Чужое время

Опять живой

Петроград, март 1918

– Эй, как тебя там? Товарищ? Оклемался ты? Нет? О, гляньте, глазами хлопает, значит живой. Сколько раз вам, идиотам пьяным, повторять надо, что перед погрузкой проверить, живой али труп!

Алексей смотрел прямо перед собой и старался сфокусироваться на лице склонившегося над ним человека. Лицо было тёмным, неясным, на голове смешная белая шапочка. Доктор? Видно было, как шевелятся губы, но звук, глухой и нечёткий, доходил не сразу, с запозданием.

Откуда-то слева падал яркий свет. От него страшно разболелась голова и захотелось опять закрыть глаза.

– Нет-нет-нет! – услышал Алексей. – Глазки открываем и смотрим на меня. Вот молодец! Ангел-хранитель у тебя, парень, аж завидно! Ты знаешь, сколько раз ты у нас тут помирал? Остолопы мои уж и хоронить тебя собрались, а ты вон опять живой. Видать, отмаливает кто-то тебя, сердешного! Ты сесть сможешь?

Алексей внезапно почувствовал, что весь заледенел. Он попытался разлепить губы и сказать, что нет, не сможет. Но ничего не вышло. Картинка вдруг перевернулась, отчего Алексея замутило, кровь набатом застучала в голове. Он едва ощущал, что его бережно поддерживают за плечи.

Стало совсем холодно.

Опустив глаза, он увидел ноги в грязных подштанниках с распущенными завязками и синие тонкие ступни с биркой на большом пальце левой ноги.

– Да куда вы его прислоняете, к трупякам! Совсем обалдели! Сымай с телеги! Повели обратно, сам-то не дойдёт.

Алексей увидел, как синие ступни оказались в грязно-сером месиве. Это он стоит? Почему босиком? Холоднее, кажется, уже было и некуда...

– Ты, парень, прости, не со зла тебя в телегу-то с мертвецами запихнули. Мужики не протрезвели, не разобрали. Да и винить их нельзя, работка – не приведи Господь, а времечко и того хуже.

Алексей сидел на табурете в каком-то не очень чистом подвале. Топилась маленькая круглая печка с трубой, выведенной в окно. На плечи ему накинули ватное рваное одеяло, таким же были замотаны ноги. В руках простая жестяная кружка с чем-то дымящимся. Алексей понимал, что это дымящееся надо пить, и он пил. Но каждый глоток леденел в горле и облегчения не приносил. Он сосредоточено смотрел на крупного, тепло и плотно одетого человека. Одежда громоздилась на нём в несколько слоёв, делая неуклюжим и неповоротливым. Сверху, на плечи, накинут когда-то белый халат.

Человек всё говорил и говорил, Алексей слушал, стараясь понять. После третьей кружки кипятка, а ничего более и не было, до него стал доходить смысл произносимых слов. Его, заболевшего тифом, привезли в Мариинскую больницу. Сюда сейчас всех свозят. Без памяти он провалялся почти месяц, потом как будто оклемался и даже начал вставать, ослаб только. Потом новая волна...

– Уж чем ты, тоща такая, тиф привлекаешь, трудно сказать, но хватаешь ты его каждый раз по полной! – человек засмеялся, прихлёбывая кипяток из такой же, как у Алексея, кружки.

– Кто? – прокаркал Иванов, наконец-то получилось сказать хоть слово.

– Как ты сюда попал? Кто привёз? – догадался гостеприимный хозяин помещения. – Этого я тебе, дружок, сказать не могу. Видать, кто-то сердобольный тебя в Мариинку приволок. А в морге у меня ты уж второй раз гостюешь. Я тебя в прошлом месяце уж возвращал. Когда ты глазищи свои рыжие разинул, мы думали, Антихрист пришёл! По глазам тебя и заприметил! А так-то вы все на одно лицо, серые, черепушка бритая – смерть смертью!

Следующие несколько дней Алексей провёл в палате «для выздоравливающих». Так назывался закуток в коридоре, отделённый простынёй на натянутой верёвке. В этот угол впихнули шесть кроватей, стоящих друг к другу впритык. Алексей был здесь один.

Ложиться он боялся и всё время сидел, и даже когда засыпал, плотно обхватывая железную спинку кровати двумя руками. Его кормили водянистой кашей-размазнёй три раза в день, и Алексей очень ждал эти кормления. Не потому, что был страшно голоден. От горячей жидкой каши лёд под кожей как будто стаивал, становилось легче дышать, хотя полностью холод из груди и головы ещё не ушёл. Видимо, поэтому слышал он всё плохо и подолгу соображал, прежде чем ответить.

Наконец он смог встать и простоять несколько минут, что означало, что пациент готов к выписке...

И вот теперь он стоит, прислонившись к стене какого-то здания, и смотрит прямо перед собой, плохо представляя себе, где он и что он, собственно говоря, такое.

Нет, он помнил, что его зовут Алексей, Алексей Петрович Иванов. Он даже помнил, что на вопрос старичка, заполняющего бумаги, назвался кочегаром. Он даже помнил короткий рассказ старичка. Тот, сверяясь с журналом, заявил, что Алексей попал в Мариинскую больницу с мандатом партии левых эсеров (Алексей пока не понимал, что это такое) в середине ноября с высокой температурой, в бреду, и все признаки тифозного заболевания налицо. Один раз его, Алексея Иванова, переправляли в морг, но вернули как живого.

Алексей вежливо покивал головой и поинтересовался, какое сегодня число.

Старичок покряхтел, устраиваясь на стуле поудобнее, и неожиданно объявил:

– А это смотря по какому, теперича, исчислению!

Алексей удивлённо приподнял брови.

– Пока вы, молодой человек, испытывали на себе все виды тифа, господа-товарищи большевики издали декрет, и мы вот уж несколько дней живём по новому времени! Как раз 27 января декрет и вышел. Сразу же после тридцать первого января следует считать, что настало на первое февраля, а четырнадцатое! Дальше пятнадцатое, ну и так далее...

– Зачем? А две недели куда же?

– Этого, уважаемый, никто и не знает.

Алексей решил, что он ещё не совсем пришёл в себя после возвращения из морга. Видимо, периодические посещения этой части больницы неблагоприятно сказываются на умственных способностях.

– А ежели у вас в банке денежки какие были, то забудьте навсегда. Все банки конфискуются Российской республикой, вот так-то, – удовлетворённо завершил старичок.

Он закончил писать, поставил какую-то закорюку в конце листа и шлёпнул две большие печати.

– Вот, возьмите, – старичок протянул ему лист с печатями. – Вас привезли без всяких документов, записали со слов. Ваши слова от тех, что записаны в журнал, не отличаются. Следует из этого, что вы, и вправду, кочегар Алексей Иванов. О мандате эсеров сегодня лучше забыть. Вот бумажка вам взамен удостоверения пока, если спросит кто. А спросят непременно, уж больно непросто вы выглядите! Теперь можете идти.

Алексей взял бумажку, взглянул на проставленную рядом с подписью двойную дату – 8/21 марта 1918 года. Под печатью читалось: «Специальный исполняющий уполномоченный Мариинской больницы города Петрограда В. В. Харитонов».

Скомкал и засунул в карман шинели. Встал и на нетвёрдых ногах, как сильно выпивший человек, пошёл к двери. Сапоги были растоптаны, неприятно болтались на ногах, голенища сползли и шлёпали по икрам. Чужие сапоги.

На нём сейчас всё было чужое.

Ругануть буржуя

Он шёл, пока не закончились силы, и вот теперь стоит, прислонившись к стене незнакомого (или забытого?) здания на незнакомой (или забытой ?) улице.

Туман.

Шинель совсем не греет, противный сырой воздух заползает за шиворот и через широкие рукава, очень холодно...

Откуда-то издалека донеслось приглушённое громыхание грузовика, сквозь которое слышались залихватские частушки:

Как врага мы победим,

На машине полетим.

Ух, как хочется мне, страсть,

В грузовик большой попасть.

Громыхание и натужное гудение автомобиля стало ближе, разбитной голос громче и слова яснее:

Ты прощай-прощай, Маруся,

Не жди поцелуя,

Я на митинг запишуся

Ругануть буржуя.

– Стоп, машина! - заорал кто-то зычным голосом, послышались удары по крыше кабины.

Автомобиль резко затормозил и остановился, почти перегородив улицу, метрах в трёх от сползшего вниз по стене Алексея. Иванов с первого взгляда опознал маленький грузовичок «Фиат».

В кузов набилось человек пятнадцать разношёрстых, вооружённых винтовками людей – несколько солдат, два матроса, остальные одеты в кожаные куртки, с картузами на головах. У всех на рукавах красные повязки. У выщербленного деревянного борта пристроился пулемёт.

Дверь кабины распахнулась, и наружу выпрыгнул крупный матрос, лет тридцати, без винтовки, но с наплечной кобурой. Одновременно из кузова выбрались ещё один матрос и солдат. Оба были довольно молоды. Алексей невольно позавидовал тому, с какой лёгкостью они спрыгнули на мостовую. Сам он вряд ли смог бы сейчас даже подняться без посторонней помощи.

Все трое остановились перед Алексеем, рассматривая его с разной степенью интереса. Из кузова донеслось:

У милёнушка в Совете

Генералы на ответе,

Дым пущает через нос,

Господам ведёт допрос.

– Да погодь ты голосить! – рыкнул первый матрос в сторону автомобиля и, повернувшись к сидящему на тротуаре Алексею, участливо спросил: – Ты что, браток? Случилось что? Не ранен?

– Да чего с ним! Офицерьё! – солдат грубо ткнул Алексея сапогом по вытянутой ноге, удар получился ощутимым. – К стенке, и все дела.

Алексей с удивлением, снизу вверх, рассматривал лицо солдата. Простое, крестьянское, с веснушками на носу, на впалых бледных щеках белесая, ещё редкая щетина. Шапка надвинута глубоко на глаза, так что и бровей не видно. Совсем мальчишка. А взгляд недобрый, ошалелый.

– Настреляешься ещё сегодня ночью, как буржуев пойдём потрошить! – встрял второй матрос. – Ты кто? – поинтересовался он, присев перед Ивановым. Протянул руку и дотронулся до плеча Алексея. – Погоны солдатские, на месте, шинелька солдатская, порезанная только. Ты, товарищ Тимошин, по погонам определишь, какого он полка? – все так же, присев на корточках, спросил он солдата. Тот только сплюнул в сторону.

– Так ты кто? – ещё раз задал вопрос матросик.

– Алексей, я, Иванов, из лазарета...

– Убёг?

– Выпустили, после тифа...

Матрос поднялся на ноги и отступил на шаг. Солдат Тимошин попятился к автомобилю.

– А чего сидишь? – спросил старший матрос.

– Шёл и устал.

– Дела-а. Хлипковат ты, отлежаться тебе надо. Может, свезти куда? Есть кто из родных в Питере?

– Мне на Гороховую надо.

– На Гороховую? – протянул матрос с винтовкой. – Ты всё ж буржуй?

– Нет, не буржуй, – честно ответил Алексей, какой же он буржуй – дворянства нет, квартиры нет, денег в банке больше нет. – Дядька Демьян там, истопник и дворник.

– Сам-то встанешь?

Алексей отрицательно помотал головой. Матросы подхватили его с двух сторон под руки и подтащили, словно тряпичную куклу, к борту грузовика.

– Эй! Принимай товарища, подбросим, тут недалече, – крикнул старший матрос.

К Алексею протянулось несколько рук. Его втащили через борт. От боли в вывернутом плече он на несколько секунд, как ему показалось, потерял сознание.

Пришёл в себя, когда грузовик катил посреди безлюдной, серой от туманной мороси проезжей части. Улицы, по которым они ехали, казались совсем неузнаваемыми, словно в чужом городе. Частушек никто не пел, то ли репертуар исчерпался, то ли настроения больше не было.

Его высадили на углу с набережной Мойки, так сказал старший матрос, снова выйдя из кабины автомобиля, когда Алексея сгружали на мостовую.

– Извини, браток, дальше сам потопаешь. С курса не собьёшься?

Алексей улыбнулся благодарно и махнул рукой, как бы показывая, в какую сторону он пойдёт.

Матрос кивнул.

– Ну, бывай, двигай. Может, ещё встретимся где, – он залез в кабину и, высунувшись, крикнул, оскалившись в улыбке: – Живи!

Автомобиль загрохотал дальше по набережной. Алексей, повернувшись спиной к реке, пошёл вдоль улицы, по тротуару, хватаясь рукой за стену дома. Как ни странно, но свой дом, дом, в котором они так долго снимали квартиру, Иванов узнал сразу...

Гороховая улица

– Вот туточки всё и приключилось, – горестно вздохнул Демьян, остановившись перед дверью квартиры.

Одна створка двери, там, где раньше стоял отличный крепкий английский замок, была прорублена, скорее всего, топором. Замок валялся в коридоре у входа, на грязном, чем-то сильно исцарапанном полу. Тут же, у входа, большое, с рваными краями, засохшее бурое пятно. Дверь в первую же комнату – отцовский кабинет – распахнута. Возле двери, неизменным стражем, по-прежнему стоял Любашин табурет. Прежде чем двинуться дальше в квартиру, Алексей тихо опустился на него и закрыл глаза. Рядом топтался и тяжело вздыхал дворник...

Демьяна Алексей нашёл сразу, как только вошёл во внутренний двор. Тот сидел в своей каморке, на заваленном атласными одеялами топчане, свесив руки и опустив голову. Дворник, абсолютно трезвый, признал Алексея и запричитал:

– Ой, батюшка, батюшка, как же быть-то теперича!

Алексей присел рядом с ним и, переведя дыхание, тихо спросил:

– Случилось что?

– Нету более квартирантов-то ваших!

– Уехали? Да что ты всё вздыхаешь, Демьян Афанасиевич, ты толком говори. Что случилось?

– Пойдём, милый барин, сам всё увидишь.

Пока они медленно, отдыхая почти на каждом шаге, поднимались в квартиру Ивановых, Демьян успел рассказать, как прибыло семейство – приличная дама с двумя детьми.

По записке Алексея истопник их впустил. А как не впустить? За квартиру плочено, Алексей полноправный хозяин покуда, опять же дети. Жили тихо, скромно, неслышно. Да и кому слышать? На весь этаж, акромя них, никого. С февраля семнадцатого, почитай, из дома все съехали. Потом отец, значит, объявился, еле плёлся. С девицею. Девка пышная, аж дух захватывает! Но лицом строгая. Всё помогала, значит, отцу семейства, больно тяжко тому подниматься по лестнице было. Демьян аккурат дрова в квартиру нёс для камина, холода пошли, а дама с детишками любили всё книжки читать в кабинете. Ну, встретились, крик, визг. Девка-то сестра милосердия оказалась.

– А приятель-то ваш, Алексей Петрович, совсем плох. Токмо по квартире ещё ковылять мог, на улицу не выходил. Жена его с девицею с утра на промысел - что где выменять да еды хоть какой принести. Беда в такое время с детишками быть! Всё вас ждали. Девица по нескольку раз на дню забегала – не приходил ли, нет ли записки? А я что, спрячу, что ли?

– Ты не обижайся на них, Демьян, – остановившись в очередной раз перевести дух, проговорил Алексей. – Волновались они за меня очень. Госпиталь революционеры захватили, повыгоняли всех, а мне остаться пришлось. Вот они и беспокоились.

Демьян только головой покачал и рассказывал дальше.

Девка вроде как бегала в больницу, только не прознала ничего и недели через две собралась съезжать. В санитарный поезд ей надо было. Тут как раз все и случилось. Гороховая оказалась улицей тихой. Рядом в доме комиссия какая-то заседает, так туда постоянно автомобили приезжали, а так ни тебе стрельбы, ни шуму, не то что в других местах. Сам Демьян, почитай, каждый вечер в квартиру поднимался, кипятку в компании попить, без людей тошно. Мать семейства уж очень правильно детишек держала, вежливые, опрятные. То песенку споют смешную, то стишки читают. На сердце полегче и становится. По вечерам у камина да с одной свечкой сидели, света мало, занавески и не задвигали.

А тут, как назло, как электричество вспыхнет, и все люстры засияли. Включённые оказались. Как обрадовались! Решили, что всё, закончились все эти революции. Ребятишки прыгают, взрослые не отстают, хохочут. Во всем доме, видно, одни окна и сияли. Не успели отрадоваться – грохот в дверь. Демьян пошёл открывать, а там толпа, всё в тужурках, да с маузерами, и не поймёшь, кто!

Ввалились в коридор, тут, значит, отец семейства на костыль опирается. По какому праву, говорит, кто такие. Они ему маузер под нос, сей час, говорят, мозги тебе вышибем, тогда узнаешь, кто такие. Тут девица на них. Тычет им в нос платок свой белый с красным крестом, кричит. Мол, куда вы, тут часть госпиталя, а это мой подопечный. Те, в тужурках, отступили к двери, вроде как извиняться начали – и на тебе, мальчишка в коридор как выскочит с криком: «Папа! Папа!» – и на ближнего, что с маузером, с кулаками. Мальчишку толкнули, он головой об стенку ударился, да сильно, видать, и затих. Так и не оклемался, сердешный. Отец, конечно, на них. Стрельбу открыли. Приятеля вашего и девку сразу уложили. Вот так-то.

Жена его с дочкой в коридоре на коленях перед умирающими рыдают, а тужурки эти по квартире уж шарят. Я им говорю, что нет здесь ничего, хозяева, мол, съехали давно, а они и мне по башке. Пришёл в себя. Мамаша с дочкой мне мокрой тряпкой морду мою протирают. В коридоре кровища да трое померших. Вот такая революция!

Оклемался я, пошёл за батюшкой. Отпел он их прямо тут, сердешных. Упросил кума телегу дать, свезли на кладбище. Как же жена-то, Нина, голосила, как только стрельнули приятеля вашего да поняла, что мальчонка помер! А тут, на кладбище, ни она, ни дочка – ни слезинки, ни словечка. Так молчком и схоронили.

– Где? – спросил Алексей и молча кивнул, выслушав ответ.

Он собрался с силами, встал и шагнул в кабинет. Демьян ступил за ним. Зрелище предстало печальным. Диван весь вспорот, дверцы книжных шкафов выворочены с мясом, распотрошённые книги на полу, затоптанные, на разлетевшихся листах следы сапог. Каминный портал со следами пуль. Ножки стульев отломаны. «С отцовским столом справиться, видимо, не смогли, – отметил про себя Алексей, – только вспороли зелёное сукно».

– А что искали-то? – спросил он глухим голосом.

– Ведомо, что, – махнул рукой Демьян, – золото да камушки. Чего ж ещё им надо? Только это не те, не первые. Нина, вдова-то, говорила, что «тужурки» почти с пустыми руками ушли, пока я в беспамятстве валялся, только шкатулку какую-то взяли. А это безобразие учинил и дверь проломил уж кто-то другой. Не знаю, Алексей Петрович, кто. Пошёл я вдову с дочкой на вокзал провожать. Она на другой день после похорон уехать решилась. Ни в какую не хотела далее здесь оставаться. Да и мне не хотелось в дом этот возвращаться. С недельку у кума пожил, помянули как следует рабов божьих... Пришёл когда, поднялся сюда, хотел водой святой квартиру окропить, негоже после покойников так вот оставлять, а тут такой развал. В других-то комнатах потише. Видать, только здесь бесновались.

Алексей сел на диван и закрыл лицо руками.

Демьян потоптался рядом.

– Ты вот что, Алёша, – сказал он наконец по-простому. – Ты сегодня переночуй, можно у меня потесниться. Ночью лучше не ходить. А завтра я телегу попробую раздобыть и свезу тебя на адрес, где ты с весёлым штабс-капитаном обитал. Соберём отсюда, что нужно, и свезу. Сам-то ты не дойдёшь. И здесь оставаться тебе не след. Пошаливают. Кусок лакомый, не сегодня-завтра нечисть какая заселяться прейдёт, попадёшь под горячую руку.

– Спасибо тебе, Демьян Афанасьевич, – приглушённо проговорил Иванов, не отнимая рук от лица, еле сдерживая рыдания, – только я сегодня здесь переночую...

Демьян погладил его шершавой рукой по голове, по едва торчащим ёжиком волосам, и, тяжело ступая, вышел из квартиры.

Запирать дверь было бессмысленно.