Дополнительные материалы по "Хазарскому вопросу"

Глава 1

Об истоках хазарской полемики

Однажды Уриил и Михаил встретились в чистом поле и разговорились.

Михаилу предстояло вскоре сражаться за Царьград, несмотря на то, что все его изображения повыкидывали и сожгли; а шёл он из Херсонеса. Уриил направлялся в Салоники, чтобы посмотреть на новую славянскую азбуку, которую придумали двое братьев, а шёл подальше от иконоборцев и триязычников.

Говорили архангелы, говорили, да не заметили, как гроза пришла и как тучи над ними собрались. Только когда зарядил дождь, поняли они, что пора бы и по делам, да крылья мокрые, и что нужно бы спрятаться от молний, да некуда. Тогда решили они укрыться в снах. На хазарской земле, где разговаривали Михаил с Уриилом, не было такой двери, куда бы сразу двое архангелов могли пройти, но и абы где пережидать дождь было им не по чину. Поэтому решили они спрятаться в снах у правителей нашей земли, а заодно посмотреть, что за люди молятся на соли и так ли опасно в их грёзах, как на небе говорят.

Уриил оказался во сне кагана, по пояс в мутной воде. К тому времени, как каган его увидал, Уриил уже успел выбраться и в сердцах сказал хозяину сна: “Господу дороги намерения твои, но не дела твои”, имея в виду, что стоило бы и прибираться у себя в голове, может ведь и архангел иногда зайти. Недолго пробыл Уриил во сне кагана, только те слова сказал, и ушёл восвояси, рассудив, что лучше уж под дождём мокнуть, чем в сонной воде одежды пачкать. Тут-то всё для нас и началось и закончилось, хотя говорили Ловцы кагану в один голос: даже архангел такую чушь иногда скажет, что самому стыдно, но правитель наш всё равно всех нас продал неродным языкам да верам.

Михаил оказался во сне принцессы Атех. Самой Атех не было в её сне, и только мы, её слуги, всё к её приходу прибирали и чистили, расставляли благовония и раскладывали подушки, заворачивали зеркала в органзу и открывали окна, мыли полы и грели постель принцессы, ожидая её домой. Сонный дом Атех куда как больше её земного дома, комнаты скрываются за комнатой, и пока всё приберёшь, принцесса уже седьмого любовника сменит. Но она никогда не возвращалась до того, пока всё не было готово; всех же гостей, что приходили, пока её нет, мы встречали с осторожностью и почётом, опасаясь, что это либо кто-то важный, либо опасный.

И вот вижу: стоит передо мной почти человек, а в руке его обнажённый меч. Смотрит он сквозь открытую дверь сна в поле, над которым гроза. Я назвала почти человеку с мечом своё имя, и сказала: “Отдохни, дождь ещё долго будет идти”. Он назвал мне в ответ своё имя и ответил: “Хорошо, но я останусь ровно на то время, что идёт дождь, а потом снова последую туда, где мне должно быть”. Михаилу не очень хотелось к иконоборцам, но свободной волей он не обладал, и остаться мог только потому, что время быть в другом месте ещё не наступило с той силой, когда одна секунда промедления означала бы неизбежное падение, и до той секунды было ещё очень далеко.

Время внутри хазарских снов течёт в две стороны. Один поток в будущее, один — в прошлое. То мы проживаем многие жизни вперёд, плывя по одному течению, то возвращаемся назад. Потому, если лечь посредине потока, дождь никогда не прекратится, но то было неведомо ни ангелам, ни один из которых не мог покарать хазар, ни бесам, ни один из которых не мог за хазар заступиться. Поэтому я открывала всё новые двери снов перед Михаилом, а он следовал за мной в дальние покои лучшего из дворцов зримого и незримого мира. Я поила его водой из ладоней, и он пил, и мы делили эту воду. Он вложил меч в ножны, а дождь всё шёл, и ангел отдыхал, слушая, как стучат капли по крыше, и как бурлит поток под ним. Михаил рассказывал истории о небе и земле и о том, что было до них; о том, как обманул Адам, как обманулась Ева, а я удивлялась, откуда ему знать; но как он не мог отличить одно время от другого, иначе как по воле Бога, так я не могла различить ангела, демона или человека, потому что для меня не было ни рая ни ада.

Дождь шёл, и ангел оставался в покоях сна. Атех не возвращалась, и потому сон длился и длился. Я принесла виноград и молодое вино, которым бы стал виноград, если бы мы не ели его, и старое вино, которым стало бы вино новое, если бы мы его не выпили. Когда говорил Михаил о Троице, я заплетала ему волосы в три косы, а когда я пела ему о том, как растёт трава под пение кукушки, что умаляет дни моих братьев и сестёр, он уснул на моей подушке, и мы разделили сон.

(*****и этот сон был волей, словом и делом, был светом и тенью, различением добра и зла; мужской и женской стороной жизни, которые оказались вместе, в предначальном; и в этом сне он сказал мне, что он ангел, и я поняла это так, что полюбила его*****)

Он проснулся в тот самый момент, когда каган принял веру за себя и всех нас. Тогда Михаил увидел меня с моим новым лицом, и узнал во мне себя с другой стороны, и он был мною тогда, а я им. Тогда, через меня, он узнал на малую долю мгновения что есть жизнь, и так он понял, что река течёт в две стороны, и обнажил меч. В ту секунду я подумала, что если бы тот сон, что я видела, был бы единственным моим сном, и тот мужчина, что передо мной, был бы единственным моим мужчиной, то сейчас было бы самое время умирать. Но было не время.

Потому что если бы Михаил задержался ещё на секунду, он бы пал, но он не задержался, и по воле Бога меч его опустился не мне на голову, но на голову врагам Царьграда.

Я огляделась вокруг, и увидела, что пуст сонный дом Атех, что рассыпаются наши буквы. Минул тот момент, когда хазары решали, какому из трёх путей следовать, а я в тот момент была в снах, не в яви, потому осталась хазаркой, и ушла через сны со старой земли, и больше никогда уже не ложилась спать на середину реки.

Чума в Риме

Я жила в Риме во все годы той чумы. Люди называли чуму “поветрием”, боялись, молились, проклинали, стонали, и, в любом случае, в конце-концов умирали на улицах или в своих домах. Я же, рождённая под ветром, всегда знала, в какую сторону он дует. Поэтому я следовала за ветром, улавливая его, так, чтобы быть как можно ближе к его голове.

В те годы я почти не останавливалась, следуя дальше и дальше по улицам города, по деревням у города, я считала под ногами камни; мои башмаки прохудились, я и не думала уже, как добывать себе хлеб. Шаги мои были быстры, хотя я и не успевала схватить ветер за плечи. Я почти не спала, называла себя Ана, мне подавали, как городской блаженной, но я брала только хлеб и ела его на ходу; я не заходила в церкви и не молилась, но проходящие священники крестили меня, потому что думали, что это избавит их в судный день.

На меня смотрели, как на вестника, выедая глазами всю молодость моего тела и красоту моего лица, спутывая мне волосы мыслями о скорой кончине. Кто-то шёл за мною следом, особенно собаки любили бежать между лаем и воем, всегда молча. Люди же обычно шли недолго, и все уходили, а я все следовала за ветром, вперёд и вперёд, и уже не видела ничего вокруг себя.

Когда ветер совсем ослепил меня, а я стала дряхлой и спотыкалась на ходу, когда кости моих ног стёрлись о бесконечность улиц, меня стали звать Чумой. Ведь я бывала везде в городе, и не пряталась, но меня не трогала болезнь, только лишь моё время текло куда быстрее. Люди кричали мне вслед, что жизни, что я забираю, ложатся чужими непрожитыми годами мне на плечи, и от того я сгибаюсь. Я научилась слышать цвета и различать голоса солнечных лучей, когда настроение толпы стало опасным. Память о блаженной ушла, остался только страх Чумы. Я слышала, как люди берут камни с земли, и тогда я бежала, пытаясь бежать быстрее ветра, и только за ним, и люди отшатывались, падали замертво, сражённые.

Наконец настало то лето, когда вслед за мной, по ветру, ходила вереница тех, кто всё потерял, но поверил в то, что со смертью можно поладить, если покориться ей. Город полнился песнями, потому что папа Григорий вёл крестный ход и славил Бога, моля избавить Рим от чумы. Все вторили ему, а я карабкалась за ветром в гору, цепляясь за траву и мох, и за мной уже никто не шёл, потому что всё, кто шли, остались с крестным ходом.

Я была старухой с горбом, когда добралась до вершины горы, я шла медленнее, чем когда-либо в жизни, и только сейчас, остановившись, я догнала ветер. Но это произошло не потому, что я была быстра, но потому что ветер прекратил нестись вперёд, и остановился совсем рядом со мной.

Архангел Михаил взлетел над мавзолеем Адриана, окинул долгим взглядом город и вложил меч в ножны.

Ветер теперь дул сверху, порывами, и каждый такой порыв сметал с меня годы и грязь, усталость и боль. Кости распрямлялись, морщины изглаживались, кожа вновь стала мягкой, как в какой-то другой моей жизни. С последним порывом ветра я прозрела, и увидела Рим с высоты, Рим у моих ног.

Но мне больше не нужен был Рим, и я ушла из города.

Сон Жанны Орлеанской

Жанна стоит на крепостной стене, в доспехе, но без шлема. За её правым плечом стоит Архангел, но его не видит никто, кроме Жанны и меня. Меня Жанна называет Маргаритой, и я покровительствую всем, кто собирал или хотя бы читал моё житие. То есть, на самом деле, Маргарита, чьими глазами я смотрю на мир, покровительствует мне, поскольку я пишу о ней, хотя она и не знает того.

Иногда мы разговариваем с Архистратигом, и сердце моё замирает.

Однажды я сказала:

- Я задам три вопроса.

- У меня есть трое писарей, которые будут отвечать на бумаге, потому что на твои вопросы нельзя отвечать своей рукой. — Архангел ответил так, как ответил бы мне король.

Чистая правда, потому что вопрос вплетается в разум того, кто записывает на него ответ. Мы оба знаем об этом. Для меня неожиданно, но приятно то, что знаю не только я, поэтому я улыбаюсь. Это хорошо, что он это предусмотрел и не попался в ловушку вопросов; это значит, что можно двигаться дальше, тогда я отвечаю:

- Это мудро.

Внутренним зрением, которое возможно только в снах, видно, что трое уже пишут ответы, сидя за круглыми столами. Они обмакивают перья в красные, зелёные или жёлтые чернила, и каждый знает всё о том, о чём пишет, но не знает всей истории целиком, и я говорю:

- Тогда мы знаем, что будет дальше.

И это ложь, потому что у Архангела нет ко мне вести, и потому он не ведает обо мне, а я, как и писари, знаю лишь свою часть истории об Архангеле.

Икона

Мы разговаривали каждую третью ночь.

Теперь городом Архистратига был Киев, и забота о верных гербовых цветах лежала, в том числе, и на покровителе, а не только на городском голове. Михаил, никогда не бывший художником, направлял кисть послушника Киево-Печерского монастыря Алипия, взирая на мир вокруг его глазами.

Так его глаза неизбежно окидывали и меня, Аннушку из Соломенского района, недвусмысленно и жадно, и рука неизбежно отбрасывала кисть и тянулась к иному прекрасному, земному. Послушание художеством у Алипия не задалось, но лето проходило как нельзя более в любви, то есть, в конце-концов, вполне богоугодно.

Поэтому не было никакого секрета и никакой сложности в том, чтобы подглядывать в сны Алипия. Тот верил, что если выжидать между мной и мной по три дня, в первый молясь больше Отцу, во второй Сыну, а в третий Духу, то ему простится. Сам он своих снов не смотрел, поэтому не ведал мнения Архангела Михаила, а Архангел мнения, как водится, не имел, но имел весть, а с вестью — дело, что должно быть исполнено.

- Бывать в снах не очень приятно, а ещё и опасно, как я знаю, благодаря тебе, — говорил он, пока ждал утра, в которое он снова вернёт мысли послушника к краскам и кисти.

- Многое нынче в снах, а то и в сетях, но не тебе попадаться в сети и сетовать на сны!

- Знаешь ли ты, в который раз говоришь со мной?

- Я даже не помню своего имени, Архангел, только твоё.

- Так не может быть, ведь ты не знаешь языка, на котором его можно произнести, да и свой язык почти растратила.

- На что мне мой язык, если не могу на нём произнести твоего имени?..

В иную ночь Алипий долго не засыпал, а Архангел долго не приходил. Работа продвигалась медленно, темнота не ходила об руку с прохладой, духота висела в воздухе, краски текли из-за жары. Тогда Архангел раскрывал крылья над художником, и тот писал икону, стоя под ветром; потому к ночи Алипий был полон благодатной радости и был готов ходить по потолку, а Архангел, напротив, удалялся, чтобы полетать среди ветров и собрать их в крылья на следующий день. В такие ночи мы не встречались, и я очень тосковала и не находила себе места.

Так миновали июнь и июль, настал август. Дождавшись, когда Лев пройдёт половину своего неба, я собралась с духом, надела лучшее из платьев, окунула пальцы поочерёдно в семь солей, и отправилась в сон Алипия.

Архангел был по обыкновению вежлив, приветствовал меня, как старую знакомую, рассказал три малозначительных истории о бесах, чтобы поддержать беседу, а я всё молчала. Он помолчал вместе со мной, а потом спросил своим голосом понимающего отца и нежного брата, отчего нынешней ночью я тревожусь? Он знал ответ, но не воплощал его в словах, он видел в моей душе, но не хотел узнать моих мыслей, он будто стыдил меня вопросом, но я ответила:

- Я иду за тобой изо сна в сон, из года в год, из века в век, из тела в тело. Каждый раз я старею раньше, чем вспоминаю первые слова, что сказала тебе. Но что же мне делать, если даже, когда нахожу, не могу позвать тебя по имени и не могу дотронуться до тебя, и стою, как девица, перед тобой, найдя тебя во снах своих любовников. Но разве люблю их? Я ищу тебя в пространстве, времени и на чужих землях, забывая и вспоминая всё, кроме сна, что мы делили на двоих.

- Когда я прихожу, зовут не меня, но Бога, я вестник и ответ, но не плоть. Любовь свою обрати к Господу, и тогда будет тебе по слову Его, — вот и всё, что он ответил, так же спокойно, как и раньше.

- Я не зову тебя, а ищу, и прихожу к тебе сама, и не думаю, что ты придёшь! Кого же ты зовёшь, если так выходит?

- Молитва моя — как сон мой, — Архангел ответил, и я задрожала. В его словах не было ни единого глагола! Сказал ли он их или все демоны хором произнесли их в мои уши?, — Чего ты хочешь от меня, *****?

- Хочу узнать твою любовь, тот, кто как Бог!

Мне никогда не было ещё так страшно, я уже давно плакала, но не замечала этого, мои руки дрожали. Я поняла, что все свои слова я кричала, а Архангел почти шептал свои, но его голос всё равно был больше моего, и больше меня. Не отрываясь, я смотрела в глаза Архангела, и взгляд его держал меня на месте, но был ровен и добр, как всегда, только силу его я узнала лишь сейчас. Михаил поднял меч, легко улыбнулся мне, и я почувствовала, что моё сердце горит, а душа переполнена.

(***)

Я очнулась в купе первого класса поезда, который шёл в Дели. Мне не хотелось спать. Я помнила все свои прошлые жизни и не знала, что забуду их, как только начнётся новая.

Архистратиг

У Архангела множество лиц. Одни показывают нам религии: иконами, явлениями, словами, воплощениями. Вторые — это истории и сны, те, которые религии отрицают, но что существуют в людских сердцах и пересказываются раз за разом. Третьи — лица, через которые Архангел смотрит на мир, с тех пор, как люди перестали быть готовыми к тому, чтобы видеть его с крыльями и мечом, то есть с тех пор, как они стали верить в то, что в науке нет божественной сути.

Архангел не имеет пола, возраста и даже внешности. Мне приятно думать, что он грек, но не мусульманин и не еврей; что крылья его белые, но не зелёные; что он меч, а не проситель милосердия; что, наконец, он мужчина.

Архангелу ведомо то, как будут происходить войны, и во многих он воевал сам, иногда в одной и той же за разные стороны. Не знаю, печалился ли он хоть когда-нибудь о том, но после падения Константинополя он больше ни разу не являлся в доспехе иначе, чем в доспехе людского тела, и стало совершенно не ясно, на чьей стороне его меч.

Архангел невыразим настолько, что даже само его имя просто гласит о том, что он, как Бог, но никто не видел Бога, хотя многие хотели бы. Поэтому нет ни слова, чтобы описать Архистратига, ни лика, который бы сказал о нём хоть сколько-нибудь объективно. Люди, к которым он говорит, только слышат его, так, будто он говорит из-за их спин. Тогда лицо Михаила — лицо того человека, которому он говорит, а человек — икона Архангела, на то время, что он исполняет волю Бога. Можно ли тогда сказать, что у М.А. “хазарское лицо” или что хазары исполняют волю Бога, когда меняют лица? Можно ли сказать, что я видела М.А. на самом деле только раз, когда наши лица были неотличимы, а значит, мы были одно и то же, то есть “я” было и лучшим словом и лучшим портретом? Даже если бы мне запретил кто-нибудь так сказать, он — это “я”.

Ведь если бы у меня спросили, что такое любовь, то я бы ответила — тот, кто как Бог, и это я знаю всем моим горящим сердцем, нанизанным на меч.

Oriental Express

Меня зовут Анастасия, я живу в Смирне, мне семнадцать лет. Мой отец печёт хлеб, а мать шьёт дорожные сумки. Мой брат умрёт на войне с турками, так он говорит, по крайней мере.

Жизнь кажется мне перекинутой через парапет высокого моста, и этот мост длиною в век. Моё прошлое навсегда отделено от будущего, и я не могу проглотить ни кусочка настоящего так, чтобы оно осталось в прошлом, потому что живот пережат перилами. Поэтому “прошлое” - это всегда десять. А будущее — всегда огромно. Каждое утро я просыпаюсь от того, что надо мной смеётся моё отражение в реке под мостом. Я что-то забыла. Что-то бесконечное, о чём отражение знает. Мне бы хотелось нырнуть, но я же прекрасно помню, что не умею плавать и чуть не утонула, как раз тогда, на изгибе времени...и я не прыгаю с моста, но иногда чуть не падаю, потому что тянусь вниз, пытаясь одновременно удержаться. Далёкое же отражение смеется всё громче, и под его неудержимый хохот я просыпаюсь.

Однажды во сне мне виделся рынок, где ко мне подошёл человек с рыбьим лицом и предложил заплатить за покупку. Одет этот человек был в полосатый костюм, и можно было заметить, что кое-где, вдоль полос, на костюме растёт чешуя. Но главное — большие, на выкате, глаза. Человек-рыба смотрел, будто бы со дна. Я ответила ему, что лучше бы он научил меня плавать, но пусть заплатит, если я не буду ничего ему должна. Тогда он рассмеялся и сказал, что плавать я умею куда лучше него, и он напомнит мне, как я хороша, но только когда прибудет в Смирну, первого мая, сейчас же он просто оставит мне денег.

В то утро я проснулась от того, что свалилась с моста в реку. Хохот моей тени был особенно громок. На губах, которые отчего-то были солёными, остались монета, которую дал мне мужчина из сна, и слово “судак”.

Первого мая я взяла плетёную корзину и отправилась на рынок в рыбные ряды. Было невозможно поверить в то, что кто-то, кто приходил во сне, придёт и наяву, и я укоряла себя за наивность, не признавая за собой того, что мне бы хотелось, чтобы сон сбылся. Поэтому, чтобы уж наверняка проверить волшебство, зеленная лавка не подходила, потому что место встречи наяву не может быть точно таким же, как во сне. Но откуда мне было об этом известно?..

Шла торговля за какую-то особенно редкую рыбу. Кричали, что она продлевает жизнь, если её съесть. Мне тоже захотелось купить эту рыбу, но ставки уже были высоки. Я сказала, что могла бы заплатить монетой из сна, и это лучшая цена за рыбу, ведь рыба лежит на дне моря, как мы на дне Божьего сна, но моё предложение вызвало только смешки. Среди них я расслышала то, что кто-то молчал, пока остальные смеялись, и, обернувшись, увидела мужчину, который приходил ко мне во сне.

Я не удивилась этому.

Он обратился ко мне на языке, похожим на греческий настолько, насколько похож вкус сметаны, что осталась в горшке, что разбили и склеили заново, не вынимая самой сметаны, на вкус сметаны из целого горшка. Впрочем, я прекрасно поняла, о чем мужчина говорил. Поэтому я кивнула, и он заплатил за рыбу. Мужчину звали Николай, он был русский, из хорошей семьи, из Петербурга. Он звал меня Атанасия, и мы провели вместе три ночи.

В первую он прочёл мне стихи и впервые произнёс моё имя. Когда я уснула, он зашёл в мой сон. Я упала с моста спиной вниз, и моё падение было долгим. Перед тем, как упасть в воду, я успела подумать, что Николай предатель, раз столкнул меня вниз. Но, столкнув, он же поймал меня на руки, в воде, и мы стали тонуть вместе, пока сон, как вода, не заполнил мои лёгкие, и я не задохнулась своим ложным именем и не вспомнила четыре буквы хазарского алфавита, буквы имени Атех. Мы лежали на дне, сверху проплывали наши сны, и Николай рассказывал мне о том, что он рыбак, а вовсе не рыба, что рыба — это я, и что он пришёл поймать меня, но совсем не для того, чтобы съесть, но чтобы я вспомнила своё прошлое рыбака и рассказала бы ему, где искать Атех. В ту ночь я вспомнила, как правильно видеть сны, и уже больше не перегибалась через перила моста времени. Я снова плыла в тех водах, где времени нет.

Во вторую ночь я рассказала Николаю о том, как поёт соль, и он трижды просил меня продолжить рассказ. Я соглашалась, и говорила ему о рыбаках — тех, кто ищет и находит в снах. Говорила о долге Ловца, состоящем в исповеди спящих; похоронах тех, кто снится многим, но не может покинуть сны; о составлении Словаря. Говорила об Адаме Кадмоне, третьем Ангеле, и о цели, которой нужно достигнуть — вновь обрести его на земле. Наконец, я говорила о том, что успеха достигнет лишь тот, кому будет благоволить Бог, но не обязательно самый искусный или самый праведный Ловец. Договорив, я зашла в сон Николая, и увидела того, по кому так долго тосковало моё сердце — крылья Архангела шелестели над городом у широкой реки, впадающей в холодное северное море. Я видела грифонов, львов и сфинксов, шпили, мосты и дворцы, а над ними — огромные крылья. Над величественным собором у реки, в лучах рассвета, мне виделся огненный меч… След был очень тонок, хотя и верен.

На третью ночь, когда мы встретились на старой крепостной стене, я спросила:

- Видел ли ты Михаила Архангела и знаешь ли его?

- Каждый знает, кто его в церкви видит! Но разве увидишь Ангела за иконой? — Так я поняла, что человек и праведник есть икона, и что нужно искать не там, где я.

- Зачем искать Предначального Адама, если можно искать Предначальную Еву, Лилит, - спросил после меня Николай.

- Затем, что все дети Лилит, что не от Адама, не от Бога, а что не от Бога — от Сатаны. — Так я поняла, что не хотела бы оказаться на месте Евы.

Мы разделил сон на двоих, ночь на двоих, страсть на двоих.

Перед тем, как мы расстались в яви навсегда, Николай рассказал мне о городах, что составлены из коржей времени, как торты, о поездах компании Oriental, в колёса которых вставляют спицы колеса Сансары и о вокзале, где можно купить билет в Индию духа.

- Но зачем мне ехать туда, если мне нужно в Петербург?

- Ты стара, как твой исчезнувший народ. Три ночи назад ты была девицей, сейчас у тебя морщины у глаз. Хазары приняли для себя веру, ты же — нет. Как ты собираешься искать Архангела, если ты даже не крещена, и даст ли жизнь тебе взаймы, чтобы каждый раз вспоминать прошлые жизни? Мы все внутри поезда, который летит вперёд, как стрела. Если не умирать, но путешествовать, непременно встретишь нужного попутчика, а переродишься по взятому билету. Это и есть Колесо.

- Как Архангел мог оказаться внутри Колеса?

- Это тебе и предстоит узнать.

Мы помолчали.

- Как ты меня узнал, тогда, на рынке?

- Ты хотела заплатить той же монетой, что и я.

Николай уехал из Смирны. В 1917 году я уехала в Стамбул за два дня до того, как войска Ататюрка вошли в Смирну и сожгли её дотла. Мой брат умер на турецких штыках, мой дом сгорел. Я добралась до Стамбула, откуда уехала в Париж вагоном 2 класса в поезде компании Orient, купив билет на оставленную мне монету.

На обороте билета были стихи:

“Живала Ниагара

Близ озера Дели,

Любовью к Ниагаре

Вожди все летели.”

Сны индийца

(***)

Вот, уже забыла.

(***)

Память воплощений приходила гостить, когда я спала под стенами храмов. Вокруг не было никого и ничего, что связывало бы меня с прошлым, а значит, время не стачивало меня, и наконец-то я могла напиться им допьяна, а не грызть, как каменный хлеб.

Это была яркая, непревзойдённая явь, как мне казалось поначалу. Сердце горело и плакало от любви, и я помнила, что это дар, а не проклятье, но больше ничего. И любила всё вокруг себя, так, что капля грязной воды и амброзия не имели между собой разницы. Я не знала, что это значит, была доверчивой впервые за годы своих знаний, но не пряталась на дне, потому что поняла, что нет никакого дна.

В любом случае, я, рано или поздно, оказывалась в купе поезда Дели-Бейрут, каждый раз я отдавала за билет хазарские слова и каждый раз вспоминала Николая, надеясь, что мы однажды встретимся. В моих попутчиках были разные люди, в основном, впрочем, те, кто мог платить не меньше, чем я, или же демоны, которые могли обмануть даже Проводника, или же особые гости — те, кто ехал впервые или те, кто ехал в последний раз.

Один раз моим соседом был брахман, совершавший своё последнее путешествие. Он рассказал мне свои жизни, а я ему свои (у нас несколько раз пересыхало во рту, и мы просили чаю). Перед тем, как выйти из поезда брахман сказал мне так:

Под деревом в четверг, собрав человеческий череп, обмазанный сандалом,

Бросив на землю ожерелье из двенадцати нитей, в лесу тысячу дней и ночей произносится мантра.

В скопище трупов следует выкопать яму, в ней пребывая, следует мантру читать 108 дней.

И вот человек станет владыкой всех совершенств без сомнения.

Человек и есть Бог, и Бог и есть человек.

В следующем воплощении я нашла череп своего попутчика и сделала из него капу.

Так я начала писать главу Словаря синего цвета, главу ОМ.