Чужой конь

Глава 1

I

Конь был его, и именно поэтому Фарнак почти сразу понял, что перед ним чужой.

Он остановился у изгороди, не торопясь подходить ближе. Вороной жеребец стоял боком, лениво отмахивался хвостом от мух и жевал сено с тем спокойствием, которое люди, редко имеющие дело с лошадьми, охотно принимают за хороший нрав. Фарнак просунул руку между жердями, щёлкнул языком и позвал тем коротким звуком, на который его собственный жеребец обычно отзывался даже из другого конца двора. Этот поднял голову, посмотрел на него без всякого узнавания и снова потянулся к сену.

— Ну? — спросил Полемон.

— Не мой.

Полемон прикрыл глаза, будто услышал именно тот ответ, которого боялся. Грек был старше Фарнака лет на десять, хотя походная жизнь, по мнению самого Фарнака, добавляла македонянам возраст быстрее, чем остальным людям. Сухое лицо, когда-то плохо сломанный нос, половина мизинца на правой руке — ничего примечательного для человека, достаточно долго прожившего среди воинов. Накануне он почти всё утро провёл возле доставленных лошадей: осматривал ноги, заставлял каждого коня провести шагом и рысью, заглядывал в пасть и дважды спорил с Фарнаком так обстоятельно, что к концу сделки оба начали уважать друг друга против собственной воли.

— Я час назад сказал тебе то же самое, — заметил Полемон. — Конь не тот. Но ты вчера привёл восемь, а мне отвечать за то, что стоит здесь сегодня.

Фарнак снова посмотрел на вороного. Ещё недавно он ценил в Полемоне редкую среди покупателей привычку проверять лошадь прежде, чем спорить о цене. Теперь та же привычка была направлена против него.

— Я привёл другого вороного. И ты его принял после осмотра. Если хочешь обвинить меня в подмене, сначала объясни, как ты не узнал того, за кого сам обещал серебро.

— Я его узнал. Потому и позвал тебя, а не приказал выгнать из двора.

Фарнак снял мягкий войлочный колпак, провёл ладонью по волосам и снова надел. День только начинался, но над двором уже собиралась жара. За изгородью стояли семь остальных животных из вчерашней поставки, и в них он не сомневался: гнедая кобыла с узкой белой полосой на морде, два молодых тёмных жеребца, низкая выносливая кобыла, которую Полемон сначала назвал уродливой, а потом выбрал первой, и ещё три лошади, на которых Фарнак рассчитывал заработать меньше, чем, по его мнению, они того заслуживали.

Восьмым должен был быть вороной шестилетний жеребец с небольшой старой отметиной на правом плече и неприятной привычкой прижимать левое ухо, когда незнакомец брался за узду. Животное в загоне было той же масти, отметина находилась почти на том же месте, но ухо оставалось спокойным, а взгляд — совершенно чужим.

— Открой, — сказал Фарнак.

Полемон кивнул молодому воину у калитки. Тот снял петлю, и Фарнак вошёл внутрь. Жеребец позволил ему подойти, не отшатнулся от ладони на шее и терпеливо перенёс осмотр плеча. У передних ног обнаружилась ещё одна неприятная подробность: край правого копыта был треснут. Для обычной работы такая трещина не превращала коня в калеку, однако животное, которое предстояло долго гонять по сухой и каменистой земле, Фарнак вчера не стал бы предлагать даже человеку, с которым хотел поссориться.

Полемон подошёл ближе и указал на трещину возле края копыта.

— Это я заметил утром. Вчера такого повреждения не было.

Фарнак кивнул: Полемон помнил не только количество животных. Вчерашний жеребец проходил по двору ровно, и у его копыта не было этого изъяна.

Он взял жеребца за нижнюю челюсть. Тот мотнул головой и нехотя позволил осмотреть зубы. После этого сомнений стало ещё меньше.

— Этот старше того, которого ты принимал, — сказал Фарнак, отпуская нижнюю челюсть жеребца. — И даже если бы ноги у него были целы, я не стал бы предлагать такого для долгого похода.

— Вчерашний был моложе. Потому я его и принял, — ответил Полемон. Он не повышал голоса, но смотрел на животное с такой досадой, словно оно нарочно разрушило правильный вчерашний выбор.

Они замолчали. Накануне Полемон собственными руками осмотрел восемь животных. Сегодня в загоне оставались семь принятых им лошадей и одна, которую ни продавец, ни покупатель своей не признавали. Простая попытка подсунуть старого коня вместо хорошего устроила бы Фарнака куда больше: при обычном обмане достаточно было найти лжеца. Здесь оба пока могли доказать лишь то, что каждый из них прав.

Полемон повернулся к изгороди, за которой ходили остальные семь животных.

— Остатка серебра не получишь, пока мы не выясним, куда делась восьмая лошадь. Семь я уже принял, их и отдам людям гарнизона.

— А я не получал денег за семь отдельных лошадей, — возразил Фарнак. — Мы договаривались о восьми. Ты их вчера осмотрел. Теперь у тебя семь правильных и одна чужая, но всю недостачу ты хочешь возложить на меня.

Полемон не ответил сразу. Фарнак видел, что грек ищет возможность сохранить лицо перед собственным караулом, не обещая лишнего серебра.

Молодой воин у калитки переводил взгляд с одного на другого с такой искренней надеждой исчезнуть, что Полемон наконец заметил его.

— Мнесикл, сходи за вчерашними людьми. И не стой здесь, пока мы спорим о том, что ты должен был охранять.

Молодой воин хотел спросить, кого искать первым, но Полемон назвал имена прежде, чем тот открыл рот.

Когда Мнесикл ушёл за навес, Фарнак спросил, давно ли он служит при загоне. Полемон ответил, что недавно, и нехотя добавил: отец юноши давно снабжает гарнизон всем необходимым. Фарнак помнил этого человека, опытного и немногословного; в том, что он сумел пристроить сына к работе возле лошадей, не было ничего удивительного.

Оставшись вдвоём у изгороди, они вернулись к вчерашнему вечеру. Из людей Фарнака после приёмки никто в загоне не оставался, но его девятнадцатилетний племянник Артак приходил принести плащ и заходил внутрь, потому что Полемон разрешил забрать их верёвку. На голове чужого жеребца как раз был тёмный верёвочный недоуздок, очень похожий на тот, которым пользовался Фарнак. Даже узел сбоку с длинным свободным концом выглядел так, как обычно вязал Артак, всегда ленившийся подтянуть его после второго оборота.

— Верёвка моя, — признал Фарнак, разглядывая её.

— Уже кое-что.

— Конь всё равно не мой.

Полемон вздохнул, но спорить не стал. Фарнак снял недоуздок, посмотрел на примятую шерсть под ним и спросил, когда животных поили. Оказалось, после заката их выводили к большому корыту за двором: сначала одну половину, потом вторую. Водили Мнесикл, ещё двое воинов и Артак. Там же в тот час были гарнизонные лошади, несколько местных всадников и животные каравана, остановившегося дальше по дороге.

Фарнак спросил, сколько всего лошадей оказалось у воды. Полемон признался, что не считал чужих.

— Если у корыта были и гарнизонные, и местные, твоим людям следовало запомнить, кто кого увёл, — сказал Фарнак.

— Я велел считать наших, — ответил Полемон, — но теперь вижу, что одного числа было мало. Что у тебя на уме?

Полемон резко шагнул ближе, и жеребец настороженно поднял голову. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, после чего грек, к счастью для обоих, решил продолжить разговор словами.

— Пока не выяснили, что произошло у корыта, я не стану говорить, будто ты привёл плохого коня нарочно, — сказал Полемон. — А ты не повторяй при воинах, что я потерял уже принятую лошадь. Кто-то из нас потом должен будет принять показания этих людей без драки.

Фарнак согласился. К полудню он должен был отправляться к другим покупателям, и теперь время, как и серебро, уходило безвозвратно. Полемон окликнул Мнесикла. Молодого воина нашли за навесом: он чистил нож песком и тряпкой, надеясь, что за этим занятием его оставят в покое. На вопрос, сколько лошадей было вчера у корыта, ответил после долгого размышления: много.

Полемон молча посмотрел на Фарнака, и тот решил вести расспрос дальше сам. Выяснилось, что первую четвёрку лошадей вывели раньше, вторую позже; вороного жеребца держал, вероятно, Артак. Кто завёл его обратно, Мнесикл не помнил. Сам он сосчитал восемь голов уже за изгородью, не различая животных. Зато считал важным, что лошадей водили трое и каждый видел возвращение партии.

— Ты посмотрел, какие лошади вернулись, или только увидел восемь голов за оградой? — спросил Фарнак.

— Темно уже было. Чёрных я разглядел плохо, — признался Мнесикл. — Но все восемь вошли. Я закрыл проход и оставался рядом.

Полемон оглянулся на калитку.

— Если ты считал лишь головы, зачем я поручил тебе сторожить принятую партию? Коня могли вывести без твоего ведома.

— За воротами я следил, — ответил молодой воин. — Внутри ничего не происходило.

— Кто стоял? — спросил Фарнак.

Полемон заранее поморщился: первым дежурил Мнесикл. Юноша подтвердил это без особой охоты. На вопрос, засыпал ли, сначала обиделся, потом сказал, что только один раз. Сколько спал, определить не мог по очевидной причине: в это время он спал.

Фарнак покачал головой. Полемон пообещал убить молодого человека раньше, чем его отец успеет спросить почему, но эта угроза мало помогала делу. Если ворота действительно оставались закрытыми, а чужой конь оказался внутри, подмена почти наверняка произошла не среди ночи, а раньше, когда животных водили к воде и обратно вместе с другими лошадьми.

У большого корыта следов было столько, что один конкретный не смог бы найти даже человек с гораздо лучшим настроением. Землю истоптали десятки копыт, местами её размыло выплеснутой водой, а потом снова прихватило сухой коркой. Рядом валялись обрывок верёвки, клочья сена, обломок деревянной чаши и маленький башмак, происхождение которого не имело никакого отношения к лошадям и потому сразу заинтересовало Мнесикла больше всего.

Полемон показал, где стояла их группа, где поили гарнизонных животных и где задерживались местные всадники. Фарнак обошёл корыто, посмотрел на проходы между загонами и попросил привести чужого жеребца.

— Зачем? — спросил Полемон.

— Он знает вчерашний вечер лучше Мнесикла.

Полемон смотрел, как Фарнак снова надел недоуздок и проверил узел поводной верёвки, и не стал спорить. Жеребца вывели на дорогу. Фарнак взял повод свободно и пошёл от двора, не пытаясь вести животное силой. Первые несколько шагов конь последовал за ним без колебаний, затем, у первого ответвления, замедлился и повернул голову вправо. Фарнак продолжил прямо. Жеребец остановился. Тогда он ослабил повод почти полностью, и конь сам сделал шаг к боковой дороге, затем ещё один.

Она вела к небольшому загону, почти пустому в этот час. Возле стены сидел пожилой мужчина в местной одежде и чинил ремень. Он поднял голову, увидел приближающегося жеребца и вскочил так быстро, что ремень упал в пыль.

— Где вы его взяли?

Полемон коротко выругался на своём языке, когда пожилой мужчина двинулся навстречу, забыв о недочиненном ремне.

— Это конь Аршамы.

— Кто такой Аршама? — спросил Полемон.

Старик посмотрел на него с искренним удивлением.

— Его хозяин. Он с утра ищет коня.

Полемон перевёл взгляд на жеребца, потом на Фарнака. Получалось, что всю ночь в его загоне стояло животное человека, который тем временем разыскивал его где-то поблизости, а настоящий вороной жеребец Фарнака исчез.

— Сначала позови Аршаму, — сказал Фарнак старику. — Пусть сам увидит, где нашёлся его конь, прежде чем кто-нибудь решит, что македоняне его украли.

— А потом? — спросил Полемон.

Фарнак хотел ответить, что потом они выяснят, почему чужая лошадь оказалась в его недоуздке, но старик уже смотрел не на коня, а на верёвку.

— Это не ваш недоуздок.

Фарнак замолчал, снял с жеребца недоуздок и теперь рассмотрел его не как знакомую вещь, а как вещь, которую слишком поспешно признал своей. Три тёмные пряди, привычный боковой узел, длинный свободный конец — почти точная копия того, чем пользовался Артак. Однако возле петли была маленькая обмотка из светлого конского волоса.

Фарнак не вплетал конский волос в свои недоуздки. Полемон приблизился, разглядел светлую прядь и спросил, узнаёт ли торговец такую работу.

— Нет. И Артаку я так не показывал вязать, — ответил Фарнак.

Фарнак поднял глаза на солнце. До полудня оставалось всё меньше времени, но теперь это наконец стало общей проблемой.

II

Аршама пришёл не один. С ним были двое молодых всадников, пожилой человек, который первым узнал жеребца, и мальчик лет двенадцати, явно не имевший никакого отношения к делу, но успевший каким-то образом узнать о нём раньше большинства взрослых.

Сам хозяин потерянного коня оказался мужчиной около сорока, широкоплечим, сухим, с короткой бородой и тем особым выражением лица, которое появляется у человека, привыкшего считать чужие объяснения попыткой отнять у него время. Он подошёл к жеребцу, положил ладонь ему на лоб, затем провёл по шее и осмотрел треснувшее копыто. Только после этого повернулся к Полемону и Фарнаку.

— Мой.

— Это мы уже установили, — сказал Полемон.

Аршама провёл пальцем вдоль трещины в копыте, а потом перевёл взгляд на Полемона.

— Если вы уже знаете, что конь мой, почему он ночевал за твоей изгородью?

Грек набрал воздух, но Фарнак успел вмешаться прежде, чем разговор вернулся к той точке, с которой началось его собственное утро.

— Потому что вчера вечером у корыта кто-то увёл моего коня, а твоего завёл в загон вместо него. Полемон принял у меня восемь лошадей. Сегодня одна исчезла, а твоя оказалась среди остальных.

Аршама выслушал, не перебивая. Потом спросил, как выглядел пропавший жеребец. Фарнак описал масть, возраст, старую отметину на плече и привычку прижимать левое ухо, когда незнакомец берётся за узду. На последней подробности один из молодых всадников за спиной Аршамы заметно оживился, однако тут же опустил глаза.

Фарнак уловил перемену в лице всадника.

— Ты видел моего жеребца у корыта? У него старый след на плече и привычка прижимать левое ухо.

Молодой человек взглянул на Аршаму, ожидая разрешения. Старший едва заметно кивнул.

— Был там похожий, — признался всадник. — Но я не подумал, что нужно запоминать чужих коней.

Полемон перестал теребить край своего плаща. Появился человек, которому можно было задавать вопросы не о том, сколько лошадей вообще было у корыта, а о том, кто держал повод.

Юноша объяснил, что вечером привёл к корыту трёх лошадей. Аршамин вороной жеребец стоял среди них. Рядом оказалось несколько животных гарнизона и новая партия, которую он счёл торговой. Пока люди набирали воду, два вороных коня несколько раз оказывались рядом; один из них был моложе и беспокойнее, тянулся к кобыле у соседнего корыта и не хотел стоять спокойно. Когда стали расходиться, юноша помог надеть недоуздок на Аршамина жеребца, после чего отвлёкся на другую лошадь.

— Кто увёл его от воды? — спросил Фарнак, глядя на всадника.

— Вардан, — ответил тот и отступил на шаг.

Аршама прикрыл глаза. Пожилой мужчина, который узнал жеребца, вздохнул так тяжело, что Фарнаку стало любопытно, сколько раз этот молодой человек уже устраивал родным неприятности.

— Это мой младший брат, — объяснил Аршама Полемону. — С ним поговорю я. Если он что-то сделал не так, от вас этого скрывать не стану.

Полемон кивнул в сторону Мнесикла, стоявшего за Фарнаком.

— Кажется, вчера у нас набралось слишком много людей, которым доверили простое дело, — заметил Полемон, глядя на Мнесикла.

Аршама не принял приглашения посмеяться над молодыми. Он снял недоуздок со своего жеребца, показал Фарнаку светлую обмотку у петли и расправил её пальцами. В его доме несколько волосков из хвоста светлой кобылы вплетали в хозяйские верёвки, чтобы отличать их при работе. Теперь было ясно, почему старик у загона сразу усомнился, что недоуздок принадлежит Фарнаку.

— Вчера на моём коне была именно эта верёвка, — сказал Аршама. — Смотрите на волос у петли. Она не могла появиться там сама.

Фарнак провёл пальцем по тёмным прядям, проверяя знакомый узел.

— Значит, моего жеребца могли увести и без нашей верёвки. Артак приходил за недоуздками, но ещё не говорил мне, что именно взял с жерди.

— Сначала найдём животное, — ответил Аршама. — Верёвку потом покажете своему племяннику.

Фарнак задумался. Артак действительно приходил вечером забрать их недоуздки. Он мог снять один с жерди, не заметив, что не хватает второго, особенно если в темноте рядом висели чужие. Но тогда оставался главный вопрос: почему никто не заметил подмены при возвращении животных.

Полемон окликнул Мнесикла и заставил его пройти вдоль ограды так, как тот шёл вечером. Юноша сперва уверял, что всё сделал правильно, но у калитки остановился и признался:

— Артак привёл вороного позднее остальных. Я открыл ему, потом впустил ещё одну кобылу. Считать стал уже внутри. Восемь было, я закрыл проход.

— Ты посмотрел на плечо жеребца, когда его привели? — спросил Фарнак.

— На плечо не смотрел. Я решил, что Артак сам знает своих животных.

Фарнак представил их вчерашний вечер: несколько похожих лошадей, вода, сумерки и человек, считавший лишь головы. В таком загоне ошибка не требовала ни ножа, ни сговора.

— Восемь голов, — повторил Полемон, глядя на юношу. — Но за семь я могу отвечать, а восьмую даже не знаю, кому возвращать. В следующий раз смотри на животных, прежде чем закрывать ворота.

Мнесикл опустил глаза. Возразить на этот раз было нечего.

Фарнак попробовал восстановить последний вечер глазами Мнесикла. Молодой воин не знал лошадей по повадкам, поэтому счёл восемь голов и решил, что поручение выполнено. Сам Фарнак доверил животных племяннику, хотя знал, как тот торопится домой после работы. Невнимательность была неприятнее заранее продуманной кражи: теперь не на кого было указать, чтобы сразу получить пропавшего жеребца назад.

— Хорошо, — сказал он. — Где теперь мой жеребец?

Аршама вопросительно посмотрел на молодого всадника, и тот наконец произнёс то, чего никто не хотел услышать:

— Вардан уехал на нём утром, — сказал молодой всадник. — Ему велели передать известие людям нашего дяди на северной дороге. Если он нигде не задержался, его уже не догнать пешком.

Фарнак посмотрел на Аршаму. Теперь за каждым лишним часом стоял настоящий конь, которого могли загнать на чужом поручении.

Полемон медленно повернулся к Аршаме.

— Значит, твой брат сел на чужого коня и поехал, не заметив разницы? — спросил Полемон. В его голосе было слишком много облегчения: теперь ошибку можно было возложить на чужой двор.

— Вардан уверен, что хорошо ездит, — ответил Аршама. — Иногда эта уверенность мешает ему посмотреть, на кого он садится. Но прежде чем рассуждать о его умениях, я хочу знать, цел ли он сам и чужая лошадь.

Фарнак поднял руку, возвращая разговор к делу. Если Вардан действительно уехал на его жеребце, подмена переставала быть загадкой, но возникала другая проблема. Конь был хорошо выезжен, однако к чужому всаднику относился терпимо лишь до тех пор, пока тот не пытался силой заставить его сделать то, чего он не понимал. Особенно не любил резких рывков поводом слева. Несколько лет назад прежний хозяин, по словам человека, у которого Фарнак его купил, обращался с ним именно так; привычка прижимать ухо осталась с тех времён.

— Вардан умеет ездить на трудном жеребце? — спросил Фарнак. — Мой не переносит, когда тянут повод слева. Молодой человек, который решит силой его удержать, рискует упасть.

Аршама отвёл взгляд к дороге.

— Он не трус, но упрямством своим не раз губил дело. Если конь свернул не туда, брат скорее станет тянуть повод, чем признает, что плохо его знает.

Аршама уже хотел велеть подать верховых, но Фарнак его остановил. Прежде чем ехать, следовало узнать, куда именно отправился Вардан и зачем. Оказалось, что тот должен был доставить короткое сообщение родственнику, люди которого держали табун севернее. Обычно дорога занимала несколько часов в одну сторону, если не задерживаться. Вардан уехал вскоре после рассвета и, по словам мальчика, который всё это время слушал разговор, был очень доволен новым жеребцом.

Даже Аршама перестал смотреть на взрослых и спросил мальчика, откуда тот знает, как Вардан был доволен конём.

— Он сказал мне утром, что наш старый конь за ночь помолодел, — пояснил мальчик, довольный тем, что наконец-то его слушают взрослые. — Я спросил, откуда такая радость, а он велел мне не путаться под ногами.

Полемон медленно сел на край корыта.

Фарнак прикрыл рот ладонью, но это не помогло. Сначала он только фыркнул, потом начал смеяться. Аршама несколько мгновений сохранял достоинство, однако выражение его лица становилось всё тяжелее по мере того, как смысл сказанного доходил до всех присутствующих.

— Значит, он и сам заметил перемену, — сказал Фарнак, с трудом справляясь со смехом. — Неужели ни разу не подумал, что чужое животное могло оказаться у нашего двора?

— Он сказал, что боги вознаградили его за заботу о старом, — ответил мальчик.

Аршама посмотрел на землю возле копыт серого коня, которого уже привели ему, и тяжело вздохнул. Самообман брата не освобождал его от обязанности вернуть чужое.

Даже Полемон рассмеялся. Мнесикл, стоявший чуть дальше, сделал это первым и громче всех, за что сразу получил от Полемона приказ найти седло и заткнуться одновременно.

Ситуация перестала быть случайной подменой в ту секунду, когда Вардан понял, что под ним чужой конь, и всё же продолжил путь. Однако Фарнак пока не мог решить, делает ли это младшего брата Аршамы вором или только редким дураком. Для вора тот выбрал слишком заметное животное и слишком хорошо известную дорогу; для дурака, напротив, всё выглядело убедительно.

— Поеду за ним, — сказал Аршама. — Надо успеть до того, как он погонит лошадь обратно тем же путём.

— Я тоже, — ответил Фарнак. — Сам осмотрю своего коня, когда найдём.

Полемон потребовал коня у гарнизонного конюха.

— Мне отвечать за принятую партию. Начальнику я должен привезти лошадь, которую выбрал вчера, а не объяснение, что она стала старше за ночь.

Фарнак увидел, что грек наконец перестал защищать свою должность словами и взялся отвечать за животное делом.

Аршама молча кивнул Полемону. Пока мужчинам подавали лошадей, Фарнак проверил узду своей кобылы: возвращаться с ещё одним потерянным животным было бы особенно стыдно. Чужого жеребца оставили под присмотром людей Аршамы; Фарнак выбрал одну из своих непроданных кобыл, Полемон взял гарнизонного коня, а Аршама сел на серого, которого ему привели из соседнего двора. Мнесикл попытался присоединиться, но Полемон велел ему остаться и охранять семь лошадей.

— Вчера я уже охранял восемь, — попытался возразить Мнесикл.

— А сегодня будешь следить за семью и назовёшь мне каждого, когда вернусь. Не просто число, — ответил Полемон.

Они выехали втроём. Пожилой слуга Аршамы проводил их взглядом и напомнил хозяину, что если тот найдёт Вардана живым, сначала следует вернуть коня, а уже потом ломать брату руки. Аршама ответил, что ничего не обещает.

Северная дорога шла вдоль обработанных земель, потом постепенно уходила к более сухим местам. Фарнак держался впереди и спрашивал людей, встречавшихся навстречу. Вороного жеребца запоминали многие. Один погонщик видел молодого всадника, который шёл быстро и обогнал его возле канала. Женщина у небольшого двора сказала, что конь был красивый, а всадник — слишком довольный собой, чтобы это закончилось хорошо. Через некоторое время мальчик-пастух указал на следы у боковой тропы и объяснил, что человек на чёрном коне свернул туда, хотя северная дорога шла прямо.

Аршама нахмурился, увидев след, уходящий с северной дороги.

— Ему не надо туда.

Фарнак спешился и осмотрел землю. Следы были свежими. Вороной шёл сначала спокойно, затем несколько раз коротко сбился, будто всадник пытался повернуть его обратно. После этого копыта уходили по тропе уверенно.

— Почему он свернул? — спросил Полемон.

Фарнак посмотрел на Аршаму.

— Что там?

— Вода. И дальше старое пастбище.

— Кобылы?

Аршама некоторое время молчал.

— Могут быть.

Фарнак снова сел в седло.

Теперь он уже почти не сомневался, что произошло. Его жеребец учуял лошадей и решил, что дорога к ним значительно разумнее человеческого поручения. Вардан, вместо того чтобы уступить незнакомому животному и спокойно вернуть его, скорее всего, начал доказывать, кто из них главный.

Они нашли первый обрывок ремня на участке, где тропа уходила от воды к низким зарослям: кожаная полоса лежала посреди сухой земли. Аршама поднял его и узнал часть своей уздечки.

Чуть дальше обнаружился второй — целая щёчная петля, вырванная вместе с узлом.

Полемон поднял с земли вторую порванную петлю и убрал улыбку. Теперь было ясно, что всадник боролся с лошадью и узда не выдержала.

Дорога вывела их на открытое место, где сухая земля опускалась к полосе зелени. Оттуда донёсся человеческий крик, затем конское ржание. Фарнак пришпорил кобылу.

Вардан стоял посреди мелкого канала по колено в воде. Одна рука у него была ободрана, одежда мокрая, а на лице выражение человека, которого боги действительно вознаградили, только не так, как он ожидал. Вороной жеребец находился на другом берегу рядом с двумя кобылами и совершенно не собирался возвращаться.

Аршама остановил серого, спрыгнул на землю и пошёл прямо к брату, который всё ещё стоял в воде.

— Руку покажи. Ногу чувствуешь? — потребовал он, осматривая содранную кожу и то, как Вардан опирается на больную ногу.

— Жив, — ответил тот. — Коня не удержал, зато сам выбрался.

— Это я вижу. Вернёшься домой — расскажешь, зачем отправился на чужом.

Вардан перевёл взгляд с брата на Фарнака и заметил, что незнакомый всадник смотрит прежде всего на коня.

— Этот конь твой? — спросил Вардан Фарнака, кивая на вороного по другую сторону воды. — Хорошее животное. Только кобыла оказалась ему нужнее дороги.

— Мой, — ответил Фарнак. — И я намерен увезти его целым. О том, что ты сделал с уздой, поговорим после.

Полемон отвернулся, чтобы Вардан не увидел улыбки, а Аршама довёл брата до берега и помог ему выбраться на сухое место. Только убедившись, что Вардан не сломал руку и может нормально наступать на ногу, он спросил:

— Когда понял, что конь не наш?

Вардан выжал воду из края одежды и неохотно ответил:

— Сразу понял, что конь не наш. Но мне велели передать сообщение. Я думал, если вернусь к вечеру, никто не заметит.

— А наш старый жеребец где остался? Ты хоть спросил? — спросил Аршама.

— Не знал, что он у македонян, — ответил Вардан. — У воды все лошади были вместе. Я взял того, что стоял ближе.

— Ты взял того, на котором приятнее ехать, — сказал старший брат. — Потом решил, что успеешь вернуть незаметно. И чуть не погубил животное ради собственного удобства.

Фарнак вмешался прежде, чем братья начали выяснять это руками.

— Ты мог хотя бы спросить, почему старый конь за одну ночь стал моложе.

Вардан посмотрел на него и неожиданно усмехнулся.

— Если уж мне и досталась такая удача, решил испытать её в дороге, — ответил Вардан, стараясь улыбнуться. Аршама даже не изменил лица.

Фарнак увидел, как Аршама удержал себя от ответа. Старший брат уже убедился, что Вардан цел; теперь ему оставалось решить, какой счёт предъявить за испорченную узду и чужую поездку.

Оставалась более трудная часть: вернуть жеребца.

Фарнак перешёл канал ниже по течению, не торопясь подошёл к лошадям и несколько минут просто стоял рядом. Вороной увидел его, прижал левое ухо и сделал вид, что занят травой. Фарнак позвал. Жеребец не подошёл, но и не отступил. Тогда хозяин медленно приблизился, положил ладонь ему на шею и только после этого взялся за остаток поводного ремня.

— Вот теперь твой, — сказал Полемон с другого берега.

Фарнак не ответил. Он осмотрел голову жеребца, ноги и спину. Серьёзных повреждений не было. На боку остался след грязи, возле рта — небольшая ссадина от порванной уздечки. Вардану повезло гораздо больше, чем он заслуживал.

Возвращались медленнее. Вардан ехал позади Аршамы на сером, Фарнак вёл своего жеребца рядом, а Полемон время от времени оглядывался, словно хотел убедиться, что число лошадей не изменилось само собой.

Когда до двора оставалось уже немного, Полемон повернулся к Фарнаку:

— Лошадей перепутали у воды. Но как твой Артак умудрился принести мне недоуздок с чужой отметкой? Он мог заметить её ещё вечером.

Фарнак думал об этом всю обратную дорогу, но не хотел обвинять племянника раньше, чем услышит, что тот расскажет сам.

Случайная подмена объясняла, почему два похожих коня оказались у разных хозяев. Но верёвка с чужой светлой обмоткой всё ещё требовала объяснения: Артак снял её с жерди у загона уже после того, как животных напоили и развели.

III

Артак встретил их у загона с тем выражением лица, которое сразу убедило Фарнака: племянник уже знает, что произошло, но надеется, что взрослые ещё не знают, насколько много знает он.

На земле перед ним лежали две верёвки. Одна была Фарнака — тёмная, грубая, с обычным узлом и без всякой светлой обмотки. Вторая принадлежала Аршаме и уже вернулась вместе с его жеребцом. Мнесикл сидел рядом на перевёрнутом корыте и смотрел на обе вещи с таким вниманием, будто только что понял, что верёвка тоже может стать уликой.

— Где нашёл? — спросил Фарнак.

Артак показал на грубую тёмную верёвку.

— На жерди за загоном. Я увидел её, когда вы уехали, — сказал он. — Вчера вечером она тоже там висела. Только тогда я думал, что это не наша.

Фарнак не тронул верёвку, хотя хотел посмотреть, как завязан конец.

— Ты видел её вчера и ничего мне не сказал?

Полемон медленно перевёл взгляд с одной верёвки на другую. Его лицо стало очень спокойным, что у него обычно предшествовало либо хорошей мысли, либо угрозе.

— Тогда расскажи весь вечер ещё раз, — сказал он. — И постарайся на этот раз не пропустить ту часть, из-за которой мы втроём полдня гонялись за человеком по пастбищам.

Артак покосился на дядю. Фарнак ничего не сказал. Он знал этот взгляд с детства племянника: просьба не о помощи, а о возможности выбрать менее плохую версию правды. Такие возможности Фарнак старался не предоставлять.

— После поения на жерди висели несколько верёвок, — сказал Артак. — Я снял ту, что была ближе. Узел такой же, как наш, конец длинный, поэтому даже не стал проверять. Дома, когда повесил её рядом с седельной подстилкой, увидел светлые волосы у петли. У нас никто так не отмечает.

— А свою верёвку оставил там, где мог взять любой? — спросил Фарнак.

— Я вернулся за ней утром, — ответил Артак. — Ты всегда говорил: если в сумерках не различаешь, что взял, проверь при свете. Я собирался исправить, только не думал, что к тому времени у вас пропадёт жеребец.

Фарнак стиснул пальцами свободный конец верёвки. Утром они с Полемоном спорили о чужом жеребце, а племянник уже знал о другой путанице и молчал.

— Ты собирался вернуть её молча, чтобы никто не заметил ошибки? — спросил Фарнак.

Артак кивнул и повернулся к Полемону, ожидая насмешки.

— Из-за одной верёвки ты не захотел будить людей, — произнёс македонянин. — А из-за коня мы все сегодня выехали из двора. Я бы предпочёл лишний час без сна.

— Перестаньте, — сказал Фарнак. — Племянник ещё не рассказал, что было утром.

— Я утром пришёл сюда, а у загона уже кричали. Ты, Полемон, воины. Я испугался, что меня сразу обвинят в подмене, хотя коня я не уводил. Наш недоуздок висел там же на жерди. Я снял его и оставил у себя, пока не разберётесь.

— Получается, ты знал, что на чужом коне была чужая верёвка, — сказал Фарнак. — Нам бы хватило этого, чтобы быстрее найти её владельца.

— Я тогда ещё не знал, что это конь Аршамы, — возразил Артак, но уже без прежней уверенности. — Мне хотелось самому всё исправить.

Фарнак поднял оба недоуздка и положил рядом. У чужого под петлёй светлела тонкая прядь.

— Ты видел эту отметку и дал нам полдня разыскивать вора, которого, может быть, вообще не существовало. Вчера можно было ошибиться при свете вечерней пыли. Сегодня ты уже выбирал молчание.

Артак опустил голову. Для него самым тяжёлым оказалось не обвинение в невнимательности, а то, что дядя заговорил о доверии.

— Вы оба уже кричали друг на друга. Если бы я сказал, что ещё и верёвку перепутал, Полемон решил бы, что я подменил лошадь.

— Я действительно так бы решил, — признал Полемон. — Но это не делает молчание хорошей мыслью.

Мнесикл, сидевший на перевёрнутом корыте, неловко подался вперёд.

— Я ведь тоже не сказал сразу, что спал на карауле, — произнёс он. — Думал, ничего не пропало, раз ворота всю ночь были закрыты.

Полемон посмотрел на него, потом на Артака. Теперь оба молодых человека ждали, кого накажут первым.

— Вы оба решили, что ошибку можно спрятать до утра, — сказал он. — А нам пришлось искать её весь день. Запомните хотя бы это.

Фарнак положил обе верёвки на перекладину, подальше от ног жеребца. Каждый теперь назвал свою часть вчерашнего вечера, но не всякое движение у корыта удалось восстановить: никто из стоявших перед ним не видел одновременно и Вардана, и Артака, и возвращение животных в загон. Фарнак не собирался объявлять доказанным то, о чём они лишь догадались по двум коням и двум недоуздкам.

Полемон дождался, пока Фарнак отпустит верёвки.

— Мы нашли обоих коней. Мне достаточно, если никто из вас не станет утверждать, будто каждое движение вчера было чьим-то замыслом.

— Вора здесь не было, — согласился Фарнак. — Но серебро ты пока не отдал, а на моём жеребце появилась ссадина. Этим и займёмся.

Полемон достал из кожаного мешочка свою вчерашнюю отметку о принятой партии и положил рядом с верёвками.

— Вчера я принял восемь. Теперь они снова здесь, и за семь уже отвечают мои люди. Готов закончить приёмку и выплатить остаток, как договаривались.

Фарнак провёл ладонью по шее найденного жеребца.

— После того, что с ним сделали, я не хочу отдавать его без второго осмотра. Ты вчера видел его после отдыха, а сегодня он бегал к кобылам с порванным поводом.

Полемон посмотрел на ссадину возле рта и кивнул: проверить коня ему тоже было выгоднее, чем спорить о будущем ущербе.

Фарнак провёл большим пальцем чуть выше ссадины у рта жеребца, затем перехватил повод так, чтобы железо не тёрло повреждённое место. Животное потянулось к сену, но при попытке повернуть голову вздрогнуло.

— Посмотри, как он ступает, — сказал Фарнак. — Если хромает, разбираться будем уже не об утерянном времени.

Полемон посмотрел на Аршаму.

— Это уже твой брат будет объяснять.

— Он объяснит, — ответил Аршама. — Если он испортил чужую лошадь, я возмещу ущерб. А с братом сам разберусь, когда он перестанет думать, что дело закончилось благополучно.

Вардан, стоявший чуть поодаль, впервые с момента возвращения перестал улыбаться.

— Почему с меня?

Аршама повернулся к Вардану.

— Ты знал, что конь не наш, и всё-таки поехал. Если он захромает завтра, ему от твоего смеха лучше не станет.

Мнесикл снова рассмеялся, но быстро замолчал под взглядом Полемона.

Проверка заняла меньше времени, чем вчерашняя приёмка. Фарнак провёл жеребца шагом, затем рысью по ровному участку, посмотрел, как тот ставит правую переднюю ногу, заставил несколько раз развернуться в обе стороны. Ссадина на губе раздражала животное, но хромоты не было. Когда Полемон сел верхом, конь привычно прижал левое ухо и попытался проверить нового всадника коротким рывком корпуса. Полемон удержался, не дёрнул повод и через несколько мгновений уже вёл его ровно.

Вернувшись, Полемон слез и ещё раз посмотрел, как жеребец ставит ногу.

— Хромоты нет. Я этого коня брал вчера и после сегодняшней дороги от него не откажусь.

Фарнак провёл жеребца обратно к изгороди, давая ему самому выбрать место, где остановиться. Лошадь не щадила правую переднюю ногу и сразу потянулась к сену. Аршама, наблюдавший за проверкой, впервые за весь день позволил себе короткую улыбку.

Полемон позвал гарнизонного писца и велел принести оставшееся серебро. Фарнак попросил пересчитать его при Аршаме: после всего случившегося каждый должен был видеть, какие деньги передаются и за что. Полемон отсчитал условленный остаток на низкую доску, отделив его от других платежей.

— За восемь лошадей, которых я принял вчера. Теперь я снова видел всех восьмерых и знаю, что берём, — сказал он.

Фарнак проверил серебро, не торопясь, затем убрал его в свою сумку. Аршама достал собственные деньги.

— Вардан взял твоего жеребца, повредил ему губу и заставил нас всех потерять день, — сказал Аршама и положил рядом несколько серебряных кусочков. — Узда была из моего дома, это наш убыток. За твоего коня и задержку отвечаю я.

— За ссадину и потерянное время этого довольно, — ответил Фарнак. — Если животное после отдыха захромает, вернёмся к разговору. А пока он цел и уже принят; я не хочу наживаться на твоём брате.

Аршама не стал спорить. Вардан хотел что-то сказать, но старший брат остановил его движением руки: расходы семьи они обсудят дома. Писец уже потянулся к дощечке, чтобы отметить передачу серебра, однако Полемон задержал его.

Полемон повернул дощечку писца к себе.

— Запиши, что при поении перепутали животных. Я не хочу, чтобы после этого кто-нибудь называл Фарнака вором.

Фарнак удержал край дощечки прежде, чем писец начал царапать знак.

— Так и напиши: у воды перепутали лошадей, но каждый из нас видел свою часть и пропустил чужую ошибку. Артак забрал недоуздок, Мнесикл впустил всех по счёту, Вардан поехал на чужом жеребце, зная, что тот не его. Я тоже вчера не вернулся проверить коней, потому что считал дело законченным.

Полемон посмотрел на Мнесикла, который теперь стоял рядом с коновязью и не решался встретиться с ним глазами.

— И я не заставил их заново провести животных передо мной после поения, — признал грек. — Запиши, что продажа состоялась, а животных проверили повторно. И не называй всех одинаково виноватыми: каждый должен отвечать за своё.

Мнесикл поднял голову.

— Если каждый допустил ошибку, значит, не один я подвёл гарнизон?

— Не один, — ответил Полемон. — Но ты спал, когда должен был охранять коней. От того, что другие тоже недосмотрели, твоя служба легче не становится.

Фарнак увидел, как Мнесикл принял ответ: без обиды, но наконец перестав надеяться, что общее несчастье освободит от личной ответственности.

К полудню расчёт закончили. Семь лошадей остались в загоне; восьмую Полемон велел поставить отдельно до вечера, чтобы ещё раз посмотреть на ногу после отдыха. Аршама увёл своего старого жеребца домой, предварительно проверив, что на нём действительно его собственный недоуздок. Вардан отправился рядом пешком. Судя по расстоянию между братьями, разговор о возмещении расходов уже начался и обещал быть долгим.

Фарнак собирался уходить, когда Полемон окликнул его.

— Ещё привезёшь коней? — спросил Полемон. — Мне скоро снова понадобится партия. Не хочу искать другого поставщика после того, как мы оба научились считать не только головы.

— Привезу, если расчёт будет таким же открытым, как сегодня, — ответил Фарнак. — Только свои люди поведут лошадей к воде, а твои пересчитают их по отметинам, а не издалека.

Фарнак посмотрел на загон. Это было ожидаемо. На восточной окраине царства лошадей всегда требовалось больше, чем хотелось поставщикам, особенно если гарнизоны, гонцы и местные всадники одновременно тянули животных из одних и тех же хозяйств. Но после сегодняшнего утра он уже не собирался соглашаться на прежний порядок приёмки.

— В следующий раз своих веду к воде сам, — сказал Фарнак. — И ты после возвращения смотришь каждого вместе со мной. Артака и Мнесикла оставим в стороне от последнего счёта.

Полемон кивнул; потерять лишнюю пару рук ему не хотелось, но ещё меньше хотелось вновь искать чужого коня по окрестным дорогам.

— Принимаю. Молодым людям найдётся работа, где они никого не подменят по невнимательности.

Молодой воин, услышав своё имя, возмутился из-за навеса, что он вообще-то всё это время работал. Никто не стал уточнять, над чем именно.

Фарнак уже сделал несколько шагов к дороге, когда увидел мальчика, который утром принёс самое важное свидетельство о Вардане. Мальчик задержался у седельной жерди, с которой Артак взял чужую верёвку, и разглядывал узлы на оставшихся ремнях.

— Ты ещё чего-то не сказал? — спросил Фарнак мальчика.

— Нет, только я бы все верёвки делал разными, — ответил тот, всё ещё рассматривая узлы. — Чтобы в темноте никто не брал чужое по привычке.

Фарнак остановился: мальчик заметил то, на что взрослые не смотрели, когда торопились закончить дело. В их дворе верёвки плели одним способом, у Аршамы — почти таким же; различия замечали те, кто знал, куда смотреть. Для человека в сумерках этого оказалось недостаточно.

— Чем отличать? — спросил он.

— Можно вплетать разный волос у петли, — ответил мальчик. — Или кусок шерсти, чтобы не путать в сумерках. Тогда не придётся помнить все узлы.

Полемон подошёл сзади и услышал конец разговора.

— Если нам удастся с первого взгляда различать верёвки, я велю сделать такие же для всей партии, — решил Полемон.

— Только не заставляй Мнесикла их выбирать, — сказал Фарнак.

Мальчик рассмеялся, а молодой воин из-за навеса возмутился, что он вовсе не так глуп, как теперь всем кажется.

Через несколько дней Фарнак действительно принёс следующую небольшую партию. У каждого недоуздка возле петли была своя простая отметка, различимая даже в сумерках. Полемон потребовал записать, какая отметка какой лошади принадлежит, и Мнесиклу пришлось стоять рядом и вслух повторять их при возвращении от воды.

На четвёртой лошади он ошибся.

На восьмой — уже нет.

Фарнак получил серебро, Полемон — своих животных, а Аршама позднее прислал с мальчиком новую поводную верёвку в знак примирения. У петли была вплетена короткая светлая прядь конского волоса.

Фарнак оставил её на месте. На следующем водопое он узнал свой недоуздок среди остальных прежде, чем конюхи успели развести лошадей по загонам.