страшную суматоху в доме, где он гостил. Гостеприимные хозяева сочли своим долгом участвовать в клятве Ингвара и помочь ему в затеянных злодеяниях. Они вооружились по примеру Ингвара и все вместе отправились в страшный храм, где совершались часто человеческие жертвоприношения. Едва они вошли в рощу, как поднялась гроза, град, ветер. Молния сверкала ежеминутно, озаряя всю рощу; гром гремел с невообразимой силой, точно каждое дерево было начинено порохом, который подожгли. Полил дождь — настоящий потоп!

Ингвар и его друзья не устрашились необычайной грозы, но поспешили укрыться, чтобы не испортить под страшным ливнем свои блестящие кольчуги, правда, их можно было высушить и вычистить после, но тогда ослабевали кольца и портились, вот почему воины всегда очень берегли свои кольчуги.

Застигнутые ливнем в роще, Ингвар и его друзья побежали к храму, но темень была такая непроглядная, что они не могли попасть в огромные двери храма; вдруг молния осветила дверь прямо перед ними и они вбежали в храм, а в роще снова воцарилась непроницаемая тьма.

Глава 6. Борьба

Глава VI. Борьба

— Как темно, — прошептал Ингвар, — я не могу разглядеть собственной руки! Если бы не задуманная месть против Лейфа и мальчишки Эдрика, я бы вернулся домой! Но мысль о мщении не дает мне покоя! Когда я вспоминаю о том, как Тасси томится в изгнании, я готов на всякое преступление! О! Отец Валгалла! Но что это?..

Внезапный свет молнии осветил пол, потолок и стены храма!

У западной стены, где в простом доме стоит площадка для почетных гостей, в храме возвышались три каменных, больших пьедестала. Язычники хорошо знали эти камни, но теперь, при быстром освещении молнии, они увидели три женские фигуры, сидящие на этих пьедесталах. Все три были одеты в белом и держали в руках прялки!

Одна указывала пустой прялкой прямо перед собой, средняя наматывала свою прялку, а крайняя с левой стороны указывала намотанной прялкой прямо позади себя.

— Три судьбы! — воскликнул Ингвар, нисколько не устрашась неожиданного появления фигур. — О, страшные сестры! Я вас совсем не боюсь и готов посвятить вам всю жизнь мою и все имущество, если вы научите меня мстить моим врагам! Умоляю вас, скажите, что мне делать?

Вдруг странный огонь зажегся на жертвеннике перед тремя пьедесталами и осветил голубоватым светом трех богинь.

Все три богини были красавицы и все три одного роста, они сидели так неподвижно и выглядели так безжизненны, особенно при голубом освещении, что их легко можно было принять за мраморные статуи. Движение глаз и рта выдавали, что то были не статуи, а живые фигуры.

В ответ на мольбу Ингвара послышался голос богини Урдар (Прошедшего). Она пропела чистым и ясным голосом:

— Твой отец Тасси. Он сослан! Судьба его преследовала, и он мучается в изгнании!

— Ты права, богиня Урдар, — отвечал Ингвар, — мой отец в изгнании и клянусь, что Сигвальд, Лейф и Эйрик дорого поплатятся за это! Теперь обращаюсь к тебе, богиня Верданди, и прошу, скажи, что мне делать?

Тогда, быстро наматывая нитки, в такт прялки, запела средняя богиня:

— Спеши, Ингвар, если хочешь исполнить мщение! Твои враги пируют и не ожидают нападения! Ты легко всех перережешь!

— За твой ответ обещаю тебе браслет чистого золота толще моей руки! Теперь еще последний вопрос к богине Скульд. Удастся ли мне мщение? Убью ли я Лейфа, Эйрика и Эдрика!

Запела третья богиня, указывая пустой прялкой вперед:

— Будущее в тумане! Я вижу твой план, но не вижу исход. Спеши с исполнением и ожидай приговор!

— Ах! Этого я не понимаю, — воскликнул Ингвар. — Кому будет приговор, мне или врагам? По словам двух первых богинь думаю, что смертный приговор будет для врагов. Благодарю вас, прекрасные богини, и возлагаю у ног ваших три золотых браслета, по одному для каждой. Завтра, если конец будет удачный, я принесу обещанный браслет для богини Верданди! Еще вопрос!..

Но было уже поздно, голубоватый свет потух, и в храме воцарилась тьма. Блеск молнии снова озарил пьедесталы, но богини уже исчезли, а с ними исчезли и три золотых браслета!

Поздно ночью, по грязи и по слякоти, мокрые до костей бежали Эдрик, Озрик и Нильс по направлению «Зеленой долины». Едва переводя дух от усталости, они вбежали во двор Сигвальда, где все спало кругом. Более знатные воины расположились в большой зале, а дружинники разместились по сараям и флигелям; многие же, завернувшись в теплые шкуры, спали просто во дворе; их дело было сторожить ночной покой, но, утомленные трехдневным пиршеством, они забыли службу и преспокойно храпели на все лады. Осторожно пробравшись между спящими воинами, Эдрик проник в залу и, при слабом свете угасавшего очага, он отыскал своего приятеля Торварда и стал сперва тихонько расталкивать его, а потом все сильнее и сильнее:

— Торвард! Вставай! Проснись, Торвард! За нами бегут язычники! Их послали богини! Сейчас будет кровопролитие! Проснись! Проснись же скорей!

— Что, Фрейдис? Язычники! Опять ты вспоминаешь язычников, Фрейдис! Это нехорошо, ты не настоящая христианка!

— Это я, твой товарищ, Эдрик! Проснись, говорю тебе! Готовься к бою! Торвард! Торвард, бери твой меч!

— Что! Что за шум? Ах, это ты, Эдрик! Откуда ты явился? Пойди к отцу, он сердится, что ты пропал!

— Не обо мне дело, — сказал Эдрик, — одевайся скорей, и пойдем вместе к отцу! Дело важное, серьезное!

Торвард поспешил одеться и следовать за Эдриком. У входа в комнату Сигвальда он остановился, ни один дружинник не смел войти во внутренние покои. Эдрик вошел один и разбудил отца. Сигвальд быстро вскочил на ноги.

— Кто смеет входить в мои покои ночью? — крикнул он. — Как, это ты, Эдрик! Где ты пропадал все время? Где твои товарищи?

— Все здоровы, дорогой отец! Но одевайся и бери твое вооружение! Надо разбудить Лейфа и Эйрика! Торвард уже готов! За нами спешат враги! Торопись, отец. Одень скорей твое вооружение!

— Какие враги? Зачем мне вооружаться? Где ты был? Говори сейчас!

— Когда все будут готовы, я вам все объясню! Где Лейф? Где Эйрик?

Сигвальд стал быстро вооружаться. Проснувшаяся Торфрида помогала ему. Она очень обрадовалась возвращению Эдрика, хотя не так беспокоилась за него, как отец. Мальчики исчезли во время пира, и сперва никто не заметил их отсутствия, но потом Сигвальд, узнав, что они не возвращались, хотел наказать Эдрика. Торфрида же думала, что он укрылся где-нибудь от грозы и вернется цел и невредим, когда все кончится.

Эдрик узнал от матери, где спали Лейф и Эйрик, и, разбудив их, привел вместе с Торвардом к Сигвальду и рассказал им свое приключение.

— Нам очень хотелось видеть, — сказал он, — как жрецы приготовляют ответы на вопросы народа! Так как мы знали, что их боги не настоящие, то мы, то есть Озрик, Нильс и я, без всякого страха забрались в языческий храм и расположились между пещерой Бальдра и пьедесталами богинь...

— Как! За пять миль отсюда? — воскликнул Сигвальд.

— Ну, да, отец! Этот храм в пяти милях отсюда, но нам очень хотелось видеть, и мы ловко пролезли в храм и стали за пьедесталами. Нас никто не видал, но мы видели, как пришел главный жрец, приготовил какой-то состав, пошептал над ним, опустил в жестяной сосуд и поставил на жертвенный камень перед пьедесталами. Двери он закрыл, но мы спрятались за коврами. Пришли три женщины, одетые в белые, длинные платья. Жрец научил их, как отвечать Ингвару, сыну Тасси, и послать его убить Лейфа, Эйрика и Торварда. Три девы, при помощи лестницы, взошли на пьедесталы, а жрец унес лестницу. Тут началась страшная гроза, и в храм вбежал Ингвар и его товарищи. Ингвар предложил три вопроса мнимым богиням, но я не стал ждать их ответа, хотя это была великолепная картина. Три богини, освещенные голубым светом! Но, желая поспеть вовремя, чтобы предупредить тебя, мы тихонько выбрались из храма и побежали во весь дух. Пойдем, я проведу вас навстречу язычникам, только не советую брать много людей с собою, Ингвар может заметить, догадается и улизнет от нас, что было бы очень жаль!

— Ты знаешь, откуда они придут?

— По дороге из Рейкьявика, отец! Они рассчитывают напасть на вас неожиданно! Ха, ха, ха! Они хотели застать вас врасплох! Не тут-то было! Вот я покажу им, чей Бог сильней; их ли, посылающий на верную гибель, или Наш, пославший меня — мальчика — разрушить их замысел! Пойдем отец, я покажу дорогу!

И мальчик повел вооруженную группу сперва по плодородной долине, а потом они вышли на большую дорогу, ведущую в Рейкьявик. Здесь на полпути стояла рощица из больших развесистых елок, и воины решили тут расположиться и ждать врагов.

Не прошло и получаса, как показался Ингвар с тремя товарищами. Сигвальд, видя, что их силы приблизительно равны, в сопровождении Лейфа, Торварда и Эдрика выступил вперед из-за скрывавших его деревьев, но тут убедился, что поступил опрометчиво: вдали блестели копья идущей дружины. Сигвальд обернулся к Эдрику и сказал ему:

— Беги, Эдрик, домой и приведи сюда мою славную дружину, а я задержу пока этих молодцов!

Эдрик побежал домой, где уже господствовала полная суматоха. Фрейдис, узнав от Торфриды, в чем дело, подняла на ноги всех дружинников и велела им готовиться к бою. Прибежавший Эдрик застал дружину в полном вооружении, готовую выступить.

Между тем Эйрик с сыновьями и Форвард вышли навстречу врагам, и Сигвальд обратился к ним:

— Не спрашиваю вас, зачем вы пожаловали к нам так рано, беспутные воины! Вы хотите мстить нам за то, что мы не допустили низкого убийства! Так мстите же, мы сами пришли к вам навстречу! Подходи!

Ингвар вместо ответа быстро и со страшной силой замахнулся секирой над головой Сигвальда. Если бы он ударил, то сразил бы Сигвальда на месте, но Сигвальд был опытный воин, он ловко отпарировал удар Ингвара. Секиры встретились с треском и шумом, Сигвальд успел отскочить, и секира Ингвара скользнула наземь; Сигвальд же рассек шлем Ингвара и ранил его в щеку. Оглушенный ударом, Ингвар упал, истекая кровью.

Торвард, Лейф и Эйрик быстро справились с его друзьями, хотя это были сильные воины, но они не устояли против ловкости Эйрика и его сыновей. С рассветом, однако, друзья Эйрика увидели более многочисленную дружину, приближавшуюся к ним, и поспешили укрыться в рощу, за деревьями. Став спиной к спине, четверо воинов ловко отпарировали дротики и копья, то подставляя им щиты, то рассекая их секирами; многие же из неприятельских ударов попадали в деревья, защищавшие Эйрика и его сыновей. Неприятельская дружина состояла из человек 20, искавших мщение за Тасси и павшего Ингвара. Они дрались с остервенением, только хотели было окружить рощицу и пустить в ход секиры, как в это время им в тыл ударили дружинники Сигвальда, подоспевшие на помощь вождям. Их вел Торфинн Совершенный и маленький Эдрик.

Тогда начался переполох. Друзья Ингвара, не ожидавшие нападения, бросились бежать, но Торвард и его товарищи загородили им дорогу, пока не подоспели дружинники с секирами. Враги были разбиты. Трое очевидцев битвы бежали, четверо были взяты в плен, остальные легли поголовно.

Эдрик за свою находчивость и быстроту действий был прославлен по всему острову. Не смотря на его молодость, его считали достойным поступление в дружину Сигвальда, и когда воины вернулись в «Зеленую долину», Эдрика посвятили в дружинники.

На другой день после битвы, окончившейся без единой потери со стороны Сигвальда, к великому удовольствию его дружины, должно было состояться собрание, где по числу голосов хотели решить: ввести ли христианскую религию обязательной среди исландцев или позволить языческим жрецам продолжать их службы.

На совет явились все старейшие вожди Исландии и речи говорили попеременно: то язычники, то христиане. Первым из языческих вождей заговорил Эйрик; он объяснил собранию, что, по его мнению, все равно, каких убеждений придерживаются люди, лишь бы они исполняли свой долг.

— Я предвижу, — говорил он, — что как все в жизни меняется, так изменится и религия. Говорят, что скоро будет конец мира, что пропадет эта земля и небо, и настанет новое — вечное. Христиане говорят, что это время приближается. Пусть так! Я человек старых времен и поклонник Одина!

Шумные одобрения послышались со стороны язычников, они ударяли копьями о щиты, заявляя свое удовольствие Эйрику, а Эйрик продолжал:

— Я уже состарился и близок к смерти. Но я не мог бы умереть, как умирают христиане на мягкой постели, окруженной монахами. Я хочу бороться до конца и умереть с мечом в руках; пусть мое тело покоится за величественной оградой и руны возвещают путешественникам и прохожим, что здесь покоится прах воина, оставшегося верным вере отцов своих.

Еще больший шум подняли языческие воины, ударяя в щиты, но вдруг послышался подземный грохот и страшные раскаты заглушили голоса язычников. Небольшой холм недалеко от собравшихся разверзся со страшным треском, и вверх полетели глыбы земли, осколки скал, мелкие камни, застывшая лава. Раскаленное жерло быстро и высоко извергало камни и лаву; сперва все летело вверх, в виде фонтана, потом падало или обратно в жерло, или по скатам холма. Огненные волны покатились во все стороны, а также и в ту, где сидели совещавшиеся воины.

Увидя это, многие бежали в ужасе, но старик Эйрик, встав на камень, громко заявил:

— Теперь мы испытаем, чья вера сильней! Я остаюсь! Если Один призывает к себе своих воинов — мы готовы! Если же Бог христиан хочет спасти своих последователей — пусть спасет их!

Едва Эйрик произнес эти слова, как лава потекла медленнее. Поднялся холодный северо-западный ветер и отклонил несколько направление огненного потока, остужая его, сгущая лаву и потому замедляя ход.

Вулканическое извержение было столь неожиданно для всех, что все стояли в панике, очень немногие догадались бежать. Эйрик по-прежнему гордо стоял на камне, но увидя, что грозный поток замедляется, он воскликнул:

— Друзья! Очевидно, Один и Тор прогневались на христиан за что-то, они хотят уничтожить их храмы. Я понимаю их гнев, но не понимаю, зачем они медлят наказанием! Полагаю, что боги не хотят избить своих поклонников, которые здесь многочисленны, и потому остановили поток!

— Отчего же, — воскликнул христианский проповедник Хьяльто, — отчего шестьдесят лет тому назад, когда на острове были только поклонники Тора, боги не остановили грозных извержений, и они залили весь остров, мы сами стоим на остывшей лаве! Нет, друзья мои, христианский Бог хотел показать свою великую силу, повелевающую природой, и свое великое милосердие. Бог милосерд и не захотел погубить ни одного из бедных язычников![1]

Тогда заговорил Жизур, другой христианский проповедник:

— Вы видите, это знамение нашего Бога не подделано нами, как то делается в языческом храме. Три мальчика, бывши в языческом храме, видели, как жрецы одели трех женщин богинями и заставили их говорить, и что же вышло из их предсказаний? Мы же мысленно молили Бога спасти нас от огненного потока, и вы все видите — Бог услышал нашу молитву и остановил поток! Наш Бог, Бог любви и милосердия, а не мщения, как ваши боги!

Слова Жизура поразили язычников, и тут же на собрании было решено, что в каждой из 12 областей Исландии будет построена христианская церковь. Затем все собрание отправилось на пир к Сигвальду. Когда все собрались и Сигвальд стал пересчитывать гостей, он заметил, что четыре пленника, взятые во время битвы, исчезли. Они бежали.

[1]Вулканическое извержение и спор о Боге — событие, соответствующее истории.

Глава 7. Встреча с медведем

Глава VII. Встреча с медведем

Месяц спустя после битвы с язычниками, в Рейкьявике были две свадьбы. Лейф женился на Гутриде, а Торфинн на Гальфриде. Весь город принимал участие в блестящих празднествах по поводу свадьбы. Увеселение шло за увеселением, и пир сменялся пиром. Блестящие свадьбы совсем затмили бывшую свадьбу Фрейдис; она негодовала.

Лейф поселился с молодой женой в Гельгоштадте, а Торфинну было устроено такое же роскошное помещение в Дранкенессе. Обе молодые четы пригласили к себе всех друзей. Торфинн, уроженец Норвегии, считал своим долгом созвать к себе всех дружинников, посланных королем Олафом Трюггвасоном; в числе их находился и Торвард, но Фрейдис из зависти к богатству Гальфриды старалась возбудить мужа против молодой семьи и между старыми друзьями возникла холодность. Надо заметить, что Фрейдис вообще недолюбливала норвежцев и если спасла Лейфа от покушения Тасси, то больше из личного мщения к Тасси, норвежского выходца, нежели из христианского побуждения.

Кончились празднества и пиршества по поводу двух свадеб и незаметно подошла зима. Мальчики горячо принялись за необходимые приготовления; достали теплую зимнюю обувь, исправляли салазки и сани, готовили лыжи и мечтали об охоте на медведей. Мечтали только потому, что эта охота считалась слишком опасной для таких мальчуганов. Однако любимой прогулкой мальчиков была в лес Кракеннесс, куда они часто отправлялись перед святками и нарубали сосновых, еловых и омеловых ветвей для украшения комнат. По обычаю северян, всю залу разукрасили гирляндами из еловых и сосновых ветвей, а омелу собирали в память кончины Бальдра, бога солнца, исчезавшего во время полярной зимы. По древнему сказанию, Локи, дух зла и раздора, сделал стрелу из этого дерева и пронзил лучи солнца, а богиня Нанна на ветви этого дерева собрала слезы людей, оплакивавших исчезновение солнца; с тех пор северяне ежегодно приносили ветви омелы в свои дома.

Однажды Эдрик, Озрик и Нильс отправились в лес за необходимыми ветвями; каждый правил маленьким пони, запряженным в небольшие сани, позади их ехал слуга в больших санях для сучьев.

Дорога была ровная, снежная и мальчики весело болтали, предоставляя своим пони полную свободу, но пошел сильный снег, и им пришлось придержать лошадей. Густые хлопья снега залепляли им глаза, а падая в изобилии на землю, скрывали следы дороги; снег был нетвердый, рыхлый и они легко могли сбиться с пути или попасть в овраг, что и случилось с Нильсом. Он ехал впереди всех, и лошадка его бойко бежала, но вдруг исчезла лошадка, Нильс и сани! Пони упал на бок и покатился по скату вниз, таща за собою Нильса и сани.

Этот ров, защищенный от ветра, только сверху был покрыт снегом, а внутри было глубокое пустое пространство, куда провалился Нильс и очутился на чем-то мягком и теплом. Пони, пораженный ужасом, вскочил, рванулся, перекувырнул Нильса и бросился бежать обратно наверх. Другие лошади тоже зафыркали и рвались назад, мальчики, видя, что им не справиться с лошадьми, бросили вожжи и спрыгнули в снег. Тепло одетые в тюленьи шкуры и шапки, они не боялись замерзнуть и с любопытством пошли исследовать, что так испугало лошадей. А бедный Нильс, чувствуя, что мохнатая масса под ним двигается и ворочается, догадался, что попал на медведя. Нельзя сказать, чтобы он очень обрадовался этой встрече! Хотя ему и очень хотелось поохотиться на медведей в новой стране, но тогда он рассчитывал, что медведь попадет к нему, а тут он сам попал к медведю!

Как ни испугался маленький охотник, он как бомба вылетел из берлоги и бросился к ближайшей сосне. С необыкновенной быстротой опытного лазальщика он влез на самую вершину и оглянулся вниз. Потревоженное в своем покое, мохнатое животное двигалось так же быстро, как и мальчик, и влезало за ним на дерево.

У Нильса, как у каждого исландского мальчика, был с собою небольшой острый топор для порубки сучьев и охотничье копье, такое же, как носили все воины, но более легкое. Когда Нильс влезал на дерево, копье у него выпало и озадачило медведя, приостановившегося и оглянувшегося; Нильс воспользовался этим моментом, влез еще повыше и, достав из-за пояса топор, нагнулся, готовый ударить медведя. Все время он кричал, что есть мочи: «Эдрик, Озрик! Помогите! Помогите! Медведи! Медведи!»

А медведь, нисколько не смущаясь криком, преспокойно, не спеша, лез все выше и выше, уверенный, что добыча не уйдет от него. Нильс дождался, чтобы медведь подставил свою лапу, и что есть силы ударил по ней топором. Удар был ловкий и сильно ранил медведя, но упрямый зверь не показал своей боли! Он сильнее уцепился здоровой лапой и подвинулся еще немного ближе. Верхушка сосны стала гнуться и трещать, медведь приостановился, а Нильс воспользовался минутой и ударил его по другой лапе.

Но Нильс был ребенок, а как мог ребенок справиться с медведем! Второй удар был слабее первого, и хотя он ранил его до кости, но зверь даже не захромал, и пришлось бы Нильсу поплатиться жизнью, если бы не подоспели товарищи.

Они прибежали одни. Слуга, ехавший за ними, был занят лошадью. Лошади издали чувствуют близость медведя и начинают беситься. Слуга справился со своею лошадью и спутал ей ноги веревками, захваченными для ветвей. Одна лошадь необходима была для возвращения домой, а так как трех пони и след простыл, то слуге поневоле пришлось долго провозиться со своею лошадью; об опасности, угрожающей мальчикам, он и не подумал.

Озрик и Эдрик с трудом подвигались в снегу, лыжи их остались в санях и они проваливались до колен, а местами и глубже; наконец Озрик заметил на снегу следы шагов Нильса и лап медведя; под деревьями снег не был такой глубокий и они побежали по следам прямо к дереву. К счастию, у Эдрика и Озрика копья и топоры были с собою. Эдрик первый добежал до дерева и, взяв в правую руку копье, полез на сосну, двигаясь ногами и левой рукой, а правую держал наготове. Поднявшись достаточно близко к медведю, он всадил ему в бок копье, конечно рана была неопасная, но медведь, озираясь, стал осторожно спускаться, чтобы наказать дерзкого мальчишку. На глаза ему попался Озрик, стоявший у дерева, и медведь уже собрался облапить его, как тот всадил ему копье и спрятался за ствол. Медведь заревел и стал быстрее спускаться, наконец он грохнулся на все четыре лапы. Увидя это, Эдрик, недолго размышляя, прыг — ему на спину и сел верхом, вцепившись в мохнатую шкуру.

Медведь зарычал от боли в лапах, а еще более от непредвиденного седока; он замотал головой и показывал свои страшные зубы, силясь поймать мальчика, а Эдрик, восхищенный своей позицией, наносил Мишке удар за ударом острым топором (копье выпало, когда Мишка слезал), наконец раздробил ему череп. Медведь покатился замертво наземь и в эту минуту прибежал на помощь слуга. Он был поражен, увидев большего темно-бурого медведя, которого одолели три слабосильных мальчика!

— Хотел бы я знать, — воскликнул слуга, — кто помог вам, Бог христиан или бог юности — Тир? Это решило бы спор между их последователями!

— Эдрик убил его, — сказал Озрик, — но как мы потащим его домой?

— Право не знаю, он слишком тяжел для моих санок, да и лошадь взбесится, ночуя медведя!

— Вот что, Финн Глафсон, — сказал Нильс, сходя с дерева, — ты поезжай обратно и приведи сюда ярла и его гостей, пусть они увидят на месте нашу победу. Впрочем, ты их, вероятно, встретишь по дороге сюда, так как наши сумасшедшие пони понеслись прямо в «Зеленую долину»!

Было решено, что мальчики останутся оберегать медведя от нападения волков, а слуга поедет домой.

С волками тоже шутки плохие, но наши маленькие герои, одолев медведя, решили, что о волках и говорить не стоит.

— Подумай, Озрик, мы убили медведя! Мы можем украсить его шкурой наши щиты!

— Эдрик может, он убил его!

— Твое копье ранило его всего сильней!

— Твой топор добил его!

— Эх, братцы, что вы спорите! Если бы я не потревожил Мишкина сна, не видать бы нам медведя, потому моя заслуга больше всех, — объявил Нильс.

— Так-то так! — возразил Эдрик. — Нильсу главную часть добычи! Да она так велика, что мы поделим поровну, если вы согласны!

Вернемся теперь к пленникам, бежавшим из дома Сигвальда в ночь вулканического извержения. Это были друзья Тасси, и они бежали к его дому. Не смотря на то, что Тасси был низкий человек и давно изгнан, у него осталось много друзей, почитавших его за несметные богатства. Они сочувствовали его несчастью и ненавидели всех, кто был причиною изгнания Тасси. Среди четырех беглецов был один дальний родственник Тасси, он кипел злобой против врагов и жаждал мщения:

— Друзья мои, — сказал он товарищам, — нам далеко до дома и мы погибнем от морозов, если не достанем медвежьих шкур! А где мы их возьмем? Уж если погибать, то хоть не даром. Укроемся здесь где-нибудь, и когда все успокоятся и решат, что мы пропали бесследно, снова появимся и подстережем глупого ярла, убьем его хоть сонного! Отомстим за наших! Что вы скажете?

— Твой план мне нравится, — отвечал один из них, — но где же нам справиться с Сигвальдом, вечно окруженным толпой друзей, а нас всего четверо.

— Недалеко отсюда находится дом, где тоже живет друг Тасси. Он коренной норвежец и смеется над исландцами, пойдем к нему, он нам поможет!

Они отправились дальше и скоро отыскали дом Икутиля, жившего в собственном небольшом поместье. Он взялся помочь им и немедленно снабдил их меховой одеждой, меховыми шапками, меховыми сапогами.

— Действуйте осторожно и благоразумно, — сказал Икутиль. — Во-первых, откуда загорелся весь этот сыр-бор! Кто первый, как не колдунья Унна, открыла Лейфу замысел Тасси? Она живет по берегу далеко отсюда, но это не помешало ей дать знать в «Зеленую долину!» Это низко со стороны Унны! Никто не стал бы обращаться к колдуньям, если бы знал, что они будут болтать. За такие проделки ее следует сжечь!

— Ты прав, — воскликнули все, — мы поедем к ней и отомстим за наши неудачи.

Она прожили три недели у Икутиля и составили план мщения. Больше всего их радовало, что Икутиль объяснил им, что Унна бабушка Фрейдис и потому, убив старуху, они сделают неприятность Фрейдис и Торварду.

— Они придут в ярость, когда узнают, что мы убили старую ведьму! Фрейдис ненавидит норвежцев, и если проехала сто миль, то не из желания угодить исландцам, а с целью досадить норвежцу Тасси. Убив Унну, мы досадим нашим врагам.

— Клянусь Одином, мы готовы!

Четверо воинов двинулись в путь и наконец достигли того жилища, где мы в первый раз встретились с Фрейдис, ее матерью и бабушкой-колдуньей.

Они вошли, их встретила хорошенькая девочка Аска и сказала, что ее госпожа больна и не может к ним выйти.

Они отстранили Аску и сказали:

— Мы сами желаем ее видеть и пойдем к ней!

Они вошли во вторую комнату и увидели старуху, лежащую на постели, укутанную мехами, хотя в комнате было очень жарко.

— Что вам надо? — тихо спросила колдунья.

— Мщение за Тасси, — воскликнул один из воинов, и, не дав возможности крикнуть о помощи, они закололи ее мечами, вскочили на коней и бежали, словно от погони.

Но и Аска тоже оседлала коня и быстро поехала в «Зеленую долину», куда прибыла через три дня и объявила Фрейдис об убийстве бабушки. Фрейдис в порыве злобы поклялась, что отомстит норвежцам, старым или молодым, мужчинам или женщинам. Она призвала Торварда и передала ему, как неизвестные люди — норвежцы — убили ее бабушку.

— Я требую мести, Торвард! Ты должен отомстить за смерть бабки!

— Твое желание будет исполнено, Фрейдис! Но не зимою же! Дождись весны, я разыщу этих людей и убью их! Кто они такие? Ты знаешь их имена?

— Знаю, что они норвежцы и этого достаточно! Запомни, норвежцы!

Ее слова были прерваны громкими возгласами на улице.

Глава 8. Ледяные горы

Глава VIII. Ледяные горы

Необыкновенный шум, отвлекший внимание Фрейдис в тот день, когда она клялась отомстить норвежцам, происходил на улице. Толпа исландских дворян, воинов и крестьян с Сигвальдом во главе, с криками радости сопровождали трех торжествующих маленьких охотников и несли их добычу. Убитый медведь являлся всегда важным событием в Исландии и вызывал шумные одобрения со стороны поселян, тем более они радовались и шумели теперь, когда счастливыми охотниками были три подростка.

Увидя это шествие, Торвард поспешно надел меховую шапку и камзол и присоединился к толпе. Они направились в обширный зал Сигвальда, и здесь произошла толкотня. Каждый хотел отдать честь новым охотникам. Сигвальд приказал всем сесть, а шести важным ярлам выступить вперед по двое, между ними встали маленькие герои, и началось торжественное шествие по зале; впереди шли три скальда, певца, и воспевали победу юношей, называя их храбрыми воинами, детьми Севера, славными охотниками.

Когда они проходили мимо воинов, те осушали роговые кубки за их здоровье и желали им счастия, а все женщины и девушки гордились ими, точно родными братьями или сыновьями.

Медвежью шкуру разделили на три равные части и заменили ею козлиную шкуру на щитах юных героев.

Когда процессия обошла всю залу три раза, Сигвальд встал и, сняв со своей руки три тяжеловесных, золотых браслета, передал их юношам, сказав:

— Христианская религия запрещает нам особое чествование золотых колец и браслетов, потому что наши отцы употребляли их для колдовства, а также как плату за услуги, поэтому люди привыкли служить друг другу не ради братской любви, а ради дорогой платы. Вот почему христиане считают кольца и браслеты языческой принадлежностью, — но я не согласен с ними! Каждый работник должен получить ту плату, какую он заслуживает, и потому отдаю свои дорогие браслеты за богатую добычу!

Громкие одобрения посыпались со всех сторон и прервали речь Сигвальда, он продолжал:

— Передаю браслеты моим юным друзьям Озрику, Нильсу и моему сыну. Пусть они носят их на руке, в воспоминание об их победе над медведем и с этого дня, с вашего разрешения, друзья и воины, пусть эти молодцы сидят за почетным столом на площадке, а не в конце зала!

Еще более громкие и радостные крики раздались со всех сторон и несколько воинов, подхватив мальчиков на плечи, еще раз обнесли их кругом залы и потом бережно поставили на почетную площадку. Торфрида и матери других мальчуганов имели право гордиться своими детьми, они были героями дня!

По окончании торжества, Эдрик и его друзья разукрасили зал мистическими растениями и помогали домашним в приготовлениях к святкам. Все древние языческие обряды были сохранены; только конину по приказанию священников заменили бычьим мясом и к празднику закололи быков. Был приготовлен и обычный пирог, в виде полушария, из муки, вина и меда, напоминающий английский пудинг.

Наконец настали святки и вместе с тем дни, когда ночь вытесняет блестящий день и царит над Исландией. Повсюду зажгли огромные костры, изображавшие похоронные костры Бальдра, а первую святочную ночь приветствовали как мать Нового года. Христиане и язычники соединились для празднования этой ночи, тем более что она была не только началом Нового года, но и нового столетия — наступило второе тысячелетие со дня Р. X. Замечательно торжественна была эта первая ночь, покрывавшая все мраком даже в полдень. Этот глубокий неестественный мрак можно было сравнить с верою язычников, христиане же уподоблялись полярной звезде, блестящей и неизменной, она служит верным путеводителем.

Начались пирования и состязания в играх. Юношам было много дел. На потеху старых воинов им приходилось бороться на дощатых полах и показывать свою ловкость, гибкость движений и различные уловки или повторять рассказы об их путешествии и о встрече с медведем.

Потом настало время после святок и незаметно подошел Пасхальный праздник с его разнообразными увеселениями, вроде попадания стрелой в петуха, и различных веселых игр в честь вернувшегося солнца, покинувшего их на несколько недель. Ночь постепенно уменьшалась и в полдень наставал полусвет, день ото дня он увеличивался, и наконец на Пасхальной неделе показалось блестящее солнце. Можно вообразить, как рады были жители увидеть чудный день с ярким солнцем после стольких темных ночей, изредка освещаемых великолепной «Aurora Borealis» или северным сиянием. Обычай справлять «Красную горку» заимствован нами у древних народов.

Начался ледоход. Лед ломался, трещал, ревел, стрелял и разделялся на огромные глыбы. Ни одна битва с ружейными и штуцерными выстрелами не могла сравниться с пальбой, господствовавшей на море, когда ломался лед! Потом настало лето! Оно настало вдруг! Точно по волшебству все зазеленело! Показалась трава, распустились деревья, природа повеселела и забыла свой зимний мрак. Вдоль берегов из воды показались словно человеческие головы, — то были тюлени, осторожно покидавшие свои убежища, чтобы погреться на солнце. Юноши попрятали зимние валенки и лыжи, заменили их сапогами и уже подумывали о предстоящем путешествии в новую страну Эдрика.

На севере был обычай, чтобы женатые воины брали своих жен в далекие путешествия и потому молодые жены Лейфа и Торфинна стали тоже собираться в путь. Три корабля: «Слейпнир», «Нагльфар» и «Рольф Краке» стояли наготове и ждали пассажиров. Бьярни, как и собирался, уехал в Норвегию.

То был торжественный день в Рейкьявике, когда уезжал Эйрик Рыжий. Он созвал на прощание сыновей и знатнейших людей Рейкьявика и обратился к ним с речью; к сожалению, она не вполне уцелела в древних копиях.

Он говорил им о том, что исчезнет земля и все земное и из мрака его восстанет новое небо и новая земля.

— Я уже стар, дети мои, — сказал он, — мое время прошло! Моя сила надломлена! Я уже не тот, что был сорок лет тому назад! Тоже будет с вами и со всем миром! Новое время настанет! Я вижу, что оно приближается, невинный Христос заменяет воинственного Тора! Но не для меня, дети мои, не для меня! Мой любимый сын, Лейф, последователь нового учения! Пусть будет так, если он хочет, я не запрещаю, но я сам остаюсь поклонником старой веры, веры дедов! Если она была хороша для них, то хороша и для меня! Но помните, дети мои, принадлежите ли вы Христу или Тору, исполняйте ваш долг и вы будете счастливы. Ваши дети больше вас ознакомятся с новым учением и с новым светом, загробный христианский мир с его всепрощением и любовью, быть может, будет для них лучшим покоем, нежели Валгалла. Предоставьте им свободный выбор! Очень возможно, что новая земля, открытая нашим другом, часть новообещанной земли, а южное небо и есть ожидаемое небо. Возможно, говорю вам, но не утверждаю, что это верно. Новую землю я посещу и готов признать ее, но не небесный мир! Я жажду увидеть отцов своих, сошедших в Валгаллу. Тогда я узнаю истину. Но волны весело плещут, ветер приятно посвистывает, надо спешить на корабль. Мое благословение на вас. Всемогущий Отец, зовите Его как хотите, да хранит вас всегда! Прощайте!

Раздались удары ручками мечей о щиты и этот металлический звук, быстро раздавшийся в воздухе, приятно поразил слух старика. Он выхватил свой меч, указал им на небо, потом на корабль и, положив меч на плечо, как нынешние солдаты, левой рукой твердо держа свой щит, он выступил вперед и пошел на деревянный помост, ведший с низкой гранитной скалы прямо на палубу корабля. Встав у кормы, Эйрик взял рулевое весло, показывая, что он будет предводительствовать судном. Дружинники вошли за ним на корабль и расставили по бортам свои большие щиты, как бы заслоняя вождя от неприятельских стрел. Гребцы сели на весла и ждали команды Эйрика.

Эйрик приказал отчаливать, и часть дружинников бросилась отвязывать ремни, посредством которых был привязан корабль; подняли парус, его тотчас же надуло ветром, и корабль двинулся; здоровые гребцы дружно заработали веслами.

Место отплывшего «Нагльфар» занял «Слейпнир», им командовал Торфинн Совершенный. Он ввел сперва молодую жену Гутриду на палубу, а потом взял с собою только женатых воинов и их жен.

Для этих прекрасных пассажирок было устроено помещение внизу, хотя в тот железный век воинам строго воспрещалось искать приют в каютах: но с женщинами обращались мягче и их помещения были устроены даже с некоторою роскошью.

Женщины не спустились в свои беседки, как тогда называли каюты, а остались на палубе посмотреть, кто из дружинников сопровождает их мужей в Гренландию и оттуда далее в новую землю.

Торфинн сам взялся за веревку, чтобы поднять парус и тут нельзя не упомянуть об одном северном обряде.

Пока Торфинн поднимал парус, Гутрида взялась за руль и, когда парус был готов, позвала к себе мужа:

— Торфинн Карлсефни, прими руль из моих рук. Когда ты с нами, ты наш вождь, ты наш рулевой, ты наш защитник и воин. Делай с нами, что хочешь!

Передав руль, она присоединилась к прочим женщинам, затянувшим торжественную песнь, а народ на берегу кричал, кивал и кто мог ударяли мечами о щиты, что увеличивало шум и гвалт,

«Рольф Краке» отплыл последним. На нем происходили те же церемонии, что и на предыдущих и, когда он поднял парус, готовясь догнать «Нагльфар», шум и крики на берегу удвоились, а с трех двинувшихся кораблей раздалась дружная, гордая песнь; плеск волн и свист ветра составляли аккомпанемент для прекрасной песни, и она красиво звучала, постепенно замирая вдали.

Наши молодые друзья, все трое находились на корабле Лейфа. Озрик, как старший, был назначен гребцом, а Эдрика и маленького Нильса разместили на носу и на корме следить за горизонтом. Нептун тоже участвовал в экспедиции и неистово бегал по палубе, приходя в восторг, когда волна обливала его лапы, а моряки, в первый раз видевшие ньюфаундлендского водолаза, покатывались со смеху при его скачках и прыжках. Смех и песни раздавались с палубы, но моряки гребли дружно, сильно и шли почти на одной линии с другими кораблями. По приказанию предводителя Нильс перешел на сторону Эдрика и оба весело болтали.

— Это не то, что наше первое путешествие, Нильс!

— Ах, Эдрик, это потому, что с нами едет Эйрик! Он счастливый!

— Что за пустяки!

— Нет, правда же! Мне говорил старый Бьёрнстьёрн.

— Ведь он же не христианин!

— Все равно! А счастье ему везет. Бьярни же, как черный ворон, сам накликает беду!

— Посмотри-ка пристально туда, Нильс! Что это виднеется в стороне под ветром?

— Не могу разобрать! Я побегу, позову Лейфа!

Лейф пришел и увидел огромную серо-белую массу, несущуюся прямо на них.

— Да это ледяная гора, Эдрик, неужели ты забыл про ледяные горы?

— Не забыл, но эта масса необыкновенная! Я не думал, что бывают такие огромные ледяные горы!

— Посмотри-ка, Эдрик, вон туда, — воскликнул Нильс, указывая на противоположную сторону, откуда еще ближе к ним неслась вторая ледяная масса навстречу первой.

Лейф немедленно распорядился грести изо всех сил, и им удалось миновать опасность и значительно опередить «Слейпнир» и «Нагльфар».

— Что это! — воскликнул Лейф. — Они как будто не замечают угрожающей опасности! Что нам делать?

— Мы ничего не можем сделать, — воскликнул старый норвежец, знавший море вдоль и поперек. — Нам остается продолжать наш путь, и авось они догадаются следовать за нами. Вернуться — опасно, невозможно!

— Что! Невозможно! Разве моя жизнь дороже жизни отца! Я должен ему помочь или сам погибнуть! Гребцы! Поворачивай назад!

Он ухватил руль и направил свое судно на «Нагльфар». В это время вторая ледяная гора значительно приблизилась и по закону притяжения привлекала к себе корабли. «Нагльфар», отставший более всех, притягивался сильнее всего, а на «Слейпнире», заметив опасность, гребцы боролись из всех сил, стараясь отплыть от угрожавшей массы. Но Лейф, наоборот, торопил своих гребцов подъехать к Эйрику, который, казалось, не замечал ужасной опасности, хотя Лейф подавал сигналы, неистово трубя в рог. Эйрик и весь экипаж его оставались глухи к предостережениям. Наконец, опасность была замечена и отважные викинги старались, что было мочи. Но даже усиленные движения весел не могли противостоять гибельному притяжению ледяной горы, и матросы увидели, что они приближаются к горе, а не удаляются.

В это время подоспел «Рольф Краке», и Лейф крикнул:

— Спасайся, отец! Бросайся в воду и плыви к нам! Идите все сюда! Места будет для всех! Спасайтесь скорей!

Тогда Эйрик, видя, как близко одна ледяная масса и как другая быстро неслась на нее, грозя раздавить судно, бросился в воду, а за ним вся дружина и поплыли к «Рольфу Краке». С борта им выкинули несколько веревок между щитов, и скоро ослабевшие пловцы благополучно взошли на палубу, все, кроме предводителя. Эйрик сильно устал, не поспел схватить веревку и упал обратно в море.

Казалось, он настолько ослабел, что едва держался на воде и не мог уцепиться за брошенный канат. Лейф всячески ободрял его.

— Удержись отец, хоть секунду! Лови веревку, лови! Постой, я вытащу тебя!

Он стал поспешно скидывать тяжелую одежду, как вдруг послышался плеск и падение тела. Это Нептун, сильно возмужавший в течение года, бросился на помощь погибавшему старцу, схватил его зубами за тунику и держал над водой, а лапами старался отбиться от притягивания льда.

Неожиданная помощь ободрила Эйрика; на этот раз он поймал брошенный канат, но не мог обернуть его вокруг себя, хотя Нептун не выпускал его из пасти.

Тогда с быстротою молнии зацепили Эдрика веревкой и спустили его на помощь погибающему. Он обернул крепко веревку кругом Эйрика, и его подняли на борт. Нептун в это время спокойно плавал, ожидая своей очереди; Эдрик, укрепив себя плотнее, схватил Нептуна и подал сигнал, чтобы его тащили.

Когда все были на палубе, матросы с удвоенной силой схватились за весла, по два на каждое, и поспешили отъехать от «Нагльфара».

— Гребите, матросы, гребите! — кричал Лейф. — Трудно, но спасение возможно!

И они гребли, старались, надрывались! Вот уже подходит ледяная глыба и они почти около нее! Матросы еще более спешат, толкают и затрагивают конец двигающейся горы, с треском и шумом налетевший на встречную ледяную массу. Грохот и треск невообразимый. «Нагльфар» разлетелся в щепы, у «Рольфа Краке» сильно пострадала корма, но они выбились из опасного столкновения и спаслись, едва протеснившись сквозь обломки льда, полетевшие от сотрясения гор.

— Вот так щенок! — воскликнул Эйрик. Еще нет и двух лет, и он уже спас мне жизнь! Хоть оно и не важно, но я благодарен Нептуну!

Все подивились, что Эйрик, обыкновенно равнодушный к жизни или смерти, так близко к сердцу принял свое спасение. Собаку ласкали, и она спокойно стояла, точно понимала, что заслуживала награды.

Глава 9. Колония Лейфа

Глава IX. Колония Лейфа

На другой день после столкновения ледяных гор «Рольф Краке» нагнал «Слейпнира» и оба направились к Гренландскому берегу, уже усмотренному мореплавателями. В тот же день вечером они стали на якорь в заливе Эйрика и отправились в его хоромы, где немедленно были накрыты большие столы. Жены воинов были особенно довольны, что благополучно достигли Гренландского берега, но больше всех радовался Нептун, он скакал и прыгал как сумасшедший.

Несколько дней прошли в пиршествах. Много подарков было прислано исландцами для поселян Эйрика и доставили им большое удовольствие, но лучшие вещи погибли во время крушения «Нагльфара».

По прошествии нескольких дней, в колонии подняли вопрос о том, кому ехать для исследования новой страны и кому остаться в Гренландии? Эйрик Рыжий созвал на совет воинов в свои помещения, и здесь было решено, что Эйрик и его дружина поедут на «Слейпнире» и будут предводительствовать экспедицией. Через три дня после совещания назначен был отъезд и так как исландцы были очень набожны, то на другой же день была торжественная служба в христианской церкви и в языческом храме. Христиане и язычники просили благословения Божия для своего далекого путешествия.

В назначенный для отъезда день, из дома Эйрика двинулась длинная процессия на конях. Впереди ехал Эйрик на своем любимом коне, за ним следовал Лейф, потом тридцать великолепно вооруженных дружинников; за ними на красивой, гнедой лошади ехал Торфинн Карлсефни, а рядом с ним на белоснежном коне красавица Гутрида, за ними опять тридцать отборных воинов и длинная вереница женщин в белых платьях.

Когда процессия подъехала к берегу, спокойная лошадь Эйрика вдруг зафыркала, встала на дыбы и опрокинула седока. Лейф бросился на помощь отцу, лежавшему без чувств. Первое время он думал, что старик умер, но Эйрик очнулся и, гордо выпрямившись (он был только ошеломлен падением), обратился к сыну:

— Вижу, Лейф, что небо посылает мне предостережение! Не гожусь я более для плавания и для битвы! Не хочу гневить богов! Поезжай один, мой сын, и оставь меня здесь. Возьми с собой моих лучших слуг, Торхалля — прекрасного охотника и Таркера — немецкого управителя. Знания обоих тебе пригодятся в далекой земле. Ты, Торфинн, возьми обратно твой корабль и выбери желающих дружинников из моей свиты. Боги да хранят вас, дети мои, поручаю вас силе Всевышнего!

Обе партии сошли с коней и окружили Эйрика.

Все с сочувствием расспрашивали о его падении и одобрили намерение остаться в Гренландии. Многие уверяли даже, что это было предостережение для всех и решили отказаться от плавания; Лейф и его отец разрешили им остаться, а остальные отправились на корабли, в том числе Торхалль и Таркер. Корабли вышли в море в чудное воскресное утро. Эйрик долго следил за их парусами, пока они совсем не скрылись из виду. Три маленьких товарища опять были вместе, не хватало только четвертого — Нептуна, его оставили увеселять Эйрика.

— Что, Нильс, чья правда? Счастлив или несчастлив Эйрик? — спросил Эдрик.

— Я все-таки думаю, что счастлив, — отвечал маленький философ. — Если он потерял корабль, то зато спасся сам и вся дружина! А теперь, если бы все люди получали такие предостережения, то не было бы несчастий!

— Да, если бы люди верили в предостережения, как Эйрик! Христиане не нуждаются в предостережениях, они должны знать, что Бог всегда с ними и хранит их везде!

На той же неделе, в пятницу, с корабля «Рольф Краке» увидели берег, открытый Бьярни. Корабль подошел к нему, и моряки высадились, но очень неприглядным оказался этот новый берег. Сплошная, голая равнина, покрытая большими, плоскими камнями, составлявшими как бы продолжение льдов и снежных вершин, тянувшихся у берега, нигде ни малейших следов зелени. Мореплавателям не понравился этот берег, и они вернулись на корабли, а Лейф дал ему название «Hellu-land» или «Страна камней».

Лавируя вдоль берегов, они через день попали на более низменный берег, среди которого виднелись белые песчаные холмы, покрытые густыми лесами. Здесь они опять высадились на берег и назвали его «Mörkland» или «Лесной берег». (Теперь он зовется «Новая Шотландия»).

Проплавав еще два дня, по северо-восточному ветру, они попали на остров и въехали в пролив, отделявший его от северного пункта материка. Придерживаясь западной стороны, они поплыли вдоль материка и отыскали большое пространство земли, совершенно сухое после морского отлива.

Здесь они вышли и открыли реку, вытекающую из озера и впадающую в море. Местность показалась очень привлекательной нашим морякам, и они решили попробовать подняться вверх по реке, это оказалось возможным и, воспользовавшись морским приливом, они поехали по реке, попали в озеро, где причалили корабли и вышли на сушу.

Восхищенный озером, берегами, лесом, полями, словом, всем, Лейф решил расположиться здесь на зиму. Тогда началась суматоха, и закипела работа, достойная старых викингов. Рубили деревья с необыкновенной быстротой и строили хижины для дружинников. Река оказалась богата семгою; земля вокруг была очень плодородна; леса изобиловали птицами, дичью и небольшими оленями, так пленившими Эйрика.

Хижины или шалаши были воздвигнуты на скорую руку, и маленькая колония расположилась на зимовку. Матросы, лавируя вдоль берегов, наловили и убили так много тюленей, что шкуры их пошли на внутреннее убранство хижин и защищали обитателей от ветра, покрыв все щели.

Постройка хижин началась в конце июня и поспела к концу августа, деревушка была названа именем Лейфа.

Мальчики принимали деятельное участие в общих работах и были в восхищении от нового поселения.

Однажды Лейф послал германца Таркера и мальчиков исследовать подальше местность.

— Ура! Озрик, мы откроем новую землю! Собирайся в путь, дружище! Мы назовем ее страною Озрика, Нильса или Эдрика, смотря потому, кто первый отыщет! Что вы скажете?

— А, страною Таркера вы не назовете, хотя бы я первый увидел ее! Да ведь вы ярлы, а я только слуга!

— Не говори глупости, Таркер! Ты знаешь ведь, что в Исландии все люди равны!

— Ну, да, так только говорят, а на деле я уверен, что не получу ни своей части, ни права назвать своим именем новые страны!

— Вы, немцы, вечно ворчите, говорят, англичане тоже из ворчунов! Желал бы я знать, кого они больше напоминают, скандинавов или германцев?

— Англичане ничтожный народ! Я был в Англии и нахожу, что это глупая страна и глупые люди!

— Неужели, Таркер! А я думал, что они очень умны, — воскликнул Эдрик.

— Ах, что! — сказал немец. — Они только и мечтают, что о золоте, ищут золота; за золото готовы на все; золото их бог.

— Так они еще не так глупы, если признают могущество золота, — заметил Озрик. — С золотом мы могли бы сделать многое. Вот что они почитают его так сильно — это нехорошо, потому что они христиане!

— Они верят в золото больше, чем в сталь, юноша, и так будет из поколения в поколение!

— Датчане напали на них с огнем и мечем, а англичане встретили их золотом. Ха, ха, ха! Датчанам-то оно на руку!

Разговаривая таким образом о вопросах дня, экспедиторы шли на юго-запад и приглядывались к окружающей местности, делая заметки, чтобы легче найти обратный путь в селение Лейфа.

На четвертый день их странствования, скудный запас пищи уже почти истощился, а они не нашли ничего нового, но после полудня Эдрик воскликнул:

— О, Таркер! Посмотри, какие там странные кусты!

Таркер ничего не отвечал, но пристально уставился на кусты. Вдруг он побежал как рехнувшийся. Мальчики за ним, но не могли обогнать его! Он бросился к кустам, нарвал кисти соблазнительных ягод и стал уплетать их. Эти цепкие, сплетавшиеся кусты были покрыты великолепными гроздями ягод.

— Ах! Я жил на Рейне и хорошо знаю виноградники!

И он продолжал есть сочные ягоды, они ему напомнили родной край, счастливое детство, и Таркер вдруг забылся и заболтал по-немецки, называя ягоды: die schönsten Trauben von der Welt.

— Что с ним? — спросил Нильс.

— Рехнулся, — отвечал Эдрик.

— Опьянел, — сказал Озрик. — Ты знаешь, сок винограда крепче пива!

— Глупые мальчики, — воскликнул старик, корча такие смешные рожи от удовольствия, что мальчики не могли удержаться от смеха. Разве вы не знаете, что сок винограда безвреден? Ешьте его сколько хотите, вы не опьянеете. Вот когда сок начнет бродить, тогда из него делают тот чудный напиток, что язычники употребляют раз в год в память Одина, а в моей благословенной стране пьют ежедневно за нашего Бога.

Мальчики удивлялись словоохотливости немца, обыкновенно, он был из молчаливых. Наконец они решили отведать чудных ягод — и пришли в восторг. Сочные, холодные ягоды утолили их жажду и голод. Они уселись все в кружок и наслаждались своей находкой.

— Это ты их нашел, Таркер, — заметил Эдрик. — Тебе принадлежит право дать имя здешнему краю! Назовешь ты его Таркерланд или иначе?

— Нет, я не ярл и не хочу называть своим именем! Мне все равно, назовите хоть Wineland — виноградный край, только нам надо сделать запас для нашей колонии, а то нам не поверят!

Он нарезал ножиком большие грозди винограда и повесил их на длинные шесты. Таким образом двое могли нести на плечах шесты и не портить кисти, висящие на них.

Озрик и Таркер подходили друг к другу по росту и взяли один шест, а Эдрик и Нильс другой и двинулись в обратный путь.

На второй день, по пути домой, они встретили несколько человек исландцев с Торфинном во главе. Обеспокоенный долгим отсутствием юношей, Торфинн отправился их разыскивать и очень удивился, найдя Таркера в таком возбужденном состоянии. Домой они вернулись с триумфом, неся свои трофеи — виноград, пленивший всех без исключения.

Лейф был в восторге от сочных ягод и закидал Таркера вопросами. Услышав о названии, данном этой богатой виноградниками местности, он изъявил свое согласие, и место назвали Wineland.

Решено было разделить дружинников на две партии и одну отправить за виноградом, а другую оставить для охраны женщин и жилища. Осматривая местность и обрывая виноград для зимних запасов, дружинники заметили новый сорт дикой ржи, зреющей на солнце, они нарезали ее и захватили на пробу домой. Женщины нашли, что зерна новой ржи были грубы, но безвредны. Попробовали смолоть зерна между большими плоскими камнями и получили отличную муку, так что исландцы решили сделать большой запас нового зерна и винограда. Таркер научил их, как лучше сохранять виноград, и работа кипела в маленьком селении: они спешили, чтобы зима не застала их врасплох.

Но вот наступила зима, и исландцы были поражены — какая она теплая. Снег выпал, но в незначительном количестве, деревья и растения остались зелеными, река не замерзла. Не было и помину о суровой, северной зиме, исландцы свободно расхаживали в легких одеждах, не кутаясь в теплые медвежьи или тюленьи шкуры, как дома.

— Если здесь земной рай, — сказал однажды Лейф своей жене, — то мы счастливо попали сюда, но среди нашего счастья нам не следует забывать Бога; я устрою правильные собрания для молитвы и мы вознесем благодарность Богу за наше благосостояние!

Он исполнил свое желание и устроил небольшую, временную церковь. Так незаметно прошла зима в работе и молитве; больше всего они занимались охотой и наловили, и убили массу различных птиц и животных, которых хотели свезти на родину. Весною переселенцы готовились к отъезду и с наступлением лета подняли паруса и отправились обратно в Гренландию. Во все время пребывания их на чужбине, они не лишились ни одного человека, напротив, их число увеличилось с рождением сына у Торфинна. Маленький Снорри был первый европеец, родившийся в Америке, и один из предков знаменитого скульптора Торвальдсона и не менее знаменитого филолога Финна Магнуссона.

Рождение Снорри было общей радостью в маленькой колонии, ни одного маленького скандинава не приветствовали так, как его.

Вскоре после того исландцы собрались в обратный путь, и началась усиленная нагрузка кораблей. Мальчики, женщины и мужчины все помогали нагружать и носили виноград и новый сорт ржи, взятый для образца на родину.

Выехали они при легком юго-западном ветре и рассчитывали быстро попасть в Гренландию, но ветер изменился и гнал их то к югу, то к востоку; они сбились с пути и с трудом держались одного направления, руководствуясь некоторыми звездами и не удаляясь друг от друга.

Вследствие неожиданного промедления, у них истощился съестной запас и они находились в плачевном состоянии. Юноши зорко следили, не покажется ли на горизонте берег и все неудачно. Главным образом этот надзор принадлежал Эдрику, и он чаще других сидел на вышке «в вороньем гнезде». В одно прекрасное утро раздался его призыв с вышки:

— На палубу!

— Что там?

— Земля!

— Слезай вниз, я посмотрю сам.

Лейф заменил Эдрика и убедился, что виднелся сероватый берег, точно в тумане. К вечеру они подъехали настолько близко, что узнали берег Гренландии, но северо-западную часть его, им малоизвестную, вблизи же берега увидели разбитый корабль.

Немедленно спустили лодку и снаряжены были гребцы освидетельствовать корабль и берег. Эдрик, Озрик и Нильс тоже получили разрешение ехать с матросами и удовлетворить свое любопытство.

Подъезжая к берегу, они разглядели, что там стоят люди и потому, подъехав на расстояние голоса, крикнули по-исландски: «Откуда друзья?»

— Из Рейкьявика, — был ответ.

Гребцы подъехали, и Эдрик очень обрадовался, увидев на берегу своего приятеля Торварда и его жену, с ними было 15 человек матросов и они счастливо спаслись во время крушения корабля.

Эдрика послали обратно на корабль доложить о встрече Лейфу, по дороге он встретил лодку Торфинна и передал ему неожиданную новость,

— Чем они питаются, — спросил Торфинн, — и что нам делать, мы сами с трудом перебиваемся, а тут еще лишних семнадцать человек!

Эдрик отвечал: «Бог нас не оставит, и все увидят, что христианская вера лучше прежней веры! Ну, а теперь мне надо спешить к Лейфу, а то он будет беспокоиться».

Но грести было нелегко; крупная зыбь поднялась у берега и сильно мешала гребле, так что при всем старании они приехали на корабль, когда уже совсем стемнело, и Лейф отложил свою поездку на берег до утра.

На другой день он отправился на берег, захватив с собою Таркера и Торхалля, с надеждою, что последний подстрелит каких-нибудь птиц.

Фрейдис рассказала Лейфу, как она, услыхав, что есть новая богатая страна, уговорила мужа снарядить корабль и попробовать счастья, но, проплутав три недели в море, они попали на неведомый берег и притом на берег пустынный, непривлекательный.

— Это берег Гренландии, но зимою здесь точно все вымирает, и природа, и люди. Ваше счастье, что я попал сюда неожиданно, — сказал Лейф.

— Вот, — воскликнул Эдрик, — Эйрику не посчастливилось, Торварду не посчастливилось, а Лейфу посчастливилось! Лейф счастливый!

С этого дня, говорится в саге, Лейфа прозвали Счастливым.

Этот раз главная работа мореплавателей была раздобыть пищи, но двухдневные поиски их оказались напрасными, они даже не видели ни одной птицы и ни одной рыбы. Все принимали живое участие в розысках, не исключая и Эдрика, но вместо птицы он увидел на одном утесе сидящего Торхалля и певшего гимны. Эдрик так был поражен видом Торхалля, что невольно остановился, а тот, заметив его, смолк и, подойдя к нему, сказал:

— Пойдем, теперь у нас будет добыча.

Они вернулись к прочим, и каково было удивление Эдрика, когда он увидел, что гребцы поймали огромное животное, похожее на рыбу, и Лейф и Таркер разрезали его на части. Это был кит из породы, еще незнакомой исландцам, но они были так голодны, что не стали разбирать его качеств и, разрезав и изжарив по кускам, принялись за еду.

Во время еды Торхалль со смехом заявил:

— Рыжебородый Тор оказался милостивее христианского Бога, он послал нам кита, внимая моим мольбам. Уж я знаю к кому обратиться в нужде!

Слова Торхалля отняли аппетит у христиан и многие отказались от еды. Но в саге говорится, что с этого дня погода изменилась, стала мягче, теплее и больше недостатка в пище не было. На поверхности моря показывались рыбы, а на берегу попадались яйца, так что мореходы, воспользовавшись тем и другим, да еще собранным зерном, прокормились легко до колонии Эйрика.

Трудно описать восторг нашего героя Эдрика и Нептуна, когда они встретились. Нептун прыгал и скакал от радости, а Эдрик чуть не плакал. Старик Эйрик тоже очень обрадовался возвращению любимого сына и остальных мореплавателей, в особенности, маленького американца. Рассказам и показам не было конца, Торфинн подарил Эйрику строевой лес, вывезенный им из Новой страны, виноград, зерно и другие местные продукты и даже небольших оленей. Восхищенный старик не знал, как отблагодарить за дорогие подарки, и предложил всем провести у него святки. Мореходы согласились и сага говорит: «Это были самые веселые святки в Гренландии».

Глава 10. Жертвоприношение

Глава X. Жертвоприношение

Торвард, неудачно начавший свое путешествие с целью открыть «Новую землю», с удовольствием проводил время в гостях у Эйрика, охотясь за волками и медведями. Он вообще был более склонен к тихой семейной жизни и охоту предпочитал плаванию по неведомым морям. Он не был честолюбив, но зато Фрейдис, жена его, не давала ему покоя! Услышав, что Бьярни открыл «Новую страну», и зная, как все его за это почитали, она решила добиться тех же почестей для мужа и подстрекнула его к плаванию, окончившемуся позорной неудачей. С наступлением весны Торвард предложил жене вернуться в Рейкьявик и заняться сельским хозяйством. Фрейдис пришлось согласиться, и они отправились в Исландию; с ними вернулся Лейф с тремя мальчиками и новою дружиною, в том числе были Торхалль и немец Таркер.

В Рейкьявике мореплаватели узнали печальное известие о смерти Сигвальда, отца Эдрика. Он охотился в отдаленных частях острова, был сброшен с лошади и убит наповал. Торфрида и Магни, из числа великих вождей острова, назначили попечителями над Эдриком и охранителями наследства до его совершеннолетия. По желанию матери, Эдрик решил остаться на год дома, а друг его, Торвард, был призван ко двору в Норвегию, и хотя это приглашение было неприятно Фрейдис, но она, как умная женщина, должна была согласиться, и они уехали. Тогда Эдрика отдали под покровительство Жигура, христианского проповедника, и он наставлял его в новой вере, а старый воин, Торольд, обучал воинским упражнениям. Таким образом, ежедневно упражняясь в борьбе и изучая христианские догматы, Эдрик к концу года обогнал в знании своих товарищей и так возмужал физически, что даже юноши старше его не могли с ним справиться.

Эдрика все очень любили за его прямой и открытый характер, но были лица, которые возненавидели его. Так Торхалль, искусный охотник, утверждавший, что боги, услышав его гимны, послали кита, когда путешественники голодали, застигнутые на бесплодном берегу Гренландии, этот самый Торхалль с этого дня возненавидел Эдрика за то, что тот возражал ему и отказался от еды; к тому же он не особенно был доволен свободой, полученной от Лейфа.

В отдаленной части острова, вблизи Гельгафеля, жил еще человек, невзлюбивший Эдрика. Это был младший сын Эйрика — Ульф, считавшийся в их семье неудачником; он ужасно любил общество колдунов и гадалок. Он был жрецом Тора, но не отличался храбростью, за что Эйрик, возмущенный однажды до глубины души его трусостью, изгнал его из дома и Ульф поселился среди колдунов, изобиловавших на острове. Из них мать Фрейдис особенно покровительствовала ему и, говорят, хотела выдать за него дочь; как бы то ни было, но Ульф бывал часто у Фрейдис и там слышал бесконечные похвалы Эдрику.

Однажды после одного из таких посещений Ульф возвращался взбешенный и, входя в храм, стал призывать имя Тора, прося его научить погубить Эдрика.

— Ха! ха! — раздался голос из лесу. — Дядя хочет погубить любимого внука своего отца! Поможет ли ему рыжебородый Тор!

— Это ты, Торхалль! Я рад, что тебя встретил. Как свободный ярл, я хотел бы посоветоваться с кем-нибудь, но как служитель Тора, по его воле, у меня мало друзей!

— Что ты хочешь сделать, чтобы излить твою злобу на Эдрика? По всему вижу, что ты зол на него!

— Я на все готов!

— Если ты обещаешь честно разделить со мной добычу, я научу тебя отомстить племяннику и сделаться богатым человеком, по крайней мере, не беднее Торварда!

— Он не богат!

— Однако, значительно богаче Ульфа Эйриксона!

— Говори твой план!

— Стой! Ты должен поклясться перед жрецом Тора, что не выдашь меня!

— Я сам жрец Тора!

— Пустое! Пойдем к Хельги Тостигсону; он беседует с волшебницей Гейридой!

— Разве и она нам поможет?

— Очень охотно! Она ненавидит христиан, которые учат не доверять ей и другим волшебницам, а поверять свои тайны Христу. Это подрывает ее ремесло, уж очень немного матросов покупают у нее мешки с ветрами.

Разговаривая, они незаметно дошли до жилища Гейриды, расположенного во дворе. Двери были открыты и они свободно вошли в дом. Гейрида сидела за прялкой, окруженная девушками, а в глубине комнаты на возвышении сидел за столом седой старец с большой бородой и пил мед. При входе посетителей старец встал и поднял руки как бы для благословения входивших. Гейрида же вскочила и обратилась к Ульфу:

— Взойди на возвышение, Ульф, и присядь за стол, а ты, Торхалль, сядь здесь! Аздиза, налей два кубка вина и подай один ярлу, другой охотнику! Ты же, Ульф, осуши сперва твой кубок, а потом скажи, зачем пожаловал?

Гости сели, где им было указано, и взялись за кубки. Отдохнув и освежившись питьем, Ульф начал свой рассказ с жалобами на Эдрика, попросту, завидуя племяннику, он оклеветал его, как только мог. Торхалль изредка вставлял слово, подтверждая клевету Ульфа. Когда они кончили, заговорил Хельги, языческий жрец.

— Твой дом, Ульф, вблизи храма, где мы оба служим Тору — богу грома и войны! Мы должны принести ему жертву и попросить Гейриду повлиять тем временем на Фрейдис и склонить ее на нашу сторону. Хоть она и христианка, но в ее жилах течет кровь колдуньи!

— Фрейдис всегда была замечательно справедливой, — заметила Гейрида. — Я постараюсь воспользоваться этим качеством и доказать ей, что этот христианский мальчишка заслуживает наказания. Тор поможет нам, а если не Тор, то Один.

— Хорошо, прекрасная волшебница, скажи — что ты задумала?

— Сперва принеси жертву Тору, и если она будет принята, я открою тебе свой план. Но для этого потребуется много труда и глубокого изучения старинных ученых и таинственных рун!

— Когда можно совершить жертвоприношение, Хельги Тостигсон?

— Как всегда, в день празднования Тора! Завтра день Одина, а после завтра день грома или бога Тора. Приходи, и мы встретимся под камнем приговора, и ты заколешь твою жертву, когда подымется луна!

— Да это слишком скоро, после завтра четверг и я не успею в два дня избрать себе человеческую жертву, лучше в четверг через неделю!

— Отлично, а пока колдунья наведет необходимые ей справки. А что ты думаешь о таком плане: поехать путешествовать с Эдриком в новооткрытую страну и покинуть его там!

— Я плохой мореплаватель и не гонюсь за славой, как другие викинги. Я предпочитаю свои поля и леса и недолюбливаю морские волны!

Жрец и колдунья, оба едва сдержали свой гнев, услышав эти речи, недостойные храброго исландца, но здесь было дело о наживе и они оба похвалили благоразумие Ульфа и продолжали угощать его и Торхалля вином, пивом и медом.

Эту ночь гости провели у колдуньи и утром отправились в дом Ульфа, находящийся в пяти милях от знаменитого храма, хотя в той же равнине Гельгафеля.

Храм состоял из ряда огромных камней, стоящих кольцом вокруг группы из трех большущих камней, расположенных в виде стола. На этом камне жрецы произносили приговоры и здесь, положив связанную жертву, закалывали ее.

Настал день Тора и Ульф шел по пути к ужасному храму. Он шел не один, его сопровождал охотник Торхалль, а между ними шел немец Таркер, благосклонно относившийся к Ульфу, как к сыну своего любимого господина Эйрика. За ними шло человек двенадцать неведомых бродяг или морских пиратов, пронюхавших о человеческом жертвоприношении.

Они спешили, чтобы поспеть вовремя, до солнечного восхода, — время, когда был назначен ужасный обряд. Прошел слух, что жертвой будет христианин, и язычники шли в большом волнении.

— Теперь еще совсем ночь, — сказал Таркер, — и четверг — день Тора — еще не настал! Надеюсь, мы поспеем в Гельгафель, на священную гору, до совершения ужасного обряда и спасем несчастную жертву!

— Мы не опоздаем, — возразил Ульф, — но спасем ли мы жертву — это вопрос и будет зависеть от того, кто сильнее и многочисленнее, христиане или язычники!

— Это такой ужасный обычай, — воскликнул Таркер, — что его следует прекратить, к тому же в Исландии так много христиан или просто добрых людей, как ты, например! Ты не христианин, но я убежден, что ты не прольешь попустому кровь и потому защитишь несчастную жертву!

— Ты забываешь, Таркер, что я сам служитель Тора, и потому не могу вполне согласиться с тобой! Конечно, для жертвы неприятен этот обряд, но для меня Тор — все, а смерть жертвы не позорнее смерти в бою. Правда, уж немного осталось последователей старой религии, христиане овладели почти всей Исландией, даже в Скандинавии, говорят, христианство не распространилось так быстро, как здесь. Датчане, например, не согласились принять новую веру!

— Молодой принц Кнут, говорят, христианин, но он очень жесток и меч его страшен для всех!

Болтая таким образом, они шли по бесплодной части острова, покрытой остывшей лавой. Только местами показывался клочок зелени и оживлял помертвелый край.

У храма они застали несколько человек язычников и жреца; место казалось оживленнее пройденного пути.

Главный жрец стоял с большим ножом в руках, а второй жрец, менее важный, держал огромный молоток, чтобы перебить сочленения жертвы. Под жертвенным столом или камнем вырыли большую яму, куда должна была стекать кровь, а потом туда клали жертвенный труп.

Завидев издали приближающуюся партию, язычники испустили крик радости и, отложив свои огромные молоты, вынули мечи и ударили ими по щитам, потом вложили, мечи в ножны и взяли молоты, любимое оружие Тора. Раздалась дикая, ужасная песнь. Они пели о борьбе Тора с великанами, о том, как Тор ударил своим страшным молотом и раздробил череп великанам, потекла черная кровь и полилась по земле.

— Может быть, они исполнят только часть обряда, — заметил Таркер, — и вместо товарища принесут в жертву козла или какое-нибудь другое животное! А песнь их величественна!

— Она тебе нравится? — спросил Ульф.

— Нравится, но, конечно, менее христианских гимнов.

В это время послышался крик петуха. Солнце послало его возвестить людям, что оно возвращается из мира теней. На горизонте показалась пурпуровая полоса, и золотые лучи осветили все вокруг. Воины дико вскрикнули. Такой крик трудно понять в наши дни!

— Зачем они так вскрикнули? — спросил Таркер.

— Шш... Молчи! Сейчас узнаешь!

— Скажи мне только, где жертва?

— Вот она! — воскликнул Ульф, неожиданно хватая пораженного немца и силясь повалить его на землю. Но Таркера не легко было одолеть. Он был гораздо опытнее и сильнее Ульфа. Несколько минут длилась борьба, за которой жадно следили окружавшие воины, наконец, старый воин повалил Ульфа на землю.

— Никогда не думал, — сказал он, — что мне придется так круто поступить с сыном моего господина, но ты сыграл надо мною такую ужасную шутку, что я подумал, что это правда!

Великий жрец Хельги подал знак Торхаллю, и тот бросился на германца. Силы их были равны, и если бы он один боролся, Таркер одолел бы его. Воины, окружавшие камень приговора, не смели вмешиваться в бой, только жрец мог распоряжаться жертвой и поручить ее одолеть своим служителям или назначить любого воина из языческого круга. Хельги, послав Торхалля, подал знак и одному из служителей. Оба они схватили Таркера, повалили его, с трудом дотащили до жертвенного камня, связали веревками и втащили наверх. Едва они успели уложить Таркера на ужасном камне, как раздался звук рога и топот коней. К храму неслась великолепно вооруженная дружина с Торвардом и Магни во главе. Магни, верховный вождь, был одет в кольчугу, в латы и с золотым шлемом на голове, то есть на нем был шлем с золотым кольцом. Он ехал на белой лошади и издали прокричал повелительным голосом:

— Остановитесь! Я уполномоченный собрания, состоявшегося вчера в Рейкьявике, самом большом квартале на острове, именем нового закона объявляю, что человеческие жертвоприношения отныне воспрещены! Кроме того, Таркер — друг Исландии. Он заслуживает наград и почестей, а не этого ужасного приговора. Развяжите его, жрецы, или именем Святого Павла клянусь вам, что поражу вас собственным мечом!

Язычники хотели сопротивляться и обнажили мечи, но христиане превосходили их численностью, да к тому же у большинства воинов земли находились в квартале Магни и они обязаны были подчиниться закону, провозглашенному вождями или управителями города, к которому они принадлежали. Дружина обступила жертвенные камни, освободила Таркера и, посадив его на лошадь, помчалась обратно, увозя с собою последнюю жертву скандинавских язычников.

Глава 11. Замысел Ульфа

Глава XI. Замысел Ульфа

Вернемся еще раз к волшебнице Гейриде. Она, по обыкновению, сидит за пряжей, окруженная девушками, и поет. Она поет языческую, заунывную песнь. Вдруг раздается конский топот и лай собак. Гейрида перестала петь и обратилась к ближайшей девушке:

— Пойди, Аздиза, открой калитку и успокой собак. Это едут Ульф и Торхалль! О, боги! Подумаешь, что у Эйрика такой сын! Трус, низкий и злой! Но впусти их, Аздиза, они мне доставят хороший заработок!

Спустя несколько минут Ульф уже сидел за столом на почетной площадке и наслаждался вареной свининой и пенящимся пивом. Когда гости закусили, девушки скрылись и в комнате остались только Гейрида и два посетителя.

— Пока мы одни, скажи мне, что ты думаешь о нашем неудавшемся жертвоприношении в прошлый четверг? — сказал Ульф, обращаясь к Гейриде.

— Признаюсь, не совсем хорошо, — сказала колдунья, — но не надо унывать. Тор не выказал неудовольствия, день простоял чудный, Тор был спокоен. Возможно тоже, что исполняется пророчество и старые боги бессильны перед нарождающейся верой.

— В таком случае надо повидать христианского священника и склонить его на мою сторону.

— Это бесполезно! Их Бог-Христос любит все, что чисто, ясно, не касается обмана, а мой план наверное не будет одобрен священником.

— Открой мне твой план и хотя бы все боги покинули меня, я обращусь к Локи, он не оставит меня!

— Хорошо, Ульф, действуй энергичнее! Слушай, что я тебе скажу!

— Постой! Точно кто двигается за коврами!

— Может быть, крыса! Они приходят сюда из Норвегии, но только не в эти часы. Посмотри сам! В доме никого нет, кроме девушек, слуги находятся в других флигелях.

Ульф встал и заглянул за богатые, тяжелые ковры, скрывавшие неотесанные стены, но там он ничего не нашел, кроме дверей, ведущих в покои женщин, куда никто не смел войти; он вернулся и сел на место.

— Есть закон, — сказала Гейрида, — закон старинный, норвежский, занесенный сюда с прочими законами, обычаями и сказаниями! Этот закон говорит, что если умирает старший брат в роде и у него есть младший — обездоленный, то все состояние умершего, земли, деньги и прочие богатства делятся на две равные части; одна часть идет детям, а другая — обездоленному брату!

— Клянусь рыжебородым Тором, ты меня удивляешь! Если это правда, то я вознагражу тебя, хотя, получив только половину богатств, я могу уделить лишь небольшую часть!

Радость и поспешность, с какою Ульф ухватился за данную мысль, были так достойны презрения, что Гейрида с содроганием отодвинулась от него.

— Помни, — сказала она, — что если ты выиграешь иск против племянника, то только благодаря мне. Без меня ты все проиграешь, и сам верховный судья отвернется от тебя! Ты будешь еще несчастней, чем теперь. Прежде чем я соглашусь помочь тебе, ты должен поклясться перед двенадцатью свидетелями из Рейкьявика, что отдашь мне половину полученных богатств!

— Так это мне останется только четверть из наследства брата?

— Все же лучше, чем настоящая твоя бедность! Обдумай хорошенько мое предложение и помни, что только на этих условиях я согласна помочь тебе. Поезжай домой и возвращайся через десять дней с ответом, но приготовься ехать в Рейкьявик. Если же ты кому-нибудь откроешь мой план, то с того момента — все пропало. Ступай и помни, что я сказала!

Ульф и Торхалль ушли, а Гейрида взяла горящую сосновую ветку и стала махать ею по комнате, как бы желая очистить ее от злых духов; потом она призвала Аздизу и спросила ее, не подслушивал ли кто-нибудь из девушек их разговора.

— Нет, никто, — отвечала Аздиза. — Почему ты думаешь, что подслушивают?

— Да потому, что эта собака — сын Эйрика — испугался! Испугался! Ему послышался шелест за коврами!

— Он ошибся! Я могу поклясться, что никто из девушек не вышел из комнаты, что же касается меня, то я...

— Довольно, дитя мое! Я знаю тебя, ты не способна на такую низость! Но что это! Ты как будто хочешь просить меня о чем-то?

— Пророчица читает все мои мысли, — с недоумением возразила девочка. — Да, я хотела попросить тебя отпустить меня к матери.

— Ведь ты недавно была у нее, кажется, всего дней 10 тому назад.

— Это правда! Но меня так тянет домой, что я просто не знаю, что со мной! Отпусти меня, пожалуйста!

— Ступай, пожалуй! Но смотри, не рассказывай никому про Ульфа и про его намерения, если ты их знаешь. Если дело Ульфа удастся, ты тоже получишь награду; помни, что я никогда не обещаю даром, и потому будь нема, как могила!

— Ты меня знаешь! Я всегда повиновалась тебе и теперь не стану...

Гейрида не дала ей договорить, а поспешно сказала:

— Ступай, дитя мое, проживи неделю дома и возвращайся ко мне.

Аздиза оседлала небольшую лошадку и отправилась к матери, жившей в 40 милях от Рейкьявика.

Альфрида, мать Аздизы, была христианка и очень огорчалась, что нужда заставила ее отдать дочь в дом богатой гадалки, где она могла научиться многому дурному, поэтому мать пользовалась всяким случаем, чтобы объяснить и укрепить дочь в христианской вере.

Аздиза была девочка хорошая, честная и полюбила учение Христа. Конечно, она употребила маленькую хитрость и скрывала свои качества от своей строгой госпожи, но сама всегда старалась воспользоваться разными намеками, чтобы спасти или предупредить об опасности своих братьев-христиан. О делах язычников она никогда не рассказывала матери, но когда касалось христиан, она считала своею святой обязанностью передать ей обо всем.

— Мне надо сказать тебе много нового, матушка!

— Только, пожалуйста, не открывай мне тайн твоей госпожи!

— Ах, матушка! Моя жизнь очень тяжела! Гейрида любит меня по-своему, но ненавидит твое учение. Мне стыдно обманывать мою госпожу, но как же я могу тогда следовать твоему христианскому учению! Ах, я не знаю, что мне делать! — сказала девочка и горько заплакала. — Только раз я передала тебе, матушка, тайну госпожи.

— И хорошо сделала, потому что спасла жизнь хорошему человеку! Об этом нечего жалеть. К счастью, в тот день здесь был маленький Нильс, он быстро добрался до Рейкьявика и предупредил ярла Магни об опасности, угрожавшей Таркеру. С тех пор человеческие жертвы запрещены богам! Не боги они, а злые духи! Нет, дитя, ты поступила хорошо; помни, что говорил Христос: «Во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними!» Поставь себя на место Таркера, вероятно, ты тоже пожелала бы, чтобы кто-нибудь спас тебя?

— Согласна, матушка! Но мне кажется, так низко — прятаться, чтобы подслушивать чужие тайны, а потом прибегать к разным уверткам, чтобы госпожа не догадалась, что это была я.

— Хорошо, моя девочка! Скоро подходит время, когда ты будешь свободна, и ты сможешь покинуть твою госпожу. Скажи, твоя настоящая тайна касается христиан или только тебя?

— Дело идет о хороших христианах, — сказала Аздиза и передала матери о законе, существующем о наследстве, переходящем к брату и только часть к сыну.

Мать взяла ее за руку и сказала:

— Сигвальд был прекрасный человек! Он был горяч, как отец его, которого, хоть он и язычник, все уважают поныне. Сигвальд же был христианин и поистине добрый человек. Я была рабой, а твой отец крепостным человеком, когда мы познакомились и полюбили друг друга. Сигвальд, узнав об этом, отпустил нас на волю, подарил нам клочок земли, и мы зажили своим хозяйством. Сперва все шло хорошо, мы прикупили земли, ярл Сигвальд подарил твоему отцу лодку, а потом корабль, и мы понемногу разбогатели. Но вот налетела разбойничья ватага, сожгла дом, угнала скот, убила отца твоего на пороге дома, захватила корабль и скрылась в неведомых морях. Я осталась несчастной вдовой, бездомной и нищей. Сигвальд построил мне вот этот домик, дал новый клочок земли и просил веровать и надеяться на Бога. Торфрида научила меня новой вере и просила и тебя воспитать христианкой. Я старалась сдержать свое обещание и если я отдала тебя к гадалке, то только затем, чтобы ты могла выучиться там разным рукодельям, ткать ковры и дорогие материи. Этот труд пригодится тебе для зарабатывания впоследствии, при самостоятельной жизни. Как видишь, Сигвальд был очень добр ко всей нашей семье, и наша прямая обязанность оказать услугу его сыну. Нильса нет здесь сегодня, и потому оседлай лошадь и поезжай в «Зеленую долину» к Торфриде, а оттуда в Рейкьявик к Магни и расскажи им, что затеял Ульф.

Отдохнув с дороги и освежившись, Аздиза простилась с матерью поехала в «Зеленую долину», где застала Торфриду одну, Эдрик накануне уехал в Норвегию представиться королю Олафу Трюггвасону. Торфрида с христианским смирением приняла известие девушки и сказала ей:

— Дорогая Аздиза! Ты добрая девушка, что так беспокоилась из-за нас! В наш век легко забываются благодеяния, но ты вспомнила добро, сделанное Сигвальдом тебе и твоим родным, благодарю тебя. Пусть будет Эдрик бедным, если то воля Божие! Бог не оставит его, а даст ему силу и крепость для борьбы с жизнью. Но желание Сигвальда было, чтобы сын его унаследовал эти прекрасные земли, это обширное помещение, его оружие, латы, щиты, шлемы, кроме того, запасы норвежских денег, датских колец и браслет и толстого синего сукна — поэтому поезжай сейчас к ярлу Магни. Вот тебе на память от меня золотой браслет, носи его, он сделан в Англии и прекрасной работы. Другие подарки ты получишь от ярла Магни, куда тебя доведет мой слуга.

Она дала Аздизе новые одежды, много подарков, кроме браслета, и уложила ее в собственной спальне рядом с собою.

На другой день Аздиза выехала как почетная гостья и скоро прибыла в дом Магни. Ярл принял ее ласково, поблагодарил за хлопоты и сказал, что такой закон был однажды перенесен в Исландию и потому действительно считается исландским законом.

— Боюсь, — сказал он, — что если Ульф Эйриксон подаст свою жалобу в Тинг (народное собрание) и докажет, что отец его обездолил, то все богатства Эдрика перейдут к нему, по крайней мере половина, что было бы очень жаль. Ульф такой низкий человек, что его богатство не принесет никому пользы; что же касается тебя, моя храбрая девочка, мне не хочется отпустить тебя обратно к язычникам! Я бездетен и под старость у меня нет опоры, я хочу усыновить тебя, как родную дочь! Постой, пойду посоветуюсь с женой!

Аздиза стояли в изумлении. Она упрекала себя, что обманывает свою госпожу, и вдруг за это дело ее хочет усыновить самый богатый и важный человек в Исландии!

Пока Магни совещается с женой Ингеборг о судьбе Аздизы, скажем вкратце, кто был ярл Магни. Он происходил из древнего норвежского рода. Его имя Магни значило всесильный; его отец и дед называли себя исландцами, хотя их предки были норвежцы.

Они были известны как могущественные люди на севере, оттого произошло и их имя. Магни Магнисон, о котором мы говорили, был так называемый «Loegsoegumadr» или «Верховный судья», который произносил последний приговор в деле.

Всесильный и ученый ярл вернулся в комнату с женой Ингеборг, женщиной уже не молодой, но очень красивой. Она взяла за руку Аздизу и ласково сказала ей:

— Мы возьмем тебя вместо родной дочери, твоя мать будет нашей сестрой! Пригласи ее в Рейкьявик, мы дадим ей дом и земли, но ты будешь жить у нас и посещать твою мать, когда вздумается!

Тогда ярл послал слугу созвать своих друзей на пир в следующий день. Друзья явились, и Магни в присутствии всех взял воды из чаши, по скандинавскому обычаю окропил ею голову Аздизы и объявил всем, что отныне она его дочь, но умолчал про намерение Ульфа.

На другой день Аздиза со свитой вооруженных дружинников отправилась к родной матери.

Альфрида сперва вспылила и не хотела признать обряда, совершенного без ее согласия, но, узнав все добрые намерения Магни, она дала свое согласие и решила поехать к ним вместе с дочерью.

К Гейриде отправили людей с известием, что верховный судья взял Аздизу вместо дочери. О, как она рассердилась! Она призывала Тора, Одина, Фрейю и Тира, Идуну, Фриггу, словом, всех богов и богинь, требуя от них мщения за эту низкую измену.

— Наши боги — боги войны, — кричала она в ярости. — Ступайте к вашему господину и скажите, что я отомщу ему! Я знаю овцу из его собственного стада, планы которого я разрушу. Скажите ему от меня, что Эдрик нищий, еще скажите, что не пройдет и трех месяцев, как великий город Рейкьявик погибнет от потоков лавы! Я взорву один из гейзеров, и огненные потоки побегут по всем направлениям и затопят город! Кто останется — погибнет! Ступайте, передайте ему мое поручение и добавьте, что Гейрида зла и призовет на голову Магни все беды и несчастия!

Посланные вернулись, смеясь над гневом гадалки, но некоторые были страшно испуганы ее угрозами, настолько еще сильны были языческие суеверия.

С этого дня Гейрида подняла всех на ноги, чтобы начать тяжбу с Эдриком. Она советовалась с учеными людьми Исландии, не пожалела денег и выписала лучших законоведов или адвокатов из Норвегии, подыскивала свидетелей, платила деньги на все стороны, словом, затевала огромное дело. Ульф с изумлением следил за ее действиями, удивляясь необыкновенной щедрости, наконец, он сказал Торхаллю:

— Знаешь, Торхалль, должно быть, в «Зеленой долине» много скрытых сокровищ, что гадалка так ретиво хлопочет! Она рассчитывает, что я с ней поделюсь! Но ошиблась, матушка! Когда дело дойдет до расчетов, я всему собранию объявлю, что обещал ей только одну четверть из видимого имущества, а про тайные не заикался. Да, наконец, дело не дойдет до расплаты! Она попадется за свое колдовство! Христиане не любят этого ремесла, а теперь и язычники преследуют его. Ловко я придумал!

Торхалль был мрачен. Ему надоела бездеятельная жизнь, и он жаждал новых путешествий и отважных подвигов; надоел ему и Ульф и он сквозь зубы прошептал: «Ловко, но подло», и снова впал в безмолвие.

Магни отправил послов привезти Эдрика из Норвегии для предстоящего процесса. Послан был за ним Озрик, который превратился в блестящего молодого человека, поражавшего простоватых исландцев роскошью своего костюма и свиты. Он выезжал, всегда окруженный блестящей свитой, и сам был весь в золоте. Меч у него был великолепный, ножны синие, с золотой сеткой с обеих сторон, щит синий, разукрашенный золотом и даже ручка копья была покрыта золотыми блестками. Эдрик, наоборот, был очень скромно одет в темно-коричневую тунику, без всяких украшений; даже на ногах он носил простые, кожаные желтые ремни; мантия же была синяя, но гладкая, без всякого борта, как у других.

Когда его спросили, отчего он так скромно и бедно одет, Эдрик отвечал: «Дядя хочет отнять у меня земли, принадлежащие отцу. Я не знаю, в чью пользу будет решение суда, и не хочу, чтобы потом люди жалели обо мне или смеялись и говорили: «Где же его блестящие одежды, где золотой шлем, где дорогой пояс, где роскошная мантия? Напрасно он так наряжался, а теперь у него нет ничего!»

Один Ульф обрадовался, увидев племянника так бедно одетым; он полагал, что Эдрик истратил все деньги, взятые им в Норвегию и теперь не в состоянии взять себе, как Ульф, блестящих защитников для предстоящей тяжбы.

Наконец, назначен был день для суда. Магни предстояло решить важное дело и вступить в прения с лучшими законоведами страны, стоявшими на стороне Ульфа. Собрание было назначено не в Рейкьявике, где было бы слишком мало места, а в обширной долине, вблизи соляного озера.

По обыкновению язычников, в долине устроили обширный круг, обсадив его кустами орешника, соединенными между собою длинными белыми веревками. Посреди круга, на камне, подобном тому, какой язычники употребляли для жертвоприношений, восседал главный судья, Магни; у ног его полукругом расставлены были сиденья для защитников; потом шли полукругом сиденья для 12 судей из каждой области острова, разделенного на четыре области, и потому на суде присутствовало 48 судей, но каждая область имела один голос. За ними сидели полукругом свидетели, готовые принести клятву и стать на ту или другую сторону тяжущихся, смотря по выгоде. За свидетелями кончался круг, и уже вне его стояла огромная толпа, словом, в Исландии еще не бывало такого обширного собрания.

С правой стороны Магни были устроены три сиденья: для Эдрика, Торфриды и Ингеборга, а по левую стояли две скамьи — для Ульфа и Торхалля.

Так как среди свидетелей были христиане и язычники, то тут же присутствовали христианские священники из Рейкьявика и Хельги Тостигсон, главный жрец из Гельгафелл. Священники держали крест в руках, а жрец — знаменитое серебряное кольцо, наводившее страх на язычников, ибо всякая ложная клятва вела немедленно к смерти свидетеля.

Прения шли долго. Говорили о неблагородном характере Ульфа и доказывали, что если его отверг такой человек как Эйрик Рыжий, то, следовательно, он недостоин наследства.

На это возражали, что закон не спрашивает о характере, а что Ульф действительно сын Эйрика, этого никто не отрицал, и что он не имел никакой собственности, это тоже все знали.

Защитники из Норвегии напирали на существующий закон и после пяти дней прений, Магни присудил отдать Ульфу половину земель, с тем, что в течение трех лет Эдрик будет иметь право выкупить их обратно.

— Что-то не похоже, чтобы он был в состоянии выкупить свои земли, — проворчал сквозь зубы Ульф.

— Что ты намерен делать, юноша? — спросил Магни Эдрика, по окончании суда.

— Я отправлюсь домой, чтобы собрать вещи моей матери! Ты должен позаботиться о ней, ярл Магни, потому что я уеду в Wineland с Торвардом и Фрейдис!

Глава 12. Страна чудес

Глава XII. Страна чудес

Торфинн Совершенный задумал сделать еще попытку создать поселение в Ньюфаундленде и стал готовиться к экспедиции. Торвард, по требованию Фрейдис, согласился примкнуть к мореплавателям.

Перед каждым путешествием исландцы, по обыкновению, устраивали общественные митинги, где обсуждали подробности экспедиции. На одном из таких митингов председательствовал Лейф, и Торвард обратился к нему с вопросом, не согласен ли он продать шалаши или хижины, выстроенные его людьми на берегу озера два года тому назад.

Лейф не согласился продать их, но предложил Торварду и его друзьям пользоваться хижинами, сколько им угодно, лишь с условием сделать необходимые поправки. Конечно, все с радостью согласились на это условие и предложили Лейфу быть вождем их экспедиции. Лейф отклонил от себя эту честь, так как не хотел ехать в далекое путешествие, считая свое присутствие более необходимым в Гренландии для распространения христианства. Отец его, Эйрик, заметно старел и по-прежнему отказывался принять христианство, но не препятствовал сыну распространять новое учение среди его поселян. Лейф пользовался разрешением отца и не терял надежды, что и отец его примкнет к числу последователей Христа, поэтому отказался от нового путешествия и предложил свой корабль в полное распоряжение новых мореплавателей.

Подарок его был принят с радостью. Торфинн, купивший «Слейпнира» пополам с богатым вождем, по имени Торольд Гамласон, теперь уступил этот корабль Торольду, а себе взял «Рольф Краке». Вместе с ним на корабле ехали Эдрик и Нильс (поклявшиеся друг другу в вечной дружбе), довольные, что им приходилось служить под начальством Торфинна. Торвард отправлялся в плавание на новом корабле «Гефионе», купленном им в Дании.

Таким образом, опять три корабля снаряжались в далекие страны, но этот раз в экспедиции участвовали не одни исландцы, а было много норвежцев, шведов и датчан. Среди первых особенно выделялись два брата. Хельги и Финнбоджи, как умные и исполнительные матросы. Было решено, что три команды пробудут в новых странах довольно долгое время и вывезут оттуда большое количество деревьев и виноградных кустов. В путешествие отправлялось 160 человек мужчин и женщин, и везли с собою много рогатого скота и всевозможных припасов.

В день отъезда в Рейкьявике было, по обыкновению, большое оживление. Первым снялся с якоря «Рольф Краке», на котором до Гренландии плыл Лейф.

В первый переход ничего особенного не произошло. На кораблях было так много женщин, что, благодаря их заботам, мореходы не чувствовали недостатка ни в чем. Им всегда вовремя подавали пиво, мед, вино, а обед готовился такой роскошный, как будто в богатом доме. Подавали копченую и соленую козлятину, оленину, свинину, медвежину, словом, любимые кушанья исландцев.

— Вот это отлично, — воскликнул маленький Нильс. — Моряки не чувствуют ни в чем недостатка, зато посмотри, как они веселы. Поют во все горло!

— Я люблю грести молча, — заметил Эдрик. — Пение, по-моему, отнимает часть силы и внимания. Гребя молча, я более сосредоточен в своем деле.

— Но оно не так приятно, юноша! — возразил здоровый гребец, сидевший позади Эдрика. — Песнь ободряет гребцов, а это много значит!

Тут Нильс спросил: «А отчего Озрик не поехал с нами?»

Тот же гребец отвечал ему со смехом: «Ха, ха, ха! Поедет он с нами! Он слишком важен и изнежен! Его нежная ручка не дотронется до этого грубого весла! Он любит все золото, блестящее или цветное! А мы что, корабль мы можем разукрасить, а весла незачем! Он же, пожалуй, потребует шелковый парус, вызолоченную мачту, разукрашенные весла! Нет, таким баловням лучше сидеть дома!

— Озрик совсем не такой баловень! Я видел его во время морских невзгод, столкновения с ледяными горами и Озрик держал себя храбро, как и другие гребцы. Что же касается его любви к блестящей одежде и к хорошему оружию, то ведь и ты сам любишь опрятно одеваться, да и кто из нас не любит дорогого, блестящего вооружения?

— Э, юноша, ты прав! Молодец, что заступаешься за отсутствующего товарища! Нынче дружба на редкость! Ну, вперед, братцы, гребите, гребите!

Этот раз не пришлось выпускать ворон, чтобы узнать расстояние до Гренландии. Торфинн Совершенный хорошо знал свой путь и менее чем через четыре дня они уже приближались к поселению Эйрика.

Старик Эйрик сам стоял на мысу и поджидал приближавшиеся корабли. Около него вертелся щенок Нептун. Он так вырос, что его уже нельзя было назвать щенком, только детско-веселое выражение его морды доказывало его молодость.

— Что, Нептун, что, молодчина! — говорил старик Эйрик, — твой молодой хозяин едет! Ты увидишь его, обрадуешься и покинешь старика!

Нептун взглянул на Эйрика, как будто хотел сказать: «ты знаешь, что это неправда!», встал на задние лапы, а передние положил на плечи старику. Эйрик рассмеялся: «Ты слишком умен для собаки! Иногда, я право думаю, что в тебе живет какой-то эльф! Не правда ли, Арвид Берзисон? Похож ли он на собаку?»

Дружинник, к которому обратился Эйрик, сказал:

— Не знаю, кто он такой, только если эльф принял на себя эту черную, кудрявую оболочку, то это добрый эльф! Он не только не кусает и не морит детей, но спасает их! Не далее как нынешней весной, он вытащил из воды десять человек детей. Собака ли Нептун или нет, одно знаю, что он счастливец!

— Одно меня удивляет, — отвечал Эйрик, — что бы я ни сказал, собака понимает меня! Вот, посмотри на нее!

Нептун пристально вглядывался в приближавшийся корабль. «Рольф Краке», подойдя довольно близко, уменьшил свой ход. Моряки по команде оставили весла и поставили их с громким треском на подставки. Нептун, не дожидаясь, чтобы корабль вполне подошел, бросился в воду и поплыл в ту сторону, где стоял Эдрик, как молодой воин, с копьем и дротиком в руках.

Торфинн наблюдал за Эдриком и видел происходившую в нем борьбу. Ему хотелось броситься навстречу товарищу игр, но он не смел нарушить военную дисциплину и стоял как вкопанный.

Торфинн, довольный Эдриком, сказал ему:

— Эдрик Сигвальдсон, брось веревку собаке! Привяжи к ней твое копье и брось! Посмотрим, удержится ли она на нем, пока мы ее втащим!

Эдрик исполнил приказание и Нептун, точно понял, положил обе лапы на копье, но не мог удержаться на нем. Когда его стали поднимать, он сорвался и упал обратно в воду. Эдрик, видя, что им не втащить Нептуна и вспомнив про акул, плавающих вдоль берегов, бросил изо всей силы копье на берег и попал им в ствол дерева.

— Нептун, апорт! — крикнул он собаке.

Нептун быстро поплыл к берегу, и в то же время вблизи корабля сверкнула темная спина акулы, но собака уже достигла берега и бежала к дереву; копье так глубоко вонзилось, что Нептун долго не мог его вырвать. Корабль подошел к плоту и дружина, выйдя на берег, выстроилась в ряды и направилась к дому Эйрика. Нептун бежал рядом, неся копье. Эйрик радостно приветствовал сына, внука, их друзей и воинов всех кораблей. Немедленно был устроен пир и в изобилии подано пиво и мед.

Исландцы передали Эйрику о притязаниях Ульфа и о решении суда. Эйрик в гневе воскликнул:

— Мне стыдно, что у меня такой сын! Ульф позорит мою семью! Десять лет тому назад я отказался от него за его низкую трусость, теперь вторично отказываюсь от него! Он мне не сын! Он негодный человек, пустой, фат, пьяница! Дружинники! Разделите мое горе! Мое сердце готово разорваться! Слушайте, что я вам скажу. Мой конец близок, и потому вот вам моя последняя воля. Берегите моего внука! Все земли в Гренландии я завещаю сыну — Лейфу, земли же в Исландии внуку — Эдрику. Пусть он владеет ими, как некогда я владел ими, а потом Сигвальд, отец его! Пусть он перехитрит Ульфа и постарается отнять у него свои владения! Ульфу же ничего не будет, он осрамил мою седую голову перед целым миром!

Ропот неудовольствия и угроз послышался, среди дружинников. Нептун тоже заворчал, что не предвещало ничего доброго Ульфу.

Мореплаватели провели всего день в Гренландии, на другой день они распростились с Эйриком и Лейфом и двинулись в путь. Обогнув Гренландию, они остановились на западном берегу, где Лейф спас Торварда и его жену; потом два дня плыли на юг и достигли «Каменного берега», где виднелись большие плоские камни в 25 футов ширины и поймали несколько лисиц; еще через два дня они достигли «Markland»’а (Лесной берег), вблизи которого на небольшом острове убили медведя, и потому остров был назван «Björno» (Медвежий остров), потом, еще несколько дней подвигаясь на юг, они увидели берег, покрытый мелким белым песком. Это песчаное пространство казалось бесконечным.

Торфинн, несмотря на однообразие и неприглядность песчаной равнины, решил выйти на берег и дать отдых матросам.

Утомленные гребцы и женщины охотно вышли на берег и всем обществом двинулись для исследования равнины. Они шли около часу, а перед ними по-прежнему расстилалась бесконечная песчаная равнина. Вдруг Эдрик увидел перед собою не равнину, а крутой подъем на такую же песчаную гору; удивленный, что он не заметил этого сперва, он обратился к одному дружиннику и передал ему свое замечание.

— Ты с ума сошел, друг Эдрик, я ничего не вижу, кроме равнины!

Эдрик тогда обратился к товарищу с левой стороны и спросил, видит ли он гору перед собой?

— Конечно, вижу, ведь не ослеп же я!

Торфинн, шедший впереди Эдрика, обернулся послушать их разговор и вдруг испуганно, удивленно крикнул: «Стой!»

Все остановились, невольно обернувшись посмотреть, что привлекло внимание вождя, и увидели чудо. Позади их равнина поднялась, точно высокая стена, стоящая поперек равнины, а наверху стены стояли корабли — вверх дном!

Пораженные удивлением, все безмолвно смотрели на корабли, поднявшиеся наверх и стоявшие вниз мачтами!

Первый заговорил Торхалль:

— Христиане, вы говорите, что на земле нет чудес, а что же это, как не чудо, устроенное христианским или языческим чародеем! Вот увидим, кто этот чародей!

Он взял свое копье, сделанное из священного дерева, разломал его, отточил две стрелы, обогнал мореходов и, скрестив стрелы, воткнул их в землю. Потом он просил Торфинна велеть всем пройти поодиночке через стрелы.

Чтобы успокоить Торхалля, Торфинн согласился и все прошли через стрелы, но они остались в том же положении, к великой досаде Торхалля. Если бы между ними оказался колдун или колдунья, стрелы должны бы были изменить положение и стать параллельно, но колдунов не было.

Общество молча подвигалось к морю, где стояли корабли, но тут Торхалль опять не вытерпел и воскликнул:

— Смотрите, корабли стоят спокойно на месте! Это кто-нибудь подшутил над нами! Но что это там? — указал он на воздушное пространство, поверх равнины.

Все глаза устремились в ту сторону и увидели ту же песчаную равнину, но в наклонном положении и на ней группу каких-то странных маленьких существ, стоящих вверх ногами!

— Скорей, все на палубу, — воскликнул Торфинн. — Это какие-то подозрительные чудеса. Я не понимаю, что это такое! Спешите на палубу![1]

Они поспешно отчалили от подозрительных берегов, назвав их «Furthu-Srandir» — чудные берега. Далее они поехали на юго-запад и скоро напали на более привлекательный, извилистый берег и въехали в один из заливчиков.

Торфинн хотел исследовать и этот берег, но решил не высаживаться всем кораблем, как в последний раз, а отправить двух-трех для осмотра местности. Многие дружинники вызывались отправиться на обзор страны, но Торфинн приказал Эдрику и Нильсу собраться в путь. Им дали провизии на три дня, положили все в мешки и повесили на шею каждому из них. Юноши гордились своим назначением, а Торфинн сказал им:

— Я выбрал вас для осмотра местности, потому что вы менее нужны на корабле и ваша потеря будет не так важна для нас, как потеря взрослого гребца!

— Если Эдрик погибнет, наш друг Ульф только порадуется, — воскликнул Нильс.

— Не называй его другом, — сказал Торфинн. — Ульф нам не друг, он низкий трус! Что же касается Эдрика, то я не подумал об этом, но если он хочет, то пусть останется.

— Я не говорил, что не пойду, — воскликнул Эдрик с таким возмущением, что все рассмеялись. — Я охотно пойду с братом Нильсом!

Они отправились на трехдневные поиски. К концу первого же дня Нильс обратил внимание на высокую траву, похожую на рожь.

— Да это дикая рожь, — воскликнул Эдрик. — Вот отлично-то! Но взгляни, что там за холм, покрытый кустами; сбегаем туда.

Они побежали и узнали виноградники, покрытые великолепными ягодами.

— Да это виноград, — воскликнул Эдрик, — и гораздо лучше того, что мы нашли с Лейфом, вероятно, это та же самая страна Wineland!

— Нет, та южнее, — заметил Нильс, — но, во всяком случае, обе страны близко друг от друга. Взгляни, ведь эта местность также богата виноградом и дикими хлебными растениями, как и та! Однако, Эдрик, я проголодался, не присесть ли нам, да покончить наши припасы, а завтра мы поедим винограду!

— Ну, нет, брат, лучше теперь поедим винограду, да наполним наши мешки виноградом и зерном, а припасы понесем в руках!

Они так и сделали. Закусив и наложив мешки, друзья направились к берегу, думая вернуться на корабли; но пошел сильный дождь, небо заволокло тучами, звезды скрылись и юноши сбились с пути, повернув не в ту сторону. На другое утро они уже совсем не знали, куда идти, и двигались все прямо. К вечеру им показалось, что они слышат прибой морских волн, они пошли по тому направлению и, пройдя почти всю ночь, к рассвету достигли моря, но, очевидно, попали не в тот залив, где стояли их корабли.

— Вот тебе раз! — воскликнул Нильс. — Что нам делать, Эдрик?

— Терпеливо ждать! Ура! Нильс! Смотри, что там за косой!

— Корабль! Скандинавский корабль! Ура!

— Но как нам попасть на него?

— Давай махать мешками! Они должны нас заметить!

[1]В описании Гичхоко-Массачусетских берегов говорится о миражах, виденных скандинавами.

Глава 13. Дикари

Глава XIII. Дикари

Отчаянные сигналы мальчиков были замечены, с корабля спустили лодку, три здоровых воина сели на весла и подъехали к берегу, где стояли Эдрик и Нильс.

— Вы кто такие, — спросил по-норвежски юношей один из гребцов, помогая им сесть в лодку.

— Мы из дружины Торфинна, путешествующего на «Рольфе Краке!»

— Это корабль Лейфа Эйриксона?

— Был, но теперь не его! Вы кто такие?

— Принадлежим к дружине вот того корабля. Наш вождь — ярл Тостиг, вот он стоит у кормы.

— Что же, вы хотите открыть новую страну?

— Спроси Тостига!

— Не возвращаетесь ли вы теперь в Исландию?

— Спроси Тостига!

— Давно вы в плавании?

— Спроси Тостига!

Видя, что они не добьются никакого толка от гребцов, юноши перестали расспрашивать и молча доехали до корабля, где они явились к вождю, Тостигу Арвидсону.

— Что это за корабль? — спросил Эдрик.

Тостиг очень удивился, что такой юноша осмеливается разговаривать с ним. Он привык, чтобы его дружинники молчали перед ним, и потому грубо ответил:

— Это «Волунд», а вы что за птицы?

Эдрик объяснил, кто они такие, откуда ехали и зачем, назвал своих вождей и корабли, участвовавшие в экспедиции.

— Так ты, значит, Эдрик, сын Сигвальдсона, у которого дядя Ульф отнимает наследство?

— Меня зовут Эдрик Сигвальдсон, и Ульф требует мое наследство, но он мне не дядя!

— Как не дядя! Он брат твоего отца!

— Эйрик Рыжий не признает его сыном, и потому он не брат моему отцу и мне — не дядя!

— Ага! Ты молодец! Ну, да все равно! Твой отец был моим другом и потому ты в безопасности на моем корабле. Но где же «Рольф Краке», «Слейпнир» и «Гефион»?

— Где-нибудь вблизи берегов, но где именно, я не могу тебе указать!

— Умеешь грести и управлять?

— Испытай меня!

— Голоден?

— Испытай меня!

— Ха! ха! ха! Принесите юношам мяса и меда и живей все на весла! Разыщем корабли и сдадим им юношей! Тащите все якорь! Живей! Живей!

Как только подняли якорь, гребцы хватились за весла и дружно, ровно загребли, торопясь выехать из небольшого залива в открытое море; обогнув мыс, они направили судно по правой стороне и скоро увидели такой же выдающийся острый мыс, а за ним крутой изгиб, где стояли на якоре три судна. Они легко узнали корабли Торфинна, но этот доблестный воин, не зная, друзья или недруги так быстро к ним приближались, выстроил свои дружины в воинственном порядке, готовых встретить гостей градом стрел.

— Ха! ха! ха! Какой храбрый воин, — смеялся Тостиг Арвидсон. — Жаль, что мы друзья, а не недруги. Придется убрать стрелы! Выкиньте, ребята, белые щиты! Покажите, что у нас мирные наклонности.

Через полчаса Тостиг и юноши были уже на палубе «Рольфа Краке» и с прочими вождями сидели за столом. Тостиг рассказал, как его корабль чуть не погиб, он наскочил на подводные рифы и сломал себе киль; они въехали в бухту, где занялись устройством нового киля и тут же нашли юношей; старый киль они бросили на берегу и потому назвали этот мыс Kjalarness-Keelness, то есть мыс Киль.

Выслушав повествование Тостига об его плавании, Торфинн расспросил его: не знает ли он, где лежит колония Лейфа или, вернее, где стоят шалаши, построенные Лейфом.

— Отлично знаю, — отвечал Тостиг, — они лежат несколько южнее и если ты согласен принять меня в твою экспедицию, то я проведу вас туда и даже укажу еще лучший край!

Торфинн охотно согласился принять Тостига, к тому же хорошего христианина, и уделить ему долю от найденных богатств. Они немедленно снялись с якоря и двинулись южнее. Через три дня они нашли реку и озеро, на берегу которого стояли нетронутые шалаши Лейфа. Здесь они решили провести зиму и пополнить свои припасы.

— Здесь хорошо, — сказал Тостиг, — но еще южнее край богаче, леса гуще, дичи больше, рыбы больше, винограду больше, хлебных растений больше, словом, все лучше, только... только...

— Что же только? Говори, друг, скорей! Ведь ты описываешь нам настоящий рай!

— Дикари!

— Что же, их много?

— Я думаю, что много! Но я видел нескольких и не посмел с ними разделаться, как в наших краях с эскимосами! Эти выглядят предателями, и очень воинственными!

После небольшого совещания главных вождей, решено было разделить мореплавателей на две партии и отправиться на исследования нового края. Решили, что Тостиг поедет на «Слейпнире», Торвард на своем «Гефионе», Торфинн на «Рольфе Краке», Торольда же Галласона оставляли с Торхаллем и двенадцатью воинами в колонии Лейфа; очевидно, дикари сюда не заходили, так как шалаши были в исправности и только пострадали от времени. Оставшиеся дружинники должны были их окончательно исправить и починить новый киль на корабле «Волунде», сделанный неопытными руками и потому плохо действовавший, среди же оставшихся нашлись хорошие плотники. Женщины все пожелали участвовать в новой экспедиции и разместились на кораблях.

Ветер был попутный, гребцы сильные и они в три дня достигли новых, прекрасных берегов, описанных Тостигом.

Зеленые поля, покрытые роскошной растительностью, группы дубов и пальм, приводили в восторг мореплавателей. На одном небольшом острове они увидели целые поляны, усеянные гагачьим пухом, а выйдя на берег, давили яйца ногами, — такая их оказалась масса. Проехав еще глубже на юг, они открыли еще более плодородную местность, богатую виноградниками, хлебными растениями, дичью. Здесь они пустили пастись привезенный ими скот и решили расположиться на зиму.

Они устроили крытые стойла для скота и хижины для себя, ожидая суровой, снежной зимы, но ничего подобного не было, скот мог оставаться все ночи на приволье.

Осматривая однажды местность, Тостиг указал Торфинну на берег одной бухты и сказал, что там-то и есть земной рай, где он готов жить и умереть.

— Ну, что же, мой друг, — сказал Торфинн, — ты участник нашего предприятия и имеешь свою долю, возьми себе эту землю и селись на ней!

— Не все от нас зависит, мой друг, — сказал Тостиг. — Если Богу угодно, я с радостью поселился бы среди этой чудной природы, но взгляни пристальнее туда, что ты видишь на берегу?

— Вижу трех тюленей, спящих на солнце.

— Это не тюлени, а лодки из тюленьей шкуры, под ними спрятаны скрелинги[1]! Они еще не знают о нашем поселении! Пойдем, накроем их, ни один человек не должен ускользнуть от нас!

Оба друга быстро снарядили небольшую дружину и подошли к опрокинутым ладьям, там действительно оказались скрелинги, началась отчаянная борьба и северяне одолели восьмерых, но девятый туземец исчез.

Борьба стоила больших усилий скандинавам и, по окончании ее, они, изнуренные, прилегли и заснули. Вдруг Тостиг проснулся первым и закричал:

— Я слышал во сне голос, говоривший мне: «Тостиг, Тостиг, если хочешь быть жив и спасти твоих друзей, — то вставай! Спеши на корабль! Отчаливай отсюда немедленно!»

Они вскочили и последовали за Тостигом. Едва успели они взойти на корабль, как показались дикари в многочисленных лодочках. Скандинавы поспешили уставить щиты по бортам корабля, чтобы защититься от неприятельских стрел, но они опоздали. С диким криком скрелинги метко пустили в них град стрел и скандинавы не успели опомниться, как за первым последовал еще ряд стрел и дикари поспешили исчезнуть. Среди скандинавов было несколько убитых, между прочим, смертельно ранен Тостиг.

Тостиг, сознавая свое положение, обратился к Торфинну и к своей дружине со словами:

— Друзья мои, уезжайте отсюда! Здесь слишком близко живут скрелинги, а если они опять явятся, вам не сдобровать. Меня вы похороните на моем любимом мысе, где я хотел жить и умереть, такова верно моя судьба. Над моей могилой поставьте два креста, один в ногах, другой в головах и пусть этот мыс зовется «Cross-cape» — «мыс Креста».

Друзья исполнили последнее желание Тостига и, похоронив его, двинулись обратно к тому месту, где оставили часть мореходов. Но, к своему крайнему удивлению, они не нашли никого в колонии Лейфа и оставленный корабль тоже исчез, так эта вся кампания пропала бесследно[2].

Торфинн опять разделил своих людей на две партии; одной поручил заняться охотой, заготовлением шкур и припасов на зиму; другою предводительствовал сам и устраивал крейсировки вдоль берегов.

Исландцы были в восторге от окружающей природы, в особенности на более южных берегах, но задумывались над столкновениями с туземцами, которые превосходили их численностью, и Торфинн опасался, что при частых стычках с дикарями он останется совсем без людей и потому решил начать с ними мирные переговоры.

Однажды, вернувшись из небольшой крейсировки, они увидели много челноков с туземцами, плывущих по реке, прямо к их селению. Торфинн решил выслать им навстречу Эдрика с белым щитом.

Эдрик остался очень доволен этим опасным поручением, он взял простой липовый щит, выкрашенный белой краской и, укрываясь им, пошел навстречу дикарям.

Дикари, должно быть, поняли мирные намерения Эдрика, потому что перестали воинственно размахивать длинными шестами и даже отбросили их, вышли из челноков и подошли к Эдрику, с любопытством оглядывая его. Тогда исландцы тоже подошли к ним и разглядывали со всех сторон. Скандинавы поражены были видом дикарей: желтолицых, с широкими скулами, большими глазами, необыкновенно смешными темными волосами и в общем очень смуглых.

Торфинн обратился к ним по-норвежски:

— Мы не желаем вам зла, а готовы уступить вам много полезных вещей и научить вас многому хорошему; нет ли среди вас человека, понимающего наш язык? Пусть он выступит вперед, и мы переговорим.

Но скрелинги ничего не поняли из слов Торфинна, они бессмысленно глядели друг на друга; вдруг все взвизгнули, дико крикнули, бросились к челнокам и быстро уплыли, направляясь сперва по реке, потом въехали в бухту и исчезли за мысом.

— Отлично, Эдрик! — воскликнул Нильс. — Лучше чем я ожидал! Но, что за язык, я, право, более испугался их говора, чем их самих!

— Странные лица, но они водятся везде, говорят, что на востоке, в Финляндии, они тоже встречаются и живут в снежных долинах! Интересно знать, похожи ли они на этих!

— Это, конечно, трудно узнать, а вот говорить, как они, нам надо выучиться!

— Кто же нас выучит?

— А вот как они опять явятся к нам, мы и возьмем несколько человек в плен и тогда выучимся с ними говорить!

Так юноши на том и порешили и стали поджидать появления дикарей, но на этот раз, они нескоро явились. Наступила зима, не такая суровая, как на севере, но и не такая мягкая, как на юге. Ночи стояли длинные, темные, холодные. Охота прекратилась. Привычные к физической работе люди скучали и слонялись из угла в угол. Пить они не могли здесь так, как дома, запасы пива и меда все вышли, а вино они не умели делать, без помощи Таркера оно выходило чересчур кислым.

Приходилось выдумать занятия для развлечения скучающих мореплавателей. Тут очень пригодились норвежцы, Хельги и Финнбоджи, они придумали разные состязания и борьбу на мечах. Любимым же занятием воинов было переодеть юношей в дикарей и заставлять их проделывать все движения и дикие крики туземцев.

Все остались очень довольны выдумками норвежцев, одна Фрейдис приходила в негодование. Она ненавидела норвежцев, но забывала, что ее муж был тоже норвежец, для нее он был исландский ярл! Сама же она, воспитанная под влиянием бабушки-колдуньи, не могла стряхнуть с себя следов этого воспитания, сердце ее часто жаждало мщения, крови и тряслось от зависти. Христианская религия не смирила ее, она только переняла внешние обряды христианства, не вникая в глубь его учения.

Вот почему, видя игры, затеянные норвежцами для увеселения дружин, Фрейдис приходила в негодование и говорила мужу:

— Норвежцы обезумели! Придумать такие дурацкие игры! Стыдно исландцам, они как дети обрадовались пустякам, а те смеются над ними! Говорю тебе, Торвард, эти норвежцы из рода Тасси, в родстве с теми негодяями, что убили мою бабушку. Ты обещал мне, что отомстишь! Я требую исполнения обещания, или ты обманщик!

— Но ведь не они же убили твою бабушку?

— Они одного племени с Тасси и я требую мщения.

— Опомнись, ведь ты христианка!

— Ба! А ты разве не воин? Когда твоя жена требует мщения, твой меч должен сверкать на солнце, пока не будет обагрен кровью! Так поступил бы северный воин!

— Увидим!

— Это не ответ! Я требую мщения!

— Я не желаю быть убийцей! Если будет повод к ссоре, тогда я согласен, а теперь, когда они занимают наших людей, они заслуживают лучшей награды. Без них Торфинн пропал бы, а с ним и я!

— Ты обещал, что отомстишь!

— Да, конечно, только я очень огорчен!

[1]Так обыкновенно называли эскимосов. Судя по описанию, эскимосов встречали на таких южных территориях, как Массачусетс; по всем вероятиям, краснокожие уничтожили их и вытеснили на север, как теперь сами исчезают под владычеством белых.

[2]Существует предание, что они были захвачены чужими кораблями и проданы в рабство в Ирландии.

Глава 14. Страшная правда

Глава XIV. Страшная правда

Настала чудная весна, вся природа оживилась, и скучавшие исландцы тоже встрепенулись. В один прекрасный день появились дикие; их челноки заполонили почти весь залив. Увидя нежданных гостей, да еще в таком множестве, Торфинн приказал всем выйти из хижин и двинуться навстречу скрелингам; впереди опять послали Эдрика с белым щитом.

Дикари поняли исландцев и вышли на берег без оружие; некоторые из них приблизились к исландцам и показали им принесенные шкурки белок и другие мягкие серые шкурки; кроме того, много различных продуктов, которые они предложили им в обмен на куски красного сукна и на горшки с овсяной кашей, приготовленной на молоке. Но больше всего им хотелось получить блестящие мечи и копья воинов, однако Торфинн не позволил продать им ни одной вещи из вооружения, понимая, какая могла возникнуть для них опасность, если их оружие очутится в руках дикарей. Красное сукно больше всего понравилось скрелингам, и они отдавали массу шкурок за кусок в шесть аршин; скоро запас сукна стал приходить к концу, и исландцы пустились на хитрость: они отрезали меньшие куски, а цену брали большую; и так 800 лет тому назад, на берегу реки, где теперь процветает целое государство, тогда была открыта первая торговля.

Но вот сукно все вышло у исландцев, а скрелинги требовали еще и еще. Торфинн задумался, не зная, как дать им отпор; вдруг послышался страшный рев и из-за деревьев, скрывавших шалаши исландцев, выбежал огромный бык, любимец Эдрика (исполнявшего роль пастуха в колонии), и бросился на дикарей, размахивающих красным сукном.

Трудно описать панику, произошедшую среди дикарей, никогда не видавших подобного зверя; очевидно, этой породы быков не было еще в то время в Америке. Разъяренный зверь мгновенно обратил в бегство скрелингов, к великому удовольствию исландцев, хохотавших до упаду.

— Не смейся так громко, Торвард, — сказала Фрейдис, — подожди еще, долго ли ты будешь смеяться, сегодня мы видели массу скрелингов, а вот ты увидишь, что не пройдет и месяца, как они вернутся в большем количестве!

— Ага! — сказал норвежец Хельги. — Фрейдис пророчествует! Я думал, что все колдуньи остались в Исландии! Что ты скажешь, Финбоджи?

— Я думаю, что чем меньше разговора об этом, тем лучше! Влияние колдунов не может быть хорошим, и потому я молчу!

— Слышишь, Торвард! Я оскорблена! Эти подлые норвежцы упрекают меня за мое рожденье! Я требую, чтобы ты отомстил им! Они должны умереть!

— Конечно, Фрейдис, мы все умрем, — сказал Торвард жене, а потом, обратившись к Финбоджи, сказал ему: — Держи язык за зубами и не делай никаких намеков на мою жену, ты знаешь, что женщины злопамятны!

Норвежец обиделся на замечание Торварда и отвернулся от него, Фрейдис же чувствовала себя оскорбленной мужем.

— Никак не думала, — сказала она, — чтобы мой муж не хотел отомстить за свою жену!

Но Торвард был более огорчен, что обидел Финбоджи, нежели жену. Он чувствовал, что жена была права относительно дикарей, надо было ожидать их в большем количестве и потому всякие раздоры среди исландцев грозили только ослабить и без того немногочисленную дружину. Торвард старался загладить свою грубость перед норвежцами, но прежней дружбы уже не было, норвежцы относились к нему холодно, несмотря на все усилия Эдрика и Нильса примирить врагов. Одна Фрейдис осталась довольна этой враждой, она чувствовала, что настанет день мщения.

Спустя три недели, Эдрик, гуляя однажды по берегу реки, заметил челноки дикарей и прибежал объявить об этом в колонию. Подняли тревогу, Торфинн велел всем вооружиться, а Эдрику выйти вперед с красным щитом, вызывая дикарей на бой.

Увидя красный щит, дикари испустили такой страшный крик, что исландцы пришли в такую же панику, как скрелинги от быка. Дикий крик раздался повсюду, в колонии, в полях, в лесу, на небесах, словом, исландцам показалось, что их окружили злые духи со всех сторон, и они бросились бежать. Скрелинги пустили им в след камни, да так метко, что каждый достигал своей цели и раненые дружинники падали на землю. Большой камень попал в Эдрика и сильно ударил его; но он скоро очнулся, вскочил на ноги и поднял свой меч, удивляясь, что никого из дружинников нет рядом с ним. Между тем Фрейдис и другие женщины вышли на поле взглянуть на бой и помочь мужьям, в случае необходимости. Увидя бегущих исландцев, возмущенная Фрейдис бросилась к Эдрику, боровшемуся со скрелингами, и дико закричала:

— Трусы! Трусы! Слабая женщина и недоросший юноша не боятся борьбы, а они бегут! Какой позор! Мой муж, Торвард, — бесчеловечный! Я думала, вы одолеете неприятеля и побьете их как овец, а вы бежали! Дайте мне меч, я покажу вам, как надо сражаться!

Она схватила меч одного мертвого воина и под защитой Эдрика и Нильса, не отступавшего от своего названного брата, бросилась на скрелингов, рубя их направо и налево, вымещая на них накипевшую злобу.

Вид озлобленной женщины так поразил скрелингов, что они стали отступать. Опомнившиеся воины воспользовались моментом и с новой силой бросились на дикарей; этот раз они действовали так дружно, что положили половину скрелингов мертвыми, остальные поспешили сесть в челноки и исчезнуть.

Исландцы потеряли только двух воинов. Отвечая на укоры жен за свое бегство, они пояснили, что так были ошеломлены диким криком туземцев, что думали, что весь воздух наполнен этими демонами.

Так кончилась первая борьба европейцев с американцами, и ее успехом обязаны женщине. После этой борьбы Торфинн убедился, что как ни прекрасна эта страна, но жители ее опасны и требуют больших сил для покорения их, нежели небольшая дружина Торфинна; к тому же среди людей Торфинна стали возникать большие раздоры. Жены поддразнивали воинов, называя их трусами за последнюю борьбу, и приводили их в злобу. Фрейдис поддерживала эти раздоры, возбуждая ссоры между мужем и братьями норвежцами.

Однажды они поймали целую семью скрелинга, двух жен и детей; но взрослые улизнули, а детей исландцы оставили на воспитание, крестили их и стали обучать своим работам. От них они узнали, что у скрелингов нет ни хижин, ни шалашей, а они живут в пещерах.

Настала третья зима, более суровая, чем предыдущие. Воины опять сидели без дела и сильно скучали. Как ни старались братья-норвежцы занять их, но прежней дружбы не было среди всего поселения и потому старание братьев плохо удавались.

Фрейдис до того подстрекала своего мужа, что весною, в один прекрасный день, он неожиданно напал на братьев-норвежцев и убил их, а его люди убили людей Финбоджи и Хельги. Казалось, Фрейдис должна бы успокоиться, ее желание исполнено, она отомщена, но она не удовлетворилась:

— А жен их? — спросила она мужа и его людей.

— Как! И жен убить? — воскликнули они. — Нет, это уже никогда! И то неблагородно, что Торвард неожиданно напал на их мужей, а убивать женщин — совсем низко!

Услышав это (говорит предание), Фрейдис вскочила, взяла секиру и убила пять спящих жен. Тогда Торфинн немедленно приказал нагружать корабли и собираться домой. Торварда и Фрейдис он поместил как пленников, дружину их рассадил на другие корабли, Эдрика и Нильса взял с собою. Последние оба ужасно горевали, что так дружны были с такими злыми людьми, как Торвард и его жена.

Мореплаватели возвращались на родину с богато нагруженными кораблями, но и с небывало печальным известием о жестокости женщины. Ехали они в таком порядке: Торфинн впереди на «Рольфе Краке», Торвард на «Слейпнире», но управляли им люди Торфинна. Торвард сильно раскаивался в совершенном преступлении, Фрейдис, наоборот, хвасталась и радовалась, что отомстила норвежцам.

Оба корабля благополучно вернулись в Гренландию. Эйрик, услыша о злодеяниях Торварда и Фрейдис, приказал немедленно отослать их, как пленников, в Рейкьявик, где их должны были судить.

Возвращение внука и его товарища очень обрадовало Эйрика; юноши тоже были довольны, они забыли все горестные события и вспоминали только хорошее, рассказывая деду о своем путешествии. Но более всего возвращению юных мореплавателей обрадовался старый друг его, Нептун; он от удовольствия прыгал, бегал, махал хвостом и, перебегая от деда к внуку, не знал, которому дать предпочтение.

— Взгляни, какая умная собака, Лейф, — говорил Эйрик своему сыну, — она узнала своего молодого хозяина, несмотря на трехлетнее отсутствие его! Три года — шутка ли!

Эйрик сильно постарел за эти три года, однако выглядел бодрым стариком, держался прямо и гулял без всякой опоры. С приездом внука, любимой прогулкой Эйрика стала по берегу моря, где он гулял, опираясь на Эдрика, и любовался Нептуном, шедшим рядом и заглядывающим им в глаза, или слушал рассказы внука об их житье-бытье на чужбине.

Чаще всего он заставлял его рассказывать о борьбе с дикарями и о том, как они ловко метали камни; когда же дело доходило до побега норвежцев, старик огорчался и говорил:

— Но ты, мой дорогой внук, не бежал, ты стоял твердо и продолжал бороться?

— Не совсем так, Эйрик Торвальдсон, я был сшиблен камнем и долго не мог опомниться!

— Ну... это ничего, ты принял удар в лицо, а не в спину, как другие! Подумаешь только, что их гнали, как собак, ударами палок и камней! Нет, клянусь бородой Одина, что знаю собаку слишком благородную для таких побоев! Она бы скорей разорвала всех на клочки, прежде чем отступить!

Нептун замахал хвостом от удовольствия, милостиво заворчал и провел лапой по своей добродушной морде.

— Теперь, Эдрик, слушай, что я тебе скажу! Ульф поселился в «Зеленой долине», и твоя мать переехала к ярлу Магни, где она живет в большой дружбе с женой Магни и какой-то молодой девушкой, которая, оказывается, содействовала спасению моего слуги, Таркера, и разоблачила намерение Ульфа. Эта благородная молодая девушка ухаживает за твоей матерью, как за родной!

— Я знаю ее, это Аздиза!

— Верно, мой друг, это Аздиза! Она поступила благородно, хотя все время сомневалась в своем поступке! Она достойная скандинавская женщина! Она похожа на Фриггу по своей доброте, на Идуну — по красоте и на Нонну — по справедливости. Теперь, Эдрик, слушай меня дальше! Ты знаешь, что я очень богат и сын мой Лейф будет достаточно богат, получив все мои земли и имущество в Гренландии! Тебе же я дам столько, чтобы ты мог откупить твою половину наследства у Ульфа, которого я презираю и не хочу знать, и даже дам тебе еще больше, оставив только необходимое для награды моих друзей и слуг!

— Ты слишком добр ко мне! Я недостоин такого внимания!

— Не рассуждай! Я сам знаю, как поступаю!

— Позволь мне обратиться к тебе с просьбой!

— Говори! Если могу, все сделаю.

— Пожалуйста, не говори никому о твоем намерении, я хочу приобрести свои земли таким путем, какой никому в голову не придет!

— Открой мне твой план.

Эдрик рассказал деду, каким путем он думает приобрести собственность отца своего, и старик весело рассмеялся, говоря:

— Ты умный мальчик! Ха! ха! ха! Ловко! Ловко!

Глава 15. Новая одежда

Глава XV. Новая одежда

Пробыв несколько дней в Гренландии, Торфинн стал собираться в Исландию. На его кораблях «Рольфе Краке» и «Слейпнире» было много различных дорогих продуктов, вывезенных из Америки, и он решил поехать потом в Норвегию, где легче было сбыть дорогие редкости, так как туда съезжались иностранные купцы.

Торварда и Фрейдис поместили на «Слейпнире», как пленников, Эйрик, по требованию Лейфа, послал даже еще хорошо вооруженное судно, чтобы не упускать из виду «Слейпнира», на котором уже ехала стража из 20 человек. Бегство было невозможно. Фрейдис злилась. До сих пор ее воля исполнялась беспрекословно; в доме — она была глава, и вдруг, — теперь, она в плену.

Эйрик и Лейф присутствовали при отплытии кораблей и, когда мачты скрылись из виду, Эйрик со вздохом сказал:

— Увижу ли я еще раз этого юношу? Славный мальчик, славный! Вылитый отец! Да! Увижу ли!..

— Эйрик Торвальдсов, что с тобой? Ты огорчен?

— Ах, мой сын! Время бежит и поневоле огорчает стариков. В старости мы вспоминаем прошлое и видим, что многое меняется и многих уже нет! Настоящее не представляет нам уже той прелести, что раньше! Будущее же тоже становится уж не так заманчиво, как прежде!

Лейф с удивлением взглянул на отца и сказал:

— Неужели ты христ...

— Нет, я не христианин, — перебил его Эйрик, — но и нас учили, что придет такое время, когда все изменится, даже старые боги. Время это настает, и я не знаю, что лучше! Я вижу, что передо мной исчезает все, что я люблю, впрочем, не стоит об этом говорить, мой сын!

— Очень стоит, дорогой отец! Ты знаешь, как я люблю тебя и как я горжусь тобой и всем, что принадлежит тебе! Я более горжусь, что я сын Эйрика, чем своим именем, и потому мне горько видеть, что, когда мы все верим в будущую, лучшую жизнь за гробом, мой отец один не верит в нее.

— Ты добрый сын и хороший человек! Я слишком стар, чтобы учиться сначала! Я скучаю, потому что мне недостает звука оружие! Твои люди мирные жители, трезвые, послушные, не то было в мое время! Ну, да пусть так!.. Какая ужасная женщина Фрейдис, как глуп Торвард, что позволил ей командовать собой!

— Что ты скажешь про твоего внука?

— Эдрик — славный малый! Открытый, добрый, умный! Ты увидишь, что со временем он встанет во главе Исландии и будет предводительствовать во всех ее собраниях!

Как видно из последнего разговора Эйрика с сыном, он уже начинал сомневаться в правоте языческой религии, мы увидим дальше, что он все более и более интересовался верой христиан.

Теперь перейдем к путешественникам. Вернувшись в Рейкьявик, они дали знать во все исландские области, чтобы вожди собирались для суда над Фрейдис и Торвардом. Магни обрадовался, увидя своего воспитанника, а радость матери при виде сына была беспредельна. Она расспрашивала его обо всех подробностях их путешествия и осталась очень довольна, что Торфинн выделял его, давая ему различные поручения, как встреча скрелингов со щитом и обзор неизвестной местности. Очевидно, Торфинн был доволен юношей, и мать очень гордилась этим.

Торфрида жила в небольшом домике, недалеко от роскошного помещения Магни, но дом ее был довольно велик, чтобы принять сына и устроить его, как то подобает знатному юноше; они расположились там и мать продолжала расспрашивать сына.

— Скажи мне, Эдрик, где бы ты хотел поселиться — в Новой стране или на нашем холодном севере?

— Ты знаешь, мать, пословицу: везде хорошо, а дома лучше!

— Хорошо, мой сын, теперь расскажи мне все твои похождения, чтобы я могла составить сагу или песнь и петь, наигрывая на арфе.

— Как ты добра, дорогая мать! Но какие мои подвиги, мы больше рубили дрова, кололи животных (и скрелингов), собирали виноград, много гребли — вот и все!

— Не скучал ли ты по дому?

— Нет, матушка! Каждое утро и каждый вечер я молился за тебя и тогда я был счастлив, зная, что ты невредима!

Простота ли его слов или глубина веры так тронули добрую женщину, что она расплакалась.

— Ты плачешь, матушка! А я хотел рассказать тебе еще многое! Но лучше я буду молчать, чем заставлять тебя плакать!

— Говори, мой сын! Чем могу я помочь тебе?

— О, всем, матушка! Я хочу спросить твоего совета относительно посещения норвежского двора!

— Ты должен иметь для этого блестящие одежды, хорошее оружие, большую свиту слуг и, когда ты приедешь в Норвегию, ты должен купить собственный корабль, на котором и вернешься предводителем.

— Нет, матушка, это возможно только в будущем. Теперь я хочу ехать в Норвегию скромно, как простолюдин. Скажи, к кому мне обратиться, чтобы изучить скандинавские законы?

— Какое странное желание! Уж не хочешь ли ты быть адвокатом?

— Нет, матушка, я моряк и не изменю своему званию; но я попрошу тебя приготовить мне простую одежду, без золотых полос, как на этой; простые, кожаные ремни для обуви; простую, суконную, синюю шапку и простой кожаный пояс для меча.

— К чему такая простота, Эдрик? Я поражена! Уж не хочешь ли ты обмануть кого-нибудь и потому вздумал перерядиться?

— Матушка, ты знаешь, что я должен откупить мои владения у Ульфа? Родственником я его не считаю, потому что родной отец его, благородный Эйрик, отказался от него и приказал мне непременно выкупить мои земли. Если я буду одет, как богатый ярл, он потребует с меня дороже, нежели, если я буду в такой скромной одежде. Я не стану лгать, не оденусь в лохмотья, а оденусь так, как каждый поселянин в Исландии. Это страна свободы и потому я волен надеть ту или другую одежду!

— Знаешь, Эдрик, мне это не нравится! Это обман! Ты хочешь явиться в собрание бедно одетым, чтобы произвести впечатление человека беднее, нежели ты есть в действительности. Неужели ты и сегодня потому пришел ко мне так просто одетым?

— Да, матушка, потому.

— Это нехорошо, мой сын, это не делает тебе чести! Вспомни, кто был твой отец, ты обязан с уважением относиться к его положению и не унижать твоей семьи простотой костюма, да еще с тайным намерением, как ты хочешь поступать!

Эдрик опешил, но понял справедливость слов матери.

— Прости, матушка, и не стыдись меня, — сказал он. — Я сейчас пойду, сброшу эту одежду! Я виноват, прости матушка!

— Ты сознал твою вину, мой сын, и этого достаточно! Ступай, переоденься и надень тунику, достойную имени твоего отца. Ты это сделаешь не из тщеславия, а из уважения к покойному ярлу Сигвальду!

Эдрик быстро направился к берегу, где стояли корабли; по дороге он встретил самого Ульфа, приехавшего в город за покупками для своего поместья. Ульф удивленно оглядел Эдрика, Эдрик ответил тем же.

— Ты, что за птица? спросил Ульф. — Попрошайка или подмастерье и спешишь на корабли?

— Меня зовут Эдрик Сигвальдсон, — отвечал юноша, сразу узнавший дядю. — Я навещал мою мать и нарочно надел этот костюм, теперь иду переодеваться!

— Рассказывай! Навещал мать и потому нарочно переоделся! Готов биться об заклад, что это твоя лучшая одежда и другой у тебя нет! Если же встречу тебя на улице или на большой дороге в другой, более блестящей одежде, то буду уверен, что ты занял ее, чтобы показаться богаче!

Кровь бросилась в голову юноши от обиды. Он схватился за копье, которое знатные лица носили всегда с собою вместо палки для гулянья. Эдрик поднял копье, но вовремя удержался, во-первых, он не смел ударить брата своего отца, во-вторых, он чувствовал, что сам был виноват и подал повод к замечанию Ульфа. Опустив копье, Эдрик сконфуженный взошел на помостки, ведущие на корабль. Здесь он надел темно-синюю тунику, обшитую золотой полосой. Ноги обвязал ремнями из тонкой кожи, подбитой красным сукном и покрытой блестящими украшениями. Пояс на нем был усеянный драгоценностями; меч, подвешенный к поясу, не совсем соответствовал общему костюму, но он был единственный, который до сих пор употреблял Эдрик. На плечи он накинул великолепную синюю мантию, обшитую золотом, в левую руку взял небольшой скандинавский круглый щит, отделанный бронзой и выкрашенный в синий цвет. Головной убор его был такой, какой носили знатные вожди; словом, Эдрик был великолепен в своем новом одеянии и не уступал Озрику, любившему блеснуть одеянием. Когда Эдрик вернулся к матери, она встретила его словами:

— Вот так должен быть одет сын воина! Что тебе сказал ярл Ульф? — добавила она, издали видя их свидание, так как дом был недалеко от морского берега.

Эдрик откровенно передал матери разговор с Ульфом.

— Видишь, я была права, — сказала мать, — твоя обманчивая одежда заставила тебя краснеть! Что ты с ней сделал?

— Выкинул за борт!

Мать засмеялась над детской выдумкой Эдрика и, пригласив его в дом, сказала, что у нее обедает сегодня друг Магни и леди Ингеборг и что она желала бы позвать еще Торфинна и его жену.

— Я пойду, приглашу его, мать, и приведу тоже друга Нильса.

Он скоро вернулся и привел с собою дорогих гостей, охотно пожелавших навестить Торфриду и ее сына.

Зала Торфриды была небольшая, но очень уютная, и на почетной площадке свободно поместились приглашенные гости и слуги усердно прислуживали, желая угодить доброй госпоже.

За столом Торфинн сказал несколько похвал Эдрику и его другу Нильсу и, сняв со своей руки два золотых браслета, передал их юношам. Сердце счастливой Торфриды билось от радости, слушая похвалы сыну, потом она сама заговорила:

— Друзья и повелители, — сказала она, — сегодня, в этот торжественный день — торжественный еще потому, что шестнадцать лет тому назад Эдрик впервые увидел свет — я хочу сделать моему сыну подарок в присутствии вас всех. За это время он не только не опозорил имя отца своего, но показал себя достойным сыном достойного отца. Как вы говорите, он держал себя храбрым, отважным моряком. Он участвовал в бою и держался бодро, Сигвальд не мог бы требовать большего. Но сегодня он одержал победу более трудную, он сдержал себя в злобном порыве!

Она рассказала о встрече с Ульфом.

— По всему думаю, что сегодня настал день, когда я могу передать сыну меч отца. Возьми, Эдрик Сигвальдсон, этот меч, лезвие которого также чисто и непорочно, как душа его хозяина. Носи его на славу и постарайся, чтобы лезвие не затускнело!

Она передала сыну великолепный меч, с блестящим лезвием. Тронутый Эдрик встал на колено и, поцеловав руку матери, с благоговением принял меч отца.

Этот день остался навсегда памятным Эдрику, передача меча была большим торжеством для юноши.

Ярл Магни от души поздравил его, уговаривая сделать честь мечу, но не употреблять его понапрасну, чтобы по закону Божию не проливать лишней человеческой крови и вообще стараться быть не только хорошим воином, но и христианином.

Ярл Торфинн сказал, что он более знает Эдрика, видел его в настоящем бою, слышал о его вспышке против Ульфа и считает, что Эдрик достоин носить меч отца.

Долго еще продолжался пир и пожелания счастья Эдрику в небольшом доме его матери.

Глава 16. Решение по закону

Глава XVI. Решение по закону

Все главные вожди Исландии съехались, чтобы составить совет (тинг) для разбора нескольких важных дел.

Ярл Магни общим голосом был выбран в верховные судьи и в главные предводители, так что за ним был решающий голос. Собрание происходило на открытой площади, при огромном стечении народа, разбирали преступление Торварда и Фрейдис.

Лучшие норвежские адвокаты приехали, чтобы вести дело, потому что жертвою преступления были норвежцы. В пользу Фрейдис никто не сказал ни слова и не оказал ей ни малейшего снисхождения, даже то обстоятельство, что она была христианка, говорило против нее.

— Ни один язычник не решился бы на такое гнусное преступление, — сказал Ярл Магни, — не только христианка! Фрейдис заслуживает пытки и смертной казни! Но как христианин, я не желаю подвергать страшной казни христиан и потому присуждаю Фрейдис к вечному изгнанию. Совершив гнусное преступление, она не подруга нашим женам и для общества она должна умереть! Пусть она живет в доме своей бабушки-колдуньи и под страхом смертной казни не смеет переступить границ ее владений! Две рабыни-прислужницы будут при ней и пусть все знают, что если Фрейдис осмелится переступить намеченную черту, смерть ее будет ужасная: ее сбросят живую в жерло вулкана Гекла!

Общие одобрения послышались со всех сторон, затем обратились к Торварду, который с обычным хладнокровием сознался, что убил норвежцев.

Рассматривая преступление Торварда, многие защищали его, припоминали его хорошие стороны и во всем обвиняли жену. По закону за убийство он должен был подвергнуться временному изгнанию из отчизны, но так как он убил нескольких, то его присудили навсегда к изгнанию из скандинавских земель.

И это решение было принято народом с восторгом; потом приступили к делу Эйрика и Ульфа.

Ульф сам решил защищать себя и обратился к собранию:

— Ярл Магни, вожди, воины, купцы и друзья! Я стою перед вами, обвиненный в том, что отнял у Эдрика его наследство! Я взял только то, что мне следовало по закону, именно половину состояния его отца. Злые языки оклеветали меня перед отцом, и отец лишил меня моей доли наследства! Я нищий, но, благодаря правосудию скандинавских законов, я мог требовать половину наследства после смерти брата, что я и сделал, другая же часть принадлежит Эдрику. Мой племянник приехал издалека. Он говорил, что ездил открывать новые страны, никому неизвестные. Не верю ему, думаю, что он беден и хитер, а выдает себя за богатого. На днях, вскоре после его возвращения в Исландию, я встретил его на улице очень бедно одетым и посмеялся над ним, а он сказал мне, что нарочно так оделся, чтобы пойти в гости. Но это платье слишком хорошо сидело на нем; после того я встретил его в новой богатой одежде, которая пристала к нему как к корове седло!

— Ульф Эйриксон! — сказал Магни, — не понимаю, к чему ты нам это рассказываешь? Не все ли равно собранию, кто как одет?

— Далеко не все равно, Ярл Магни, — ответил Ульф. — Он разоделся так, чтобы показать, что в состоянии купить мою долю имений; а потом, когда я назначу ему цену, он займет денег, часть долга отдаст, а остальное не доплатит, словом, обманет. Спросите его, он сам сознался, что хотел обмануть меня.

— Как, — воскликнул Магни, — обещал обмануть тебя?

— Обещал! Спросите его!

— Это правда, — сказал Эдрик, — я так оделся с целью обмана, но я сам не подумал об этом сперва и теперь сознаюсь, что стыжусь своего поступка.

Все собрание с удивлением и любопытством взглянуло на Эдрика, а Ульф радостно воскликнул.

— Как видите, я прав! Так знай же, плутишка, в долг я тебе не поверю ни копейки, не то что 200 золотых марок!

— Ты бы продал твои имения Эдрику за эту цену?

— С тем, чтобы уплачено было чистоганом, а не в долг.

— Слышишь, Эдрик Сигвальдсон! Согласен ли ты уплатить 200 золотых марок Ульфу Эйриксону за имение твоего отца?

— Охотно соглашаюсь, — отвечал Эдрик.

— Когда ты заплатишь 200 марок? Я не дам тебе ни минуты покоя! Ха! ха! ха! Предводители и воины, взгляните на его кислую физиономию?

Тогда заговорил Магни:

— Скажи, Эдрик Сигвальдсон, когда ты уплатишь твой долг?

— Завтра, если он хочет. Но только окончательное ли это решение, пожалуй, завтра он спросит больше?

— Не имеет права! Сделка, назначенная в присутствии тинга, считается окончательной и если ты завтра или в течение трех дней уплатишь назначенную сумму, то земли твои. Что же касается твоего плана провести хитростью Ульфа, то я огорчен, Эдрик Сигвальдсон. Я знал твоего отца и его правдивый, открытый характер; все знают, как он сердился за малейший обман, и вдруг ты, сын его, и думал... О, Эдрик, Эдрик!

Тогда Эдрик рассказал свой эпизод с костюмом, и Ульф, услышав его, вдруг воскликнул:

— О, какой я осел! Я-то поверил, что он беден! Но я пошутил, господа, назначив 200 марок. Ведь моя половина стоит не менее 1000 марок, а я сказал 200. Надеюсь, вы поймете, что это шутка!

Но Магни и слышать не хотел об изменении цифры, он назначил лиц, которые должны были присутствовать при окончательной расплате и донести ему обо всем. Эдрику он сделал строгий выговор за его дурное намерение, но не подверг наказанию за чистосердечное признание.

Многие остались этим недовольны, думая, что более строгий урок был бы полезен Эдрику. Ульф же просто пришел в бешенство.

Эдрик попросил слова, и ему позволили говорить.

— Я сознался, — сказал он, — что думал перехитрить Ульфа и оделся победнее, но мать растолковала мне низость моего намерения, и я с нею вполне согласился и шел на корабль, чтобы скорее переменить свое платье, брошенное мною потом за борт. Случай свел меня с Ульфом, я не искал этой встречи и потому не виноват, что она произвела на него такое впечатление. Я очень благодарен, что собрание присудило мне уплатить за земли всего 200 марок, но, как Эдрик Сигвальдсон, я не хочу бросать ни малейшей тени на имя отца и потому прошу собрание разрешить мне уплатить Ульфу 1000 марок за земли и подарить ему участок земли, принадлежащей мне около Ланги-Нес. Это научит меня впредь быть осторожнее с подобными шутками!

Собрание пришло в восхищение, один Ульф казался недовольным, он ни слова не сказал, встал и хотел уйти, но его остановил Магни.

— Ульф Эйриксон, — сказал он, — я только ждал этой минуты, чтобы сказать тебе и вам всем, что, интересуясь этим делом, я основательно просмотрел закон о наследстве, и вот что я нашел. Закон подобный существует действительно, то есть брат имеет право получить половину наследства после брата, если он был лишен своей доли, но есть две оговорки: одна гласит так: брат получает наследство после брата, если их отца нет в живых! Твой отец, Ульф, Эйрик Рыжий — жив! Вторая оговорка та, что брат требует свою долю наследства, если он несправедливо был лишен его. Лишая же тебя твоей доли, Ульф, Эйрик Рыжий не поступил несправедливо, и потому ты, Ульф Эйриксон, никаких притязаний на земли и богатства Сигвальда не можешь иметь, а на основании этого я присуждаю Эдрику отдать тебе обещанную им перед собранием землю, но денег не платить. Что вы скажете на это, друзья и братья?

Все одобрительно закричали, ударили в щиты, зашумели так, что веселый гул несся во все стороны.

Решение суда было принято.

Эдрик отправился с матерью в Рейкьявик, где они ждали, чтобы Ульф очистил «Зеленую долину», и тогда мать Эдрика должна была вернуться в свой прежний дом, а Эдрик отправиться в Норвегию, куда была послана привезенная им часть богатств из новой страны.

Торфинн хотел тотчас же отправиться в Норвегию по окончании процесса Эдрика, но его задержали различные хозяйственные дела. Они начали перестраивать и увеличивать дом — Гальфрида хотела все лично устроить и покончить, и тогда уже ехать.

Среди дружинников Торфинна и его спутников в Норвегию был один воин, Олег Мрачный, замечательный своим хладнокровием и пристрастием к магии, хотя он был христианин.

Собираясь сопутствовать Торфинну в Норвегию, он решил перед тем пойти к гадалке и отправился к знаменитой Гейриде. Она предсказала ему, что кто-то, воспитанный медведем, будет обманут и уничтожен волком!

Предсказание гадалки страшно испугало Олега, он все принял на свой счет, стал скучать, бледнеть, худеть, словом совсем изменился. Заметил это Торфинн и стал расспрашивать Олега, тот рассказал ему о загадочном предсказании.

Торфинн был слишком умен, чтобы верить гадалкам, колдуньям и т. п., но в этом предсказании он видел какое-то скрытое злое намерение и поехал сам к гадалке, как будто для себя, но просто с целью разгадать, не кроется ли какой-нибудь план в ее словах.

Гейрида отличалась хитростью и, догадавшись, что Торфинн приехал неспроста, она ловко маскировала свои ответы; Торфинну ничего не удалось от нее выпытать, и он уехал недовольный, что не поднял вопроса в собрании об изгнании гадалок, колдуний, вилий и т. п. из Исландии.

Торфинн прямо отправился к главному вождю Магни, застал его, жену и Аздизу во дворе и сейчас же заговорил о загадочном предсказании и спросил Магни, поддержит ли он его, если он предложит выселить всех гадалок из Исландии.

— С удовольствием, — отвечал Магни, — в особенности Гейриду, от которой так много нравственно пострадала моя воспитанница, Аздиза.

Между тем Аздиза слышала весь разговор и говорит леди Ингеборг:

— Дорогая леди! Мне кажется, что я могу объяснить слова Гейриды, сказанные воину. Я так долго жила у нее, что научилась понимать многие загадки!

— Так скажи, дитя мое, вожди выслушают тебя с удовольствием!

— Кто-то, воспитанный медведем, это Эдрик Сигвальдсон, ездивший в первое плавание с Бьярни (медведем), ему грозит опасность от волка или человека, похожего на волка — Ульф. Он не оставит камня на камне, прежде чем не отомстит Эдрику, в особенности после последнего решения тинга.

— Ха, ха, ха! — рассмеялся Торфинн, — ты сама колдунья, милая Аздиза! Магни должен начать изгнание с тебя! Какой я дурак, что сам не догадался, о ком идет речь. Но благодарю тебя, дорогая Аздиза, вот тебе на память золотой браслет и затем прощайте, господа, мне надо на корабль, у меня масса дела, скоро отправляемся!

— Счастливого пути, — сказал Магни, — я сам с удовольствием поехал бы с тобой, да вот нельзя.

Глава 17. Покушение Ульфа

Глава XVII. Покушение Ульфа

В конце IX века так процветали морские пираты, что Харальд Гарфагр, норвежский король, именем закона запретил морское пиратство в Норвегии. Пираты наказывались страшными пытками, вследствие чего часть их бежала на отдаленный остров Исландии и образовала самостоятельное маленькое государство.

Норвежские короли брали его под свое покровительство, но после смерти короля Олафа Трюггвасона, Исландия окончательно стала независимой. Король Олаф, в молодости тоже любивший делать морские набеги, позднее стал преследовать морских разбойников и поощрять торговое судоходство, которому пираты сильно мешали.

Пираты нагоняли такой страх и приносили такие убытки, что образовалось общество вождей, бравшихся охранять купеческие корабли и вступавшие в бой с пиратами.

Торфинн, собираясь везти богатую кладь в столицу Норвегии, нанял большое военное судно, охранявшее их во весь путь, поэтому они приехали вполне благополучно в Дронтхем, столицу Норвегии, но позже, чем рассчитывали.

Дронтхем очень изменился под влиянием короля Олафа — в гавани было большое оживление, много иностранных судов. Войдя в гавань, Торфинн уплатил охранявшему их вождю условленную сумму, они более не нуждались в их защите, в гавани их ждали воины короля и была поставлена стража для охранения товаров.

Король Олаф принял ласково и радушно Торфинна и его спутников, всех, кроме Эдрика, на которого он совсем не обратил внимания. Все были приглашены к столу короля, один Эдрик не получил приглашения. Юноша был сконфужен и понять не мог, отчего Олаф с ним так холоден и сух. Между тем, как в прежний его приезд был очень любезен. Обиженный юноша поспешно вышел из покоев короля и отправился на «Рольф Краке», где на палубе оставался его верный друг Нептун, присланный в Рейкьявик перед самым отъездом кораблей в Норвегию.

Нептун был уже не щенок, а великолепный большой водолаз и по-прежнему привязан к Эдрику.

Эдрик вернулся на корабль, где оставался на часах только один воин, в полном вооружении, да на берегу вдали похаживал другой, наблюдая, чтобы посторонние не прошли к кораблям. Эдрика свободно пропустили и часовой, видя его возвращение, сказал ему:

— Я отправлюсь тоже погулять, если ты останешься на моем месте.

— Отлично, — сказал Эдрик. — Иди с Богом и, если встретишь моего друга и брата Нильса, скажи ему, чтобы пришел сюда, я буду ждать его.

— Хорошо, я скажу ему, но помни, что Олаф приказал после сумерек никого не пропускать на корабли и потому его тоже ни за что не пустят. Встань пока на мое место и возьми мой меч, когда проснется Андерс Андерсон, он придет тебя сменить.

— Ступай себе с Богом, Олег! Я не засну, я поболтаю с собакой.

— Веселый собеседник! Зато он не обманет, не предаст тебя, не станет противоречить! Вежливый товарищ!

И воин перелез за борт, сел в лодку и поплыл к берегу. Друг его Андерс проснулся от плеска воды, увидел отъезжающую лодку и удивленно воскликнул:

— Вот тебе раз! Сел, да поехал, меня одного тут покинул.

— Не совсем одного, — заметил Эдрик, — я отпустил твоего товарища и пока сторожу за него, а ты спи.

— Уж я выспался, Эдрик Сигвальдсон! Но, я не помешаю тебе, я пройдусь по кораблям, хоть на берегу и есть сторожа, но они могут и не заметить, как тут проскользнут суда разбойников. Вечером, что-то много приехало в гавань, Бог знает откуда? Я посмотрю и, если стану дремать, то крикну тебя.

Воин отошел, стуча и звеня на всю гавань. Став на другом конце корабля, он пристально всмотрелся в мачты других кораблей, а потом преспокойно уснул.

Эдрик дольше держался, болтая с собакой, а потом присел рядом с нею, к великому восторгу Нептуна. И усталость ли, плеск ли волн, скука ли, — так подействовали на Эдрика, что и он тоже заснул.

Впереди корабля Торфинна стояло небольшое судно, пришедшее в тот вечер. Людей на нем было немного. Андерс и Олег видели, как это судно стало на якорь вблизи их, но не обратили на него особенного внимания, так как чувствовали себя как бы потерянными среди мачт чужой для них гавани.

Среди ночной тишины, когда запрещено идти на корабли кому бы то ни было, от берега вдруг отъехала лодочка, в ней сидел человек. Очевидно, он знал какое-то магическое слово, что стража его так легко пропустила. Лодка направилась прямо к кораблю «Рольф Краке», человек ухватился за свешанную веревку, по которой гребцы поднимались на палубу; раз-два-три, он тоже на палубе и ползет к спящему Эдрику, в зубах у него блестит кинжал, вот он замахнулся на Эдрика, но вдруг косматый пес бросается на него, кинжал вылетает из рук, человек хочет спастись, переваливается за борт, но лодка отъехала на расстояние длины веревки, и косматый пес тоже бултыхнулся в воду, а за ним Эдрик.

От этого необыкновенного шума проснулся Андерс и увидел уже собаку и Эдрика в воде; перегнувшись, он разглядел, что привязанная лодка немного отъехала, тогда он притянул веревку и подвел лодку к Эдрику, который не замедлил прыгнуть в нее, за ним собака, волоча свою добычу, вцепившись ей не только в платье, но и в мясо.

— Брось еще веревку, Андерс!

Воин сбросил веревку, Эдрик сделал петлю и ухватил ею за талию своего пленника.

— Тащи, — крикнул он Андерсу.

С быстротой молнии пленник был поднят на палубу, потом с трудом втащили Нептуна и, наконец, Эдрик легко влез по веревке. Он застал пленника, лежащего навзничь, а Нептун торжественно положил на него передние лапы.

— Гнусное покушение, — сказал Эдрик. — Не понимаю, право, что это значит. Олаф был холоден со мной, а теперь этот подосланный убийца! Кто это, ты не знаешь, Андерс?

— Взгляни сам! Нептун, пусти! Будь умным псом! — Нептун не хотел отпустить свою жертву и держал ее, как кошка мышку, положив лапу на шею.

— Пусти, Нептун, — приказал Эдрик. — Оставь, дай его мне!

Собака неохотно повиновалась, и Эдрик нагнулся разглядеть лежащего:

— Как! Это ты, Ульф Эйриксон! Ты хотел убить меня! Ты здесь? — и комично добавил: — Жаль, что это он, что мне с ним делать?

— Позволь мне раскроить ему череп, — сказал Андерс Андерсон. — Вот моя секира, я замахнусь, так он и не пикнет!

— Нет, Андерс, не идет! Все же он брат моего отца и, ради отца, я должен пощадить его!

— Ну, так спихнем его обратно в лодку, и пускай его убирается!

— Ты прав, Ульф Эйриксон, в состоянии ли ты сам спуститься в лодку или прикажешь помочь тебе?

— Ликуй, что цел остался! Прибери этого косматого черта, а я тебе покажу, сумею ли я спуститься, — сказал Ульф Эйриксон, схватил веревку и, подражая ловким движениям моряков, очутился в лодке и быстро удалился от корабля.

— Экий мошенник, — ворчал Андерс, — мне стыдно, что он такой же моряк, как и я!

Недовольный Нептун, видя, что жертва ускользает, рычал и грубо лаял ему в след. Лодочка направилась прямо к небольшому судну, замеченному с вечера Андерсом и Олегом.

— Обещай мне одну вещь, Андерс, — просил Эдрик.

— Что именно, Эдрик?

— Не говори никому об этом ужасном приключении! Он мне дядя и я молчу!

— Ну, а я не могу молчать! Я христианин и знаю, что убийство — грех, а это было убийство. Хотя бы он был брат Святого Петра, он хотел совершить ужасное дело, и я не могу об этом молчать!

— Но христианство требует, чтобы мы прощали врагов наших!

— Ну, я и прощаю моим врагам-англичанам, но, во-первых, такого мошенника... да главное — он твой враг, а не мой, а мне не говорили прямо, что прощать и чужих врагов. Ты прости его, это я понимаю, ну, а я уж, я-то за тебя ни за что не прощу, ни за что! Эдрик не нашелся, что возразить на это, хотя чувствовал, что Андерс не вполне прав.

На другое утро вернулся Торфинн, его спутники и много посторонних для торга товаров. Как только Торфинн увидел Эдрика, он спросил его: — Скажи, что ты сделал королю Олафу, что он так сердит на тебя? Ничего не хочет слышать про тебя! Или, быть может, ему кто-нибудь наклеветал на тебя? Что ты так побледнел? Мне жаль, что здесь что-то кроется, король Олаф слишком добрый и справедливый человек!

— Я ничем не обидел короля, клянусь тебе в этом, поверь моему слову!

— Странно, странно, — прошептал Торфинн. — Юноша как будто прав, а между тем...

— Остановись, Торфинн, не говори дальше. Ты точно сомневаешься во мне! Ты, с которым я так долго путешествовал! Если ты не веришь мне, то что же остается делать человеку, для меня совершенно чужому! О, как это обидно!

— Ты хорошо говоришь, мой друг! Я знаю тебя давно и потому мне так неприятно невнимание к тебе короля! Я пойду и при всех спрошу его, что он имеет против тебя?

— Лучше оставь, Торфинн Карлсефни! Пусть он не любит меня, зато меня любят другие, лучше его!

— Кто это лучше меня, — спросил вдруг человек небольшого роста, с белокурыми, с проседью волосами. Голова его была покрыта синей шапкой, с золотым обручем, на руках он не носил браслет, потому что был христианин. Он явился на берег среди толпы и, подойдя к кораблю, слышал разговор воинов, не заметивших его. Он повторил свой вопрос:

— Кто лучше меня?

— Я не знал, что ты здесь, король Олаф! Но изволь, я скажу тебе, про кого я подумал. Жизур и Хьяльгли — проповедники христианства!

— А я разве ничего не сделал для христиан?

— Ты мечем, а они словом!

— Так что же, ты христианин?

— Слава Богу, да!

— Ты славный малый, я плохо верил всем рассказам про тебя и вообще жалею, что поверил многому; ну, да здесь не место толковать об этом! Я приехал посмотреть ваши товары, леса и проч. Ба! Что это!

И неустрашимый король устрашился огромного черного пса, положившего лапы на плечи Эдрику. Олаф до половины вытащил меч, но, видя, что стоящие кругом смеются, немного успокоился.

— Пошел, Нептун, пошел! Разве ты не видишь короля?

— Уа-уа-уа!

— Да, это собака, — воскликнул король, — откуда ты ее достал, Торфинн?

— Это собака Эдрика, король, он привез ее из Ньюфаундленда.

Король осмотрел привезенные редкости, отобрал многое и велел отнести в лодку. Покончив осмотр, он сел в лодку и поместил Эдрика рядом с собою, собака понравилась ему более всего, но когда Эдрик бросил на берег палку и крикнул: «Нептун — апорт!», и Нептун поплыл к берегу — восторгам короля не было конца.

— Сколько ты хочешь за свою собаку, друг Эдрик?

— Я не могу продать ее, она не моя!

— Как так? Торфинн сейчас пояснял мне, что ты взял ее щенком и сам воспитал?

— Все правда, и все же она не моя!

— Чья же?

— Моего дедушки, король!

— Кто твой дедушка?

— Разве ты забыл Эйрика Рыжего?

— Ах! Языческий вождь Гренландии! Отец Ульфа!

— Он самый, король!

— Завтра мы поговорим об этом! Пока вылезай на берег!

Глава 18, последняя

Глава XVIII и последняя

Исландцы выгодно сбыли свои товары в Норвегии. Привезенные ими меха, дерево, кожи, шкуры — прельщали европейцев, не видавших ничего подобного. Эдрик научил раз, как полировать камнем кусочек дерева и наложить на него воск, дерево это так понравилось публике, что Эдрику немедленно предложили ½ золотой марки.

Скоро раскупились почти все товары и простоватые островитяне не ожидали, что так удачно все сбудут.

Король также купил многое и напоследки часто устраивал у себя пиры; Эдрик теперь всегда участвовал во всех, и стал любимцем короля.

Однажды к королю собрались все воины и дружинники Торфинна и Эдрика. Во время пира, Эдрик, по обычаю страны, вытащил из-за пояса кинжал, чтобы разрезать поданное кушанье, король обратил внимание на оружие и сказал:

— Откуда у тебя мой кинжал, Эдрик?

— Ты прав, король, это не мой кинжал, то есть не был моим, теперь он мой после победы, но я не знал, что он принадлежит тебе, — сказал Эдрик, краснея, вспомнив, что это был кинжал, найденный после покушения на его жизнь. — Если он твой, то возьми его, — добавил он.

— Хорошо сказано! — заметил король. — Я тебя прямо спрашиваю, кто тебе дал этот кинжал? Что ты не хочешь или не можешь сказать? Воины, не знает ли кто из вас, откуда этот кинжал у Эдрика Сигвальдсона?

Эдрик молчал, но на конце стола приподнялся воин Андерс и сказал:

— Если король меня спросит, я скажу, если же нет — то я молчу!

— Странный разговор, воин! Здесь каждый волен говорить, запрета нет! Ну, хочешь, так отвечай прямо на мой вопрос. Кто дал мой кинжал Эдрику?

— Его дядя потерял кинжал, желая убить юношу!

— Как! Ты говоришь про Ульфа Эйриксона?

— Да!

— Расскажи, как это было!

Воин передал историю покушения и как Нептун спас хозяина.

— Хорошо, — сказал Олаф, — теперь понимаю, почему Эдрик не хочет продать свою собаку и почему он умолчал о низком поступке дяди. Слава! Ярлу Эдрику! Он может, если желает, участвовать в нашем походе на Кнута датского! Что скажешь, юноша?

— Король, я благодарю, но едва ли могу принять теперь твое любезное предложение. У меня есть мать, лучшая из матерей, и я хочу посвятить ей это время, кроме того, король, мне предстоит другая задача!

— Что еще?

— Мой дедушка — язычник! Пока я достаточно богат, чтобы спокойно поселиться в своих землях, я куплю себе корабль, отправлюсь к дедушке и постараюсь изменить его образ мыслей и сделать его христианином. Эта задача выше, чем убивать датчан Кнута!

Это замечание задело короля Олафа, и он неохотно отвечал:

— Может быть, не знаю. Но где твой дядя Ульф! Я не видал его более 10 дней! Не видел ли кто Ульфа?

Никто из присутствовавших не видел ни его, ни его корабля.

— Эдрик, — сказал король, — мне жаль, что я был причастен к этому делу. Ты честный юноша, а твой дядя — дурной человек! Но кто мог знать, что у благородного отца такой дрянной сын! Дай мне руку, юноша, будем друзьями, береги твою собаку и... Это что? Кто осмеливается нарушить спокойствие пира?

Явился гонец. Он спешил всю ночь, чтобы сказать королю, что Кнут датский снаряжает корабли и хочет завоевать Норвегию, Англию, Данию и острова и составить одно государство, потому что население этих стран родственное.

— Я этого ожидал, мой милый гонец! Садись и пей твой рог! Продолжим наш пир! Арфы наигрывайте!

С наступлением вечера гости разошлись, ушел и Эдрик, довольный примирением с королем. Эдрик воспользовался прекрасным вечером и пошел гулять по скалам, вдоль морского берега. Незаметно он дошел до одной довольно крутой скалы, в очень отдаленной местности, он нагнулся посмотреть на воду, вдруг почувствовал толчок и упал; скала возвышалась по меньшей мере на 100 футов над водой и опускалась прямо в воду глубоко, глубоко; к счастью Эдрика, на дне не было мели.

При падении Эдрик лишился чувств, и когда очнулся, то увидел себя лежащим в бедной хижине, окруженный чужими людьми, но его верная собака, Нептун, лежала тут же.

Оказалось, что какой-то рыбак увидал на воде черную массу, он думал, что это тюлень, направил к нему лодку, и очень удивился, что животное не удалялось от него, как всегда, а плыло к нему; подъехав поближе, он разглядел, что это не тюлень и что в зубах у него тяжелая ноша; узнав человека, он взял его в лодку, собака тоже вскарабкалась, и вот он привез их в свою бедную хижину, где их отыскал потом Тостиг Брандерсон, живший по близости, охотник короля.

Исчезновение Эдрика поразило всех. Все думали, гадали, понять не могли, что с ним случилось. Три дня его искали по всем направлениям и наконец случайно Тостиг увидал собаку, вошел в хижину и обрадовался, найдя там Эдрика. Он немедленно дал знать Торфинну и остальным, но они готовы были к отплытию, к великому неудовольствию Нильса, служившего на «Слейпнире». Все очень обрадовались, узнав, что Эдрик жив и поправляется; Нептуна все хвалили за его верность и ловкость. Ждали только их появления, чтобы отплыть на родину.

Король Олаф решил, что это покушение опять дело рук Ульфа, и приказал отыскать его, но он и корабль его исчезли; тогда Олаф нанял военный корабль «Хьяльмар», конвоирующий купеческие суда, и поручил его вождю привезти Ульфа в течение 5 недель, живого или мертвого. Нильсу разрешили вступить на службу к королю, и он остался в Норвегии.

Распростившись и пожелав друг другу всех благ, Торфинн и король нежно расстались. Торфинн со свитой через неделю был уже в Рейкьявике, где их радостно встретили, устраивали пиры и собрания.

Когда Торфинн рассказал, как Нептун два раза спас жизнь Эдрику и передал, что король Олаф требовал, чтобы Ульфа предали суду, Магни ответил:

— Конечно, мы это сделаем. Он явился сюда и передал, что Эдрик погиб и потому он требует «Зеленую долину». Мы оттягивали собрание, ожидая вашего приезда, желая получить от вас подтверждение. Теперь я пошлю за ним, сведу его с племянником и потребую ответа! Что же касается Нептуна, то я считаю, что он достоин получить в награду золотой браслет с его вырезанным именем! Пусть этот браслет или ошейник повествует всему миру об его подвигах!

Предложение его было принято и через три дня назначили большое собрание для допроса Ульфа, прежде чем выдать его на корабль «Хьяльмар».

В назначенный день вожди, судьи, воины и народ стали собираться. Погода стояла неблагоприятная, накануне началось землетрясение, над вулканом висело грозное облако, из жерла виднелся зловещий свет.

Ждали извержения, но долг призывал жителей на собрание и по приказанию Магни все явились, не обращая внимания на грозную природу.

Собрание происходило недалеко от Рейкьявика. Эдрик был с Торфинном, Андерсом Андерсоном и со всеми дружинниками. Ульфа призывали к ответу, но он не явился, разосланные гонцы нигде не нашли его, очевидно, до него уже дошли слухи о приказе короля Олафа выслать ему преступника. Не смотря на отсутствие Ульфа, его приговорили к выдаче на корабль «Хьяльмар», в распоряжение короля Олафа, все земли Сигвальда оставались за Эдриком и, наконец, исландцы решили послать благодарность королю за ласковый прием Торфинну и его дружине.

Решили еще несколько дел, а грозное облако над Геклой все усиливалось и усиливалось, грохот и шум был невообразимый, пришлось прекратить собрание.

Некоторые члены собрания поехали в горы, в сторону вулкана, нисколько не смущаясь его грозным видом. В той стороне жила Фрейдис в изгнании, и они хотели спросить ее, не знает ли она, где находится Ульф.

Юго-западный ветер рассеял грозное облако, висящее над жерлом, и слышался только как бы стихающий грохот. Посланные к Фрейдис, доехав до ее домика, увидели его окруженным еще горячей лавой; один из воинов сошел с коня, обернул себе ноги толстой кожей и подошел к двери. Стучал, стучал, дверь не отворяется и в доме все тихо. Он обошел кругом, увидел, что с северной стороны часть стены разрушена потоком лавы, проникнувшем в дом, но крыша уцелела, он влез на крышу и взглянул вниз. Ужасная картина представилась его глазам. Ульф лежал у внешнего порога двери, очевидно, он ломался в дверь, отворявшуюся внутрь, но поток лавы, проникнувший насквозь, держал дверь и покрывал до головы две женские фигуры, Фрейдис и Гейриды; Ульф же неожиданно для самого себя очутился среди огненного потока, шедшего из-за дома и потому ранее им незамеченного. Так погибли все трое!

Перейдем в Гренландию! Прошла весна, наступила зима и опять весна, когда Эдрик собрался навестить своего дедушку, Эйрика Рыжего. Эдрик высокий, красивый юноша, в темно-синей тунике, на его плечо опирается высокий старик, обладавший некогда большой силой. Они часто гуляют по берегу Эйрикова залива и Эйрик говорит:

— Сведи меня туда вниз, Эдрик, я хочу полюбоваться на волны у холма, где я скоро буду лежать. Позаботься о моем погребении. Положи мое лучшее оружие, меч, копья, секиры, щит, браслеты, все со мной и пусть мой холм будет как можно ближе к волнам, их плеск будет приятен моей тени.

— Дорогой Эйрик Торвальдсон, не говори так, Бог дал тебе силы больше, чем кому другому, и время твое еще не настало!

Эйрик упорно не хотел покинуть свою языческую веру и говорил, что он один останется верен преданиям отцов и дедов, но любовь к внуку изменила его взгляды. Эдрик доказал Эйрику, что любовь больше силы меча, и через два года Эйрик построил церковь вблизи своего дома, а несколько лет спустя могильная насыпь с крестом у изголовья и у ног обозначали могилу последнего побежденного язычника.