Двое и Сигрун

Глава 1. Поезд на Восток.

Юрию Ковалю посвящается

Уральское лето очень короткое. Редкие солнечные дни сменяются неделями затяжных дождей, лесные дали зарастают горькими травами и крапивой, среди которых поспевает черника. Стучит непрестанно дятел, перелетает между логами, отсчитывая время до сентября, а вдалеке слышен гул больших городов-заводов, да гудение высоковольтных линий.

Я иду по проселочной дороге, и слушаю дятла. В его легком и беззаботном ритме отзывается песня далекой родины, шепот степных трав, шум сосен, таинственные и непостижимые горные вершины Забайкалья. Все то, по чему я успел соскучиться за прошедшие годы. Скоро поезд понесет меня далеко-далеко на восток, туда, за многие километры от Уральского хребта к грозным перевалам Хамар-Дабана, где спокойные воды Селенги сливаются с бушующими волнами Байкала.

Посмотрев на линию горизонта, где огромные кучевые облака нависали над перелесками, я улыбнулся. Нигде больше я не видел таких облаков, как здесь, нигде не видел такой быстрый их бег, не встречал столь снежных зим, с белыми сугробами, которые наметал снег, падающий с неба крупными невесомыми хлопьями.

Над Широкой речкой кричали вороны. Я стоял на остановке, и отвечал на незатейливые вопросы дачников о приходе рейсового автобуса, но мыслями был там, где навсегда осталось мое сердце.

Ночью раздался звонок.

- Привет-привет! Не разбудил? – в трубке громом звучал голос Артема. – У нас уже вовсю день. Спешу тебя обрадовать, я ее получил! Прекрасная, как новая, практически не чиненая, ребра целые! – восторгу говорившего по ту сторону линии Артема не было предела.

- Ты вообще про что? – спросонья я не мог сообразить, что к чему.

- Ну как про что?! Про лодку конечно. Ты не забыл, что мы с тобой через неделю идем в поход вокруг Байкала, насколько опасный, настолько и увлекательный. Никто не согласился, но ты у нас настолько мужественный, что был среди первых претендентов, в итоге оказавшись настолько уникальным, что соперников у тебя просто нет! Я зарегистрировал наш поход в книге рекордов, мы будем отслеживать его по трекеру, по спутнику, из космоса, ага! – чирикал Артем. – За пятьдесят дней, ну в край за пятьдесят пять, ого-го! Этого еще никто не делал.

Я сел на кровати, откинув одеяло.

- В качестве приза за столь самоотверженный поступок вы, любезный Александр, получаете право назвать нашу чудесную лодку. Кстати, это трехместная байдарка «Таймень-3» в стильной расцветке. Ну, так как, с именем?

В трубке повисла тишина. Свинцовое небо пасмурного уральского утра отразилось в моих глазах серыми бликами. Я улыбнулся.

- Сигрун.

- Каво?

- Ну, так звали одну из валькирий, Тайная Победа! Пусть и она также ведет нас сквозь неведомые лебединые тропы к свершениям. Как-то так.

- Вот это… Вот это просто круто, недаром же поэтом зоветесь. Мы в восхищении, Мессир в восхищении. Жду приезда! – Артем бросил трубку.

Я встал с кровати, включил газовую плиту, в очередной раз вздрогнув от того, с каким щелчком загорелось синее пламя, поставил чайник, а сам вышел на балкон, возвышаясь над старым двором с такими же старыми тополями. Дальше простирались погосты Ивановского кладбища, а еще дальше облака задевали высотные новостройки, и слышался гул автомобилей.

Призывно засвистел чайник, словно старинный пакетбот, и я, выпив пару кружек крепкого крупнолистового чая, накинул куртку, кроссовки, натянул на голову бейсболку, и вышел во двор. Приятный утренний бриз с Верх-Исетского пруда обдувал лицо, унося к западу остатки сна. У воды крапивинские мальчишки готовили к спуску свои маленькие лодочки, деловито расправляли паруса. Помахав им рукой, я свернул к трамвайному кольцу, и, немного подождав громыхающий своим нутром старый состав из двух вагонов, отправился в центр. Проезжая старинные здания по широким улицам, я любовался безлюдным утром. Вот я миновал мост через Исеть, и вышел у вокзала.

Здесь, в мудреном автомате, мне удалось распечатать электронный билет, помахать рукой девушке за стойкой информационного бюро, и прошагать бодрым шагом по полупустым в этот ранний час залам. Завтра вечером я уже уеду отсюда, а сегодня сделаю прощальный променад по этим улицам, паркам и дворам.

Сев на автобус, я решил проехать до Парка лесоводов России. Это удивительное место было словно кусочком сказочного леса посреди мегаполиса. Небо приобретало лиловый оттенок, собиралась гроза, но мне было все равно, ведь при прощании принято немного поплакать.

Через двадцать минут я был на месте. Узкая тропинка сворачивала у тротуара, и терялась в высокой траве. Скоро она превратилась в заповедную тропу среди иван-чая и крапивы. Непролазные дебри в сплетениях ольховых зарослей, изгороди осин, колючий кустарник скрывал от глаз тайну этого места, свивая сумеречную пелену, непроглядную для тусклого солнца. Пройдя еще немного по крапивным дорожкам, я увидел, наконец, сказку. В буйных травах возвышались, то здесь, то там дивные сказочные идолы, герои забытых преданий, уральские чудодеи. В сумерках казалось, что эти, давным-давно поставленные здесь для украшения статуи, впитали в себя дух волшебства осколков старого леса. Деревянные, искусно вырезанные фигуры были поставлены даже в непроходимых местах. Диво… Удивляясь, и дотрагиваясь до старого теплого дерева, я неспешно дошел до Трехозерья. К моему счастью, людей здесь не было, по глади небольших водоемов плавали утки, доверчиво подплывали к берегу, переговаривались отрывистыми голосами, удивлялись мне.

Я стоял, немного грустный этим прекрасным утром на мостках у небольшого лесного пруда, а утки плавали вокруг, такие безмятежные и веселые, что и я невольно улыбнулся.

Внезапно, сиреневые облака исторгли из себя невероятные струи воды. Поспешив под кроны высоких сосен, настолько сплетенных между собой, что капли не проникали под их хвойные своды, я стоял и смотрел, как плакало небо, а оно все сеяло ливнем по мокрой траве, по неведомым дорожкам лесопарка, по листьям осин и цветам иван-чая, словно тоже опечалилось моим отъездом.

Скоро ливень закончился, и я отправился назад, бодро перепрыгивая через лужи. Гроза укатилась в сторону Сибирского тракта, а я пошел в обратную сторону, помахав на прощание рукой сказочным статуям. Скрип деревьев и шепот трав был мне ответом.

В центре города был потоп, люди шли по улице вброд, а я, и без того мокрый, шлепал кроссовками по тротуарам, совсем не беспокоясь о том, что мне сыро.

Назавтра, вечером, побросав в дорожную сумку свой нехитрый скарб, я отдал ключи приехавшей хозяйке квартиры, и отправился по загадочно красивому городу на Исети, сверкающему витринами и вечерними огнями туда, где призывно гудели поезда.

На перроне было людно. Туда-сюда сновали пассажиры в неприлично домашних одеждах, прохаживались железнодорожники, стоял гул, подобный пчелиному рою. Я же с волнением ждал свой состав в сгустившихся сумерках, разглядывая старинное здание вокзала и перрон.

И вот, призывно гудя, поезд неспешно проплыл мимо меня первыми вагонами, остановившись, выпустил пар, вздохнул и замер. Приветливая проводница прокомпостировала мой билет, и вот я уже шагнул в приветливый затхлый полумрак вагона, в последний раз оглянувшись на этот странный и величественный город.

В плацкартном купе все уже дремали, а я протиснулся на свое место и присел. Проводница принесла мне постельное белье, но я не спешил обживаться, и все смотрел в окно на городские огни, пока поезд не тронулся, в сгустившейся вязкой темноте, все еще различая в отсветах фонарей знакомые улицы, перекрестки и мосты. Скоро, я расстелил постель, и рухнул в сонное забытье, уносясь из гостеприимного Среднего Урала в далекую, но такую родную Восточную Сибирь.

Глава 2. Встречи в пути.

Проснувшись под мерный стук колес, я понял, что на меня кто-то пристально глядит. Выглянув из-под одеяла, я увидел большого сибирского кота рыжей масти, глядящего на меня, не отрываясь, своими большими янтарными глазами. Как только кот понял, что я его заметил, он ухмыльнулся, и мягко, для своих размеров, спрыгнул на пол, повертел хвостом, и убрался под соседнюю от меня полку. Я проводил его взглядом, и снова погрузился в дремоту

Когда я проснулся во второй раз, на столике дребезжали стаканы в подстаканниках. Я резко поднялся и сел. На меня смотрели два уютных старичка – бабушка и дедушка в шерстяных носочках, мягких валяных тапочках, в очках и в одинаковых футболках «Я люблю Симферополь». Враз кивнув мне головами, они взяли свои стаканы, и стали уютно прихлебывать из них крепкий черный чай.

- Доброе утро, молодой человек! – уютно поприветствовала меня бабушка, старичок снова кивнул. – Вы сели в Свердловске?

- Да, в Екатеринбурге, в половине одиннадцатого.

- И куда, сердешный, едете? Во Владивосток?

- В Забайкалье, Улан-Удэ.

- Ой, далёко! Но красиво там, да! Реки, горы, а леса какие! А Байкал! – запричитала бабушка своим уютным голосом.

В ходе нашей беседы под мерный стук колес, я выяснил, что моих уютных попутчиков зовут Федор Семенович и Екатерина Васильевна, что едут они в Новосибирск, к своим детям, и что с собой они везут нелегально кота по имени Орфей. Такое имя янтарноглазому коту дала их внучка, любительница музыки и древнегреческих мифов. Старички очень боялись, что кота у них отберут, но я старался, как мог, их утешить, рассказывая о том, насколько важны были коты в русской истории и культуре, и что Орфея просто невозможно будет у них отнять. Орфей сверкал из-под полки своими янтарными глазами, и был со мной вполне согласен.

За окном проносились бесконечные поля Западной Сибири, редкие березовые рощи с еще молодой, но уже не годящейся для банных веников листвой, черемуховые заросли и бесконечное разнотравье, сквозь открытую форточку врывался веселый ветер, принося с собой аромат полевых цветов и бесконечную свежесть, поднимающую настроение.

Мы мирно разговаривали с уютной семейкой, изредка обращая внимание на Орфея, ставшего любимцем всех детей, игравших с ним, и весело смеявшихся над его невозмутимостью. Внезапно, на горизонте показались контролеры. Притихли дети, забеспокоились старички, сжав ноги в своих трогательных носочках, даже ветер затих. И в этой тишине, ведомые проводницей, неотвратимо следовали они, контролеры. Даже мне стало не по себе. Я искоса поглядывал на Орфея, а он, немного притушив свои габаритные огни, тоже затаился. Проводница приветливо поздоровалась со старичками, на что они, молча, испуганно кивнули, Контролеры подозрительно кивнули им в ответ, посмотрели на меня, я улыбнулся им самой глупой из возможных улыбок. Контролеры кивнули и мне, и стали удаляться. И в этот самый торжественный миг из-под полки мяукнул Орфей. Контролеры стали медленно поворачивать свои головы, и тут, неожиданно для себя в гробовой тишине мяукнул я. Контролеры неодобрительно посмотрели снова на мою глупую улыбку, и удалились в следующий вагон.

Как только они ушли, в вагоне поднялся гвалт веселья, задребезжали стаканы, засмеялись дети, ветер задул со страшной силой, шевеля белые крылья простыней, и радостно, по-летнему, замяукал Орфей, лукаво поглядывая на меня своими янтарными глазами-фонарями.

Скоро наступил второй вечер моего путешествия, мерно стучали колеса о железную ленту пути, серебрила облака луна, вагонные дети легли спать, а взрослые переговаривались вполголоса. Мелькали за окном разноцветные огоньки полустанков. Я уже засыпал, когда мне вдруг подумалось, что это очень здорово – вот так ехать, знакомиться с новыми людьми, и, неожиданно для себя, становиться участником какого-то общего действа, мистерии пассажирской жизни.

Утром я проснулся от яркого солнечного света, бьющего в окно вагона. Ни уютных старичков, ни кота уже не было, но была аккуратно прикрытая запиской баночка с малиновым вареньем, и записка, в которой говорилось, что баночка предназначена мне, спасителю любимого кота.

На полке лежал чей-то рюкзак. Внезапно появившийся смугловатый юноша приветливо помахал мне рукой, и сказал «Бонжур!» настолько бескомпромиссно и радостно, что мне ничего не оставалось, как помахать в ответ и тоже сказать «Бонжур!»

Оказалось, что юношу зовут Жан, он из Парижа, а следует в Иркутск, к своей невесте, с которой познакомился по переписке год назад. Помимо прочего, Жан оказался марокканцем. После часа общения выяснилось, что общение наше будет складываться на английском языке. Попутчик мой не знал русского языка, и плохо говорил на английском, я же не знал французского, сносно говорил на английском, а великолепное знание русского языка здесь оказалось бесполезным. Еще я знал древний язык санскрит, о чем сказал Жану, он удивленно раскрыл рот, но сказал, что и санскрит ему неизвестен. Зато у него был электронный предмет, в который можно было вносить особенно непонятные слова, и приятный женский голос доносил до собеседника смысл вопроса. Мне это не пригодилось, однако скоро слух об удивительном пассажире облетела весь вагон. К нам стали наведываться гости. Первыми прибежали дети из соседнего купе. Благодаря их приветливости и интересу, Жан научил их выражению «вы пуве прондр», что, как я понимаю, означало «можно взять?» Сначала дети вытаскали у него все сладости, пока мы беседовали о России и природе Сибири. Потом в их ловкие руки перекочевал и электронный переводчик Жана. Правда, через некоторое время пришла их усталая мать, и вернула приспособление, заботливо покачав головой. Жан благодарно ей улыбнулся.

Приходила Евсеевна из конца вагона, угостила нас конфетами, через меня расспрашивала о будущих планах Жана, тоже качала головой. Из другого конца вагона ватагой пришли вахтовики, навеселе, назвали Жана Женькой, похлопали по смуглым плечам, и увели. Переводчик в моем лице им не потребовался. Я не обиделся, достал книгу Ремарка, и углубился в чтение. Примерно через полчаса пришла Евсеевна и, делая страшные глаза, головой показала в ту сторону, куда увели Жана. Я вздохнул, и пошел вызволять француза марокканского происхождения.

В купе вахтовиков было шумно, весело, атмосферно. Между двух раскрасневшихся мужичин сидел Жан, зажатый и удивленный, а напротив него расположился главный вахтовик, и громко, с выражением, читал стихи. «… про день Бородина» - услышал я из его уст, когда подошел.

- Мужики, можно ли забрать у вас Жана, очень уж он мне нужен? – вкрадчиво начал я.

Расстроившись, вахтовики во главе с поэтичным главвахтовиком, посоветовались, и взяли в плен уже меня. Как оказалось, Жан своими вежливыми кивками, уже согласился стать вахтовиком, и довольные будущие коллеги рассказывали ему о прелестях суровых Магаданских краев, медведях, красивых женщинах, тайге. Чтобы не прослыть невеждами, они выложили ему все о Франции, что было им известно, начиная с комедии «Высокий блондин в черном ботинке», которая пересказывалась не смотревшему ее Жану в лицах, через фильмы о Фантомасе, когда главный вахтовик зычно кричал «Это же Фантомас!», и заканчивая поэмой «Бородино».

Вообще, сами вахтовики оказались мужиками хорошими, несмотря на то, что переговаривались криками, и в меру пьющими. Мне удалось вытащить нас примерно через полчаса, пообещав вернуться. Жан шел по вагону с блаженной улыбкой, а я исполнял роль буксира-толкача. Женщины качали головами.

До заката оставалось немного. Состав мерно двигался на восток, дребезжали ложки в стаканах, мы же молча смотрели в окно. Жан думал о своей невесте, которую еще ни разу не видел, а я думал о Сигрун, с которой нам только еще предстояло познакомиться.

Глубокой ночью был Иркутск. Жан разбудил меня, приветливо потрепал по плечу, и растворился в предутренних сумерках, уйдя навстречу судьбе. Я же просто уснул, а поезд неизбежно приближал ко мне мои приключения, двигаясь неспешно и задорно, изредка издавая протяжные гудки.

Глава 3. На малой родине

Когда я проснулся, приветливые березовые дали Иркутской области уже сменились сосновыми и лиственничными перелесками Забайкалья. Где-то далеко виднелись белоснежные вершины Хамар-Дабана, а по другую сторону железнодорожные пути омывались водами Байкала. Трепетали деревья на ветру. И этот неугомонный легкий бриз врывался в раскрытые форточки вагонов, приветствуя новый день. Все были радостны и беспечны, с интересом поглядывая на мелькавшие мимо пейзажи. Откуда-то со стороны вахтовиков протяжно неслась песня про бродягу, подходящего к Байкалу. Вот уже промчались мимо стройные тополя в Тимлюе, и скоро, совсем скоро начались сосновые взгорья, говорившие о том, что совсем близко мой родной и неповторимый город с волшебным названием Улан-Удэ.

Пронеслись за окнами быки старинного моста через Селенгу у станции с говорящим названием Мостовой, и дальше по обе стороны правобережья в листве черемух, сиреней и кленов прятались только игрушечные домики дачных поселков и кооперативов.

Поезд прибыл на станцию торжественно и неспешно, словно говоря всем – вот какой важный господин вернулся. На перроне было суетно, ведь состав ехал дальше на восток.

Протиснувшись сквозь поток пассажиров и дачников с котомками и корзинами, я увидел взволнованные глаза своей сестры Елены и глумливое лицо Артема.

- Ого, кто приехал. – Артем потряс мою руку. – А мы уж заждались. Даю два часа на отдых, и будем собираться.

Сестра, обняв меня, укоризненно посмотрела на него и на меня.

- Да я шучу, отдыхай, веселись, но на разграбление малой родины тебе всего два дня. Я побежал, мне еще надо подсобирываться.

И действительно, Артем растворился в утренней дымке, словно его и не было. А это самое утро все еще набирало силу, горюя в переулках шелестом зеленой листвы, наполняя все вокруг ветром, что запутывался в кронах тополей, и неспешностью, которой так славятся провинциальные городки.

Я попросил сестру немного пройтись пешком, чтобы вспомнить – каково это – быть дома, пока тебя не поглотит привычка. Именно поэтому запоминался каждый миг, каждый запах, каждый отголосок этого утра. Утра, когда я вернулся.

Мы шли по узким, пахнущим черемуховой листвой переулкам, замечая, как фонтаны еще только набирают свою силу и мощь. Пели птицы, жужжали в клумбах звонкие трели пчел.

Когда мы приехали в родительский дом, нас уже ждали. Уютный стол на кухне ломился от различных угощений, бабушка с матерью все тормошили меня, задавали какие-то вопросы, а я смотрел сквозь узкое кухонное окно, как туман оседает на колких ветвях сосен, что росли на ближних сопках.

Раздался стук в дверь, и нескончаемым потоком потекли в нее родственники разной степени отдаленности. Все что-то спрашивали и продолжали меня тискать, словно проверяли, не похудел ли. Бабушка Миля скептически утверждала, что я похудел, а дядя Виктор наоборот громогласно заявлял, что раздобрел. Тетушка Оксана с любезным супругом в голос заявили, что любой из доводов можно оспорить, и не пора ли обсудить это за столом. Наконец, под занавес в квартиру вошел батя. Он оглядел меня, и тихо сказал:

- А, приехал…

После чего все дружно засели за стол, и начали гомонить, спрашивать, рассказывать, вспоминать, выпивать и закусывать.

И тут, в самый разгар споров о том, кто в 1978 году разбил фамильную вазу, некий Иван, приходящийся мне троюродным братом, спросил:

- Сань, а че лодка-то?

Вдруг, все враз вспомнили, что я ухожу в поход.

Я, стыдливо потупив глаза, сказал:

- А я ее еще и не видел.

- Ой, жаних-жаних, кавалер! – запричитала тетка Мария, - Прям как перед свадьбой, ага! Когда, кстати, женисся-то?

Все сразу подхватили тему женитьбы, и я понял, что мне пора.

Я тихонечко выплыл из-за стола, и под предлогом, что мне нужно встретиться с Артемом, вышел за порог в черемуховые дали моего микрорайона.

Натянув на голову бейсболку, я, все еще привыкая к почти забытому яркому солнцу малой родины, нырнул в проулок, знакомый еще с детства, и растворился в тени кленовых зарослей.

В кафе «Шарбин» меня ждал Артем. Он тоже захотел прослыть радушным хозяином, и поэтому на маленьком столе уже парило блюдо с позами, стоял графин с брусничным морсом, и несколько маленьких казенных блюдец с боовами.

- Забыл, поди, каково это все на вкус! – довольно грохотал он. – А я договорился тут, поедем к Александру Самбуевичу за парусом, но позже, конечно, он спал еще, когда я ему звонил.

- В шесть утра ты ему что-ли звонил? – улыбнулся я.

- Ну да. Нам же прямо сегодня надо.

- Он был доволен звонку?

- А я так и не понял. Но парус обещал, и ремня надавать.

Александр Самбуевич был известным в нашем регионе сплавщиком, и я нисколько не сомневался, что он мог дать как парус, так и ремня.

Артем, подобно вампиру, алчно высасывал из уже четвертой по счету позы сок, и кратко обрисовывал мне ситуацию.

- Итак, любезный мой товарищ. Послезавтра, часов в 6 утра мы соберемся на излучине Уды, недалеко от ее устья, и соберем на пляже Сигрун. Сашок нам поможет, и Хомка тоже. Потом кидаем внутрь вещи, провизию и прочее, и летим на запад, к Байкалу, доходим до него за два дня, и с юга начинаем обходить его кругом. Никаких мухлевок делать не будем, будем идти строго по береговой линии, чтобы нас отметили в Книге рекордов России. Навигатор будет писать нам трек, а мы превозмогать, и ровно через пятьдесят дней, погожей осенней порой мы ворвемся в наш город-сад. А там девчонки, банкеты, возможно и интервью на радио.

- Ох-ты! Мне еще надо подкупить кое-какое снаряжение. – мрачно парировал я.

- Безусловно! Сегодня день сборов. Мы еще и продукты будем закупать. Но немного, потому что у меня еще и казенной тушенки целый рюкзак. Ну, что? По пивку? – Артем улыбнулся широкой улыбкой, в глубине которой залихватски блеснул золотой зуб. Выглядел он, словно корсар.

Подкрепившись, мы снова разбежались по делам. Я начал рыскать по охотничьим магазинам в поисках спального мешка, коврика, некоторых штанов и прочего нехитрого барахла. Надо сказать, что в тот день все прошло идеально, теперь так просто себе хорошие вещи и не купить. Вроде бы и выбор есть, а вроде бы и все сделано как для смертника. Если не разъедется на тебе прямо во время примерки, так в походе полетят замки или пуговицы.

День задался. Я вернулся домой, нагруженный своими походным скарбом. Из кухни все еще доносились веселые голоса, а дядя Виктор, дядя Николай, дядя Сережа и батя пели какую-то особо торжественную военную песню. Я завалился на свою девичью кроватку, и уснул крепким сном, на самом деле только-только приехавшего издалека человека.

Часам к четырем пополудни я проснулся, ощутив несказанную тишину квартиры, в которой никого не оказалось. У подъезда меня уже ждал роскошный «Рено-Логан», ослепительно белого цвета. За рулем сидел Сашок, брат Артема, а сам Артем восторженно сказал. Что Александр Самбуевич нас уже ждет. Сашок, уменьшенная и более рассудительная копия Артема, мягко поприветствовал меня, и мы помчались на другой конец города, за парусом. Тем временем,чтобы мы не скучали, Артем показывал нам какие-то железки и веревочки, утверждая, между прочим, что это руль для байдарки. Мы восхищались и подскакивали на колдобинах частного сектора, поднимаясь на небольшую горку, где и располагались хоромы Александра Самбуевича.

Хозяин приветствовал нас уже издалека, махая рукой от высокой калитки. Это был статный мужчина в летах, практически не меняющийся, и не расстающийся с колониальной элегантной шляпой, которая несказанно ему шла. Поздоровавшись, тихим голосом Александр Самбуевич предложил нам вина. Мы любезно отказались, ссылаясь на сборы. Кивнув и лукаво улыбнувшись, Александр Самбуевич полез в кладовку под домом, из которой через мгновение полетели сигнальные флажки, советские лыжные палки, некоторые памятные сувениры, молоток. И вот, наконец, лукаво улыбаясь, он вынес на божий свет и наше обозрение какие-то трубы, завернутые в полотнище.

- Вот он, ваш парус.

Я скептически посмотрел на трубы, на Артема, на Александра Самбуевича. Артем радостно восхищался парусом, трубами, которые на поверку оказались мачтой. Эх, знал бы я, насколько роковыми окажутся эти железки в будущем. Но под июльским солнцем все сводилось к шуткам и перетаскиванию труб в багажник.

Попрощавшись с Александром Самбуевичем, мы вышли в лето. Ослепительно красивый, белый «Рено» понес нас по колдобинам к оптовой продуктовой базе.

Взяв огромную тележку на маленьких скрипучих колесиках, мы пошли в затяжное путешествие по огромным залам оптовой базы. В тележку полетели приправы, макаронные изделия, чай, другой чай под названием каркаде, сахар, печенье, зачем-то морковь, репчатый лук, и прочее, и прочее.

- Отец еще козлятины засолил целый ящик. – радостно сказал Артем.

- И засушил мешок – добавил Сашок, поправляя очки.

Скоро мы отвезли продукты и клятый парус к Артему домой, и я вернулся к себе, разговаривать разговоры с родственниками, вернувшимися с прогулки. Вечернее солнце клонилось ко сну, падая за далекие Иволгинские сопки, уютный полумрак от торшера убаюкивал. Под очередной рассказ о походе за ягодой в далеком 1989 году, я уснул, теперь уже до утра.

Глава 4. Три Сашки, Артем и красавица Сигрун.

Весь следующий день прошел в сборах. Нагрузив свой старый рюкзак фонарями, нехитрым снаряжением и теплой одеждой, не забыв положить главные атрибуты туризма – кружку, ложку и металлическую тарелку, я скептически оглядывал свое жилище в поисках возможно пропущенных моментов. Когда я закончил задумчиво глядеть по сторонам, наступил вечер, и тут я забыл о самом главном. Я вытащил из ящика стола тетрадь с непромокаемой обложкой, и аккуратно написал на первой странице – «Дневник приключения». Лег спать пораньше, поставив будильник на половину шестого.

Утро медленно входило в свои права, поднимаясь над Цаган-Дабаном ярко-алым заревом. Просыпались птицы, переговаривались на крышах коты. На порог меня вышли провожать родственники большой дружной толпой. Махали платочками, оставляли язвительные комментарии и тискали меня все разом. Из этой шумной компании я вырвался несколько помятым, и отправился на маршрутном такси в центр, где у Дома пионеров меня поджидал угрюмый Хомка. Хомку тоже звали Александром. Он угрюмо поздоровался со мной Среди многочисленных искусных татуировок на его ладонях появились английские слова “BookWorm”, что определяло его, как интеллигентного мистера.

- Ты, Хомка, наверное, много читаешь?

- Ага, читаю много, но почему-то в памяти ничего не остается, бокс что-то не на пользу пошел, – хищно улыбнулся Хомка.

Угрюмый Хомка расспрашивал меня о нашем грядущем походе, пробовал на вес мой рюкзак, рассказывал мне интересные немногословные истории, а я все выглядывал белоснежный «Рено». Наконец, авто подкатило. Гипсовый пионер на фронтоне здания чуть не выронил горн от неожиданности, и укоризненно посмотрел на нас с высоты.

Из машины вышли Сашок и Артем, поздоровались, перекинулись дежурными шутками с Хомкой, и изложили план действий. Лодка находилась в здании знаменитого Давыдовского училища, где до революции проживал и работал тот самый легендарный Давыдов, написавший песню про «…Славное море, священный Байкал». Лодка находилась в весьма габаритном чехле, и поэтому часть груза мы должны были принести на берег самостоятельно. Взяв в руки многочисленные пакеты и пакетики, два рюкзака и какую-то некрасивую ткань, мы с Хомкой отправились в сторону Уды. Череп, наколотый на руке Хомки, удивленно таращился на глупых голубей, что несметной стаей ворковали на тополях.

На берегу мы стали раскладывать свертки и сверточки, поджидая своих. А под раскидистой ивой уже праздновали какой-то праздник некие мутные личности. Судя по тому, что на часах еще не было восьми утра, праздновали они еще со вчерашнего дня.

Наконец привезли невесту. Я с некоторым волнением ждал момента знакомства. И вот мы увидели, как Сашок и Артем несут какой-то громоздкий баул, легко побрякивающий металлом.

Ветер нес облака над Вознесенской церковью. Один из празднующих, покачиваясь, подошел к нам.

- Дарова, пацаны, у вас тут что, пикник намечается? - осклабился он, - Меня Дима зовут, так-то.

- Саша.

- Саша.

- Саша.

Артем предпочел промолчать.

От услышанного, что-то замкнуло в голове некого Димы, и он отошел к своим коллегам.

А перед нами лежал длинный сверток красно-синего цвета и множество различной кривизны железок. Это и была Сигрун. Я потрогал ее роскошный наряд рукой, он был теплым. Начался кропотливый процесс сборки байдарки. Артем выглядел взволнованным, он распоряжался, что-то подкручивал, покрикивал на нас. А потом, резко бросив все железки, возбужденно спросил:

- А хотите мяса сушеного?

Достав из холщового мешочка некоторые длинные полоски светлого оттенка, он раздал их присутствующим. Хомка захрустел челюстями, а я похоже сходу надломил мясным сухарем зуб. После такого угощения работа стала интереснее. Мы натянули лодку на шпангоуты, укрыв ее фартуком, который должен был защищать нас от воды. Артем величавым голосом вещал

- Наша Сигрун не просто красивая байдарка – это самая лучшая разборная лодка в мире. В нее вложен труд множества инженеров-конструкторов, разработавших ее дивное тело и утонченную фигуру, которой не страшны никакие водные преграды. С далекого 1974 года она остается неизменной спутницей путешественников всех мастей, а сегодня она станет и нашей подругой, подругой пиратов и конкистадоров, покорителей стихии и волков морей!

Со стороны празднующих раздались аплодисменты, мы тоже похлопали, и стали укладывать в лодку вещи. От старинных пластиковых сидений мы отказались, решив заменить их оранжевыми спасательными жилетами, которые укладывались на наши рюкзаки. В самом низу перекатывались трубы мачты.

Капитан Артем распоряжался укладкой такелажа, распределяя их по корпусу лодки. Я буду в этом путешествии штурманом и впередсмотрящим. Именно поэтому ко мне, в носовую часть, втолкнули увесистый контейнер с засоленным мясом и запасное весло. В середине трехместной лодки положили основную массу продуктов – увесистый рюкзак с тушенкой, палатку, гермомешки, менее нужное снаряжение и что-то еще. Сзади освободили место для Артема и его рюкзака.

В какой-то момент угрюмый Хомка понял, что мы уходим в далекий путь, и его угрюмое выражение лица сменилось беспокойным. Он запричитал, стал всех обнимать, включая даже некого Диму. А мы, сделав пару фотографий на память, начали рассаживаться в байдарке. Сигрун задорно покачивалась на волнах, обтекаемая приветливыми водами Уды. Небольшой толчок вперед, и вот уже мы несемся по водной глади, оставив позади берег родного города, Сашка, угрюмого Хомку и некого Диму с компанией, что-то бодрое кричащего нам вслед.

Приключение началось.

Глава 5. На Селенге-реке. День первый

Уда берет свое начало в высоких хребтах, где резво снуют меж замшелых камней соболи, говорлива и непокорна, приходя своим руслом в степь, она становится полноводной, но все еще быстрой в своем беге. Когда-то, давным-давно, именно на ее скалистом берегу поставили наш город, там, где Уда окончательно покоряется широкой и величавой Селенге.

Приноравливаясь к веслам, мы с Артемом важно надели на руки строительные перчатки, чтобы не смозолить руки, и начали пробовать грести. Скоро показалось устье Уды, по левую руку зеленея травами Спасского и Богородского островов, а по правую серея плитами дамбы. Ох, и разливалась она раньше, топила город, лежащий в чаше долины, окруженной лесистыми хребтами, но теперь обмелев, вымывала на отмели золотистый песок, смешивая его с илистым дном Селенги, ее непроглядно зелеными омутами, неся воду к далекому Байкалу. Над головой бескрайним океаном простиралось вечное синее небо, почитаемое и воспеваемое поэтами нашего края, летели белыми тенями огромные чайки-чегравы, переживали в заросших островах сороки.

Мы радовались началу пути, махали симпатичным горожанкам на берегу, важно проходили речные перекаты правого рукава Селенги. Город еще только просыпался, и яркое солнце освещало белые высотки, зеленые парки и взгорья с темно-зелеными соснами.

Высились посреди реки терриконы гравийно-песчаной смеси, переваливались грузными ящерами речные краны. Было весело и задорно на душе.

И вот перед нами первое испытание – Селенгинский мост. Вздымая белую пену, его быки стояли на страже глубоких омутов, угрожая закрутить, смести и разбить о бетон утлое суденышко. Но Сигрун лишь усмехнулась их злому норову. Красно-синей стрелой пролетела она под мостом, разрезая мутную водную гладь.

С левого берега нам кричали какие-то бывшие арестанты.

- Эгей, прокатите ребенка внатуре!

Даже, если бы у нас было внезапное желание покатать ребенка каких-то невежливых и хамоватых субъектов, разве могли бы мы уйти с середины реки, которая несла нас все дальше, удаляясь от города. Впереди показались лабиринты островов у Сотниково, и мы были вольны выбрать любой из извилистых путей.

Решив идти по левой стороне, мы спугнули целое облако чаек, которые, гомоняя, взмыли в небо с водной глади. Некоторые из них решили атаковать нас, но Сигрун была быстрее, и скоро голосящее облако осталось далеко позади.

Артем пыхтел позади, проклиная птиц. А я вдруг вспомнил, что чегравы, большие белые чайки, обычно селятся на побережье Байкала, на зиму улетая к Тихому Океану, в Гонконг. Хотя теперь, благодаря смягчившемуся в Сибири, они вообще никуда не улетают. Как-то мы шли с Артемом по таежной проселочной дороге, и видели пролетающих над сосновыми вершинами чаек, хотя до ближайшего водоема было далеко. А было это зимой.

- Какие-то они все же неприятные птицы, орут постоянно, словно речные голуби, - Артем продолжал негодовать.

Речная долина, тем временем, стала сужаться, оставляя позади широкие просторы. По левую сторону Хамар-Дабан начал подниматься лесистыми сопками, осыпями камней. От Сотниково автомобильная дорога на левом берегу стала прижиматься к сопкам, на отмелях бегали трясогузки, покачивая своими хвостами, словно истеричные женщины. Неслышно плескалась вода у бортов Сигрун, а она все несла нас вперед по левому рукаву Селенги. Впереди виднелись спрятанные среди сосновых чащ дома деревни Ошурково. Говорили, что в этой деревне самое вкусное молоко, ну а мне это название запомнилось тем, что неподалеку от него находилось знаменитое Ошурковское месторождение апатитов и древние погребения, активно изучавшиеся в связи с разработкой этих самых апатитов.

В тот год все Забайкалье было окутано непроглядным сизым дымом, и скоро мы начали это ощущать. Сами пожары находились где-то далеко, но отвратительное марево застилало обзор, и мы не могли ощутить всю красоту окружавших нас пейзажей.

На правом берегу кукольными домиками в россыпях зелени садов тянулись бесконечные дачные поселки, построенные еще в советское время. Зенит, Солнечная, Учитель, Сосновый бор – сказочные названия настолько же разных по своей архитектуре летних фазенд. Фанерные скворечники Зенита тянулись к отрогам лысых вершин заброшенными участками с одинаковыми квадратными рядами домов. На Солнечной дома славились росписью и яркими красками. Тут под крышей притаились невиданные цветы, а там, на лазурной глади нарядного дома, плескались дельфины. Учитель был мрачноватым местом, где первые дома строились из шпал, а Сосновый бор протянулся в тайгу добротными домами, где можно было жить и зимой. В Сосновом бору я провел большую часть летних дней в детстве.

Помахав из лодки забору дедовского дома, мы приближались к легендарной станции Мостовой, на которой стоял самый величественный и древний мост нашего края, настолько величавый, что его изображали в разных ракурсах на большом количестве открыток.

Селенга становилась здесь широкой, величавой, вода ее серебрилась на солнце, а таежные краски отливали то темной зеленью, то изумрудом, то нефритом под гнетом легкого ветра. Скоро река сделала большой поворот, уступая место заливным лугам, где в детстве я собирал землянику, и вдалеке показались пролеты и опоры железнодорожного моста.

Вид его действительно захватывал дух, построенный больше века назад, он волшебным образом украшал Транссиб, а дальше живописные просторы уводили на запад синевой тайги к Байкалу, и дальше-дальше на запад.

Сигрун словно сама удивилась такой красоте, и несла нас плавно и неспешно. Скоро мы прошли под скрежещущими конструкциями, где вода бурлила у бетонных быков, закручивая хороводы водоворотов. В прозелени воды отражалось небо.

Как только Сигрун прошла под мостом, идущий по железной дороге, состав несколько раз просигналил нам, а машинист приветливо помахал рукой. Было неожиданно, и приятно чувствовать себя эдакими залихватскими пиратами, которые идут на своей коварной каравелле в неведомые дали, а люди радуются и восхищаются их мужеству, приветствуют и печалятся, что не могут отправиться в путешествие вместе с ними.

Правый берег совсем обезлюдел, поэтому мы решили держаться его живописной стороны, поросшей соснами. Но проходя в небольшую протоку, мы увязли в траве. Вылезли, посмотрели на карту реки, чуть протащили лодку волоком, а затем нырнули в обманный рукав, где внезапная стремнина поволокла Сигрун, завертела ее длинное тело, потащила на острые сучья островных вымоин, цепляла весла длинными пальцами омутов. Ругаясь, и выправляя байдарку, мы вышли в спокойные илистые воды, где-то высоко над скальником возвышался поклонный крест. Скоро мы снова вышли на большую воду, над которой еле слышно гудели провода протянувших свои величественные станы опор линий электропередач.

Что ни говори, а люблю я все эти осколки страны Лэпии, восхищаюсь грациозным металлическим конструкция, ласково называю их березками, особенно когда вижу их далеко в таежных дебрях, несущих волшебное электричество нитях паутины, гудящих, поющих свои неведомые песни в серебристой печали дней.

Мы прошли совсем уж сосновую деревню Еловку, подивились скалам у коварного перевала Мандрик, прорезающего таежные хребты извилистой змеей, такого манящего летом, такого красивого осенью, и такого же коварного зимой. По правую сторону еле видны были крыши Бурдуково, а далеко впереди в сизой дымке виднелось Старое Татаурово, за которым величаво лежало Татаурово поновее. Было видно, что жители этих сел, чье название намекает на многочисленные рыбные заводи, затоны и омуты, очень любят эти самые свои затоны и омуты. Повсюду сновали моторные лодки, лодчонки, дощаники. Презренных резиновых лодок мы не заметили, да и стыдно было в этой венецианской провинции надувать нелепую пижонскую лодку. На нас смотрели как на бездельников, ведь как можно на такой быстроходной байдарке бесполезно плыть мимо всех этих манящих затонов, заводей и омутов. Надо ловить, ловить рыбку, большую, среднюю, да и маленькую – котам.

И, тем не менее, с нами приветливо здоровался каждый татауровский рыбак, рыбачок, и даже какой-нибудь рыбацкий ребенок.

Вечерело. Солнце неумолимо катилось на запад, над водой залетали, словно феи некоторые однодневки. Рыбы пытались поймать этих нелепых летающих существ, но юркие птицы были проворнее жителей глубин. Где-то впереди виднелась паромная переправа. А вот, пыхтя с правого берега в сторону Татаурово, шел и сам паром, расходились по глади Селенги могучие волны. На пароме играла гармонь, пели песни. Завидев нас, все стали кричать, махать руками, весело приветствовать. Паром задорно прогудел басом три раза.

Качаясь на волнах, мы отдыхали, дав волю ставшим ватными рукам. Нужно было уже подыскивать место для ночлега, пока солнце совсем уж не село.

На песчаном берегу ржавела старая баржа, кричали где-то неугомонные чайки. Мы решили проследовать еще немного дальше, чтобы не терять дневного хода.

И вот, наконец, пора было причаливать хоть куда-то. С запада стремительно надвигались сумерки. Я указал на довольно приятное место под кронами деревьев. И вот, борясь с течением, мы стрелой двинулись напрямик к понравившемуся месту. Причалив, мы стали выгружать скарб, чтобы просушить лодку, перевернуть ее, вытащив все то, что пригодится во время привала. Поднявшись на крутой берег в зарослях черемух, тальника и ив, мы удивленно заметили, что это вполне сносный рыбацкий стан. Здесь был крепкий столик, скамья и ровное место под палатку.

На ужин решили сварить некоторую похлебку с козлятиной. Была поставлена палатка, радовавшая глаз ярко-оранжевым тентом. Я разжег костер, сходил за водой и поставил два котелка с чаем и похлебкой.

- Я люблю немного пересоленную пищу. Ты не против? – ласково спросил я.

Артем не возражал. Тем временем, я достал тетрадь и стал делать дневниковые походные записи. Кто же ведал. Что эти записи буду первыми и единственными в этом походе. Артем навалил вокруг меня ножей, карт и турснаряжения, чтобы смотрелось более залихватски, и сделал несколько фотографий. Мне кажется, что вид на фотографиях у меня получился испуганным и настороженным.

Легкий ветерок донес откуда-то из густых зарослей черемухи и шиповника неприятный аромат пропастины. Переглянувшись, мы решили не проверять, кто же так чудесно там мог пахнуть. Куковала беззаботно кукушка, провожая солнце.

А тем временем, вскипятился чай, и дошла похлебка. Снимая пробу, я почуял неладное. Похлебка оказалась неимоверно круто посолена. Так пересолить я просто не мог, но попробовав мясо, именно так мы узнали, что чудовищно пересолена сама козлятина. Ни капли не расстроившись, мы нивелировали соль горчицей, правда суп уже невозможно было есть.

На берегу я поднял маленький красивый камешек, и положил в карман , решив таким образом отмечать дни.

Попив чайку, мы чуть-чуть повечеряли у засыпающей реки, и легли спать, так закончился наш первый походный день

Глава 6. Приключения в дельте. День второй.

Утром мы встали очень рано, хлопнули по небольшой кружке чая, помыли котелки, быстро собрались, аккуратно сложив вещи в лодку. Сигрун держалась бодрячком, ей словно не терпелось поскорее отправиться в путь. Мы не заставили себя ждать, и вот уже наша славная команда скользит по утренней реке. Туман стелется над водой, стоит невообразимая тишина, еще прохладно, но солнце уже начинает согревать все вокруг ласковыми лучами. Мы проходим мимо отвесных скальников, и запеваем песни. Репертуар у нас какой-то пиратско-ушкуйниковский, мы поем громко, где-то в островах встрепенулись сороки, громко стрекоча, пролетели они над водой и скрылись в лесу.

- Я тут подумал, - многозначительно сказал Артем, - А ведь в Кабанске мы можем пополнить запасы воды, а мой знакомый, Алексей накормит нас горячим обедом.

Зная, что подобные планы, особенно касаемые горячих обедов, у нас никогда не осуществляются, я все же согласился, тем более до Кабанска было еще очень далеко.

Все более менее крупные селения остались далеко слева, а мы попали в царство островов. Солнце переливалось на речной глади, и почему-то казалось, что уже наступила осень. На многих островах с высокими глинистыми берегами стояли копны сена. Еще с незапамятных времен эти делянки были закреплены за одними людьми, которые потом вывозили заготовленное сено на лодках. Ну, а пока, красивые стожки, словно в неведомом сиянии, стояли на островах, а между ними летали разные птицы, которые к тому времени уже проснулись и задорно пели.

Иногда река поворачивала круто вбок, и начинало казаться, что мы плывем в обратную сторону, а иногда словно застывала, и тогда приходилось грести сильнее, чтобы не остаться в илистом царстве навсегда.

Иные протоки полностью были запружены наносами, гниющими деревьями и водными травами. Мы пробирались сквозь них. Стараясь не повредить шкуру лодки, натянутую на шпангоуты. И вдруг, внезапно, река снова повернула, встретив нас стремниной. Мы старались вырулить, но не тут-то было, течение несло нас на огромный затор из топляка. Мы стали грести изо всех сил, ругаясь, и чуть ли не шипя. Рогатое деревянное чудовище неотвратимо приближалось, а справа ощетинилась острыми камнями отмель.

- Похоже все! – прокричал Артем. Но мы продолжали грести, и чудом проскочили между мелями и острыми клыками затора. После стремнины река снова стала спокойной, и по правую руку от нас протянулся длинный остров, поросший густыми зарослями ивы, изредка удивляя невесть как очутившимися там соснами. Пару раз мы видели оборудованные станы, с искусно сделанными из камней ступеньками. А это значило, что рыбаки наведываются сюда часто.

Пролетали над головой утки, горевала далеко на востоке кукушка. Река несла нас все дальше и дальше, и я удивлялся, насколько долгим и таинственным может быть путь на лодке по неведомым и опасным протокам.

Так мы прошли острова Медвежий, Якшин, Афанасьев и ряд безымянных. Сигрун величаво проплывала мимо чаячьих отмелей и песчаных кос, в воздухе пахло полевыми цветами, можжевельником и сосновыми иглами.

У Тресково высился огромный новый автомобильный мост. Не доходя до него пару сотен метров, мы решили остановиться на песчаной косе, размять ноги. Артем примерил свои необыкновенные резиновые калоши, специально созданные для хождения по дну, а я щеголял в обычных резиновых тапках. Мы подтянули Сигрун к западной части косы, у которой оказалось достаточно глубоко. Тут и там валялись ракушки. Здесь я подобрал второй камешек для отсчета дней, и положил его в карман. На солнце песок был достаточно горячим, и мы вдоль и поперек исследовали песчаную косу, съели по яблоку, и любовались видами моста. Дыма здесь было поменьше, и дышать было легко и привольно.

Наконец мы снова вернулись к Сигрун, которая внезапно захотела уплыть без нас, заскучав, и я вспомнил, что так байдарка уплыла у одних ребят в дельте Селенги, и они, отчаявшись, несколько дней бродили по мелководным заливам, оказавшись в западне.

Проплыв величественный мост, мы повернули вслед руслу реки на север, придерживаясь правого берега. То тут, то там издалека слышались различные природные звуки, ну, а мы неспешно петляли по протокам, наконец, к полудню выбравшись к протоке Красной, за которой начинались знаменитые скальники, Фофоновские быки, так похожие отчасти на останцы по берегам уральской Чусовой. Вдалеке виднелось само село Фофоново. Это поистине необыкновенное село, ведь в его окрестностях находится один из самых крупных археологических памятников Сибири, с середины прошлого века исследуемый и раскапываемый каждое лето. Здесь находятся памятники неолита, бронзового века, очень много могил. С реки, правда, мы увидели обычное деревенское кладбище, стоящее на высоком берегу, и пустынную деревню. Причалив, Артем отправился искать магазин, а я остался вместе с Сигрун.

Внезапно, на берег вышла лиса-чернобурка. Потянула носом, посмотрела на меня, не отрываясь, а я смотрел на нее. Через некоторое время она развернулась и убежала овражком вверх по склону берега. Вернулся Артем, сетуя, что магазин закрыт, а я рассказал ему о лисе.

- Сама деревня, как вымерла. Дома все сидят, что ли. – пресным голосом произнес Артем.

- Жара, поди, – парировал я.

И мы отправились дальше. Ведь нас ждал обед в Кабанске.

После Фофоново Селенга снова превратилась в речную страну с миллионами проток. И тут мы сделали свою первую ошибку. С некоторых пор, мы стали следовать по фарватеру, наивно полагая, что фарватер пролегает близко к населенным пунктам, отмечали фарватерные столбики. Пока в один прекрасный миг не поняли, что таких маршрутов может быть несколько. В это время мы шли по главному рукаву реки, и поняли, что идя ускоренным темпом, Кабанск мы просто проскочили. По левую руку тянулся красивый берег, поросший тополями, вода стала недоброго темно-синего цвета, течение усилилось. Несомненно, здесь были очень глубокие места. Воронки и водовороты выдавали омуты с илистым дном. Чтобы не проскочить очередную нужную нам протоку, мы стали держаться левого берега, но на самом деле – это был всего лишь еще один большой остров, а протоку, ведущую Кабанску мы проскочили еще раньше, не захотев ждать, пока в ней не напьется какое-то несметное стадо коров. К самому берегу приближаться стало опасно. Неспокойная вода подмывала берег, обнажая острые узловатые корни.

Так мы шли до тех пор, пока течение не остановилось, в поисках темпа, мы через одну неведомую протоку решили уйти в другой рукав, но там тоже было словно лесное озеро. Вода стояла, плавали по ее глади птицы, пересмеивались какие-то букашки, но вдалеке нам показалась какая-то стремнина. Поднялся ветер, неприятный, холодный, вздыбил он на воде легкие буруны, а мы уже закачались, замаялись. Пробежала по глади воды зыбь, стало как-то скверно на душе, и мы налегли на весла.

Наконец, с горем пополам, мы выпутались из печальной водной страны, вошли в стремнину, и стали споро выгребать в нужный нам рукав.

- Несет нас на остров, такую-то мать! – на корме горевал Артем.

- Да, выгребем, давай на счет!

Словно гребцы на галере, мы в такт стали выгребать почти против течения. Ощетинились острыми ветвями выворотни, запричитали на ветвях сороки.

И вот, мы уже выметнулись на нужный нам рукав, как тут же поняли, что этот рукав нам и не нужен вовсе. Испугавшись проток и выворотей, острых топляков и зыбкой глади мертвой воды, мы нырнули в рукав по правобережью Селенги, а это значило, что делать нам придется еще один крюк. Только в другую сторону. Петляя между мелких островов и мелей, мы шли около острова Долгого до Романовского переката

По его крутому берегу шелестели листвой березки, осыпался на глазах песок, но шли мы хорошо, работали веслами, огибали топляки и еле видные над поверхностью воды ветки утонувших деревьев. Так и дошли до переката Романовского.

- А че он Романовский?

- Да, тут деревня Романово, небольшая. Поди, их перекат.

- Тут, кстати должна быть еще одна деревенька, Жилино. Может, там остановимся, да воды наберем у кого-нибудь.

- Пожалуй.

Когда подходили к Жилино, было уже часа два пополудни. И тут река натурально кончилась. Рукав, по которому мы шли, уперся в берег то ли заливом, то ли какой-то кишкой. Причалив, мы долго разминали ноги, на этот раз за водой решил пойти я. На солнцепеке неслышно качалась трава. Зато очень громко стрекотали кузнечики. Я шел по узкой тропинке к виднеющимся неподалеку домам. И тут мне преградило путь чудовищное препятствие. Привязанный на изрядном канате к бетонному обломышу, на тропинке стоял гигантских размеров конь. Конь уходить с тропинки не собирался, я тоже решительно пошел к нему. Тогда он воинственно заржал, и я от греха повернул вбок, и обошел его по сухой и острой траве. Шел я со стороны огородов, и почти в каждом дворе был колодец. Но ни докричаться, ни достучаться до хозяев я никак не смог. У ржавой кабины от старого «ЗИЛа» на камне сидел орел. Он радостно рассмеялся моим горестям и улетел в сторону Кабанска. Я сплюнул, и пошел обратно. На коня, который теперь решил впечатлить меня не только ржанием, но и выпучиванием глаз я даже не посмотрел.

Артем встретил меня с улыбкой.

- Ну, че?

- Да, ниче. Тоже повымерли все. То ли выходной день, то ли жара, но все по домам сидят.

- Вечером, поди, поливать выползут.

- А то! Но, нам тут до вечера не к спеху тусить, пойдем дальше. Видал коня?

- Видал. Какой-то богатырский, я уж думал спасать тебя надо.

- Не, какой там. А живут тут, кстати, одни Коневы да Жилины. Говорят, триста лет справили селу.

Артем жевал травинку.

- Слышал, это был вроде как хутор, выселки. Того Жилина с парой друзей за какие-то провинности сюда пригнали, так он себе местную бурятку взял, и стали жить. Все тут, вроде как, Жилины, да фамилии стали брать другие, чтоб не перепутали. А так карымы, вполне себе.

- Обидно, колодцы в каждом огороде, а воды не допросился.

- А вон смотри, у них кишка какая-то уходит заливчиком, и вода как стоячая.

Я засмеялся.

- Тогда нам налево, погрести немного придется.

Мы сели в лодку, и пошли быстрым ходом вокруг поросшего травой острова к левому берегу. На том берегу было небольшое взгорье.

Я ткнул в него веслом.

- А это вот Гурьев бугор. Тоже дружок был того Жилина, Юрьев.

- Ну, погребли, посмотрим, каков он, тот бугор!

Солнце пекло нещадно, слепила глаза вода, отливавшая серебром и золотом. В кустах ивы настойчиво чирикал и чирикал какой-то пернатый сорванец.

Весла практически раскалились в руках, но мы гребли ровно, нагоняя потраченное в царстве Жилиных время.

Вот уж показался Гурьев бугор, Стоял он как раз против солнца, поэтому нас не впечатлил. Но мы сверились с картой в тихой заводи, где шептала тихо трава, утонувшая вместе с обрушившимся в Селенгу куском берега. Я вгляделся в мутную воду, локоны травы красиво растеклись по илистому дну, очень захотелось полежать на прохладной глади воды. Артем шуршал позади картой.

- Так, вот мы прошли, выходит, Жилино, повернули вот тут, а теперь позади нас Гурьев бугор и Колесово. Ну, теперь я думаю надо ворваться в протоку Воробьиху, чтобы Селенга не утянула нас в основную дельту. Мы там замучаемся потом по болотам да по мелям шорохаться.

- Как раз к закату, наверное, и успеем, - я отмахнулся от назойливого слепня.

Мы снова погребли, уверенно прижимаясь к левому берегу. Течение заметно усилилось. Берега стали нависать над нами уступами, выворотнями и острыми корнями. Быстрая река подмывала здесь берег настолько интенсивно, что он пару раз обвалился прямо у нас на глазах.

Споро работали наши весла, пела река, шепча под нами быстрой водой, волновались ласточки-береговушки, нервно подергивая хвостами, бегали по отмелям трясогузки.

- Саш, протока, не пропусти, не пропусти, милок! – крикнул Артем.

Я напряг все силы, выворачивая лодку в узкую протоку. Течение волокло нас все сильнее. Сигрун боролась с напором воды, и вдруг резко повернулась вокруг себя.

- Давай! – кричал позади Артем. Я стопорнул веслом, словно якорем непокорную воду, а он вывел лодку в правильное положение, и мы понеслись по протоке. Воробьиха извивалась змеей, течение в ней было порожистым, скорым, своенравным, берега проносились мимо нас настолько быстро, что мы еле успевали рулить веслами, чтобы не врезаться куда-нибудь. В одном, особенно коварном месте, на нас вывернул катер, наполненный до отказа людьми. Мы даже не успели разглядеть их, как они, круто вывернув, унеслись в сторону Колесово.

На одной из галечных кос расположился научный лагерь. Приветливые девушки с какими-то колбами помахали нам, мы мужественно кивнули им в ответ, и помчались дальше.

Вдруг протока кончилась, и мы поплыли по достаточно широкой части реки, где мирно паслись коровы, отмахиваясь от слепней кручеными хвостами. У плеса стояла оранжевая автомашина марки «Жигули», а в воде, между коровами плескались дети. Молодежь постарше растеклась под березами, попивая пиво, и пощелкивая семечки. А тут к берегу пристал невиданный аттракцион – собственно мы.

- Надо уж в Творогово-то воды набрать или купить ли, - озабоченно сказал Артем. Сигрун мягко клюнула носом прибрежный песок. Мы вылезли из лодки под пристальным вниманием твороговской молодежи. Солнце ярко светило нам на макушки, Артем надел рубашку и решил сходить пешком в деревню. Я остался сторожить лодку. Артем ушел, покачиваясь от усталости по пыльной проселочной дороге.

Тем временем, от группы молодежи отделились двое, присев рядом со мной на песке.

- Дарова! Вы откудова? – щербатый рот твороговского парнишки манерно, по-блатному, изогнулся. Второй парнишка многозначительно сплюнул.

- С Улан-Удэ.

- Гонишь!? Вы в натуре с Уланды? На лодке? – глаза парнишки щурились. Второй сплюнул уже два раза.

- И че, куда едете-то?

- Вокруг Байкала идем за пятьдесят дней.

- Гонишь!? Вы в натуре прям на лодке едете вокруг. – парнишка выронил глаза уже совсем на грань пределе возможности их выката. Второй тоже удивился настолько, что передумал плевать.

Так я коротал время на берегу еще минут пять. Подъехала вторая автомашина «Жигули», на сей раз зеленая. Из нее вышли пять человек, и стали задавать те же самые вопросы. Артема все не было. Скоро вальяжно подъехала третья автомашина «Жигули», на сей раз белая. Из нее видимо вышли уже совсем авторитетные в Творогово люди, потому что пассажиры двух других авто стали наперебой показывать то на меня, то на лодку, то на реку, рассказывать и истерично жестикулировать. Сидящие в «Жигулях» хмыкнули, и покивали мне головой, я тоже кивнул им в ответ. Артема все не было.

Наконец, из наиболее авторитетных «Жигулей» вышли парень и девушка.

- Дарова, братка, можешь девчонку мою катануть на лодочке, не в напряг, – промурлыкал авторитетный парень, девушка кокетливо потупила свой взор.

Я как-то от неожиданности поперхнулся, и сказал:

- Ну, во-первых – это не лодка, это плавсредство, во-вторых – это часть госимущества, по сути, секретный объект. А в-третьих, посторонние не допускаются на объект, потому что за нами наблюдают из космоса по спутнику, и даже прямо сейчас.

Парень тоскливо посмотрел в голубое небо, и спросил:

- Натуре?

- Натуре, - искренне улыбаясь, ответил ему я.

Тут как раз из-за пригорка показался Артем с двумя бутылками воды.

- Ну, что ж, ребята, давайте, оставайтесь.

Я пожал руку авторитету, за ним со мной перепрощалось полпляжа, и даже некоторый Егорка, выбежав из воды, поспешил пожать мне руку.

- Ничего себе у тебя знакомства, - протянул Артем, укладывая бутылки в среднюю секцию байдарки.

- Какие уж есть, - ответил ему я.

Вереницей уезжали к мрачному Творогово автомашины «Жигули». Сначала оранжевая, за ней зеленая, а замыкала процессию белая, самая авторитетная. За «Жигулями» бежали по пыльной раскаленной дорожке, гомоня, ребятишки.

А мы были уже далеко. Сигрун все бежала по воде, над которой уже кружились в своем танце однодневки. Ветер улетел куда-то к Корсаково. Встречный патруль ГИМС посигналил нам, уж на рыбаков мы были похожи меньше всего в своей байдарке. По левую руку теперь лежали насыпи дамбы, а по правую тянулись юго-западные границы дельты Селенги.

Надо сказать, что дельта Селенги – это уникальная экосистема, не просто лабиринт проток и заболоченных пойм, но целый мир, где гнездятся сотни птиц, где заканчивает свой путь все, что несет в себе река, не пускающая это в Байкал. Говорят, что дельта Селенги уникальнее Амазонки. Однажды некоторый старый рыбак рассказывал мне о том, что за долгие века здесь появилась даже нефть, что, образуя под илистым дном воздушные пузыри, все это становится подобием мины, и в грозу молния может пронзить воду, устроив колоссальный взрыв, водоворот и коллапс, в котором безвозвратно может сгинуть любое судно. В тот миг я, почему-то подумал о низвержении в Мальстрем. Ну, а сейчас, я просто греб, смотря, как над Черчихинскими островами хороводят в воздухе чайки, по глади между красивых кувшинок проплывают стайки уток, а в зарослях заболоченных топей кто-то тихо вздыхает. Солнце садилось далеко за байкальскими просторами, горевали где-то кулики. Мы неспешно шли по своему фарватеру, обгоняя время, и любовались этой тихой и волшебной потаенностью, ожидая того волшебства, что подарит нам первый вид священного озера-моря.

Но этот вид все не появлялся. Окоем невидимого нам горизонта заалел, а мы шли ровным ходом, предполагая, что в сумерках нам придется блуждать по неведомым протокам, которых здесь сотни.

Артем подслеповато смотрел в карту.

- Вон там Степной Дворец, а значит, в той стороне увязнем в каком-нибудь болоте. Мы же идем, по сути, по самой широкой артерии. Где Байкал-то?

Я угрюмо перебирал руками по веслу. Течение почти остановилось, мимо зловеще проплывали гнилые бревна, сколько их еще таилось под водой, не знал никто. Внезапно, в кустах кто-то истошно завыл. Мы оторопели и чуть не шарахнулись вдвоем из лодки. Когда некто заголосил во второй раз мы уже немного пришли в себя.

Я выжал мокрые перчатки.

- Знаешь, кто это голосит?

- Кто?

- Выпь. Так дико орать может только эта птица.

- Как она хоть выглядит.

- Ну, наверняка, неопрятно, вся в тине и с большим клювом, стоит на мелководье, ловит безобразным образом лягушек и воет.

Мы развеселились. Под тоскливые вопли дурацкой выпи мы проплывали в сумерках мимо красивых зарослей кувшинок, серебра заводей, рогоза, что таился по мелководным плесам, мимо коряг, бескрайних еланей и зарослей ивы.

И вдруг перед нами резко раздались болотные тенета устья Селенги, и багряное солнце ослепило взор. Перед нами раскинулся Байкал. Закатная дорожка сияла кровью июля, переливались в ее блеске неспешные волны. Мы растворились в бескрайних далях, стали их частью. Но по правую и по левую руку от нас уже простиралась темнота.

Не мудрствуя лукаво, и, невзирая на желание Сигрун идти вперед, мы повернули на юг, бороздя мелководный и защищенный от ветра песчаной косой залив Черкалово, который местные жители прозвали Истокским.

На берегу светились огни деревни Истомино, от косы тянулся дымок рыбацких костров, ну а мы шли уже по инерции в сторону суши, чтобы пристать, где придется. Еще издалека, потревоженный и ошеломленный, ускакал в сторону деревни табун лошадей, плакала в черемуховой темноте какая-то особо печальная птица.

Мы вытянули Сигрун на берег, вытащили из нее весь скарб, костер разводить было решительно некогда, как не было и сил за ним следить. Налетела на нас неистовая, голодная и свирепая туча комарья. Поминутно прихлопывая лазутчиков, мы убрали ненужное под тент, перевернули для просушки лодку, установили палатку, и забрались внутрь, промокшие и, в общем-то, сердитые. Ужин решили готовить на газу. Скоро была подогрета тушенка, вскрыты рыбные консервы и нарезан хлеб, которого у нас скоро и не останется. Снаружи бушевала комариная осада. Высыпали на небе звезды, тухли один за другим огни в Истомино. Скоро и мы отошли ко сну, ожидая того мига, когда начнется настоящее Приключение.