Четыре тени войны 1812 года

Глава 1

Глава 1

Октябрьская ночь опускалась на землю тяжело и неторопливо, словно несла на плечах груз всех увядших дней. Сумерки сгустились рано. Холод пробирался исподволь: сначала он касался щёк, лёгким покалыванием, а потом забирался под воротник, напоминая, что тепло теперь редкая, почти случайная милость. Ветер гнал ворохи листвы, заставляя скрипеть старые ветви. В небе повисла плотная пелена облаков, скрывая звёзды, и лишь изредка, сквозь прорехи в тучах, проглядывал бледный лик луны, такой холодный, отстранённый, равнодушный к людской суете.

Деревья, сбросившие листву, тянули к небу оголённые ветви, похожие на тонкие чёрные трещины на тёмном небе. Пахло прелой листвой, да дымом из печных труб, который донёс ветер. В этом запахе преподносился конец сезона, да обещание скорых заморозков и тихий шорох природы, готовящейся к долгому зимнему сну.

Вот в эту октябрьскую ночь 1812 года, часть 13-й дивизии французской армии линейной пехоты, под командованием Дельзона, подошла к Малоярославцу. Этот холод, здесь казался злее, чем в других местах, будто сама земля, истоптанная сапогами и изрытая ядрами, дышала ледяным презрением к чужеземцам. Туман стелился над рекой под названием Лужа, такой густой и белёсый, словно молочная пелена, скрывая очертания берегов и превращая переправу в игру со смертью: сапёры нащупывали путь по доскам, наспех сколоченного моста, а солдаты, сбившись в плотные ряды, ждали команды, чтобы ступить на правый берег.

Их шинели потемнели от сырости, а лица были серыми от усталости, а глаза- пустыми, как у людей, давно переставших верить в счастливый исход. Генерал Дельзон стоял на левом берегу, около раскидистого дуба, и всматривался в темноту, будто надеялся разгадать в ней хоть какой-то знак грядущей удачи. Его плащ, хоть и подбит был мехом, но и он не спасал от пронизывающего ветра, который свистел в ветвях, словно насмехаясь над великими планами французов.

Рядом с ним, дрожа от холода и напряжения, топтался адъютант, сжимая в руках свёрнутые приказы. Он то и дело бросал взгляды на командира, ожидая слова, которые должны были всё изменить. Но Дельзон молчал, прислушиваясь не к ветру, а к тишине перед ним расположенного города, к той особенной тишине, которая бывает только перед бурей.

В самом Малоярославце царило зловещее затишье. Редкие огоньки в окнах мерцали, как испуганные глаза, и тут же гасли. Дома стояли мрачные, с покосившимися крышами и выбитыми ставнями, хотя, кое-где из труб ещё тянулся дымок, лишь подчёркивая хрупкость уюта, перед лицом надвигающейся беды. В воздухе витал запах гари, смешанный с сыростью и чем-то ещё, почти неуловимым, это запахом страха, осевшего на стенах и крышах, и ставшего частью самой атмосферы города.

Солдаты 13-й дивизии, растянувшиеся вдоль берега, перешёптывались, передавая друг другу обрывки слухов: говорили, что русские где-то рядом, что их позиции скрыты в темноте, что стоит только сделать шаг вперёд, и ночь взорвётся огнём и криками. Кто-то крестился, кто-то шептал молитвы на родном языке, а кто-то просто стискивал своё оружие посильнее, стараясь не думать ни о чём, кроме следующего приказа. В их взглядах читалась усталость, смешанная с упрямой решительностью, ведь они шли вперёд, не потому, что верили в победу, а потому, что не знали, как можно остановиться.

Дельзон наконец оторвал взгляд от темноты и повернулся к адьютанту. Голос его прозвучал твёрдо: «Передайте приказ, что батальоны должны занять позиции на Буниной горе и вдоль реки, чтобы выполнить задачу по удержанию плацдарма и прикрытию переправы. Мы не знаем, что ждёт нас впереди, но мы должны быть готовы ко всему». Адъютант кивнул, щёлкнул каблуками и бросился выполнять приказ, а генерал снова обернулся к городу, словно пытаясь проникнуть взглядом сквозь туман и темноту, чтобы увидеть то, что скрыто от глаз, судьбу этого места и судьбу своих людей.

Ночь по-прежнему стояла над Малоярославцем тяжёлая, густая, полная неясных шорохов и затаённого дыхания. Она будто ждала, когда люди сделают первый неверный шаг, чтобы обрушиться на них всей своей холодной, безжалостной мощью. И в этом ожидании было что-то мистическое, словно сама земля готовилась дать отпор тем, кто пришёл на неё с мечом. Приказ был отдан и два батальона хорватского полка, которые тоже были в составе 13-й дивизии, осторожно двинулись к переправе.

Там, впереди, у изгиба реки, темнел силуэт старой мельницы. Она стояла на сваях, наполовину вросших в илистый берег, будто цепляясь за землю, чтобы не рухнуть под напором времени и течения воды. Её массивный корпус, сложенный из потемневших от дождей брёвен, казался почти чёрным в ночной мгле. Кое-где доски разошлись, обнажая тёмные пустоты внутри, там, где должно быть, но давно не крутилось ни одного жернова. Крыша покосилась, тяжёлые стропила повисли, а флюгер, некогда указывающий направление ветра, теперь висел криво, словно сломанная рука.

Рядом с мельницей, перекинутый через речку Лужа, лежал мельничный мостик, такой узкий, скрипучий, собранный из грубых досок и скреплённый ржавыми скобами. Его перила, когда- то выточенные, с простым узором, теперь были обломаны и торчали неровными щепками, похожими на сломанные зубы. Доски прогибались под тяжестью сапог, издавая протяжный стон, будто сама переправа протестовала против того, что по ней шли чужие солдаты.

Под настилом, с шумом текла река, пенясь, разбиваясь о сваи и швыряя брызги вверх. Хорваты шли осторожно: первые ряды ступали медленно, проверяя каждую доску, а остальные держались плотной цепью. Офицер шёл впереди, не поднимая головы, лишь изредка бросая короткий взгляд на тёмную воду внизу, будто боялся, что река вдруг взметнётся и унесёт их всех, одного за другим.

Туман стелился над водой, обволакивая мостик белёсой дымкой, и в этом мареве, фигуры солдат казались призрачными, почти бесплотными. Когда батальоны наконец перебрались на правый берег, они сразу рассыпались по склону, занимая позиции вдоль старой просёлочной дороги, ведущей к окраинам города. Кто-то упал на колени, чтобы перевести дух, кто-то торопливо отряхивал сырые рукава, а командиры уже выкрикивали команды, заставляя людей выстраиваться в шеренги и выставлять дозоры.

В темноте вспыхивали короткие огни, это солдаты чиркали кресалами, пытаясь раскурить трубки, но ветер также гасил искры, оставляя после себя лишь горьковатый запах тлеющего трута. Один из офицеров поднялся на небольшой пригорок, оттуда открывался вид на изгиб реки и тёмный силуэт мельницы. Он вглядывался в ночь, пытаясь различить хоть малейшее движение на противоположном берегу. Но он видел лишь, как туман медленно ползёт по воде, скрывая всё, что было дальше нескольких десятков шагов.

Мельница стояла неподвижно, угрюмо и безмолвно, словно древний страж, который видел уже столько войн и столько чужих сапог на своём мостике, что давно перестал чему-либо удивляться. Где-то в глубине города, вдруг треснул сухой звук- то ли ветка сломалась под чужой ногой, то ли скрипнул ставень от ветра. Солдаты замерли, вслушиваясь в тишину, и на мгновение показалось, что сама ночь затаила дыхание. А потом всё снова погрузилось в прежний глухой покой, нарушаемый только шумом воды, скрипом досок на мостике, да тяжёлом дыханием людей, которые знали, что самое страшное ещё впереди.

Французы не знали, что до их прихода, по указу городничего Малоярославца был разобран мост через реку Лужа. Доски и балки увезли и спрятали, сваи выдернули или подрубили так, чтобы ни один вражеский полк не смог спокойно переправиться. Это была простая, но хитрая мера: оставить лишь видимость переправы – несколько покосившихся опор, торчащих из воды, словно обломки зубов, в пустой пасти. Теперь, они выглядели, как насмешки над теми, кто привык брать города с ходу, не оглядываясь на реки и овраги.

Но солдаты Дельзона не собирались сдаваться перед такой преградой. Сапёры, привычные к тому, что война- это прежде всего работа руками, уже с вечера начали наводить понтонный мост чуть ниже по течению, рядом с остатками старого. Они действовали в темноте, почти на ощупь, переговариваясь шёпотом, чтобы не выдать себя случайным эхом над водой. Тяжёлые понтоны подтаскивали к берегу, скрепляли цепями и канатами. Они вбивали в дно колья, чтобы течение не сорвало переправу в первые же минуты.

Дерево скрипело, железо лязгало, вода плескала в борта, будто пыталась спорить с людьми, решившими связать два берега вопреки её воле. Ночью, уже наведённый мост уже держал вес первых патрулей. Он ходил ходуном под сапогами, пружинил, но держал. Офицеры Дельзона стояли на берегу, сверяя ориентиры по едва различимым в темноте приметам: изгиб берега, силуэт старой мельницы, одинокое дерево на пригорке. Они не знали, что русские оставили здесь дозоры.

Они и не думали, что каждый шаг французов контролируют, и всё донесено своему командованию по цепочке наблюдателей. Хорваты, занявшие позиции, похоже были на тёмные силуэты, на фоне ещё более тёмного неба, застывшего в ожидании предстоящих событий. Русские уже понимали, что река, войскам Наполеона не помеха, но что пока их всего два батальона, в городе, малые силы, где каждый берег жил своей напряжённой жизнью, готовясь к неизбежному мгновению.

А пока хорваты занимали город, ещё два их батальона 8-го лёгкого полка остались в резерве, за рекой Лужа. Они заняли позицию на пологом берегу, укрывшись в редком перелеске, где голые ветви цеплялись за сырой туман, будто старались удержать хоть немного тепла.

Солдаты сбились в плотные группы, кутались в шинели и прятали покрасневшие носы в воротники и время от времени перебрасывались короткими фразами, больше похожими на ворчание. Им огонь разводить запретили: дым мог выдать расположение, а ночь и без того была слишком внимательной, ведь она ловила каждый шорох, чтобы донести его туда, где ждали русские.

Командир 1-й роты капитан Антуан Моро ходил вдоль шеренг не столько для надзора, сколько, чтобы не застыть на месте. Он был среднего роста, жилистый, с резкими, будто выточенными чертами лица. А оно было обветренное, с коротким шрамом под левой бровью, как память о давних боях. Сам мундир сидел на нём ладно, но уже заметно потрёпан, у него не было эполет, ведь они больше у штабных, а так как он был в лёгкой пехоте (chasseurs a pied), то его офицерское звание показывали серебряные петлицы на рукаве.

Сам мундир был синий, с синим воротником и обшлагами. Он был двубортный и застёгнут на все пуговицы до талии, ведь ночь холодная. На ногах- короткие сапоги, с высокими отворотами из мягкой кожи, как и положено пехотному офицеру, а на голове кивер. В его движениях выделялась скупая военная точность, ни одного лишнего жеста. Его солдаты, всегда в нём видели хладнокровного, собранного человека, привыкшего держать лицо перед строем.

А ведь он вырос в семье мелкого чиновника в Лионе, а пошёл в армию не из-за романтики, а из необходимости. Он в семнадцать лет записался в полк, быстро выделился меткой стрельбой и умением держать строй в хаосе боя. Для него дисциплина была не формальность, а способ сохранить людей. А в глубине души, он всегда боялся не смерти, а того, что не сможет уберечь своих солдат. Ему было тридцать два года, и в его осанке, ещё сохранялась та, юношеская подтянутость, которая в других условиях выглядела бы бравадой, а здесь казалась упрямой попыткой не поддаться холоду и усталости.

Он то и дело поглядывал на противоположный берег, где тускло мерцали редкие огни, где строили понтонную переправу и мелькали тёмные силуэты сапёров и часовых. Моро знал, пока они стоят здесь, в резерве, они не сила, а только- обещание силы. И от этого ожидания становилось тяжелее, чем от марша по разбитым дорогам.

К утру, туман над лужей начал редеть, оседая на траву тяжёлой росой. Небо на востоке наливалось бледным, почти болезненным светом, и река, до этого скрыта белёсой пеленой. Она, вдруг проявилась, во всей своей угрюмой отчётливости: тёмная, быстрая, с пеной на перекатах, казалась живым существом, таким настороженным и готовым к прыжку. И именно в этот момент, когда рассвет ещё не стал днём, а лишь приоткрыл завесу ночи, на том берегу реки показался конный разъезд.

Это были казаки, человек двадцать, не больше. Они двигались рысью, даже не прячась, будто сами хотели, чтобы их заметили. Их лошади- невысокие, жилистые, с горбатой головой и длинной тонкой шеей, с прямой спиной и длинными сухими ногами. Они ступали уверенно, будто знали каждый камень и каждую кочку на этом берегу. Казаки сидели в сёдлах свободно, но в этой расслабленности, чувствовалась готовность в любой миг сорваться в галоп или выхватить оружие. У одних, на плечах были плащи, а у других тулупы, они были в меховых шапках, сдвинутых набок.

Их силуэты на фоне светлеющего неба, казались почти чёрными, резкими, как вырезанные из жести фигурки. Один из них, видимо старший, приподнялся в стременах, вглядываясь в противоположный берег. Он что-то коротко бросил товарищам, и разъезд замедлил ход, растянувшись цепью вдоль берега. Теперь они не выглядели случайной группой: в их движениях появилась расчётливость, и почти охотничья сосредоточенность.

Моро замер, вцепившись взглядом в эту картину. Он понимал: казаки не стали бы так открыто показываться, если бы не имели на, то причины. Возможно, они проверяли, насколько плотно французы держат берег. Может быть ждали подкрепления, а может просто дразнили, испытывая нервы противника. «Не стрелять! – тихо, но твёрдо сказал Моро, когда один из сержантов потянулся к ружью, - пусть смотрят, мы здесь, пусть знают, что мы здесь!»

Солдаты замерли, сжимая ружья, и в воздухе повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь плеском воды, да редким фырканьем казачьих лошадей. Казалось, сама река прислушивается к этому молчаливому противостоянию двух сторон, разделённых её холодными водами. Казак, что стоял в стременах, ещё несколько мгновений всматривался в берег, будто стараясь разглядеть лица, запомнить расположение, или уловить малейшее движение. Потом, он спокойно опустил ногу в стремя, махнул рукой, и разъезд, развернувшись, неторопливо двинулся прочь, растворяясь в предрассветной дымке. Лишь стук копыт ещё какое-то время доносился с того берега, постепенно затихая, словно эхо, которое не хотело уходить.

Моро выдохнул, но напряжение не ушло, а оно лишь сменило форму, стало глубже, тяжелее. Он знал, казаки ушли не потому, что испугались, а потому, что сделали своё дело. Теперь, где-то там, в русских штабах, уже знали, где стоят батальоны 8-го полка, сколько их, как они расположены. И это знание было опаснее любого выстрела. Рассвет окончательно вступал в свои права, разгоняя остатки тумана. Чувствовалось приближение дня, который обещал быть не просто долгим, а решающим.

Короткий отдых этой ночью был недолог, и французские солдаты, накормленные супом по приказу их командира Дельзона, хотели воспользоваться этим временным затишьем. Кто-то наспех делал укрытие от холода, кто-то чистил оружие, штопал одежду, а некоторые, умаявшись спали. Исключение составляли часовые, охранявшие лагерь, да дозорные, чьи фигуры темнели в морозной мгле.

Глава 2

Глава 2

Время от времени кто-нибудь вздрагивал от резкого треска ветки или далёкого крика птицы, ведь нервы у всех были натянуты, как тетива. В воздухе витал запах сырого сукна, и он смешивался с горьковатым дыханием осени, уже почти сдавшейся зиме. Где-то неподалёку тихо переговаривались двое ветеранов из 8-го полка: они вспоминали дороги Испании и смеялись над чем-то своим, но смех получался коротким, словно его обрывал холодный ветер. А над лагерем, между рваными облаками, проглядывала бледная луна, равнодушная свидетельница этой короткой передышки перед новой бурей.

Капрал Луи Фокон плотнее запахнул шинель, будто хотел упрятать в неё не только тело, но и этот пронизывающий до костей холод. Луи был худощавый, почти щуплый, с острым носом и внимательными тёмными глазами. Он легко двигался, почти бесшумно, такая привычка стрелка. Лицо спокойное, даже отрешённое, словно он всегда был наполовину в своих мыслях. У него на поясе всегда было несколько запасных камней и мешочек с пулями, ведь он был из тех, кто всегда готов к долгой стрельбе.

Фокон был охотником из Арден, прирождённый стрелок. В полку он служил в элитной роте стрелков лёгкой пехоты, тех, кто идёт вперёд и прикрывает манёвры своих товарищей и выбивает офицеров противника. Луи был немногословен, всегда говорил коротко и по делу, а вот в бою, он становился совсем без эмоций. Для него сражение, это задача, которую нужно решить, как охотничью хитрость. И все в полку знали, если Фокон занял позицию, то можно быть уверенным, что он не промахнётся. Он всегда занимался огневой поддержкой, разведкой и снайперской работой. Всегда можно было положиться на него. Он видел то, что другие пропускают, и бил он туда, где больнее.

Его хладнокровие, всегда уравновешивало импульсивность молодых солдат. Ему было тридцать восемь лет. Он уже служил два года в армии, и звание капрал получил за личные заслуги. Луи Фокон был одет в двубортную куртку, застёгнутую на все пуговицы до талии, которая полностью скрывала жилет, а так как он был капралом (унтер-офицер), то на его погонах были специальные нашивки- галуны, чтоб было отличие от рядовых солдат. На голове у него был одет «тарлетон» (головной убор) с шерстяным гребнем. Жилет под курткой был белый, а брюки- синие- короткие, которые доходили до середины икр, на ногах- тёмные гетры с цветным галуном и кистью по верхнему краю. А вот на пуговицах- было изображение охотничьего рожка, чем очень он и гордился.

Под берёзами казалось, что ветры скользили поверх крон, не срывая с ветвей последние сухие листья, и оттого казалось, будто здесь, в этой узкой тени, мир был чуточку добрее.

- Как ты, Жюль, сильно замёрз? – спросил Луи, поглядывая на товарища. Тот сидел, ссутулившись, обхватив колени руками, и дрожал мелкой дрожью, которую старался скрыть.

- Зябко очень, - тихо ответил Жюль Бертье, подняв на капрала усталые глаза, - будто холод не снаружи, а прямо внутри костей поселился.

Сержант Жюль Бертье (8-й лёгкий полк, 13-й дивизии, 4-го корпуса) был крепкий малый, такой коренастый. Ему было двадцать семь лет, с широкими плечами и большими руками. Лицо у него было открытое, а в уголках глаз- сеточка морщин от ветра и солнца. Его взгляд был цепкий, словно он постоянно изучал рельеф и характер местности, где можно укрыться или откуда ждать удара. На его мундире было несколько заплат, но пуговицы всегда были начищены до блеска, и для него это было делом чести.

Жюль был практиком до мозга костей. Из крестьянской семьи, что жила на севере Франции. Он знал, как развести костёр из сырых веток, как отличить следы конницы от пехоты. Конечно он был прямолинеен, а иногда и резок, но никогда не бросал слов на ветер. Да и в полку его уважали за надёжность, и уж если Бертье сказал, что удержит позицию, то значит удержит. Жюль в тайне переживал за жену и детей, потому, что письма к ним так и не успел отправить из Вильно. Он был правой рукой капитана, его опора в бою и в быту, ведь он следил за снаряжением, распределял припасы, да и первым замечал опасность. А его спокойствие, действовало на остальных, как якорь.

На голове у него был кивер с красным плюмажем и шнурами, а вверху была бляха, в форме орла и полукруга, которая служила украшением. Мундир был синего цвета, жилет и штаны тоже. На плечах были красные эполеты с белыми дугами. Жюль Бертье отслужил в армии три года и получил своё звание сержант (минуя капрала). Он не имел права на офицерский патент, хотя и исполнял офицерские функции. И у него была мечта- хотел сделать себе карьеру, благодаря личным качествам, чтобы дослужиться до лейтенанта.

- А куда Этьен пошёл, куда ты его послал?

- Веток собрать, - спокойно пояснил Луи, - днём костёр можно будет разжечь. Хоть немного, а погреемся.

Жюль кивнул, но в этом движении не было облегчения, а только привычная покорность судьбе, выточенная неделями маршей и боёв. Он покосился на тёмную полосу леса, словно ждал, что оттуда вот-вот выйдет Этьен, но лес молчал, лишь изредка вздыхал под порывами ветра. Вскоре, из сумрака, действительно показалась фигура рядового Этьена Дюваля. Он нёс охапку сухих веток, прижимая их к груди. Шёл быстро, словно боялся, что холод успеет пробраться под мундир, пока он тащит эту ношу. Остановившись рядом с друзьями, он резко выдохнул и пар от его дыхания окутал лицо призрачной дымкой.

- Держи, - Этьен бросил часть веток к ногам Луи, - тут сухие, хорошо гореть будут. Главное, чтобы порох не отсырел.

Рядовому Этьену Дювалю было девятнадцать лет. Он был ещё молодой и по-юношески угловатый, с тонкими чертами лица, с живыми, чуть беспокойными глазами. В строю, он всегда хотел казаться старше и твёрже, чем есть на самом деле. И он расправлял плечи и смотрел прямо перед собой. На лице у Этьена, был лёгкий пушок, которого он стеснялся и брился всегда при любой возможности, чтобы выглядеть, как «настоящий солдат».

Дюваль был призван в прошлом году, и он ещё не привык к войне. В душе- романтик, который шёл за славой, а нашёл грязь, холод и смерть товарищей. Этьен быстро учился военной науке, но иногда он паниковал в первые минуты боя, пока его выучка не брала верх. У него был редкий дар: он запоминал очень хорошо лица, голоса и детали, и поэтому, часто первым замечал засаду или слышал отдалённый топот копыт. В кармане у Этьена хранилось письмо от матери и маленький крестик, который она дала ему на прощание. Этот парень был «глазами и ушами» отряда, хотя всегда его волнение было заразительно, но его наблюдательность всегда спасала жизни бойцов. Поэтому, капитан старался держать его рядом, чтобы не дать парню сломаться.

На нём был тёмно-синий мундир с остроконечными лацканами, где отвороты тоже были синими, а по краю была белая выпушка. Жилет и штаны тоже синие. Патронная сумка была сделана из кожи, на широкой белой перевязи, где также крепились штыковые ножны, а сама перевязь фиксировалась на плечах погонами, как их называли в лёгкой пехоте «гусиными лапками», которые тоже были синего цвета, но уже с красной выпушкой. Вид парня был очень бравый и молодцеватый в этой двубортной куртке, которая тоже застёгивалась до талии и полностью закрывала жилет. Девушки всегда обращали на него своё внимание.

Луи хмыкнул, подбирая ветки:

- Порох у нас сухой, а вот души… не знаю. Иногда кажется, что они уже промёрзли насквозь.

Этьен слабо улыбнулся:

- Зато, когда костёр разгорится, то будет казаться, что весь мир- это круг света, а за ним ничего нет. Ни войны, ни маршей, ни холода.

Парень присел рядом, стряхивая с плеча налипшие мокрые иголки и кусочки коры.

- Ты всегда так говоришь, - заметил он, глядя на Луи, будто умеешь выдумывать себе другой мир из ничего.

- Не выдумываю, - тихо возразил Луи, - просто помню. Дома у нас зимой, тоже жгли костры во дворе. Отец говорил раньше, что огонь- это граница. Пока он горит, беда не переступит черту.

Этьен помолчал, потом тихо добавил:

- Тогда будем держать эту черту, хоть сегодня, хоть до следующего рассвета.

Они устроились поближе друг к другу, словно втроём могли создать свой маленький островок тепла посреди бескрайнего холода русской земли. Жюль принялся складывать ветки в аккуратный ворох. Луи достал кремень и трут, а Этьен смотрел на их движения, и в его взгляде, понемногу таяла, та, самая ледяная усталость, хотя бы на несколько минут. Пламя занялось неохотно, будто сопротивлялось, но вскоре робкие язычки потянулись вверх, цепляясь за сухие сучья, и вокруг троих друзей стало чуть светлее и чуть теплее.

Они сидели молча, глядя, как огонь пожирает дерево, и каждый думал о своём. Но в этой тишине было что-то объединяющее, словно сама ночь признала их право на эту короткую передышку. Пламя только-только набирало силу, казалось теперь не спасительным кругом света, а роковой ошибкой, ведь оно выдавало их всем ветрам, всем дозорным, в том числе и русским, на десятки вёрст вокруг.

В этот момент, к ним подбежал капитан Антуан Моро. Его плащ развивался, как знамя в бурю, а лицо было темнее ноябрьской тучи. Он гневно проговорил, тяжело дыша от быстрого шага:

- Если бы вы не были моими друзьями, все пошли бы на гауптвахту немедленно! Кто додумался разжечь огонь? Приказ был не разжигать костров! Вы что, хотите русских пушек, прямо себе на головы?

Трое друзей переглянулись, не с испугом даже, а с той тупой обречённостью, какая приходит, когда понимаешь: ты согрелся на минуту, а заплатить придётся очень дорого. Луи Фокон поднялся первым, стараясь держаться ровно, хотя внутри всё сжималось от холода и вины:

- Виноват, господин капитан. Это я … хотел, хоть немного отогреть людей. Рядовой Дюваль совсем продрог.

Моро резко махнул рукой, словно хотел отмахнуться от оправданий, как от надоедливых мух:

- Отогреть! Здесь не постоялый двор, Луи! Здесь русская земля, и каждый огонёк, как маяк для казаков. Ты хочешь, чтобы они привели сюда всю кавалерию Платова?

Этьен стоял рядом с Луи, у почти погасшего костра, и тихо прошептал:

- Простите, господин капитан… я не подумал, когда сюда принёс хворост.

Капитан на миг задержал на нём взгляд, и в этом взгляде мелькнуло не только раздражение, но и усталое понимание, что Этьен и Луи и правда едва держались на ногах, дрожа от холода. Моро чуть смягчился, но голос его остался твёрдым:

- Рядовой, чтобы ни искры больше, Луи и тебя это касается, а если хотите не околеть, то двигайтесь, ходите, растирайте руки, но не жгите ничего!

Жюль Бертье, до сих пор молчавший, шагнул вперёд:

- Разрешите, господин капитан, я отведу их на обход ближней линии. Движения согреют лучше огня, а заодно проверим посты.

Антуан Моро прищурился, будто взвешивая слова сержанта, потом коротко кивнул:

- Хорошо, пусть так и будет, но если узнаю, что хоть один из вас снова думает о костре, не посмотрю на дружбу. Поняли?

- Так точно, господин капитан! – хором отозвались трое.

Моро ещё раз окинул взглядом место, где только что плясало пламя, теперь превратившееся в горстку тлеющих углей, и резко развернувшись, пошёл прочь, растворяясь в серой мгле раннего утра. Когда его фигура исчезла в предрассветной дымке, Луи тихо выдохнул:

- Ну, повезло, что он нас знает.

- Повезло, - пробормотал Этьен, растирая онемевшие пальцы, - но он прав, здесь каждый огонёк, как крик в тишине, нас услышат.

Жюль положил руку ему на плечо:

- Значит будем держаться друг друга, и идти, пока ноги идут.

Они двинулись вдоль опушки, ступая по хрустящей от инея траве, а где-то там, позади них, догорали тлеющие угли, словно прощальный шепот той самой короткой передышки, которой им так не хватало.

А в это время, в пять часов утра, со стороны города Малоярославца, раздались выстрелы, сначала редкие, будто кто-то пробует на вкус, а потом всё чаще, сливаясь в сплошной рокочущий гул. И друзья поняли, что там начался бой. Как потом говорили, русские егеря пошли в атаку. Французов в городе было шестьсот человек- горстка среди каменных стен и узких улиц, где каждый дом мог стать, как крепостью, так и ловушкой.

Хоть это был и небольшой город, всего двести домов, обычный такой уездный город в Калужской губернии, но это был плацдарм, который нам был нужен, так думал Луи. «Генерал Дельзон разместил там два батальона, да ещё мы в резерве», - так понимал он,

Сюда долетал грохот русских пушек, такой тяжёлый, низкий, и он катился по равнине, словно сама земля стонала под его тяжестью. Звук этот был не просто шумом сражения, а он нёс в себе угрозу, обещание крови и хаоса, который во-вот выплеснется за пределы города и накроет наш лагерь: и эти берёзы, и нашу хрупкую надежду на короткую передышку.

Луи остановился, повернувшись лицом к городу и вслушался, будто пытался разобрать в этом грохоте что-то личное, как будто пушки выкрикивали чьи то имена.

- Слышите? – прошептал он, хотя в этом, не было нужды: звук просто бил по ушам, проникая под кожу, и это уже не просто перестрелка, это настоящая схватка.

Этьен поёжился, но теперь не от холода, а от того, как этот грохот отзывается внутри, заставляя сердце биться в такт выстрелам.

- Шестьсот наших, - произнёс он, словно пробуя эти цифры на вкус, - а сколько там русских? Целая армия, наверное.

Жюль мрачно кивнул, не сводя глаз с тёмной линии города, над которой уже поднималась лёгкая дымка, то ли утренний туман, то ли пороховой дым.

- Не в числе дело, - сказал он глухо, - а в том, удержат ли они город. Ведь если русские возьмут Малоярославец, то дорога на Калугу, будет для нас закрыта. А без дороги… мы просто станем мишенью.

Словно в подтверждении его слов, над равниной прокатился ещё один залп, и где-то, совсем близко, за лесом, тревожно заржала лошадь, будто испугалась этого грома. В этот момент, из мглы, вынырнул вестовой, запыхавшийся, с побелевшими от напряжения губами. Он подбежал к Жюлю, и едва переводя дух, выпалил:

- Приказ по полку: готовиться к выдвижению. Если город падёт, нам придётся принять удар на себя, чтобы прикрыть отход основных сил.

Жюль коротко кивнул, принимая новость без лишних вопросов, ведь в такие минуты слова были лишними.

- Срочно назад! – громко скомандовал он, - в лагерь, там построение. Голос его был твёрдый и спокойный, будто он, стал противовесом этому нарастающему грохоту.

- Мы не знаем, что ждёт нас через час, но должны быть готовы ко всему.

Этьен на мгновение замер, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх, но не за себя, а за эту хрупкую нить дружбы, которая могла оборваться в любой момент. Он посмотрел на своих товарищей, будто хотел запомнить их такими: усталыми, продрогшими, но всё ещё стоящими рядом.

- Сейчас согреемся не у костра, - тихо сказал он, застёгивая мундир до самого верха, - а в бою.

Луи криво усмехнулся, проверяя своё гладкоствольное ружьё AN-IX (образца 1801 года) с ударно- кремневым замком. Оно заряжалось с дула, и когда Луи его заряжал, то он доставал бумажный патрон, надкусывал его (чтобы засыпать порох на заправочную полку), а остальной порох засыпал в ствол и шомполом загонял свинцовую пулю, а бумажной оболочкой патрона, фиксировал её, как пыжом. Он это всё проделал и в этот раз. Луи любовно погладил примкнутый штык и сказал: «Я готов!»

Глава 3

Глава 3

Он принципиально не любил нарезной штуцер, хоть тот и бил дальше и точнее гладкоствольных ружей, но его перезаряжать приходилось медленнее, а в бою это было очень плохо, можно быстро отправиться к праотцам.

- Да, согреемся в бою, - сказал Луи Фокон, - пусть будет так, главное, чтобы хватило пороха… и удачи.

Они двинулись к месту сбора, шагая в такт далёким выстрелам, которые теперь звучали, как барабанный бой, зовущий их вперёд, туда, где решалась судьба этого дня, этой дороги, а возможно и их жизни.

Из города, через переправу, сюда, назад к лагерю потянулись раненые- вереница изломанных теней, на фоне бледнеющего неба. Кого везли на скрипучих подводах, кого несли на руках, кто сам ковылял, опираясь на ружьё, будто на посох, и волоча ногу, словно тяжёлый груз вины за то, что остался жив.

Среди них был молодой барабанщик, лицо его было в копоти, пальцы скрючены от холода и боли, а на его плече, расплылось кровавое пятно, а под ним- глубокая царапина, будто след когтя. Он едва держался на ногах, но увидев Луи Фокона, вдруг ухватился за рукав его шинели, словно за последнюю опору в этом рушащемся мире.

- Господин капрал, - выдохнул он, глотая воздух, как воду, - там… в городе… всё горит. Русские даже двумя пушками нас выкуривали из домов. Сначала били по углам, потом по крышам, чтобы мы сами выскочили к ним под пули. А потом, подошли к русским ещё два егерских полка… Мы бились неустрашимо, клянусь! Но их было слишком много. Мы видели, как за неприятельским фронтом, воздвигали редуты, чтобы вести оборону с помощью бруствера. Они стреляли с возвышенностей, и этот пронизывающий огонь русских, градом падал вглубь нашей обороны. Там путь от моста лежит по дну оврага, между двумя тяжёлыми каменными навесами, вершины которых, заняты многочисленными русскими стрелками».

Подошёл к барабанщику раненый и перевязанный гренадёр из хорватского полка: «Андре, я рад, что ты жив, я видел, как ядро разорвалось рядом с тобой, и думал, что ты погиб, а ты жив!» - и он похлопал его по спине. «Да, мой барабан разлетелся в щепки, а у меня только плечо зацепило», - отозвался», - отозвался барабанщик, - я видел, как вы пошли в атаку, а дальше был взрыв, и меня ранило».

Гренадёр ответил: «Тогда, с правого фланга, от нашего дома, появилась вражеская пехота, высланная вероятно для обозрения наших сил и их расположения. А потом, к ним подошли, как сказал наш сержант- пехотные полки. И мы, с большим уроном, побитые неприятелем, оставили довольно большое пространство города. А русские уже заняли возвышенность, где было кладбище и разместили там батарейные орудия. Мы же, в свою очередь, не могли против неприятеля употребить свою артиллерию, ведь наши командиры остерегались, что в случае отступления, эти орудия будут захвачены. Но тут, наш храбрый генерал Дельзон, вновь повёл нас в атаку наших солдат.

Мы бежали вперёд, под градом пуль, ведь в бой пошла вся наша дивизия. Алексис Дельзон бежал, впереди, я видел его, хотел уже догнать, уже во время стычки на городском кладбище, он, увлекая своих замешкавшихся под шквальным огнём солдат, получил три пулевых ранения. Одно из них было смертельным, ведь пуля попала ему прямо в лоб. К нему на помощь бросился его адъютант, я это видел, брат- Батист Дельзон, но тоже разделил его участь. Русские егеря метко стреляют, выбивая наших командиров, но тут, и я получил ранение. Меня спас какой-то итальянец, он мне всё время говорил: «Потерпи, потерпи!» Он перевязал меня и вытащил из поля боя, а сам бросился назад, чтобы успеть к товарищам, но картечь его разорвала в клочья, вот меня спас, а сам погиб, даже не знаю, как его звали», - сожалел раненый.

Он на мгновение замолчал, будто прислушиваясь к далёкому грохоту, который теперь уже звучал не как угроза, а как приговор. «А теперь,- он опустил глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на стыд, ведь если русские сюда прорвутся, то они сметут наш лагерь и нас всех.

Луи Фолькон медленно кивнул, принимая эту весть, он отпустил плечо барабанщика, но прежде, чем отойти, сказал ему: «Молодец, парень, ты сделал своё дело, теперь отдыхай». И показал направление этим раненым к палатке, где расположился лазарет. Молодой барабанщик слабо улыбнулся, будто эта короткая похвала была для него дороже любого ордена, и ухватившись за проезжающую мимо повозку с ранеными, двинулся прочь.

Луи обернулся и увидел Жюля и Этьена, которые стояли рядом, лица их были напряжённые, а глаза устремлены туда, где над городом поднимался густой дым, смешиваясь с остатками утреннего тумана. Казалось, что словно сама природа скорбела по этому дню.

«Слыхали? – спросил капрал, подходя к ним. Голос его звучал ровно, но в нём уже звучала готовность к бою, ведь русские теснят, и мы сейчас пойдём в самое пекло».

Этьен сглотнул, но кивнул, в его взгляде тоже не было паники, а только упрямое, почти детское желание держаться за эту дружбу, за этот миг, когда они ещё вместе. «Да, если русские сюда прорвутся, то отрежут нам путь к Калуге…» - он не договорил, но все и так всё поняли. А над равниной, снова прокатился залп, и на этот раз он прозвучал гораздо ближе, отчётливее, и земля вздрагивала от каждого удара. Кто-то крикнул, что русская кавалерия уже прощупывает фланги, выискивая слабину. Луи проверил своё оружие, потом на секунду прикрыл глаза, словно пытался удержать в памяти этот миг, перед бурей. А может, он просто молился, ведь не известно, что произойдёт в бою.

Потом, он открыл глаза, и в них уже не было ни страха, ни сомнений, а только холодная ясность. А трое друзей, встали плечом к плечу, не как капрал, рядовой и сержант, а как люди, которые решили, что сегодня они не отступят. Капитан Антуан Моро подошёл к друзьям в сопровождении горстки солдат, лица у которых были словно высеченные из камня, а в глазах была собранность, которая появляется, когда смерть ходит совсем рядом. Он остановился перед строем, который наспех выстроили Жюль, Луи, Этьен с бойцами.

Голос Антуана прозвучал не как крик, а чётко, словно не терпящий возражений, но в нём, всё же слышалось, что-то личное, обращённое не только к строю, но и к этим троим: «Строиться! Готовиться к контратаке! Надо выбить русских из города! – рявкнул Моро, обводя взглядом шеренги, где каждый второй был бледен от холода и усталости, но всё равно каждый держал своё оружие, словно это было последняя надежда, - генерал Дельзон погиб… - он на мгновение запнулся, и в этой короткой паузе, проступила настоящая боль, не для солдат, а для себя, - теперь нашу 13-ю дивизию возглавил генерал Гильемино. Нам вестовой привёз приказ: захватить господствующий над западной частью города холм. Весь город Малоярославец стоит на холмах, да, мы будем, как на ладони, все пули и ядра наши. Но с нами в атаку наш генерал Богарне, в огонь сражения бросил дивизию Брусье, да и сам Наполеон подошёл с войсками к нам. Мы победим! Вперёд, за победой!»

Слова о Наполеоне прокатились по рядам, как отдалённый раскат грома: одни услышали в них надежду, а другие тяжёлую неизбежность. Но спорить никто не стал. Луи Фокон сжал крепче своё ружьё, и тихо, только для своих пробормотал: «Значит холм если возьмём, ту высоту, то сможем хоть немного уравнять шансы». Этьен сплюнул, пальцы его побелели, стискивая цевьё ружья. Он смотрел на капитана, будто пытался прочесть на его лице, хоть намёк на то, что всё обойдётся, но лицо Моро оставалось непроницаемым.

«Господин капитан, - спросил Этьен, - а если русские егеря уже на холме? Да с пушками? Если они ждут уже нас там?» Моро чуть склонил голову, словно прислушиваясь не к словам, а к самому воздуху, в котором висел грохот пушек и крики далёких атак. Потом он ответил спокойно: «Если ждут, значит придётся их оттуда выбить. Другого пути унас нет. Если мы не возьмём высоту, русские сомнут нас здесь, на равнине, как бумагу под сапогом. И тогда, ни Калуги, ни дороги, ни даже шанса».

Жюль Бертье шагнул вперёд, выравнивая строй, и в его движениях чувствовалась уверенность человека, который знает: сейчас главное, не дать страху расползтись по рядам. «Слушай мою команду! – негромко, но так, чтобы слышали все, произнёс он, - идём в атаку, держим строй, если кто упадёт, поднимите, если кто дрогнет, то встаньте рядом. Мы не просто пехота, мы- 13-я дивизия. И мы ещё можем сделать так, чтобы о нас говорили. Вы знаете, что с нами вместе бок о бок будет сражаться и 84-й линейный полк, а у него на знамени написан девиз: Un contre dix» - «один против десяти». Не посрамим наших молодцов!»

Моро сказал эту короткую, но такую нужную речь, - и снова повернулся к линии фронта, туда, где над холмом уже клубился пороховой дым. «По моей команде – вперёд!» - крикнул он, поднимая саблю, не рассыпаться, и помните, за нами не просто поле, и дорога, и если мы её потеряем, мы потеряем всё».

И в этот момент, когда капитан опустил свой клинок, давая сигнал к движению, земля будто вздрогнула от нового залпа русских орудий. Грохот ударил по ушам, но теперь он уже не пугал, а стал ритмом, под который нужно было идти. Этьен увидел, что у капитана за пазухой было два пистолета An IX образца 1809 года, хоть это и было оружием всадников: кирасиров и драгунов, но Антуан Моро их где-то раздобыл, чтоб в бою быть неуязвимым.

Они двинулись вперёд, не бегом, не в слепой ярости, а твёрдым шагом, каким идут люди, знающие, что впереди их ждёт не просто бой, а испытание, которое либо сломает их, либо сделает легендой. Ряды покачивались, как волны, шли плечом к плечу, но не рассыпались. Луи шёл рядом с Этьеном, время от времени, коротко поглядывая на него, словно проверяя, слышит ли он меня? «Держись, Этьен, - сказал он, перекрикивая грохот, - ещё немного, возьмём холм, а там…там будет видно». Этьен кивнул, не столько потому, что не хотел подвести друга.

В груди у него всё сжалось, но где-то глубоко внутри, вдруг вспыхнуло упрямое чувство: он не отступит, не сегодня. «Я с вами, - выдохнул он, - до конца». Жюль шёл чуть впереди, и его фигура, прямая и собранная, словно задавала тон всему отделению. Он не оглядывался, но чувствовал каждого: их шаги, их дыхание, их страх и решимость. А впереди, над холмом, уже мелькали силуэты- русские цепи занимали позиции, готовясь встретить атаку. И когда первые пули засвистели над головами.

Моро не дрогнул, он лишь крепче сжал свою саблю и крикнул, перекрывая шум: «Вперёд! За Францию!» И они пошли дальше, сквозь дым, сквозь свист пуль, сквозь страх, который теперь стал не врагом, а частью их шага. Три друга- Луи, Этьен и Жюль, шли плечом к плечу, и в этот миг, для них не существовало ни генералов, ни приказов, ни истории, которая будет написана о сражении под Малоярославцем. Для них сейчас существовал только этот холм, этот бой и клятва, которую они дали друг другу молчаливо, без слов: не бросать, не отступать, держаться до конца.

Холм нависал над равниной, такой угрюмой громадой, такой каменистый, с редкими, чахлыми кустами, словно сама земля здесь стала жёстче, неподатливее. На его склоне русские егеря успели занять позиции: кое-где наспех установлены брустверы из камней и брёвен, узкие прорези для стрельбы, и за каждым укрытием человек с ружьём, готовый встретить атаку. Французы, а среди них в этой атаке были и итальянцы, под командованием генерала Пино, перешли мост, не производя выстрелов. Все бойцы знали, что к ним спешит подкрепление, ведь принц Эжен Роз де Богарне, требовал у Наполеона новых подкреплений, и новые отряды уже спешили на помощь. Сам полковник Лабедуайер стремился ускорить движение этих отрядов, чтобы потом, он смог дать отчёт своему императору о событиях.

Он встретил королевскую гвардию в долине реки Лужа, со словами: «Спешите, бравые итальянцы! Сам вице-король ждёт вас с нетерпением, ведь ваши товарищи в опасности. Не теряйте случая показать вашу отвагу!» На эти, его слова, передаваемые из уст в уста, все батальоны отвечали радостными криками. Но это было там, на подходе, к Малоярославцу, а тут, уже на подступах, когда цепь французов подошла на дистанцию выстрела, воздух вдруг наполнился свистом и треском- это русские дали первый залп.

Пули вздымали фонтанчики пыли, щёлкали по камням, вот одна ударила в приклад ружья у Этьена, и он невольно пригнулся. «Повезло, - подумал парень, - а то уже бы ранили в самом начале боя». Ему хотелось стать ниже и незаметнее. «Не останавливаться! – голос Моро звучал над этим грохотом, как железный клин, вбиваемый в страх, - держать строй! Огонь по готовности!» Луи, припав на колено, за выступом скалы, быстро прицелился и выстрелил. Рядом щёлкнул выстрел Жюля, он бил расчётливо, экономно, выбирая цели.

Этьен, дрожащими пальцами перезаряжал ружьё, и вдруг поймал себя на мысли, что сейчас мир сжался до трёх вещей: камня, за которым он прятался, пороха в рожке и лицо друга, напротив. Короткая перестрелка шла волнами: французы делали залп, русские отвечали, их дым смешивался, и сквозь эту пелену французы становились призрачными, почти нереальными. Но вот боль была настоящей: кто-то вскрикнул справа, кто-то тяжело осел на землю, но его место тут же занимал следующий, будто строй не имел право редеть. Солдаты перебирались через овраги, выгоняя отовсюду неприятеля, а они старались дойти до церкви, находящейся в преддверии самого города.

Постепенно дистанция сокращалась. Русские, видя, что французы бьются отчаянно, начали отходить выше, к вершине, что склон становился круче, а укрытий меньше. Некоторые отряды пытались зайти в тыл к русским. Неприятель был ошеломлён этим натиском и отступал, первая бригада проникла в город, выбивая егерей. И тогда Моро, видя всё это, понял, что его момент настал. «Вперёд, мы штыками проложим дорогу!» - крикнул он, поднимаясь во весь рост, и его фигура, на миг стала чёрной точкой, на фоне серого неба. «Не дадим им закрепиться наверху!» - кричал он.

И они пошли, не бегом, потому что крутой склон не позволял, а тяжёлым, упорным шагом, цепляясь за камни, не выпуская из рук оружия. Теперь уже не до прицельной стрельбы. Штыки нападавших блестели тусклым стальным светом среди дыма и пыли.

На середине склона, цепи столкнулись, и здесь уже не было строя, только отдельные схватки, вспышки ярости и отчаяния. Жюль, прикрывая левый фланг, встретил русского егеря, который бросился на него с поднятым штыком. Сержант резко ушёл в сторону и ударил в ответ прикладом, и когда противник покачнулся, то сделал короткий, точный выпад. Лицо Жюля при этом оставалось спокойным, словно он не убивал, а выполнял тяжёлую, но необходимую работу.

Луи схлестнулся сразу с двумя: один пытался достать его штыком, а другой замахнулся прикладом. Капрал увернулся, парировал удар, и в этот миг, краем глаза заметил, как Этьен, оказавшись один на один с рослым егерем, вдруг замер на долю секунды. Тот был старше, в потёртом мундире, и в его глазах читалось тоже самое усталое отчаяние, что Луи видел в зеркале перед боем. «Не тяни! – рявкнул Луи, и этот окрик, словно выдернул Этьена из оцепенения. Рядовой вскинул ружьё, сделал резкий выпад, и его штык вошёл в цель. Лицо Этьена исказилось не от злобы, а от ужаса перед тем, что он только что сделал.

Глава 4

Глава 4

Он отшатнулся, вытирая лоб рукавом, будто хотел стереть это миг, но времени на сожаление не было. «Держи позицию! – снова крикнул Жюль, - ещё немного». Моро вёл основную группу прямо по центру. Он не размахивал саблей, не кричал пустых лозунгов, он просто шёл вперёд, принимая на себя пули, которые летели гуще, чем ветер. И солдаты шли за ним, потому. Что видели, их капитан не ищет спасения, он ищет победы. Наконец, французы вырвались на гребень. Здесь русские попытались дать последний отпор, но их уже становилось всё меньше, а натиск французов, усиленный отчаянием и усталостью, стал неудержимым.

Рукопашная схватка распалась на отдельные вспышки: удары, крики, стоны, хруст дерева, лязг металла. В какой-то момент всё вдруг стихло, не сразу, а по частям: сначала перестал щёлкать затвор где-то слева, потом смолк чей-то крик, и наконец, над этим холмом повисла короткая звенящая тишина, нарушаемая стонами раненых. Жюль, тяжело опираясь на своё ружьё, огляделся. Перед ним открывалась панорама: город внизу, затянутый дымом, дорога, уходящая к Калуге, и вдали ряды французских полков, подтягивающихся к полю боя. «Мы взяли эту высоту! – тихо, почти шёпотом, произнёс он, будто боялся спугнуть эту хрупкую победу.

Луи подошёл, снял свой кивер, вытер рукавом лицо. «Да, - выдохнул он, - но какой ценой». Этьен стоял чуть в стороне, держась за плечо, где сквозь ткань проступало тёмное пятно. Он не смотрел на рану, он смотрел на горизонт, туда, где уже над дорогой светило солнышко, такое холодное и равнодушное. К ним подошёл Моро, лицо его было в копоти и крови, не своей, чужой, налипшей в схватке. Он остановился, посмотрел на троих друзей, и впервые за весь бой, в его взгляде мелькнуло что-то похожее на облегчение. «Вы держались, - просто сказал он, - и вы победили, а сейчас этого достаточно». Капитан повернулся к вершине холма, туда, где уже разворачивались французские артиллеристы, наводя орудия на город.

«Вот теперь у нас есть позиция, - произнёс он с облегчением, - теперь мы можем диктовать свои условия. Пусть русские пробуют взять её обратно». И в этот момент, когда первые пушки начали занимать позиции, Луи тихо, только для своих, проговорил: «Мы удержали дорогу, хоть на сегодня!»

Кругом был пламень, пожирающий постройки. Большая часть раненых горели живыми, а их обезображенные потом трупы, представляли ужасное зрелище. Богарне вовремя подоспел с основными силами своего корпуса и лично возглавил контратаку. В разгар сражения, он ввёл в дело 15-ю итальянскую пехотную дивизию, хоть это и были новобранцы, но вели себя дерзко и стойко. И этот их отчаянный натиск, помог французским войскам, чтобы захватить снова город. Но русские не сдавались, они вновь предприняли новое контрнаступление и временно опять захватили город, но и тут Эжен Богарне с гвардией оттеснил противника к предместьям.

А в это время, на позиции капитана Моро, прибыл вестовой, он привёз приказ от командира 13-й дивизии Гильемино, чтобы гренадёрским ротам занять церковь и ближайшие два дома, находящиеся в преддверии города и господствующие над оврагом, где проходил путь от переправы. И это было выполнимо, чтобы служить прикрытием, для наступательных попыток, в том случае, когда станут выбивать с этих высот. А овраг этот был глубокий и простирался на шестьсот туазов (это около километра) в длину и идущего параллельно Калужской дороге.

Город Малоярославец переходил из рук в руки, атаки обеих сторон были отчаянными. Орудийный огонь зажигал городские постройки, а они были сплошь деревянные. Хоть это и затрудняло атаки французов, но войска шли вперёд сомкнутыми колоннами, в тревожном молчании, жаждущие славы. Под генералом Пино была убита лошадь, но он с саблей в руке, своим примером продолжал подбадривать своих солдат, где многие были ранены и убиты. Артиллерия крошила тела мёртвых и умирающих, распростёртых по дороге, с большим остервенением уродуя их.

А русская батарея тоже вела огонь по взбирающимся, атакующим их войскам. Против них Богарне выставил несколько пушек лёгкой артиллерии, и гвардейцам приходилось отвечать с подножия холма- вверх, ведь русские были на его вершине.

Проезжая между ранеными, французский генерал Богарне заметил одного молодого парня, ехавшим в обозе. Он увидел бледность на его лице. «Ты что, боишься? Ведь ты гвардеец!» «Нет, мой принц, - ответил тот, и он показал генералу свою изуродованную картечью ногу, - вот это мешает мне твёрдо в стремени». Эжен Богарне был тронут этим, и расстегнув свой кошелёк, хотел оказать несчастному свою помощь. Но тот ответил: «Нет, не нужны мне деньги, я хочу только видеть, как мои товарищи куют победу и побеждают! Вон, смотрите, мой принц, русские хотели овладеть мостом, чтобы отрезать путь отступления нашим войскам. А наши воины, как львы бьются, на это стоит смотреть!» - сказал храбрец генералу.

Бои были в городе ожесточённые, жестокие уличные бои, где сражались и за Николаев монастырь, продвигаясь по Боровской улице к Соборной площади, а затем к Калужской заставе. И к одиннадцати часам, основные силы французов овладели Малоярославцем.

Этьен сидел на шершавом камне, прислонившись спиной к поломанному дереву, и механически обматывал, как мог плечо, куском ткани, то ли от своей рубахи, то ли чьей то запасной. Ткань липла к ране, пропитываясь кровью, и каждое его движение отзывалось тупой, тягучей болью, словно кто-то медленно тянул из него силы. Он старался не смотреть на кровь, и вместо этого всматривался в горизонт, где дым над Малоярославцем сливался с низкими серыми облаками, превращая небо в сплошную пепельную завесу.

И вдруг, среди этого унылого пейзажа, перед глазами вспыхнул совсем другой вид. Это узкая тропинка между яблонями, тёплый свет из окон их дома, запах свежего хлеба, который мать пекла по утрам. И тут он вспомнил про письмо, то, самое, что он начал писать на привале, когда казалось, что война, это просто долгий, утомительный марш. Он так и не дописал его, а строчки обрывались на полуслове: «Дорогая матушка, я жив и здоров…» - а дальше не нашлось ни слов, ни времени.

А теперь и бумаги не было, и чернила давно высохли, и даже сам почерк, казалось, стёрся из памяти. Этьен сжал в пальцах обрывок бумаги, словно хотел удержать вместе с ним и те слова, которые так и остались несказанными. «О чём задумался, Этьен? – Луи присел рядом, осторожно, чтобы не задеть рану, и протянул флягу, - выпей, хоть немного согреешься». Тот покачал головой, но флягу взял. Сделал глоток, и крепкий, горький спирт обжёг горло, но следом по телу прокатилась короткая волна тепла, почти, как воспоминание о доме.

«Письмо вспомнил, - тихо сказал он, не глядя на друга, - то, что матери не отправил. Я хотел написать, что жив, что не боюсь, а вышло бы враньё. Я боюсь, Луи, не смерти даже, а того, что она будет ждать письма, а его всё нет и нет. И каждый день будет думать жив ли он?»

Луи помолчал, потом положил ладонь ему на здоровое плечо, просто без лишних слов, но в этом его жесте было больше утешения, чем в любых клятвах. «Ты напишешь, - твёрдо сказал он, - когда всё это кончится. Мы вернёмся, и ты напишешь ей такое письмо, что она сразу поймёт, что ты прошёл сквозь ад и вышел целым». Этьен слабо улыбнулся, но улыбка вышла горькой. «А если не будет потом? Если этот холм и есть всё, что у меня осталось?» «Тогда пусть останется то, что ты сделал здесь, - спокойно ответил Луи, - пусть она знает, её сын не прятался. Он стоял там, как скала, хоть и было страшно, но он не отступил».

К ним подошёл Жюль: «Артиллеристы готовятся», - сообщил он, кивнув в сторону гребня, где французские канониры расставляли орудия. Он опустился на камень, напротив Этьена, посмотрел на его перевязанное плечо и чуть нахмурился: «Рана неглубокая, - сказал он уверенно, будто сам был лекарем, - ты будешь жить, Этьен. И письмо своё напишешь. Ты будешь писать, а я сторожить, чтобы ни одна пуля не помешала тебе дописать его до конца». Они посидели так несколько минут – трое друзей, посреди войны, на вершине захваченного холма.

А потом раздался голос: «Приготовиться, русские подтягивают резервы!» Жюль первым поднялся, расправил плечи и посмотрел на друзей: «Ну, что, пора снова становиться солдатами». Луи тоже встал следом, взял своё ружьё, а потом на секунду задержал взгляд на Этьене: «Береги плечо, и держись, мы ещё здесь не закончили». Парень медленно поднялся, морщась от боли, но уже без той паники, что была у него раньше и подумал: «Я допишу это письмо, обязательно». Что ждёт их впереди- неизвестно. А звук боя раздавался уже всё отчётливее. Русские, не привыкшие отступать, опять бросились на неприятеля.

Французские стрелки, опьянённые дымом пожарищ и своей победой, продвигались на перерез русским, но очутившись на выступе, они подверглись страшному огню из пушек и граду картечи. Это русские артиллеристы посылали свои снаряды и наносили французским стрелкам страшные потери. Ряды смешались и егеря Раевского, стали снова отвоёвывать себе сады и предместье, тут уже итальянцы приготовились к отчаянной защите, ведь от их отряда осталась лишь половина. Но всё равно они бросились в бой.

Их командир прокричал: «Солдаты, помните, в этой битве вы должны победить или умереть!» «Да, да, слава императору!» - кричали в ответ солдаты: «Победить или умереть! Барабанщики, к атаке!» И все бросились вперёд, на русские штыки, чтобы добыть победу. А русские ядра пролетали над головой, иногда они попадали в самую толпу, разметая нападавших и разрывая их тела».

А в это время, Жюль Бертье, стряхнув с мундира налипшие камушки и пороховую гарь. Он отошёл от друзей, туда, где чуть ниже гребня, собрались в небольшую кучку уцелевшие солдаты 8-го лёгкого полка. Они стояли не строем, а как придётся: вот кто-то привалился к камням, кто-то сидел на корточках, а кто нервно теребил свой ремень, словно эта привычная деталь, могла вернуть ощущение спокойствия и порядка. Лица у всех были серые от копоти и усталости, а в глазах была та, пустота, какая появляется после рукопашной схватки, когда уже не чувствуешь ни страха, ни радости, а только тяжесть собственного тела и гул в ушах от бесконечных выстрелов.

Жюль остановился перед ними, выпрямился, стараясь выглядеть твёрже, чем себя чувствовал, и голос его прозвучал ровно, без крика, а так, чтобы слышали даже те, кто словно ушёл в себя, после боя. «Солдаты! – негромко, но так, что все невольно повернулись к нему, - нам нужно выяснить сколько нас осталось. Кто из 8-го полка- шаг вперёд!» Несколько фигур отделились от общей массы. Потом ещё и ещё, кто-то уверенно, кто-то прихрамывая, некоторые поддерживали своих товарищей.

Жюль достал из кармана кусок бумаги и огрызок карандаша. Он начал медленно обходить шеренгу, называя фамилии по списку, который и так помнил почти наизусть, и отмечая, напротив каждой- галочку, что живой. «Здесь, господин сержант, - отозвался невысокий стрелок, с перевязанной кистью. Голос у него был хриплый, словно он слишком много кричал в бою.

«Дюклерк?» - сказал Жюль, а в ответ тишина. Бертье на секунду задержал взгляд на пустом месте, потом аккуратно поставил напротив фамилии крестик. Не для того, чтобы оплакать, а чтобы помнить.

И так он продолжал строчку за строчкой, и с каждой новой фамилией, становилось яснее, насколько поредел их полк. В течении дня они неоднократно меняли позицию: сначала держали улицу у старой кузницы, потом откатились к саду, за каменной оградой, цепляясь за каждое здание, за каждый угол, дом за домом, пока русские егеря их теснили всё дальше к окраине. В тесной застройке строй бойцов рассыпался на маленькие группы, и теперь, когда снова нужно было собраться вместе, оказалось. Что не хватает слишком многих.

Когда Жюль закончил подсчёт, он медленно пересчитал чёрточки ещё раз, словно надеялся, что цифры изменятся, но они оставались прежними. «Из роты», что стояла утром на левом фланге, осталось меньше половины, - тихо сказал рядом с ним старый капрал Мартен, глядя не на Жюля, а куда-то вдаль, туда, где над городом всё ещё висел густой дым, - а ведь казалось, что мы хорошо бьёмся». «Да, и стоим здесь до сих пор, просто цена оказалась выше, чем мы думали», - ответил Жюль. Он оглядел оставшихся, а их было не так много, чтобы держать эту возвышенность, но достаточно ещё людей, чтоб не сдать его без боя.

«Солдаты, - снова заговорил Бертье, чуть громче, чтобы голос его дошёл до каждого, - да, мы потеряли многих, это правда. Но те, кто остался в живых, понимает, что нам достался трудный участок, не потому, что нас много, а потому, что мы умеем воевать, уже нюхали порох». Солдаты слушали, и в их взглядах понемногу проступало то, ради чего Жюль и говорил эти слова, что они, оставшиеся, ещё нужны своим командирам, нужны своему императору. «Сейчас отдыхайте, но как только поступит приказ, мы снова пойдём в бой, пусть он и будет для нас последним, но мы будем держать этот холм, будем биться здесь за каждый камень, чтобы помочь нашим товарищам. Ведь если русские установят здесь свои пушки, то нашим войскам придётся не слабо!» - сказал Жюль.

Он отошёл чуть в сторону, к небольшому выступу, где можно было на минутку укрыться от ветра. Он прикрыл глаза, усталость накатывала тяжёлой волной, но он не позволял себе поддаться ей. Где-то рядом слышались голоса Луи и Этьена, и это помогало держаться, если они рядом и находят в себе силы ещё шутить и подбадривать друг друга, значит и он не должен расслабляться. К Жюлю подошёл вестовой, такой запыхавшийся, с раскрасневшимся от бега лицом. «Господин сержант, приказ вам от капитана Моро: вам придётся отступать к переправе, русские подтягивают артиллерию, и тут будет сплошное месиво, у нас мало будет времени на манёвр, капитан велел беречь людей и…- он на мгновение запнулся и осел на колени, а потом, он упал на бок, из его головы текла кровь.

Русские егеря умеют стрелять. «Всем укрыться!» - крикнул сержант. В этот момент стали подходить сюда, на гребень холма, французские гвардейцы. Как потом оказалось, к двум часам, вице-король бросил в бой 15-ю дивизию и часть гвардии. Подходили гвардейцы, такие ровные, статные, почти одинаковые, словно отлитые из стали, как оловянные солдатики, в начищенных мундирах, и с той, особенной выправкой, какая бывает у тех, кто привык стоять в первых рядах и не отступать ни на шаг. Они шли по склону чётким шагом, а над головами у них свистели шальные пули. За ними тянулись артиллеристы с лёгкими орудиями. И теперь этот холм должен стать не просто точкой обороны, а настоящей крепостью.

Жюль, стоявший на гребне и наблюдавший за сменой позиции, даже на секунду задержал дыхание. Он всегда восхищался гвардией, а сейчас, он знал ещё, что это не просто подкрепление, а это была надежда для всех, рвущихся вперёд к победе. Гвардейцы знали, как держать удар, и могли защитить эту возвышенность даже тогда, когда силы обычных солдат уже иссякли. Старший из гвардейских офицеров, такой высокий, с лицом, изборождённым шрамами и ветрами многих компаний, подошёл к Жюлю и сказал: «Сержант Бертье? Я принимаю вашу позицию. Выводите своих людей, но держитесь подальше от гребня, пока мы не развернём батареи. Здесь скоро станет совсем жарко».