Чекан для воеводы

Чекан для воеводы

Александр ЗЕЛЕНСКИЙ

Ч Е К А Н Д Л Я В О Е В О Д Ы

Историко-приключенческая повесть

Часть первая

ОГНЕННЫЙ СОКОЛ

Глава 1

Соглядатаи

Сторожевой службы станичный голова Акинфий Сусалов был крут и на расправу скор. И все же, как это ни странно, станичники почитали за великую милость заполучить от бывалого жителя порубежья добрую оплеуху, поскольку знали, что горячность и отходчивость у начальника сторожи шли рука об руку неразлучной парой - бывалоча, даст в морду, а потом и наградит по-царски: от себя, любимого, последний штоф водки оторвет, а напрасно обиженному поставит от всей своей бобыльей души.

Но ныне не то времечко было, чтобы глотку напрасно драть по пьяному делу, да зенками без толку хлопать. Война на дворе. И ни какая-нибудь, а Ливонская, чтоб ей ни дна, ни покрышки. А потому сидел станичный голова в земляном схроне под стволом могучего векового дуба и во все глаза следил за тремя неизвестными людишками, одетыми в польские кургузые жупаны да потертые лисьи шапки, пробиравшимися лесной тропой в направлении к пограничной крепости, носившей название гордой и зоркой птицы сокола.

Этих троих высмотрел самый молодой станичник из Сусаловской сторожи, звали которого Прошка Безверхий, недавно прибывший из Брянска на смену убиенному в одном из пограничных конфликтах с сопредельщиками седмицу назад Федору Волку. Так вот, этот-то Прошка прислал в станицу своего напарника Тимоху Рынду, чтобы тот все честно обсказал про подозрительных людишек самому голове и привел того с подмогой к секретному схрону под этим дубом - место, которое неизвестные ну никак миновать не могли, если шли самой короткой дорогой к Соколу.

- Вообще-то мы с Прошкой пятерых вооруженных людей углядели, - на самое ухо Акинфию молвил Тимоха, примостившийся рядом в схроне. - Да только, видать, двое других из этой пятерки окольной дорогой к крепости поперли. Из-за этого, небось, Прошка и не кажет здесь носа до сих пор. За ними, небось, приглядывает со стороны...

- Ось да небось! - съязвил голова, не повышая голоса, чтобы не быть услышанным чужаками. - А вот я ему в рыло!.. Рано этот хмырь на себя такую ответственную обузу взвалил, как самовольное принятие решений. Здесь все решения принимаю только я!

- А что с энтими будем учинять? - поинтересовался Тимоха, кивнув в сторону неизвестных людей, вышедших уже из лесу на поляну и теперь сторожко озиравшихся по сторонам.

- А этих, Тимоха, вязать треба! И чтоб не пикнули, пакостники! А затем на расспрос к главному воеводе Шейнину тягать. Сдается мне, не зря эти людишки здесь околачиваются! Высматривают, вынюхивают...

- Вязать так вязать, - покладисто пробурчал Тимоха. - Мы с Сенькой да Булатом их быстро захомутаем...

Сказав так, Тимоха ужом выскользнул из схрона и, примостившись за стволом дуба в два обхвата, выглянул с другой стороны. Оттуда он подал рукой знак еще двоим служилым людям, укрывавшимся на другом краю поляны, куда как раз вышли неизвестные. После этого станичный голова и глазом не успел моргнуть, как его хлопцы набросились сзади на пришлых людей, вышибли из их рук кинжалы да стилеты и, повалив на землю, принялись умело вязать веревками по рукам и ногам.

- Откуда и куда путь держите? - поднявшись на ноги и приосанившись, спросил голова сторожи пленников.

- Пся крев! - услышал он в ответ от самого здоровенного пленника, обладавшего пышными черными усами, закрученными вверх.

- Не собачься! - Тимоха ударом сапога в бок несколько поубавил у усача гонору, добавив: - Не завирайся, когда с тобой говорит сам станичный голова!

- О, господин пулковник! - пролепетал второй пленник - косой да рябой детина, тоже не мелкого пошиба. - Мы очень рады такой приятной встрече. Мы готовы заплатить пану пулковнику столько, сколько он назначит, а потом любезно укажет нам верный путь к...

- Наш голова спроводит вашу честь и двух ваших "пшиятелей" куда надо! - перебил второго поляка Булат Столетов - станичник, на счету которого была чертова уйма поверженных врагов.

- Мы просто-напросто заблудились в этом темном лесу... Мы добрые люди и никого не трогаем... - продолжал юлить второй пленник, стараясь незаметно развязать руки.

- Иногда и ложь бывает во спасение, да не в вашем случае, господа-панове, - ухмыльнулся главный станичник, привычно расчесав черную бороду на две половины. - А ты, Булатка, истинную правду сказал. Надо их в крепость свести. А потому зови сюда коноводов, пущай грузят всех троих на коней. А в крепости им спрос учинят по полной форме!

...Чего больше всего на свете не любил станичный голова, так это пребывать в больших и малых крепостях. А уж в стольные грады его трудно было заманить даже сладким калачом. Все казалось ему, что нечем дышать в этих огороженных каменными или деревянными стенами смрадных поселениях. Совсем другое дело вольное житье где-нибудь на берегу лесной речушки без названия или озерка, в котором плещутся на малиновой зорьке пудовые караси, а в станичном лагере горит костер, на треноге булькает вкусное варево, от одного запаха которого даже сытый еще раз объестся. В таком месте и дышится легче, и никакой тебе начальственной указухи. Тут он сам всему голова и распорядитель пограничного уклада жизни.

И все же в последние годы, когда главным воеводой в крепости Сокол был поставлен окольничий Борис Васильевич Шейнин, прибывший из самой первопрестольной, вольной жизни на здешней границе с Польским королевством как не бывало. Шейнин требовал от станичного головы подробного доклада о делах на границе чуть ли не каждую седмицу, не взирая на церковные праздники. Конечно, тут он был в своем праве, потому-то Акинфий Сусалов и не перечил его прихотям, понимая, что и сам бы на его месте вел бы себя так же. Больше того, он всячески старался наладить станичную службу таким образом, чтобы главный воевода при случае замолвил бы доброе слово за старого служаку перед высокими чинами в окружении царя Иоанна Васильевича Грозного.

На этот раз кроме главного воеводы Сокола Шейнина станичного голову Сусалова и его команду, привезших "языков" на допрос, встречал незнакомый Акинфию начальник. Это был толстый человек с жиденькой, нахально топорщившейся бороденкой клинышком, делавшей лицо азиатского типа еще более противным. По сравнению с ним главный воевода крепости казался малорослым мальчишкой, вызванным строгим отцом для битья за какие-то неведомые провинности.

- Это что?! Это кто?! - прорычал толстый начальник, аки лев могучий. - Почему связанные? Это кто, воры? - продолжал он чинить расспрос.

- Станичный голова сторожевой службы пленных доставил, - осторожно пояснил главный воевода, знавший окольничего Афанасия Курбановича Щенятина, как одного из самых подлейших интриганов при царском дворе и потому не желавшего хоть чем-нибудь его разозлить.

- Как звать-величать голову? - сменив гнев на милость, спросил Щенятин.

- Акинфий Сусалов, ваша милость, - представился станичный голова, низко кланяясь строгому начальнику.

- Хорош! Ты-то, голова, мне и нужен. Я послан сюда самим государем нашим Иваном Васильевичем для выяснения дел порубежных. Как там польские паны на той стороне не слишком колобродят? Сейчас ведь ранняя весна и если его величество польский король Стефан Баторий сызнова пожелает нам каверзы чинить, то ныне для этого самое подходящее время.

- А вот мы пленных-то и поспрашаем, - сказал главный воевода. - Станичный голова вовремя "языков" привез...

- Пленных в застенок пока, а с головой мне отдельно перемолвиться потребно, - распорядился Щенятин. - Давай-ка, голова, отойдем в сторонку...

- Как скажите, ваша милость, - перебросившись беспокойным взглядом с главным воеводой, ответил Акинфий, следуя за повернувшимся к нему спиной царским посланником.

Отойдя от ворот крепости, где и происходила встреча действующих лиц этой сцены, шагов на сто и присев на объемистое бревно, предназначенное для укрепления на крепостной стене лафета большой пушки, Щенятин строго глянул снизу вверх стоявшего навытяжку перед ним Сусалова.

- Говори без утайки, кого в измене подозреваешь? Мне надо знать имена всех, невзирая на должности и чины.

- О таковых не ведаю, - струхнув не в меру, пролепетал станичный голова, не боявшийся ни Бога, ни черта, но терявшийся перед большими чинами, как тот же школяр перед строгим ментором.

- А если поразмыслить? - настаивал Щенятин. - Ведь и среди твоих станичников, наверняка, найдутся людишки, которым не стоит верить. Лучше избавиться от них сейчас, прежде чем они переметнутся к врагу. Не верю я тем, кто всех вокруг себя только верными считает, не видя измены. Про князя Курбского слыхал? Он главным воеводой в пограничном городке-крепости Дерпте или Юрьеве, если по нашему, значился. К нему сам великий государь наш благоволения имел, а что вышло? Сбежал княже! Продался ливонцам, аки тать последний... Так вот, голова, смотри в оба! Если кого-то заподозришь, сразу сообщи мне. Я тут буду три дня. Сейчас тебя не задерживаю, зная твою занятость там... - царский посланник небрежно махнул рукой в сторону леса. - Но чтобы на третий день прибыл сюда с отчетом о всех злоумышленниках. Или ты сам, голова, попадешь в опалу. Это я тебе, как Бог свят, обещаю!

Акинфий, сообразив, что ему не удастся поговорить со своим непосредственным начальником Шейниным, откланялся и давай Бог ноги! Из крепостных ворот он выметнулся, как ошпаренный, нахлестывая коня плеткой изо всех сил. За ним поспешали сопровождавшие станичники. При этом Сусалов, как заведенный твердил себе под нос: "Ждала сова галку, а выждала палку" и "Ни праведнику венца, ни грешнику конца". А про себя думал о том, что сделать, чтобы больше не попадаться на глаза "дикому начальнику", как окрестил посланца царя станичный голова, переживший жуткие времена Малюты Скуратова и его "кромешников". И вот что он надумал: через три дня "дикий начальник" отъедет из Сокола, куда подальше, глядишь, и не придется станичному голове заниматься доносами на своих боевых побратимов...

Вечерние часы перед обычным обходом караулов на крепостных сооружениях главный воевода Сокола Шейнин, сидя в своих не слишком шикарных апартаментах, состоявших из гостевой, там же и обеденной залы, рабочего кабинета и спальни, размышлял о том, как держать себя с вновь прибывшим посланником самого Грозного. Был тот известен ему своей неугомонностью в делах личного обогащения, хотя и без того имел от царских щедрот немало. В кормление ему отданы были помимо родовых поместий на Курской земле, еще и земли "украинные", в том числе и здесь, на Брянщине. Видно, хорошо службу нес Щенятин, если даже в гиблые времена опричнины ничего не потерял, а только преумножил. Что же тут удивляться? Наш пострел везде поспел... Успел дворянский сын вовремя записаться в опричники, а когда те впали в немилость царскую, сам же первым покаялся принародно на Красной площади и самолично принялся рубить головы своим бывшим сотоварищам налево и направо. Такие, как он, нигде и никогда не пропадут. Умеют устраиваться. Вот чего воевода Шейнин о себе сказать не мог.

Все дело в том, что Шейнины вели свою родословную от самого Мишки Прушанина, прибывшего в господин Великий Новгород из Пруссии аж в тринадцатом столетии. А он, как говорилось в преданиях, особым чинопочитанием не отличался, вольнолюбив был не в меру и резал правду-матку всем и каждому. А на Руси такие долго не заживаются...

О том, где и при каких обстоятельствах сгинул Прушанин, об этом родовые грамотки умалчивали. Известно было только то, что после него осталось несколько сыновей, но в историю попал только Василька Морозов, по прозвищу Шея, который числился уже "в седьмом колене" от Прушанина. Этот самый Шея и положил начало московской дворянской фамилии. И было у него, как в сказках сказывается, три сына - Юрий, Василий да Иван. Все трое состояли на службе у молодого тогда Ивана Грозного. Потом Шейниных, как и многих тогда дворянчиков взяла в оборот опричнина. Кто не успел встать под штандарты не доброй памяти Малюты Скуратова, тот опоздал, попав в опалу. Досталось и Шейниным, потерявшим в годы опричнины родовые поместья, чины и звания. Может, из-за всего этого и сам Борис - сын среднего брата Василия Шейнина - не поднялся в чинах выше окольничего, совсем чуть-чуть не дотянув до желаемого чина "боярина".

Будучи честным служакой, Борис Шейнин старался плохо не думать о царствующем Иоане, но это не значит, что он мог объяснить самому себе все его поступки. Взять, к примеру, ту же опричнину, о которой теперь царь-государь и слышать не желал. А ведь был незабвенный 1571 год (здесь и далее по новому стилю), когда к Москве подошло войско крымского хана Девлет-Гирея. И что? Опричники, способные только убивать да грабить беззащитных людей, не смогли противостоять татарской орде. Царь Иван тогда потихоньку убрался из стольного града, предоставив драться за Москву, своим слугам верным. А Девлет-Гирей на приступ не пошел, просто поджог посад, отчего огонь спалил не только весь город, но даже перекинулся через кремлевские стены на сам детинец. Москва сгорела быстро, а сам Девлет-Гирей объявил своим "фирманом", что сжог город в отместку за Казань, взятую до того войсками Грозного.

Но этого было мало. На следующий год Девлет-Гирей снова обрушил свои полчища на Москву. Да только на этот раз получил отпор от воеводы князя Михаила Ивановича Воротынского, чье войско наголову разбило Девлет-Гирееву орду на подступах к Москве - у села Молоди, что под Серпуховом. И что же царь? Он за все отплатил князю Воротынскому полной мерой, приказав казнить его вместе с другими опричниками...

А уж то, что произошло в 1575 году, это Шейнин вовсе отказывался понимать. А произошло вот что: Иоан Васильевич провозгласил великим князем крещеного татарского хана Симеона Бекбулатовича, а себе оставил скромную роль Московского князя... Даже Бог возмутился такому деянию, напустив в ту пору на русские земли моровое поветрие.

А еще велась затяжная Ливонская война, начавшаяся в январе 1558 года, которая требовала все новых жертв и денег. И теперь в 1579 году этой войне все еще не было видно ни конца ни края. Сидя в крепости на границе с враждебной Речью Посполитой, Шейнин это особенно хорошо сознавал. Но он совсем не жаждал вновь угодить в "царские враги", а Щенятин своими наветами мог ему это устроить запросто.

"Неужели близок закат Руси? Или это только закат царствующей династии Рюриковичей? Самому Иоану Васильевичу еще и пятидесяти лет нет от роду, а он смотрится, как столетний старец... Что же дальше будет с Русью и со всеми нами?" - невольно задавался этими страшными вопросами главный воевода, от которых мурашки бегали по спине, но не находил на них ответа.

Естественно, что ни с кем подобными мыслями поделиться Шейнин не мог без того, чтобы тут же не услышать сакраментальную фразу: "Слово и дело!" А там началось бы такое, о чем лучше и не размышлять...

От тяжких дум Шейнина отвлекло легкое покашливание слуги Ферапонта, тихо вошедшего в кабинет господина.

- Чего тебе, Ферапоша? - спросил окольничий, повернув в полоборота голову к входным дверям, где стоял слуга.

- Вас домогается один из пленников, которых нынче доставил сюда господин станичный голова. Хочет важное слово молвить.

- Это кто же из троих? - вставая из-за стола, спросил Шейнин.

- А тот, что двоих поляков сопровождал.

- Так он русский, что ли?.. Я ему самолично голову с плеч снесу за предательство...

- Он хочет важное слово молвить, - настойчиво настаивал слуга.

- Ладно, послушаем, что он там наговорит. Но только ежели врать начнет, то пускай на себя пеняет...

В подвальных казематах крепости царила полутьма и даже колеблющийся свет от зажженных факелов не мог до конца рассеять здешний мрак.

Шейнин, сопровождаемый слугой Ферапонтом и двумя стрельцами, вошел в один из сырых тухлых подвалов, где находился пленник - высокий худой мужик, заросший до самых глаз густой рыжей бородищей.

- Ты русский? - сразу спросил Шейнин, как только переступил порог камеры.

- Русский, - обреченно склонил голову пленник. - Токмо у врагов я оказался не по своей воли... Да и не это сейчас самое важное, господин воевода!..

- А что ты считаешь важным? То, что сопровождал исконных наших врагов к крепости русской?! - побагровев от ярости, закричал Шейнин.

- Я бы все одно от них убег! Зарезал бы гадов, а сам к вам подался... - слезно запричитал пленник. - Я должен предупредить вас о большой силе, которую ведет на вас польский король Баторий. Его полчища в двух переходах от границы. А наша задача состояла в том, чтобы уточнить, какими силами располагают здешние крепости... Но и это не все! С нами находились еще двое поляков. Мы разделились на подходах к крепости. Те двое обязаны были проникнуть в саму крепость и снестись тут с верным им человеком. Он взорвет крепостную стену в указанном ими месте, чем поможет полякам быстрее овладеть Соколом.

- Ты можешь указать переметчика? - быстро спросил Шейнин, пристально глядя в глаза пленнику.

- Я не знаю его, - выдержав взгляд воеводы, ответил тот.

- Но я знаю другое, для взрыва он использует зелье, способное все тут разнести вдребезги. Это зелье придумал немецкий мастер Штольц, у которого я какое-то время находился в услужении. Это средство поляки называют "дьявольский наряд" и похваляются, что с его помощью возьмут все крепости русские без большого труда... Этот самый Штольц - любимец короля Батория. Король для своего фаворита ни денег, ни людей не жалеет. Доверяет ему и надеется на его "дьявольский наряд"...

Пленник собирался продолжать свой рассказ, который очень заинтересовал воеводу, но тут в камеру вбежал запыхавшийся ратник из ополчения, срочно вызвавший Шейнина на крепостные стены.

- Обожди здесь, я с тобой еще не закончил... - произнес главный воевода, вновь обращаясь к пленнику. - Если правду сказал, то ничего тебе не будет, так и знай. Ты мне еще очень даже пригодишься...

Поднявшись на стены крепости, Шейнин встретил посланца от соседней пограничной станицы, который доложил о том, что видел неподалеку от крепости польских гусар, пытавшихся перебраться через пограничную речку. Они искали брод.

Это сообщение заставило Шейнина на время забыть о пленном. Необходимо было срочно готовиться к отражению возможного нападения противника. И главный воевода отдал приказ, который сразу все изменил в тихой и сонной до того крепости, подняв на ноги весь гарнизон, состоявший из трех сотен городовых стрельцов и стольких же жителей самого города-крепости и его окрестностей, способных носить оружие.

Только к утру Шейнин вспомнил о пленнике, с которым так и не закончил разговор. Но того, как оказалось, уже не было в живых. Еще ночью царский посланник Щенятин по-своему распорядился жизнью пленных, казнив их собственноручно. А потом, услышав о приближении войск Стефана Батория, решил поскорее отъехать из крепости, пока враги полностью не окружили ее. Перед отъездом он клятвенно пообещал прислать в Сокол подкрепление из соседних поселений. После этого Щенятина только и видели...

Глава 2

Тайный сговор

Прошка Безверхий по пятам крался за двумя поляками, отделившимися от других несколько часов назад. Они обошли небольшое лесное озеро, миновали глубокий овраг, склоны которого густо поросли кустарником, а по его дну весело журчал ручеек, готовый превратиться через день-другой в полноводный быстрый поток, как только хорошенько пригреет весеннее солнышко и растопит темные слежавшиеся пласты снега в лесу. Затем они укрылись в молодом ельнике на самом краю леса, откуда просматривались потемневшие от времени стены крепости. Там они просидели до тех пор, пока окончательно не стемнело.

"Что это они задумали?" - вертелось в голове Проньки - семнадцатилетнего молодца, впервые оказавшегося в одиночестве сразу против двух матерых врагов. А то, что эти двое поляков были врагами, Прошка нисколько не сомневался.

И хотя в порубежной станице он отслужил всего-то четыре месяца, кое-чему успел научиться у своих старших товарищей. Особенно многое он перенял у одного из самых уважаемых станичников Булата Столетова. Впрочем, сам Прошка, что называется, был тоже не лыком шит, с детства он всерьез занимался охотничьим промыслом. Его отец Василий по прозвищу Медведь, учил сына метко стрелять и из лука, и из огнестрельного оружия, владеть копьем и ножом, читать следы на земле, оставленные разным зверьем и, конечно, самым опасным "зверем в человеческом обличьи", как говаривал отец. Отца убили два года назад эти самые люди-звери, пришедшие с сопредельной стороны. И с тех пор поклялся Прошка и даже крест на том целовал, что ни один враг не уйдет от него безнаказанно.

Поляки зашевелились в своем укрытии, когда полностью стемнело. Прошка не столько увидел, сколько услышал, что враги двинулись к крепостным сооружениям. "Пора и мне за вами вдогонку", - подумал он.

Скинув с себя длинную белую рубаху, помогавшую скрытно передвигаться по еще заснеженному лесу, он остался в одежде черного цвета, спрятав рубаху у приметного пня, уцелевшего от сгоревшей ели, в которую угодила молния. После этого он двинулся за врагами.

Прошка все правильно рассчитал: земля у крепостной стены успела очиститься от снега и в своей черной одежде станичник мог продвигаться незаметно, даже несмотря на то, что усилившийся ветер разогнал темные тучи и на небе засиял полный диск луны и залединились-захороводили звезды вокруг нее, облив своим туманным серебристым светом все на земле.

Поляки между тем тихо приблизились к самой стене и, хотя Прошка не спускал с них глаз, неожиданно куда-то исчезли, словно провалились в преисподнюю.

- Что за чертовщина?.. - пробурчал себе под нос станичник. - Что же они невидимками обернулись, что ли? Прямо как в сказках бабки Пелагеи... Но в ее сказки я и в детстве не очень-то верил...

Подойдя поближе к тому месту, где исчезли поляки, он увидел довольно густой кустарник у самого подножья каменной стены. "Собачья роза, - припомнил название колючего кустарника Прошка, хорошо затвердивший уроки отца и бабки Пелагеи, рассказывавших ему о всякой травке, всяком кустике, произраставшем на родимой земле. - И где же тут можно спрятаться, хотел бы я знать?"

Он обошел кустарник кругом и обнаружил малозаметный лаз между кустарником и стеной. "Вот тебе на! - изумился станичник. - Как же его раньше-то никто не обнаружил?.."

Встав на колени, Прошка сначала просунул в лаз только голову, а потом, убедившись, что легко пролезет дальше, пополз вперед. Вскоре он очутился в подземном ходе, где пахло горелой паклей. "Все ясно, - сообразил Прошка. – Они здесь факелы разожгли и отправились прямиком внутрь крепости. Хитрецы! Да только и я пойду вслед за вами. Просто так вы от меня не отвяжетесь..."

Ощупывая руками мокрые холодные стены подземелья, Прошка на полусогнутых ногах, поминутно приседая, стал передвигаться вперед и пробирался так до тех пор, пока не увидел впереди два колеблющихся огонька, исходящих от горящих факелов. Поляки чего-то выжидали у выхода. Но вот огни погасли, значит, оба вышли из подземелья.

Прошка переместился к выходу и осторожно выглянул наружу. Лаз выходил прямо во двор какого-то невзрачного деревянного строения. До того он был прикрыт двумя бревнами, рядом с которыми были разбросаны поленья дров.

Прошка, оглядевшись вокруг, снова увидел тех, за кем следил с самого утра. Двое поляков стояли у дверей дома и о чем-то оживленно беседовали с полуодетым мужиком, державшим в руке горящую свечу. Еще через мгновение мужик раболепно поклонился новоявленным гостям и, посторонившись, пропустил их в дом. Затем, оглядевшись, и не обнаружив ничего подозрительного, захлопнул за собой дверь.

"Подожду пока они отсюда не выйдут!" - твердо решил про себя Прошка, поудобнее устраиваясь рядом с поленницей дров у подозрительного дома.

Через минут двадцать из дома вышел одетый хозяин и быстро зашагал к выходу со двора. А еще через полчаса он вернулся назад, но не один, за ним шел какой-то важный офицер, чин которого Прошка разглядеть так и не смог.

"А дело становится все интереснее..." - подумалось ему.

...Стрелецкий сотник Федор Треплев мучился с похмелья. Весь прошлый день, свободный от служебных обязанностей, и всю последующую ночь он беспробудно пил с дружками в кабаке Кузьки Окорокова, отмечая именины своей пассии по имени Гражина. Та была полячкой и жила в старинном местечке Хелм, расположенном на самой границе, куда время от времени сотник наведывался, как бы по делам службы. Панна Гражина была вдовой, имела собственный дом на окраине городка, была белокура с высокой, привлекающей мужские взоры, грудью и не утоленной до конца жаждой большой любви, поскольку мужа она потеряла на первом году семейной жизни. Тот не вернулся из очередного похода на Русь, за что, любившая его до безумия Гражина, возненавидела всех "клятых москалей". Но для молодого статного стрелецкого сотника, постучавшегося однажды к ней в дом, Гражина сделала исключение, отдавшись ему прямо в прихожей без особых уговоров с его стороны. Правда, на это у нее была своя причина. И "причину" эту звали пан Збышек, который еще раньше предложил Гражине хорошие деньги за то, что она будет охмурять русских офицеров из ближних крепостей, передавая их затем в его руки.

А еще "начальные люди", как называли в стрелецком войске весь командный состав, начиная с головы (тысячного) и кончая сотниками, поднимали чарки за будущие успехи Треплева по службе, зная о том, что очень скоро его должны будут перевести в Московские полки. При этом сотник намекал: "Кое-кто желал бы видеть меня в самом Стремянном полку, при царской особе..." А ведь это была царская гвардия... Потому и выпили за это много раз.

Следующий день, проведенный на службе, сотник промучился от головной боли и невозможной сухости во рту, поэтому он был несказанно рад, когда к нему на квартиру прибежал хозяин кабака Окороков и сообщил радостную весть о том, что в отдельных покоях его забегаловки уже стол ломится от яств и хмельных медов и за этим столом его ждут не дождутся двое близких друзей.

Насчет "близких друзей" сотник пропустил мимо ушей, а вот о "хмельных медах" услышал сразу и с большим удовольствием. Поэтому оделся он так быстро, как не одевался даже по сигналу боевой трубы, зовущей в поход.

За столом в кабачке, уставленном кружками с хмельным и деревянными блюдами с разнообразной закуской, сотника поджидали двое незнакомцев.

- Мы от пана Збышека, - произнес невысокий поляк с глубоким шрамом на левой щеке, подливая водки в опустевший стаканчик сотника. При этом он незаметно сыпанул туда щепотку какого-то порошка, который сразу растворился в водке без следа.

- Не знаю никакого Збышека, - попробовал отпереться Федор от знакомства с "кузеном Збышеком", как называла его Гражина, но тут же прикусил язык, когда увидел, что второй поляк держит его на мушке длинной пистоли.

- Да нет же, панове, вы не правильно меня поняли, - сказал он, осушив и второй стаканчик с благодатным напитком.

- Я имел в виду, что...

- Пан сотник имел в виду, что мы должны были показать ему вот эту вещицу, - лукаво улыбнулся человек со шрамом, отчего лицо его стало походить на волчий оскал. Сказав это, он поднес к самым глазам Федора перстень с черным камнем, на котором был выбит крест.

- Это совсем другое дело, - успокоился сотник. - Да, я знаком с паном Збышеком. Что он просил мне передать?

- Ничего особенного. Всего-навсего два маленьких горшочка, запечатанных воском...

- И все? - поразился сотник, у которого даже глаза округлились от удивления.

- И... кое-что еще, - ответил человек со шрамом. - Надо будет закопать эти горшочки в двух местах, где мы укажем...

- Нет ничего проще, панове! - воскликнул Треплев. - Но за это я хочу получить...

- Вы за это получите! - перебил второй поляк, у которого в руке вместо пистоля появился теперь кожаный мешочек со звонко позвякивающими монетами. - Получите чистым золотом!

- О! - снова не удержался от восклицания сотник, протягивая руку за деньгами. - Это мне очень нужно, поскольку я здорово задолжал в местных кабаках. Вот Кузька не даст соврать...

- Должен, - подтвердил хозяин кабака, стоявший в дверях и охранявший покой гостей. - Много должен!

- Расчет произведем сразу после выполнения поручения пана Збышека, - убирая деньги за свой пояс, сказал второй поляк.

- Черт побери! - попробовал разыграть возмущение Треплев.

- Так мы не договаривались! Деньги мне были обещаны вперед. Это вам подтвердит даже пани Гражина, которая и познакомила меня с паном Збышеком...

- Обстоятельства изменились, золото вы получите только после выполнения задания, - твердо сказал человек со шрамом.

- Хорошо, - поморщившись, согласился сотник. - Где ваши дурацкие горшочки и куда их надо закопать?

Человек со шрамом осторожно вынул два маленьких, даже каких-то игрушечных горшочка, поставил на стол, а затем подвинул их поближе к Треплеву. Федор небрежно взял один из них, повертел перед собой, разглядывая со всех сторон, даже понюхал, но так ничего и не определив, резко со стуком поставил на стол. Больше всего в этот миг его поразило поведение поляков - один из них свалился со скамьи под стол, а второй - со шрамом - вскочил на ноги и еле сдержался, чтобы не сигануть в окно.

- Э... Эй!.. Пан сотник не понял!.. - переведя дыхание, заверещал человек со шрамом. - То есть бомбы! Очень сильные бомбы! Ими нельзя так глупо стучать по столу!..

- Хе! Бомбы... - недоверчиво хмыкнул Треплев. - Ну и хрен с ними, что они бомбы... Куда их прикажете бросить?

- Бросать не надо! - замахал сразу двумя руками человек со шрамом. - Одну закопайте рядом с самой большой пушкой у главных ворот, а вторую положите под сторожевую воротную башню.

- Что, и это все?

- Не забудьте только распечатать восковые пробки перед закладкой, - наставительно пояснил второй поляк, уже вылезший из-под стола.

- Мы встретимся завтра, после того как все будет кончено, - сказал человек со шрамом. И оба поляка исчезли с глаз сотника, как будто их никогда и не было.

Сотник, забрав таинственные горшочки, вышел из кабака и медленно, спотыкаясь на каждом шагу, поплелся домой. И тут что-то произошло с небом, с землей, со всем на свете. Что это было? Страшный сон или непонятная явь?.. Треплев отлично помнил, что сперва с небес опустилась тяжелая беспросветная тьма, словно господь Бог сомкнул свое всевидящее око и на мгновение задремал. Потом, разозлившись на себя за слабость, ОН метнул молнию, расколов тьму на две половинки и ударил своим громом-посохом по небесному своду. Гром прогремел такой силы, что Федору почудилось будто стоит он прямо под самым большим колоколом на звоннице храма Ивана Великого, а перед ним - уже головой Московского стрелецкого приказа - вышагивают его воины в красных, желтых да голубых кафтанах с белой перевязью через плечо и блестящими на солнце пищалями и бердышами в руках.

Но тут, как назло, разверзлись хляби небесные, превратив в одно мгновение небрежно накинутый на плечи Федора форменный кафтан в мокрую тряпку. Но весь этот Божий гнев прошел мимо сознания Треплева, поскольку мыслями он был уже не в стольном граде, а совсем в ином месте, созерцая картину прекрасного пруда с белыми лилиями на зеркальной глади, а на его живописном берегу обнаженную панну такой красоты, что ни в сказке сказать, ни пером описать...

А обезумевшая явь все пыталась достучаться до сознания Федора новыми раскатами грома. Только бесполезно. Он стоял, не понимая, где находится, на том или все еще на этом свете. Ему даже поблазнилось, что он сам себе приснился и вся его жизнь лишь мотылек-однодневка, попавший в клюв ночной птицы.

Все эти видения были вызваны каким-то сильнодействующим наркотиком, добавленным в выпивку. На самом же деле над крепостью просто прогремела первая весенняя гроза, как и положено, с молниями, громом и проливным дождем.

Сам же сотник, все еще плохо соображая, что он делает, направился к крепостной воротной башне...

Действие наркотика стало ослабевать только часа через два. Что делал за все это время Федор Треплев? Хотел бы он сам это знать! Но в его памяти постепенно стали всплывать все его действия, которые он посчитал плодом пьяного воображения. По-настоящему "протрезвел" он только ранним утром у своего дома. А окончательно восстановить память ему удалось только после покушения на его собственную жизнь.

А произошло это следующим образом. Какой-то человек со шрамом на лице подошел вплотную к Федору, проговорив:

- Ты сделал все правильно! Теперь получи расчет! Но вместо денег ты получишь вот это!..

Сотник увидел, что в руке человека со шрамом блеснуло узкое длинное лезвие, нацеленное ему в живот. В следующий миг Федор каким-то невероятным движением перехватил кисть правой руки злоумышленника и, резко крутанув ее, направил острие прямо в сердце своего несостоявшегося убийцы. Одного сильного удара хватило на то, чтобы человек со шрамом умер на месте, не издав даже стона. Но это был еще не конец...

Выстрел, раздавшийся в тот миг, когда труп первого врага упал к ногам сотника, заставил его быстро повернуть голову в ту сторону, откуда стреляли. Только после этого он почувствовал боль в левом ухе, мочку которого оторвала пуля. В нескольких саженях от себя он заметил второго убийцу, который отшвырнув разряженное оружие, целился в него из другой пистоли, точно такой же, как и первая. Но выстрелить вторично поляк не успел, кто-то другой, одетый во все черное, метко метнул в стрелка нож, воткнувшийся тому прямо в шею. Уронив из сразу ослабевших рук оружие, поляк открыл рот, из которого пенной струей ударила алая кровь. Только после этого убитый враг опустился сперва на колени, а потом завалился навзничь, неудобно скорчившись на земле.

- Ты кто? - крикнул Федор тому, кто спас ему жизнь, но того уже и след простыл.

- Поблазнилось... - прошептал сотник. - Больше я не пью! - клятвенно пообещал самому себе Треплев и, переступив через труп врага, поплелся к дому...

Вот только как следует выспаться после всех ночных треволнений ему так и не удалось, поскольку в крепости сыграли боевую тревогу.

Глава 3

Королевские забавы

Стражник, опираясь на древко пики, дремал у повозки, в которой, крепко связанные, лежали двое русских пленников. Стражнику грезилось, что он находится в родном местечке Ополе на реке Одре, откуда совсем недавно отправился вместе со своим хозяином паном Тригубским в войско короля Стефана Батория.

Пан Тригубский год назад имел глупость жениться на красавице-паненке из Вроцлава. Так вот эта самая панночка, ни дна ей ни покрышки, пустила по ветру все немалое состояние мужа. Но бедный пан Тригубский ничего не мог с собой поделать, одаривая любимую супругу всем, что только могло прийти в ее хорошенькую головку. Захочется ей, бывало, новые роскошные платья, как у паны Вожликовой из соседского дома, пожалуйста! Захочется ей приобрести самые дорогие бриллианты, чтобы блистать на балу польских магнатов в том же Вроцлаве, опять же, получите, сколь душеньке угодно!.. Но это же черт знает что! Езус Мария, даже противно...

И чем дальше, тем больше. Вознамерилась светлая пани показать свои прелести при королевском дворе. И что же? Опять пан Тригубский, как последний осел, повез ее в Варшаву. А там, сообразив, что все его богатства улетучились в мгновение ока, пообещал любимой женщине, что возродит семейное благосостояние путем участия в походе на восточные земли, населенные сплошь разными иноверцами. Вот и всех своих слуг, кто только мог держать оружие в руках, пан Тригубский поставил в строй, сказав: "Все мы - дети Господа Бога! Все мы - подданные великого государя, являющегося наместником Господа Бога на земле. Это даже папа Римский утверждает! А раз так, то мы все вместе разорим клятых московитян! Не зря же король Стефан Баторий призывает нас, своих верных шляхтичей, под свою правую руку. И мы, все как один, встанем стеной!.."

Вспомнить, что дальше изволил говорить ясный пан, слуга так и не успел, поскольку в горло ему вонзилась короткая арбалетная стрела, и он ни о чем уже больше думать не мог...

А во временном военном лагере, размещенном на берегу небольшой пограничной речушки, собиралась тем временем вся польская знать, пожелавшая вместе со своим королем "прогуляться огнем и мечом по Руси Великой".

Сам король Стефан Баторий не выходил из своего цветастого шатра, подаренного каким-то мусульманским султаном. Его величество возлежал на мягких подушках, постанывая от болей в животе. Между стонами он то и дело проклинал своего главного виночерпия француза Ла Форта.

- Ты во всем виноват! - говорил "круль всея Речи Посполитой", стараясь придать собственным усам воинственное выражение, с каким обычно изображали его на портретах. - Почему ты не остановил меня после тринадцатой смены блюд? Злодей! Ты же знаешь, что я привык после тринадцатой смены передохнуть, приняв в уединении рвотный корень...

- Ваше величество так увлеклось паштетом из гусиной печени, что я не посмел... - лепетал француз, поминутно кланяясь и приседая.

- Перестань дергаться, как паяц, я этого терпеть не могу! - вскричал Баторий, запустив в виночерпия серебряным ковшом для мытья рук. - И позови сюда придворного лекаря. Видишь, как я страдаю?.. Ты еще здесь, несносный фигляр?!

Ловко поймав на лету ковш, виночерпий спрятал его за спину и, как ни в чем не бывало, сказал:

- Осмелюсь напомнить вашему величеству, что придворного лекаря по вашему приказу казнили за три дня до похода...

- Ах да! - тяжело вздохнул Баторий, но тут же озлобился еще больше, прокричав: - Негодные слуги! Вы до сих пор не подыскали достойной замены?!

- Как же, ваше величество, как же! Замена найдена и уже прибыла, - снова запрыгал на месте, как нетерпеливый козел, виночерпий. - И это, смею уверить, светило медицины ваши верные слуги выписали прямо из Парижа!

- Что?! Опять франк?! - взревел Баторий. - Вас и так при моем дворе больше, чем собак в моей псовой своре! Какого дьявола?..

- Не извольте беспокоиться, ваше величество, - закатив глаза к небу, торжественно произнес Ла Форт. - Это сам мсье Делиже! Тот самый Делиже, который верой и правдой служил королю Франции Генриху Второму.

- Генрих Второй покинул этот мир девятнадцать лет назад, - скептически заметил Баторий. - Тогда ему не исполнилось и восемнадцати лет от роду. А как его хоронили, как хоронили! Бедняга Генрих! Его похоронил за свой счет дряхлый изгнанник, служивший еще Карлу Восьмому, которого звали, кажется... Ох, эти мне франкские имена!

- Таннегюи дю Шатель, - напомнил главный виночерпий польского короля. - В последний путь короля Генриха провожали всего два дворянина, незрячий епископ Санлисский да несколько верных слуг, среди которых находился и мэтр Делиже. Именно он, мэтр Делиже, ваше величество, определил, что король Франции был отравлен...

- Да?.. Это делает ему честь, - ехидно заметил Баторий, но тут же снова скрючился от боли. - Черт побери! Так может, и я отравлен, как мой брат король Генрих?.. Это ужасно! Скорее зови сюда нового лекаря. Я позволю ему себя осмотреть...

После визита мэтра Делиже и его целебных микстур королю Польши стало значительно лучше, и он даже соизволил вспомнить о том, что собирался этим утром повеселиться сам, а заодно развлечь своих знатных магнатов.

Король дважды хлопнул в ладоши, вызывая к себе распорядителя празднеств дворянина Стаса Порского, носившего высокий придворный чин подчашия.

- Все ли готово для казни тех врагов, что взяты в плен нашими доблестными гусарами при вчерашней разведке на том берегу реки? - поинтересовался он у подчашия.

- Все готово, ваше величество! - кивнул Порский.

- Так поезжай и привези пленных к месту казни. Я уже придумал, как их казнить. Каждого из них мы привяжем по отдельности к четверкам лошадей за руки и за ноги, а потом... Хоп! И наши лошади их четвертуют...

- Слушаюсь, ваше величество! - И подчаший исчез с глаз своего владыки.

А в это время у шатра короля собрались самые родовитые польские дворяне числом двенадцать. Все они занимали высокое положение в сборном войске Батория, состоявшее в основном из иностранных наемников. На их мужество и ратное мастерство король польский и возлагал большие надежды, собираясь в очередной поход на русскую землю. Потому-то король вышел к своим маршалкам, чтобы лично приветствовать и еще больше укрепить боевой дух, который и без того прямо так и рвался наружу из польских мундиров и доспехов.

При появлении короля все шляхтичи, как один, обнажили сабли и, подняв вверх, трижды ими отсалютовали, приветствуя таким образом своего самого главного военачальника.

- Мои верные рыцари! - начал свою речь Стефан Баторий.

- Завтра мы двинемся в поход и вас ждут героические подвиги во славу нашей католической церкви, всех ее святых и самого господа нашего Иисуса Христа. А сейчас я желаю, чтобы все вы немного развлеклись, посмотрев на то, как наши боевые кони разорвут на части двоих пленных, один из которых, как мне сказали, носит большой чин в русском войске - станичного головы.

- Вот эту "голову" и надо отделить от туловища! - пошутил пан Ястребовский, напомнив этим королю, что именно он во главе сотни гусар захватил пленных.

- Пан Ястребовский герой дня! Это он захватил станичного голову и его помощника, - сообщил всем король, обратив завистливое внимание других маршалков на своего ясновельможного соратника. - При захвате этих пленных была славная сеча. Пан Ястребовский потерял в бою с русскими станичниками половину своих гусар... Сейчас, ясные паны, привезут этих пленных и тогда мы сможем лицезреть муки этих недостойных защитников чуждой нам веры, в которой крестятся справа налево и молятся на раскрашенные доски, называя их иконами...

В этот момент к королю почтительно приблизился подчаший Порский и о чем-то тихо сказал Баторию.

- Панове, - озвучил известие король, - казнь немного задерживается из-за того, что до сих пор в лагерь недоставлены пленники, но... Нас желает развлечь херр Штольц! Тем, кто незнаком с херром Штольцем, сообщаю, что он взялся обеспечить наше славное воинство невиданным пушечным зельем, обладающим большой разрушительной силой. Херр Штольц!..

Перед шляхтичами, как чертик из табакерки, выскочил лысый коротышка на кривых ножках, одетый в цветные одежды, хорошо гармонирующие с расцветкой королевского шатра. Этот человечек больше походил на странствующего актера, чем на серьезного изобретателя.

- Вот наше новое приобретение - мастер по созданию пушечного наряда! - объявил Баторий, представляя раскланивающегося во все стороны германца, в котором не было ничего величавого, гордого, что могло прийтись по нраву спесивым польским дворянам, поэтому все они весьма небрежно поприветствовали "новое королевское приобретение". Уж эти ясновельможные паны превосходно знали, чем заканчивали многие королевские фавориты, состоявшие в основном из иностранцев-авантюристов. Обычно все они кончали плохо, при первом же неудовольствии государя оказываясь на эшафоте.

- Мы испытаем новое пороховое зелье на первой же крепостишке русских, - продолжал король. - Она носит название Сокол. Ну и ладно! Если мои доблестные шляхтичи сами не смогут взять крепостные стены Сокола с наскока, то я воспользуюсь изобретением херра Штольца. Но это только в том случае, если доблестные гусары пана Ястребовского и другие жолнежи не заклюют эту "птаху"-крепость насмерть с первой попытки. Не так ли, пан Ястребовский?..

- Ваше величество! Для нас, высокородных польских рыцарей, нет ничего невозможного. А что касается херра Штольца... Германцы нам не указ. К тому же, заметьте, ваше величество, херра Штольца не приняли всерьез сами германцы. Его обвинили в колдовстве и изгнали из германских владений.

- Подождем, - сказал Баторий. - Завтрашнее сражение покажет, на что способен наш маленький Гансик и его пушечное зелье. А пока... Где же пленные? Сколько мы должны еще томиться в ожидании?..

К королю снова подбежал подчаший Порский, взволнованный до крайности.

- Что?! - выслушав его, вскричал король. - Как так сбежали?! Езус Мария! Это плохое начало для нашего похода...

- Что случилось, ваше королевское величество? - осмелился задать вопрос пан Ястребовский.

- Обоих русских пленных отбил большой казачий отряд, - пояснил король и тут же гневно воскликнул: - Я повелеваю, немедленно наказать всех виновных!..

- Они уже достаточно наказаны, ваше величество, - дерзко ответил подчаший. - Все, кто охранял пленных, перебиты казаками.

- Подробности! - потребовали шляхтичи.

- Пленных отбили перед тем, как их повезли в наш лагерь, - рассказал Стас Порский. - И особо злодейничал там некий казак по имени Булат. Он насмерть зарубил пятерых стражников, а пану полковнику Студенецкому прострелил голову. Он вот-вот кончится...

- Это плохое предзнаменование в самом начале похода, - повторил Баторий, который страдал от излишнего суеверия.

- Ничего, ваше величество, - постарался успокоить короля пан Ястребовский. - В завтрашнем сражении мы докажем, что первая неудача станет последней и мы заставим этих схизматиков умыться кровью!

- Приказываю готовиться к походу! - повелительно произнес король. - Мы выступаем с первыми лучами солнца. Пусть враг трепещет! - А в конце краткой зажигательной речи он добавил: - Вот там-то мы и позабавимся...

Ганс Штольц не мог в эту ночь заснуть, как ни старался. Ворочаясь на жесткой походной постели, сделанной еще Германом Штольцем - его отцом - Ганс злобно размышлял о том, как завтра он сумеет поставить на место всю эту польскую сволочь, а особенно пана Ястребовского, который так унизил его достоинство перед королем. "Но ничего, ничего, - говорил самому себе Ганс, - все вы, ничтожные дворянчики, возвысившиеся только благодаря своему высокородию, еще будете заискивать передо мной, искать моего покровительства. Будет время, когда я посмеюсь над вашими спесивостью и гонором. Да, мне самому пришлось пробиваться в этой непростой жизни, добиваясь признания у сильных мира сего своих гениальных способностей в области химических наук, которые бы ровным счетом ничего не стоили без финансовой поддержки со стороны. Так что ж с того! Я знаю и умею делать то, о чем все эти дворянчики даже мечтать не могут. И завтра они в этом убедятся..."

Затем Гансу припомнился отец, лежащий на смертном одре. Умирая, он молвил: "Я вспомнил! Этот кабак назывался "Осетровый бок". Запомни, сын, хорошенько!.." И это были его последние слова. Отца не стало. Но после этого Ганс часто сидел в тиши своей лаборатории, припоминая каждое слово отца с тех пор, как его привезли израненного и изможденного из самого последнего его торгового вояжа в дальние страны.

Дело в том, что Герман Штольц являлся удачливым негоциантом, сумевшим скопить на своих торговых операциях солидный капитал. Но ученые занятия сына стоили слишком дорого и поэтому мошна Штольца-старшего довольно быстро истощилась. Отец даже попенял на это сыну, сказав: "Твоя сестра Гретхен вместе с приданным, отданным мною за нее ее мужу аптекарю херру Норду, обошлась мне куда дешевле, чем я потратил на твое обучение в Гельдельбергском университете и на создание твоей лаборатории. Так я могу лишиться всего нажитого капитала..."

Чтобы поправить свои дела, Герман Штольц вместе с другими негоциантами в складчину зафрактовал корабль и, наполнив его всяческими товарами, отплыл в дальние страны. Вернулся он, как уже упоминалось, израненным и без средств. Тогда-то он и поведал сыну печальную историю о том, как их корабль взяло на абордаж пиратское судно, как самого Германа продали в рабство к арабскому султану и как он сумел бежать с несколькими товарищами по несчастью. Потом все они долго скитались по смертельно опасной пустыне. Там-то отец и нашел "камень первозданного огня", которому поклонялись немногочисленные аборигены, знавшие об его уникальных свойствах. Этот таинственный камень после измельчения в порошок приобретал страшную разрушительную силу. Он порождал священный огонь, который воспламенял даже камни и затухал только тогда, когда одна волна огня встречалась с другой, вызывая страшной силы взрыв...

- Я хранил этот "камень первозданного огня", как зеницу ока, - рассказывал отец. - Не расставался с ним ни днем ни ночью, зная, что ты, мой сын, сумеешь изучить его свойства и найти ему достойное применение в создании нового оружия. Так продолжалось до тех пор, пока я не оказался в заснеженной Московии. Там на нас, торговых гостей, снова напали разбойники, обобравшие нас до нитки. Поскольку у меня взять было нечего, то я отделался только ударом дубины по голове... Очнулся я в кабаке под названием "Жареный каплун". Хозяин этого заведения подобрал меня на большой дороге, собираясь сделать из меня слугу, если я выживу. Он держал меня в холодном погребе, где хранились съестные припасы и бочки с медовухой, которая оказалась столь целительной, что уже через десять дней я почувствовал себя довольно сносно. Однако я даже вида не подал, что мне лучше, зная подлый нрав кабатчика, который сразу бы нагрузил меня самой грязной и непосильной работой... Однажды ему надоело ждать, он спустился в погреб и, попинав меня ногами, приказал своим слугам выкинуть меня на ту же дорогу, где и подобрал, но сперва тщательно обыскал все мои более чем скромные пожитки. Тогда-то я и порадовался, что успел закопать "камень первозданного огня" в землю в самом дальнем конце погреба, где стояли бочки с соленьями... Как я после всего этого добрался до родного дома? Лучше и не спрашивай. Мне помогли дорогие наши соотечественники, возвращавшиеся после службы у царя Иоана Васильевича на родину. Они-то и доставили меня до самого порога нашего дома. Но меня очень беспокоит судьба того священного камня диких пустынников! Он все еще лежит в том же придорожном кабаке, дожидаясь того, кто отыщет, а затем раскроет все его тайны. Поверь мне, старому пройдохе Герману, такой человек сможет сильно обогатиться... А кабак находится в городке Соколихино... Или Соколово... Или Сокол... Честное слово, я не запомнил точного названия, поскольку пребывал в полубредовом состоянии. Помню только, что городок этот стоит на Брянской земле...

Так говорил отец, но перед самой смертью он вспомнил точное название того кабака - "Осетровый бок". Да, именно так он назывался и это Ганс запомнил на всю жизнь.

"Значит, Сокол перед нами, - подумал Ганс Штольц, засыпая. - Завтра же я окажусь в этом городке, отыщу там корчу "Осетровый бок", если, конечно, она там имеется, и тогда..." Что будет после Ганс не додумал, поскольку его разум объял всепобеждающий сон.

Глава 4

Конец переметчика

Когда с двумя польскими лазутчиками было покончено, станичник Прошка Безверхий даже и не помыслил о том, чтобы бросить крепость Сокол на произвол судьбы. Он видел, что сделал стрелецкий сотник, имени которого не знал, прекрасно понял, действия его были каким-то образом связаны с появлением в городе-крепости врагов и направлены во вред Соколу, а потому просто обязан был предупредить обо всем главного воеводу. "А там уж, - думал Прошка, - пусть сами разбираются с подлым предателем-переметчиком, а мое дело - сторона. Я уйду к своим станичникам. Голова Сусалов итак, поди, злобится на меня за то, что не подаю о себе вестей..."

Проникнуть к главному воеводе Сокола оказалось не так-то просто. Приземистое одноэтажное сооружение, находившееся рядом с центральным крепостным бастионом, неусыпно охранялось днем и ночью. Именно там находилась штаб-квартира главного воеводы Шейнина.

Облазив всю прилегающую к дому территорию, Прошка совсем уж было отчаялся повидаться с полновластным хозяином Сокола, поскольку пробраться незамеченным мимо глазастых стрельцов было слишком трудно. Тогда он решил действовать в открытую и обратился к тому из служилых людей, кто менял часовых на постах. Это был стрелецкий десятник Петро Малой - толстощекий крепыш с седой бородой, хорошо знавший свою службу и потому посчитавший просьбу "сопливого станичника" о встрече с самим грозным воеводой вредной блажью и ничем большим.

- Службы не ведаешь, молокосос! Как это можно, взять и явиться пред очи нашего батюшки воеводы без его на то ведома и доброй воли?.. Совсем от рук отбилась молодежь! Так и норовит поперед батьки в пекло! И не думай, и не мечтай. Все должно делать, как требуется. Ты сперва обо всех своих глупостях голове Сусалову доложи, а тот, будет на то крайняя нужда, снесется с помощниками воеводы. Уж голова-то знает, с кем надо снестись в таких случаях... А сам даже не мечтай!.. Эй, станичник, ты где?.. Вот, дьяволенок, исчез, как нечистая сила после крестного знаменья...

Прошка в самом деле постарался ускользнуть с глаз зануды-десятника, воспользовавшись тем, что тот чуть отвлекся на своих сторожей. Устав слушать поучения старого стрельца, станичник спрятался от него за башенкой бастиона, а затем смело сиганул с верхней площадки вниз, угодив в крохотный садик заднего двора дома Шейнина. Но скрыться совсем там ему не удалось. К своему несчастью, или наоборот, оказавшись внизу, Прошка нечаянно толкнул слугу Ферапонта, который копался в маленьком огородике - его любимом месте.

Так вот, от неожиданности Ферапонт даже голос потерял.

- Вор!.. просипел он, хватая Прошку за пояс. - Держи вора...

- Дядя Ферапонт?! - удивленно воскликнул Прошка, распознавший в своем поимщике человека, с которым познакомился этой зимой на городском торжище, где покупал для станичников необходимые пожитки.

- Ге! Ты кто, такой прыткий, будешь? - не признал его Ферапонт.

- "Поетчи горшку ехать в дорогу", - произнес Прошка и тихо рассмеялся.

Тут только до Ферапонта дошло, кто перед ним стоит.

- Ха, Прошка! Сукин сын! - обрадовался он. - Запомнил, стало быть, мою присказку?

- А то? Я как сейчас помню круглую рожу того прижимистого купца-татарина, с которым мы с тобой шутку учинили, заставив его уступить свой товар за бесценок.

- Помню и я, - заулыбался Ферапонт. - Ты тогда прикинулся болящим. Тряска тебя одолела и ты хватался руками то за упряжь, то за сбрую, а я на вопрос татарина: "Что это за больной?", - ответил: что у тебя страшная зараза, от которой всяк человек становится дурак-дураком, а в конце концов и вовсе сдыхает... Ха! И этот дуралей поверил!.. А потом мы с тобой обмыли покупки в кабаке Кузьки Окорокова. Вот тогда-то, вставая из-за стола, я и изрек свою любимую присловицу: "Поетчи горшку ехать в дорогу". А ты, значит, запомнил? Молодца...

- Нам в стороже та татарская упряжь сгодилась, - сказал Прошка. - Но сейчас, дядя Ферапонт, меня другое тревожит.

- Выкладывай!

- Надо мне повидаться с главным воеводой Шейниным...

- Эва! Зачем он тебе понадобился? - спросил Ферапонт.

- Ну как же!..

И Прошка, как на духу, выложил знакомцу все, о чем хотел рассказать только самому воеводе.

- Ну, брат, дело серьезное, - внимательно выслушав станичника, проговорил Ферапонт. - Тебе повезло, ведь я служу у батюшки воеводы. И все, как есть, ему перескажу о твоем сотнике-переметчике и двоих поляках.

- Только не тяни. Тут дело важное...

- Не бойся, станичник! Мы это дело быстро справим. Пойдем-ка со мной...

- Да меня не пущают!

- Со мной пустят, - заверил Ферапонт.

Воевода Шейнин только-только закончил писать послание к любимой своей супруге Евдокии Никитичне, когда услышал скрип приоткрываемых дверей.

- Кто там? Ты Ферапонт? - спросил Борис Васильевич.

- Я, батюшка, - ответил верный слуга, заходя в кабинет.

- Видишь это письмо? Его надобно будет всенепременно передать моей жене. Это важно, Ферапонт. Если со мной что-то случится, ты должен будешь любыми путями донести это послание. В нем мои завещательные распоряжения и просьба, чтобы... - Главный воевода немного помолчал, еще раз посмотрев на преданного слугу, потом продолжил: - Ты знаешь, что моя жена на сносях. Седьмой месяц она, голубушка, носит под сердцем моего ребенка. Завещаю я ей родить сына и воспитать из него славного воина - защитника границ Отечества. Понял?

- Как не понять, батюшка, - ответил Ферапонт, незаметно смахивая набежавшую слезу.

- Письмо будет лежать в этой шкатулке. Запомни!

- Запомню, батюшка. Да ведь я к тебе с вестью о вскрытом злодействе...

- Говори! - сразу посуровев лицом, произнес главный воевода.

- Один из наших стрелецких сотников замечен в тайных сношениях с врагами...

...Прошка, переминаясь с ноги на ногу, стоял перед закрытыми дверями воеводского кабинета. Ему еще никогда не доводилось говорить с такими важными людьми, как окольничий Шейнин, и потому он немного трусил, хотя прекрасно понимал, что от его сообщения зависит разоблачение тайного врага в боевом стане.

И вот Прошка дождался: двери кабинета распахнулись и на пороге появился начальник всей крепости и всех окрестных сторож воевода Шейнин. Он был хмур и сосредоточен, светлое его лицо, украшенное ухоженными бородой и усами, подергивалось от скрытой ярости.

- Ты сотника выследил? - прямо спросил Прошку Шейнин, не любивший околичностей с подчиненными ему людьми.

- Я, ваша милость, - вытянувшись в струнку, ответил станичник.

- Пойдешь со мной и укажешь на того сотника! Я распоряжусь, чтобы всех стрельцов выстроили перед нами...

Подобного Прошка никак не ожидал. Он, простой станичник, шел рядом с самим главным воеводой и напряженно вглядывался в бородатые и безусые лица стрельцов, стоявших в строю, разделенном на десятки и сотни. Но знакомого лица предателя все не находил. Его даже в пот бросило от мысли, что его сочтут за вруна и скрытого врага.

- Сотника в строю нет... - с дрожью в голосе произнес Прошка, отводя взгляд от пытливых глаз Шейнина.

- Кого из сотников нет в строю? - громко задал вопрос воевода.

- Сотник Треплев отдыхает после ночного дозора... - ответил кто-то из стрелецких десятников.

- Найти Треплева и сей же час доставить сюда! - приказал Шейнин.

Через пять минут заспанный и злой Треплев уже стоял в строю и, ничего не соображая, взирал на главного воеводу и какого-то молодца рядом с ним, одетого во все черное. Неожиданно ему припомнился некто в черном, спасший этой ночью его жизнь от покушения.

Прошка в свою очередь также признал сотника, о чем и сказал главному воеводе.

Шейнин, не церемонясь, распорядился взять переметчика под стражу, а на его место временно назначил одного из пятидесятников, бывших ранее в подчинении у Треплева.

Однако сразу учинить допрос Федору Шейнин не успел - враг атаковал крепостные сооружения у главных ворот. Впрочем, это был еще не штурм, а всего лишь разведка боем. Небольшой отряд польской пехоты пытался выяснить огневую мощь крепостной артиллерии. Поляков разогнали несколькими дружными залпами из пищалей.

Федор Треплев долго отпирался, убеждая Шейнина, что ничего не знает и ни о каком заговоре не ведает. И только оказавшись подвешенным на дыбу, все вспомнил и покаялся, пообещав самолично изъять "окаянные горшочки с непотребным зельем" оттуда, куда он их зарыл.

И действительно, он удачно откопал первый горшочек из-под самой большой пушки, осторожно передав его воеводе. А вот второй горшочек просто так ему не поддался. Грянул оглушительный взрыв, разворотивший левую воротную башню до основания.

Он-то, этот взрыв, и стал сигналом к всеобщему штурму крепости поляками. Бой разгорелся нешуточный, и все же при этом воевода Шейнин сумел сберечь первый горшочек с неизвестной взрывчаткой в целости, пообещав самому себе, доставить этот опасный "приз" к царскому двору, чтобы там в Пушечном приказе смогли изучить это зелье, а может, и создать подобное. Но, как говорится, человек предполагает, а Господь Бог располагает. Впереди главного воеводу Шейнина ожидало совершенно иное - сама Судьба теперь распоряжалась его жизнью и смертью, а также жизнями и смертями многих защитников Сокола. А в роли Судьбы выступали теперь король Стефан Баторий и вся его королевская рать.

Глава 5

Штурм крепости

Ганс Штольц выбрал для себя удобное место для обзора - небольшая русская крепость, стоявшая в брянских лесах на высоком берегу озера, уже освободившегося от зимнего ледяного панциря, лежала перед ним, как на ладони. Отсюда были хорошо видны воротная башня с премыкающей частью крепостной стены и сами ворота. Вторая башня представляла собой после недавнего взрыва кучу мусора из раздробленных камней да кусков дерева, охваченных огнем.

- Сейчас ясновельможные паны бросятся на приступ этой твердыни, - напыщенно провозгласил Штольц, приняв королевскую позу. При этом он указывал в сторону Сокола обнаженной саблей, клинок которой был раза в полтора длиннее самого хозяина. Затем он добавил: - И... получат то, что заслужили!

- Так и будет, херр мастер, - поддакнул один из подмастерьев Штольца, прозванный за свои длинные мосластые ноги Генрихом-цаплей, который недавно отметил собственное двадцатипятилетие.

Другой подмастерье, носивший прозвище Толстый Фриц, только недоверчиво хмыкнул, засунув за щеку очередной леденец. Ему было всего восемнадцать и, как многие недалекие юнцы, он не верил более старшим и умудренным житейским опытом людям.

- Вот и наши ясновельможные глупцы! - указал подмастерьям на не засеянное еще хлебное поле возле крепости, по которому неспешно, словно на прогулке, продвигались отряды пана Тригубского и пана Ясновецкого.

Со стороны Сокола не прозвучало ни единого выстрела. Крепость как будто затаилась, чтобы подпустить врага поближе и обрушить на него всю свою огневую мощь. На что Штольц заметил:

- А "птичка"-то оказалась не из пугливых. Ясновельможные думали всех напугать, но пока их никто не боится...

Но вот по крепостным стенам ударили польские пушки, только что переправленные через речку и установленные на холме, расположенном поблизости от Сокола. С первым же пушечным залпом королевская рать со всех ног бросилась на приступ крепости, заранее оглашая окрестности победным ревом, вырывавшемся из сотен луженых глоток.

И только теперь крепость скрылась за стеной порохового дыма от ответных выстрелов. Защитники били метко, но, казалось, ничто не может остановить разошедшихся вояк под королевскими штандартами. Ядра и пули валили наземь десятками разноязыких наемников, завербованных во многих странах западного мира, почитавших себя за крестоносцев, хотя времена крестовых походов давно уже канули в лету. Однако эти наемники, продавшиеся за иудины сребреники, так не считали...

В этот самый момент мастер Штольц и произнес свои пророческие слова в первый раз:

- На что того зла боле, чем дураку своя воля.

Ни Генрих-цапля, ни тем более Толстый Фриц даже не поняли глубины и точности слов своего патрона. Но когда увидели, как лесные люди, словно оборотни, объявились за спинами воинов короля Батория и дружно ударили по ним из пищалей да арбалетов, то были просто поражены. При этом лесные люди-оборотни знали в кого целить! От первых же выстрелов пали два королевских маршалка Тригубский и Ясновецкий. Все это вызвало дикую панику в рядах наемников, которые, поворотясь, дали деру от "нечисти из преисподней" на исходные позиции.

Третий же военачальник пан Ястребовский возглавил отряд гусар, которые с развевающимися на ветру крыльями, входившими в отличительные знаки этого вида польской конницы, понеслись на "оборотней". Но те не стали дожидаться, когда их посекут саблями лучшие польские всадники, они попросту исчезли с глаз, словно растворились в лесной чащобе, из которой вышли. Но и гусары вернулись из-под сени столетних дерев живыми и здоровыми далеко не все. Многих из них насмерть поразили неслышные арбалетные стрелы. Среди убитых был и сам пан Ястребовский.

Сразу, как только тело убитого маршалка вывезли из страшного леса гусары, мастер Штольц тихо повторил: "На что того зла боле, чем дураку своя воля".

- Что вы сказали, мастер? - переспросил старший из подмастерьев.

- Болван, я говорю, надо готовиться. Пришел и наш черед. Король вспомнит сейчас обо мне...

И снова Генрих-цапля подивился словам мастера Штольца, поскольку ровно через десять минут на возвышенность, где находился Штольц и вся его походная лаборатория, умещавшаяся в крытой повозке, прискакал королевский посланец, привезший приказ вступить в сражение и "маленькому Гансику".

- Мне нужна самая большая пушка! - потребовал у посланца мастер Штольц.

- Вы ее получите, - заверил посланец короля.

- Тогда не будем тратить драгоценного времени, - произнес мастер. - Подмастерья, по коням! А повозку с пушечным нарядом я поведу сам... Пусть король увидит, как я первым же выстрелом сокрушу самую толстую стену этой крепости!..

Глава 6

Последний бой воеводы

Весь этот день воевода Шейнин, не зная роздыху, провел в ратных трудах и заботах. Сразу после взрыва одной из воротных башен, во время которого погиб и сотник Треплев, он распорядился срочно укрепить ворота крепости. Но выполнить приказ удалось только после того, как была отбита атака польского воинства, чему, конечно же, немало посодействовали станичники Акинфия Сусалова.

Пока укрепляли ворота, Шейнин непрестанно думал о том, что предпримет король Баторий в следующий час. Опытный воевода отлично понимал, что враг постарается, воспользовавшись разрушением башни, как можно скорее ворваться в крепостные пределы. Но польские жолнежи почему-то медлили...

"Что же они задумали? - задавался одним и тем же вопросом главный воевода, окидывая зорким взглядом вражеский стан с крепостной стены. - А что это за суета на холме возле озера? Никак поляки решили там осадную батарею развернуть?.. Ишь прыткие какие! Хотят расстреливать нас со всеми возможными удобствами. Не бывать тому!"

Подозвав сотника Саблина, командовавшего городовыми стрельцами в этой части укреплений, приказал:

- Готовь своих людей для вылазки. Надо захватить те пушки, что тянут сейчас на холм бычьи упряжки. Ты их видишь, сотник?

- Как не видеть? Хорошо вижу, - браво ответствовал рослый вояка, готовый прямо сейчас рвануться в бой.

- Погоди, - придержал его Шейнин. - Сделаем таким макаром: те пушки я беру на себя...

- Как можно? - перебил главного воеводу сотник Саблин.

- Мы и сами справимся. Ваше же место в крепости...

- Сам знаю! - осадил сотника Шейнин. - Делай, как велят! Ты с полусотней стрельцов атакуешь тех поляков, что охраняют подходы к холму. Этим ты отвлечешь их внимание. А я с другой полусотней взберусь на холм и заклепаю им все пушки. Вот так, сотник, исполняй приказ!

- Слушаюсь! - ответствовал Саблин и со всех ног кинулся собирать своих бородачей, рассредоточенных по периметру крепостных укреплений.

И все же пушки, на которые нацелился главный воевода Сокола, выпалили чуть раньше, чем полусотня стрельцов взобралась на холм, пробиваясь через немногочисленный польский заслон, охранявший батарею со стороны озера. От этого залпа рухнула уцелевшая башня, а за ней и крепостные ворота.

- Ах ты!.. - выругался воевода, оглянувшись назад. - Больше они не выстрелят... Бей прислугу, братцы! - вскричал Шейнин. - Руби без пощады!

И вот на вершине холма завязался кровопролитный рукопашный бой прямо среди наведенных на крепость пушек.

Стрельцам помогло то, что они смогли близко подобраться к батарее и вслед за залпом пушек сами выстрелили из пищалей по артиллеристам, сильно поуменьшив их состав. Ну, а потом уж бросились рубиться с остатками прислуги, пустив в ход бердыши да мечи, входившие, как и пищали, в их вооружение.

Сам Шейнин оказался рядом с огромной пушкой, возле которой почему-то суетился один-единственный человек совсем маленького роста, черными всклокоченными волосенками на голове и с засученными рукавами пропотевшей нательной рубахи. В руках этого карлика находился зажженный факел, которым он собирался запалить короткий фитиль пушки. Для собственного удобства карлик даже взобрался на деревянную скамеечку, чтобы дотянуться до этого самого фитиля. Вот-вот должен был грянуть выстрел, но в этот момент откуда ни возьмись в руках воеводы оказался тот самый "горшочек", который он так и не успел отнести в штаб-квартиру. Не зная, что с ним делать, Щейнин покидал его из руки в руку, припоминая, какой урон крепости причинил собрат этого "горшочка", взорванный по неосторожности сотником Треплевым. "Эх, надо бы сохранить сие чудо-юдо заморское, да где там!" - успел подумать Шейнин, которого окружили, подбегавшие со всех сторон враги, собираясь захватить его в плен.

- Возьмите это назад! Нам чужого не надо! - прокричал воевода и закинул "горшочек" прямо в орудийное жерло, а тут пушка и выпалила...

Такого взрыва, уничтожившего все живое на холме и вокруг него, еще никто никогда не видывал и со стороны нападавших на крепость и со стороны оборонявшихся. Казалось, что холм раскололся на мелкие осколки, долетавшие до самых стен Сокола. Во всяком случае немногие свидетели, оставшиеся в живых после того взрыва, клялись и божились, что это сам дьявол поднялся из-под земли, чтобы утащить в ад грешников. По крайней мере, так рассказывали позже об этом Генрих-цапля и Толстый Фриц - подручные погибшего мастера Штольца, которых спасло только то, что они в момент взрыва оказались в обозе, откуда должны были доставить тяжеленный мешок с очередным секретным зарядом для чудо-пушки их господина.

Наблюдал тот взрыв и станичник Прошка, совсем было собравшийся покинуть крепость через известный ему подземный ход, чтобы присоединиться к "лесному сторожевому воинству", но геройская гибель главного воеводы напомнила ему о том, что Сокол теперь остался без начальника, а значит, враг вот-вот пойдет на последний, самый яростный приступ крепости. А раз так, то не пристало станичнику бросать порубежную твердыню на вражье поругание, не одобрили бы этого ни покойный отец Прошки, ни станичный голова Сусалов, ни его боевые побратимы-станичники. Потому-то Прошка Безверхий, подхватив тяжелую пищаль у убитого стрельца, зарядил ее и встал на крепостной стене рядом с другими защитниками, отражая новую атаку королевского сброда.

Поляки же, растерявшиеся было после сильного взрыва, опамятовали и, подгоняемые руганью своих маршалков, ринулись на последний штурм крепости. Наиболее мощный удар они сосредоточили на самом слабом месте в обороне - зияющем воротном проеме и разбитых воротных башнях. Именно там они и смогли прорваться через укрепления, сделав это, как говорится, на плечах немногочисленных уцелевших стрельцов, участвовавших в вылазке.

Тут уж Прошка, отбросив ненужную теперь пищаль, ухватился за бердыш, валявшийся под ногами, и вместе с другими защитниками устремился в рукопашную схватку. Только на этом его везение и кончилось - попался ему очень сильный и умелый единоборщик - здоровенный француз-наемник с выбитым левым глазом, который прикрывала черная повязка, орудовавший прикладом мушкета, как дубиной. Так вот, получив тем прикладом по голове, Прошка бездыханным повалился наземь, не зная, на этом он свете или уже на том...

А бой еще долго не прекращался, вспыхивая то в одном, то в другом конце крепости - защитники Сокола не собирались сдаваться на милость врага и гибли с оружием в руках, стараясь продать свою жизнь за большую цену.

Прошка очнулся под вечер, когда уже смеркалось. Оглядевшись вокруг, он понял, что ни одного живого защитника в крепости уже не осталось. Тогда он потихоньку отполз подальше от опасного места, которое просматривалось со всех сторон, и стал пробираться туда, где находился вход в подземелье. По дороге он наткнулся на какого-то человека, пытавшегося, как и он, укрыться в развалинах штаб-квартиры главного воеводы. Приняв по первоначалу неизвестного за вражеского солдата, занимавшегося мародерством, станичник собирался угостить его ударом кинжала, но в последний момент разглядел знакомое, насмерть перепуганное лицо Ферапонта - слуги Шейнина.

- Ты, что ли, дядя Ферапонт? Лазаешь тут в неурочное время... - тихо сказал он.

- А то кто ж, - выдохнул Ферапонт, сразу признавший Прошку. - Ты, гляжу, живой остался? Бог тебя спас. А вот нашего хозяина Бориса Васильевича Шейнина Бог прибрал. Царствие ему небесное!

- Знаю, - кивнул Прошка. - Я видел, как он поднял в воздух цельную польскую батарею. Геройский был у тебя хозяин.

- Ты, видать, больше моего знаешь. Стало быть, надо тебя с собой захватить для того, чтобы в точности исполнить последнюю волю нашего батюшки.

- Ладно, о его последней воле после расскажешь, - заторопился Прошка. - А сейчас нам с тобой самое время ноги уносить отсюда, пока не поздно.

- Вот и я про то, - согласился Ферапонт. - Ты, помнится, говорил о каком-то подземном ходе из крепости?..

- Точно. Начинается он во дворе кабака Кузьмы Окорокова. Знаешь такого?

- Как не знать? Да только дом-то его вместе с кабаком сгорел до тла. Пожгли его вороги, я сам видел...

- Не беда, дядя Ферапонт, авось да небось выберемся. А это шкатулка, что у тебя в руках - все твои пожитки?

- Все. Пожитки наши жидки, - усмехнулся Ферапонт. - Успел из дома только эту шкатулку спасти перед тем, как ворвались к нам святотатцы и разбойники, чтобы грабить да жечь. В ней, Прошка, все теперь мое достояние. В ней, да вот в этом чекане. Топорик этот завсегда при воеводе был, как оберег. А вот в последнюю свою вылазку на врага не взял его воевода с собой. Так я тебе его дам, ты ведь с ним половчее управишься в случае чего...

- Чекан - это хорошо. Побъемся еще! А вот золото, брильянты в твоей шкатулке - это на том свете нам не понадобится, - усмехнулся Прошка, тут же приведя строки из Евангелия, которые часто повторял станичный голова Сусалов: -"Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют, и где воры подкапывают и крадут".

- Нет, братец, здесь лежит куда большая для меня драгоценность - послание батюшки воеводы к нашей матушке Евдокии Никитичне. Нельзя даже помыслить, чтобы сие послание попало в лапы нечистого...

- Тихо! - неожиданно прервал Ферапонта Прошка. - Упомянул нечистого, он тут как тут! Чертей во плоти целых пятеро...

Действительно, недалеко от беглецов прошли, гремя оружием, пятеро королевских наемников, все еще продолжавших рыскать по крепости в поисках живых защитников и хоть каких-нибудь ценностей.

- Пронесло, - переведя дух, перекрестился Ферапонт.

- Иди за мной и не отставай, - сказал Прошка, направляясь в ту сторону, где находилось кабацкое пепелище.

Через полчаса беглецы, воспользовавшись ночной темнотой, добрались до лесной опушки.

- Выбрались, - снова перекрестился Ферапонт, оглядываясь назад.

Вдали горел Сокол, освещая окрестности неверными отблесками пожаров.

- Как полыхает, - снова сказал Ферапонт, - будто погребальный костер...

- А вот и нет, - не согласился станичник. - Я вижу птицу сокола, которая превращается в сказочную птицу феникс. Гляди, как она огненными крылами машет! Вот-вот взовьется в небесную высь, чтобы навсегда остаться в памяти людей...

- Ну и выдумщик ты, Прошка! Такое придумать... А ведь и правда крылами машет, словно феникс...

Глава 7

Планы меняются

У короля Батория снова разболелся живот и потому его совершенно не обрадовал доклад маршалка Грифовского, возглавившего после гибели пана Ястребовского полк королевских гусар. А ведь в этом докладе говорилось о "блестящей победе над неприступной крепостью Сокол доблестных польских рыцарей".

- Точно так же мы возьмем на саблю саму Москву! - самоуверенно заявил пан Грифовский, у которого нос вместе с висячими усами очень напоминал клюв птицы-падальщика под названием гриф, которых король имел счастье видеть на рисунках, сделанных монахами-иезуитами в одной из римских католических библиотек.

- До Москвы еще далеко, - хмуро ответил король, - а живот у меня болит уже сейчас... Все вон! Позвать сюда эту франкскую бестию мэтра Делиже!

- Я уже здесь, ваше королевское величество, - поклонился Делиже, войдя в цветастый шатер монарха.

- Опять этот несносный Ла Форт не уследил за тем, чтобы я не переел за ужином. Это же очень вредно! Вот все вы такие франки, - попенял лекарю король Баторий. - Вам бы только деньги из моей казны хапать, да уплетать за обе щеки за моим столом...

- Ваше величество, выпейте эту чудодейственную микстуру, - наливая из пузырька в мензурку какое-то снадобье зеленого цвета, сказал Делиже.

- Сам пей! - потребовал Баторий, вспомнив о незавидной судьбе короля Франции Генриха Второго, подробности о похоронах которого совсем недавно поведал ему все тот же Ла Форт.

- Извольте, ваше величество, - снова поклонился лекарь. - Видите, я уже пью... Фу, ну и гадость! Простите, ваше величество! Это очень полезная микстура, настоенная на тринадцати травах, произрастающих на горных лугах.

- Ну, хорошо, - нехотя согласился король, принимая мензурку с микстурой из рук лекаря. - За здоровье короля Речи Посполитой! - сказал он и одним духом проглотил лекарство, после чего почмокал так, будто выпил драгоценное столетнее вино. - Вкус тонкий, хотя многовато горечи. Но в целом съедобно.

Через час король Стефан Баторий, отказавшись от завтрака, пожелал осмотреть "места боевой славы польского оружия". И первым делом пан Грифовский услужливо сопроводил его величество на холм, откуда еще вчера стреляла по Соколу орудийная батарея.

- Это все, что осталось от моей самой большой пушки? - поинтересовался король, с интересом разглядывая разорванное орудийное дуло.

- Здесь, на этом самом месте, произошло главное событие вчерашнего сражения, позволившего нашим славным воинам взять эту неприступную крепость, - велеречиво пояснил пан Грифовский. - При этом погибло много солдат с той и с другой стороны. Потери уже подсчитываются. Но крепость Сокол, гарнизон которой осмелился противостоять вашим смелым солдатам, пала. И так будет с каждой крепостью, каждым городом, кто только попробует противиться вам, ваша королевское величество!

- Жаль пушки, - не слушая спич пана Грифовского, задумчиво произнес Стефан Баторий. - Вот и доверяй после этого наемникам... Если бы не этот чертов Гансик, большая пушка продолжала бы радовать меня и нагонять страх на всех врагов Польши. Кстати, что сталось с мастером Гансом Штольцем?

- От него не осталось мокрого места, - ответил пан Грифовский.

- Что вы говорите? Мокрого места?.. Ай-яй-яй, как жалко пушки!..

- Остались целыми подручные Штольца, - напомнил подчаший Порский, находившийся в свите короля.

- Опять несносные франки? - сделав кислую мину на физиономии, спросил Баторий.

- Германцы, ваше величество, - поклонился подчаший.

- А зачем нам подручные? Нам нужны мастера. Найдутся другие. Пока есть золото в моей казне, мастера всегда найдутся. Всех подручных вон! Так что там с нашими потерями?

- Убитых шестьсот восемьдесят два человека, раненых - тысяча триста пятнадцать, - доложил пан Грифовский. - Это пока самые приблизительные подсчеты, ваше величество.

- Это много, - покачал головой король. - Это большие потери. Если за каждую крепостишку я буду платить такую огромную цену, то до Москвы доберемся только мы вдвоем с метром Делиже... Ха-ха-ха! - рассмеялся король противным дребезжащим голосом, которому вторила вся свита. - и то, если до этого я не познакомлю лекаря с палачом!.. Эй, кто там скачет на белом коне? На белом коне могу скакать только я! Скорее всего, это гонец, который собирается известить нас о подходе резервных сил из моего королевства...

Всадник в запыленной одежде, соскочивший со спины взмыленного жеребца, протиснулся сквозь свиту короля и низко поклонился Баторию.

- Я с дурными вестями, ваше величество, - сказал он. - Разрешите доложить.

- Нет, лучше отойдем подальше, а то тут кругом одни предатели, - король погрозил хлыстом своей свите.

Когда король и посланник спустились с холма, Баторий милостиво позволил вновь прибывшему говорить. Узнав, что никаких подкреплений в ближайшее время не прибудет из-за того, что на юге Речи Посполитой взбунтовалась чернь, Баторий впал в неистовство. Досталось от него и посланнику, и новому командиру гусар, и даже скромному подчашию - всех их король "наградил" ударами своего хлыста. После чего, немного поостыв, он заявил во всеуслышание:

- Мои доблестные воины, одержавшие славную победу над русской крепостью, возвращаются назад. Мы должны покарать наших врагов внутри Польши. А в новый поход на Московию мы отправимся позже. Пускай московиты трепещут в ожидании наших будущих блистательных побед!

С тем польское воинство и повернуло назад, покинув разграбленную и спаленную пограничную крепость, которая выполнила свое главное предназначение - насмерть стоять на защите земель русских. Сколько же их было таких вот крепостишек, по большей части канувших в лету неизвестными, отбивавших охоту у иноземных ворогов "гулять по Руси Великой с огнем и мечом"! Много их было. Но все они остались безвестными, а вот скромный Сокол почему-то запомнился...

Генрих-цапля и Толстый Фриц, позабытые-позаброшенные, сидели в крытой повозке мастера Штольца и вели невеселую беседу о своей дальнейшей судьбе.

- Без нашего мастера мы полное ничтожество, - со слезами на глазах говорил Генрих-цапля. - Что мы можем? Чего мы стоим?

- Не трави душу, Генрих! И без того тошно, - тяжело вздыхал Толстый Фриц. - Придется нам теперь возвращаться в родной фатерлянд и забыть о золотых россыпях и славе. Ничего, стану подмастерьем у магистратского кузнеца старины Фридриха, который давно меня к себе зазывал. А я занесся, возгордился, как же! Сам мастер Штольц дал мне работу...

- Нет, Фриц, - покачал головой Генрих. - Домой мы всегда успеем, а вот подороже продать секреты покойного Штольца - это в наших силах и возможностях.

- Да кому нужны те секреты? Одумайся, Генрих! Ты же видишь, король Баторий послал нас ко всем чертям. А ведь совсем недавно он к нам благоволил. Какое платье он подарил мне этой зимой! Если я заявлюсь в нем в родной городок, то сам бургомистр, не раздумывая, отдаст за меня единственную дочь Марту.

- Все это так, - почесывая плешь, задумчиво отвечал Генрих. - Но будет гораздо лучше, если ты заявишься к своему бургомистру с туго набитыми кошельками. Тогда уж Марта точно будет твоей. И мы эти деньги получим! Но для этого мы должны отыскать чертов "огненный камень", который спрятал отец мастера Штольца где-то здесь, в России.

- Ты с ума сошел, Генрих! - вскричал Фриц. - Где мы будем искать тот мифический камень? Может, его никогда и не существовало... К тому же Россия слишком большая страна для нас двоих. Это все равно, что искать иголку в стоге сена.

- Не скажи, - Генрих-цапля, по-птичьи склонив голову на бок, хитро улыбнулся. - Кое-что мне известно из того, что наш мастер хранил в строжайшем секрете. Однажды он, здорово напившись, сам проговорился. "Камень огня" спрятан в кабаке "Осетровый бок", - сказал он. - И находится он в одном из русских селений, которые называются Сокол, Соколово или Соколихино..."

- Ну и что? - пожал плечами Фриц. - Вот он Сокол перед нами, догорает. И где тут "Осетровый бок"?

- Я кое-что разузнал. В Соколе был какой-то кабак, но он сгорел во время нашего штурма, а вот хозяин кабака остался невредим. Его захватил в плен один француз по фамилии Сенкур, изрядная бестия, но с ним можно договориться... Так вот, дорогой Фриц, ты должен ценить и почитать меня до конца своей жизни. Почему? Да потому что я нашел этого Сенкура и договорился, что он продаст нам этого русского кабатчика за твои тридцать золотых.

- Почему это за мои?! - вскипел Толстый Фриц, у которого от возмущения затряслись все его немалые жировые отложения в теле.

- Ты знаешь, что я теперь без денег. Последние крохи я отослал моей любимой Гретхен, у которой должен родиться очередной маленький Генрих-цапля...

- Ну, конечно! Меня всегда поражало то, как это твоя женушка рожает чуть ли не каждый год новых "цыплят", когда ее муж отсутствует дома уже больше трех лет...

На это Генрих не нашел, что ответить и только развел руками.

- Эй ты, пройдоха! Как там тебя? Генрих! Выходи, я привел тебе своего пленника, - услышали подручные Штольца и тут же поспешили выскочить из крытого возка.

- Вот человек слова, - сказал Генрих, подходя к огромному французу без левого глаза и хлопая его по плечу. - Мы готовы купить твоего пленника. Ты просил тридцать золотых?..

- Ты знаешь, я продулся в кости этому негодяю Вольфу Живоглоту и потому мой пленник теперь подрос в цене, - сказал Сенкур, показывая на изможденного человека, которого предварительно привязал к дереву у повозки. - Так и быть, я уступлю вам его за сто золотых. Гоните деньги, господа!

- Мсье, вы рехнулись, - стал торговаться Генрих. - Посмотрите на этого хилого человека, который не стоит даже доброго плевка, не то, что таких денег.

- Ну, как желаете! Тогда я оставлю его себе.

Француз демонстративно повернулся спиной к германцам, собираясь уйти вместе с пленником, и в этом была его трагическая ошибка. Толстый Фриц, подняв с земли здоровенное полено, размахнулся и изо всех сил ударил наемника по башке, проговорив:

- Зачем тратиться на такие пустяки. Этот одноглазый тип должен радоваться, что я ударил его всего один раз. После второго раза его корыстная душа уже отправилась бы прямо в ад.

- Я не знал, что ты умеешь так славно бить, - деланно обрадовался Генрих, обойдя вокруг лежавшего на земле Сенкура. - Ты его точно не убил? Нет? Ладно. Заберем этого русского и поскорее уберемся отсюда куда подальше, пока этот чертов француз не пришел в себя и не позвал на помощь своих дружков. Со всем полком королевских наемников не справиться даже тебе, мой дорогой Фриц...

...Кузьма Окороков, из-за которого разгорелись такие страсти, пришел в себе только часа через два, когда повозка подручных мастера Штольца была уже далеко от страшного Сенкура, ограбившего его кабачок и задавшую ему самому хорошую трепку, после которой Кузьма потерял несколько зубов и представление о том, где и с кем он находится. Только добрая порция шнапса, влитого ему в глотку Генрихом-цаплей, немного примирила его с действительностью.

- Где это я? - спросил кабатчик, удивленно тараща глаза на двоих германцев, подгонявших пару коней в упряжке.

- В раю, - усмехнулся Генрих, умевший изъясняться по-русски довольно сносно.

- Дайте еще выпить и я в это окончательно поверю, - попросил кабатчик.

- Потом, - пообещал Генрих, - сначала ты скажешь нам, как назывался твой кабак.

- Не помню, - помотав головой, проговорил Кузьма.

- Случайно не "Осетровый бок"?

- Очень может быть... Хотя нет! - засомневался кабатчик. - Дай выпить и я вспомню.

- Пей, черт с тобой! - передавая вторую фляжку со шнапсом кабатчику, произнес Генрих.

Выпив содержимое второй фляжки до последней капли, Кузьма благодарно икнул, а потом проговорил заплетающимся языком:

- Вспомнил! Мой кабак никак не назывался. Да и зачем его называть, когда он был единственным в крепости... Ик!

- Я его убью, - тяжело вздохнув, сказал Генрих Фрицу на своем языке, чтобы кабатчик его не понял. - Это не тот, кто нам нужен.

А Кузьма продолжал размышлять вслух:

- Вы что-то спрашивали об "Осетровом боке"? Я знаю, где находится этот кабак. Он гораздо хуже моего и приносит меньший барыш, но...

- Какого дьявола?! - взревел Генрих. - Ты знаешь, где находится "Осетровый бок"?!

- А то! - пьяно осклабился Окороков. - Он находится рядом с Соколово... Это все прямо и прямо, а потом направо. Я вам укажу дорогу... Вы такие хорошие люди! Погоняй! - крикнул Кузьма и упал на дно повозки. Его сморил пьяный сон.

- Кажется, мы не прогадали, дорогой друг! - обрадованно вскричал Генрих по-немецки. - Этот тот человек, который нам нужен.

- Майн гот! - только и ответил Толстый Фриц, воздев очи долу и перекрестившись двоеперстно.

А Генрих-цапля подумал: "Соколово... Что же это получается? В этой стране все селения называются так же, как взятая поляками крепость?.. Право же, это не к добру!"

Глава 8

Печаль и радость рядом ходят

Евдокия Никитична рожала в сиреневую круговерть. Маялась она долго и мучительно, а разрешилась от бремени в одночасье и в этом помогла ей многоопытная деревенская повитуха бабка Марфа - заезжим "иносранным кровопускателям" Евдокия Никитична не доверилась. Бабка Марфа, не послушавшись уговора дворовой челяди, прознавшей от возвернувшегося с порубежья Ферапонта о кончине батюшки Бориса Васильевича и теперь всячески остерегавших повитуху сообщать о том роженице, все же поведала "бедолажке", как называла всех баб на сносях, сущую правду. Она даже "зачитала" мученице письмо мужа - последнее прости-прощай любимой жене, хотя и была неграмотной, просто слышала, как то послание читал вслух домоуправитель Епифан и затвердила его наизусть.

Так вот, после этого письма матушка и опросталась, буквально в пять минут. И вышел у нее крупный такой мальчонка, копия своего батюшки, крикливый да непоседливый. А главное оба-два живые остались - и мать и дитя. Дал Господь счастье сразу после несчастья. Да такое ведь в жизни часто бывает.

Ну, а Мишаня, как назвали богатыря, рос да рос и вырос, наконец, до любопытного ко всему Божьему миру отрока. Тогда-то и забегали-забеспокоились мальчонкины мамки да няньки, да и как не забегать, если заменил их всех скопом "отставной козы барабанщик" однорукий дядька Семен - солдат, дослужившийся в государеве воинстве до чина десятника, да вот под конец службы не уберегшийся от вражьей пули.

Наставлял Семен Мишаню так же, как учил стрелецкий молодняк в подчиненном десятке, поэтому воспитанник его довольно скоро овладел мечом да бердышом, а уж стрелял из пистоли так, что птицу влет сшибал. Молодчик был...

И потом, когда пришла пора применить воинскую науку в деле, во все дни взрослой жизни своей, Шейнин "...исполнен был мужественным духом и часто вспоминал отважную смерть отца своего, павшего при взятии Сокола в царствование короля Стефана". Так-то вот! А знаете, кто оставил нам подобное свидетельство? Исконный враг гетман Жолкевский, проигравший главному воеводе Михаилу Шейнину битву за Смоленск в 1609 году. А перед этим была другая битва с войсками Лжедмитрия Первого под Добрыничами, что совсем рядом с селением Соколово. Кровопролитное было сражение! Но об этом уже в следующей части.

Часть вторая

ВЕСТНИК ПОБЕДЫ

Глава 1

Смертельные игры

Писарь по прозвищу Культяпый не в меру гордился тем, что считал себя человеком чрезвычайно хитрым и пронырливым, просто созданным для сбора "цветов удовольствий" в саду жизни, а все остальные людишки - это так, мошки мерзопакостные, которых можно прихлопнуть одной левой и ничего за это не будет. Но в последние дни он несколько поумнел и даже стал опасаться за свое драгоценное здоровье. И все из-за треклятого головы сторожевой службы Прохора Безверхого, ни дна ему ни покрышки, который умудрился выследить его, удачливого писаря главного воеводы порубежной крепости Мценск, и, напугав до смерти, повел через него свою темную игру, смысла которой Культяпый не смог уразуметь до сей поры.

Вот и в это теплое утро ранней осени 1604 года от Рождества Христова Культяпый должен был встретиться со Страшным Татарином, как прозвал он крымчака-шпиона еще в первую их встречу, когда передавал этому нехристю поганому о том, что делалось в крепости и ее окрестностях под руководством старого воеводы окольничего Гречишина, а теперь вот собирался донести и о делах нового воеводы окольничего Михаила Шейнина, прибывшего совсем недавно из самой Москвы. Но раньше за каждое сказанное слово Страшный Татарин отплачивал Культяпому золотом, а теперь что-то перестал, видно, понял, поганец, зачем платить, когда за то же самое можно и не платить вовсе. А может, догадываться стал, что Культяпый вместе с Безверхим водят татарскую хабаргири (разведку. -А.З.) за нос...

Крымчаки прискакали на взмыленных конях на то место у лесной речушки, где было заранее оговорено, там еще огромный дуб стоял, которому было больше ста лет. Татар прискакало около десятка, и все держались на конях так, словно на их спинах родились и выросли. Да так оно, по сути, и было. Не слезая с коней, крымчаки устроили вокруг Культяпого хоровод, помахали для острастки у него над головой плетками-камчами, а потом, разомкнув круг, впустили в него двоих начальников, уже спрыгнувших с коней. Один из них был Страшный Татарин, от холодных глаз которого Культяпого всегда бросало то в жар, то в холод. Такими глазами мог обладать только прирожденный убийца. Второго начальника писарь поначалу хорошенько и не разглядел, поскольку тот по самые уши закутался в кушак.

- Сколько сейчас воинов у твоего воеводы? - быстро спросил по-русски Страшный Татарин.

- Их стало на две сотни больше, - соврал Культяпый и при этом даже глазом не моргнул. - А на днях в крепость прибудет еще подкрепление из Тулы, а может, и из самой Москвы. Город наш важный...

- Пушки еще привезли? - снова спросил татарский лазутчик.

- Пока при своих, но будут новые...

- А ты не врешь, кафир? - засомневался Страшный Татарин. - Знаешь, что мы делаем с теми, кто смеет нам врать? Покажи, Качук!

Тут же один из всадников выхватил из мешка чью-то волосатую окровавленную голову и, как мячик, перебросил ее начальнику. Ловко поймав жуткий трофей, Страшный Татарин небрежно швырнул его под ноги Культяпого, которого затрясло как при лихоманке.

- Видишь? Твоя дурная голова тоже соскочет с плеч! Раз!..

Изверг выхватил кривую саблю и, взмахнув, вжикнул клинком над самой головой писаря, рухнувшего со страху на колени.

- Не убивай его, - приказал второй начальник, который говорил по-русски еще лучше первого. - Мы проверим каждое слово этого человека и заплатим столько, насколько его слова будут правдивы.

Культяпый благодарно глянул на незнакомца, рассмотрев при этом большое черное пятно на левой щеке, показавшееся из-за кушака.

- Пока живи, - позволил крымчак с черным пятном на лице. - Наши люди тебя найдут, когда понадобится...

"На этот раз пронесло, - перевел дух Культяпый, наблюдая за тем, как татарские башибузуки скрываются за поворотом реки, текущей в сторону крепости. - А денег снова не дали, проклятые нехристи!.."

Но успокаиваться ему было рано. Через несколько мгновений его снова со всех сторон окружили всадники. На этот раз это были не татары, а станичники из сторожевой службы. Да только для Культяпого теперь было все едино - что свои, что чужие. Он был сам по себе и себе на уме.

- Александр был храбр, да от худого умре... - с болью в голосе произнес худощавый седовласый человек с опущенными книзу усами, бережно поднявший отсеченную человеческую голову. - Клянусь, друже, что крымчаки еще страшно поплатятся за твою погибель!

Передав голову одному из станичников, Прохор Безверхий, а это был он, обратил гневный взор на предателя Культяпого.

- Говори, пес смердячий, что поведали тебе наши враги крымчаки!

- Они будут проверять мои слова о подходе к крепости большой силы, - заискивающе заглядывая в глаза Безверхому, проговорил Культяпый.

- Не поверили тебе? И правильно. Я б такой собаке тоже не поверил, но аминем беса не отбудешь. Будем уповать на помощь Господнею. А тебя, писарь, я передам в руки твоего начальника Шейнина. Пусть сам решает судьбу такой мрази, как ты...

"Значит, еще поживу, - удовлетворенно подумал Культяпый. - С молодым воеводой всегда можно договориться, ведь не даром ему обо мне распинался старый воевода, как о самом лучшем писаре во всем уезде. За это, правда, пришлось хорошо ему заплатить..."

Главный воевода порубежной крепости Мценск, стоявшей на опасном для Москвы татарском шляхе, взобрался на самую высокую башню и смотрел на пылающий шар заходящего солнца. Высокого роста, широкоплечий молодец двадцати пяти лет отроду с обветренным и загорелым лицом, выдававшим в нем служилого дворянина, проводившего большую часть жизни под открытым небом, внешне разительно отличался от нежных отпрысков благородных фамилий, получавших чины и звания в непосредственной близости от царской персоны.

Он смотрел вдаль, но видел не леса и поля, а ту картину, что рисовалась перед его внутренним взором. Он "видел" устье небольшой речушки, впадавшей в огромную реку, больше похожую на море, поскольку другого берега было не видно. Только вода и небо. А еще огромное воспаленное солнце, окунавшее свой лик в прохладные бездны великой русской реки, на берегах которой он родился и где прошли его младые годы. "Отныне так будет всегда, - поклялся перед самим собой молодой воевода Михаил Шейнин, - во времена утрат и потерь я буду видеть себя юным и непорочным, аки ангел Господень, каким был много лет назад, когда стоял на лесном обрыве и смотрел на Волгу, будто паря над суетой бытия. Только это дает ощущение правды и прибавляет сил..."

От размышлений воеводу отвлек небольшой отряд всадников, отделившихся от кромки леса и направившихся к воротам крепости.

- К нам гости! - предупредил Шейнин охрану.

- То господин голова станичной службы со станичниками, - ответил стрелецкий десятник по фамилии Скоромный.

- Так пропустите его, - распорядился воевода.

Спустившись к открытым воротам, Шейнин сразу увидел то, что его просто взбесило. Станичники привезли связанного по рукам и ногам писаря Культяпого.

- Как такое понимать? - встретил он Безверхого недовольным тоном. - Без моего на то ведома и соизволения вы позволили себе самоуправство. Немедленно развязать писаря!..

- Обожди развязывать, - перебил Безверхий молодого начальника, бодро спрыгивая с коня. - Попался этот писаришка на гнусном предательстве. Он встречался с крымчаками и передавал им тайные сведения...

- Не верю! Об этом человеке у меня самые положительные отзывы...

- А ваш батюшка, царствие ему небесное, больше доверял нам, станичникам. Помнится, под стенами Сокола... - житро заговорил Безверхий.

- Что?.. Погоди... - остановил его воевода. - Ты знавал моего батюшку? Так ты Прохор... Не может быть! Прошка Безверхий! Тот самый ловкач и удалец из станичной службы! Ну как же. Про тебя мне наш слуга Ферапонт все уши прожужжал. Так это ты служил под началом моего батюшки в Соколе? У тебя должен быть его топорик...

- Было дело, да тому уж многие года миновали. Дослужился вот до чина станичного головы, о чем никогда и не мечтал... И то слава Богу! Кто не желает большой власти, на того не приходят и напасти. А топорик... Ах да, чекан! Он всегда при мне. Вот он, оберег воеводы Шейнина. Теперь он твой, молодой воевода. Пусть будет у тебя, как память об отце.

- Нам есть о чем поговорить, - несказанно обрадовался Шейнин, принимая бесценный для него дар.

- Поговорим. Отчего не поговорить? Только покрепче заприте Культяпого, да татарских гостей, что под видом купцов в крепость так и шастают, более не пускайте. А торговать они и в посаде могут, не велики птицы... Шпионы они все, одним словом!

...Главный хабаргири в тот же осенний вечер стал свидетелем того, как во Мценск прибыл большой отряд с четырьмя большими пушками.

- Я узнал человека, который ехал впереди отряда, - почтительно произнес Страшный Татарин.

- Кто он? - заинтересовался человек с черным пятном на лице.

- Это брат царя урусов Годуна по имени Семен. Он пользуется безграничным доверием своего родича царя Бориски и негласно руководит Тайным и Разбойным приказами.

- Я узнал все, что хотел, - удовлетворенно кивнул человек с черным пятном. - Мы можем возвращаться в ставку хана Казы-Гирея.

Глава 2

Нити заговора

Крымский хан Казы-Гирей наслаждался обществом полуобнаженных гурий из своего гарема с раннего утра до полудня. Потом, совершив омовение в зеленых искристых морских волнах, удобно улегся на песчаном берегу под покровом балдахина и, любуясь на свой Бахчисарайский дворец на возвышенности, вызвал главного хабаргири.

- Дарик, - расслабленно произнес хан, взирая на склонившегося в глубоком поклоне человека с черным пятном на щеке, - я готов слушать твои сказки. Ты же знаешь, что после войны и моих гибкотелых белоперсих гурий, больше всего в этом мире обмана и воровства я люблю твои сказки, которые очень напоминают мне истории из "Тысячи и одной ночи".

- На чем я остановился в прошлый раз? - спросил Дарик, располагаясь на ковре перед ложем Казы-Гирея, покуривавшего кальян.

- Ты поведал мне историю похождений сиятельного владыки Блистательной Порты - Турции, который получил большой пешкеш от неверных за то, чтобы уговорить некий верноподданный народ за морем на поход против урусов.

- Совершенно верно, мой господин, - улыбнулся Дарик. - И тот самый "пешкеш", очень правильно произнесенное вами слово по-персидски, или "бакшиш", как сказал бы я по-татарски, а в общем просто подарок, был настолько драгоценным, что сиятельный сразу же послал к правителю того верноподданного народа за морем своего визиря, который и посетил...

- Да, этот хитрый посланец был у меня вчера, - зевая, проговорил Казы-Гирей. - Он хотел, чтобы я собрал свою орду и напал на Москву...

- При этом сиятельный поручил передать тому правителю подарок в виде трех больших алмазов. А сам получил от иезуитов, как они в тайне себя называют, маленькую золотую корону, украшенную доброй сотней брильянтов и самоцветов.

- Каков хитрец!.. - привстав на подушках, хотел возмутиться хан, но сил на это после гурий и купания уже не осталось. - Мне это порождение ехидны и шакала передал всего один алмаз. Да и тот, ну, очень маленький... Где этот шайтан в одеждах визиря?.. - Хан все же встал на ноги и в изнеможении потряс кулаком.

- Посол из Блистательной Порты уплыл на своей галере еще ночью, - ответил Кады-аскер, возглавлявший ханских телохранителей.

- Вот, пожалуйста! Кругом одни обманщики... - пожаловался Казы-Гирей своему хабаргири, снова падая на удобное ложе из ковров и подушек. - И что было дальше в твоей грустной сказке?

- А дальше, мой господин, в ханский дворец постучались два очень богатых купца. Точнее купец был один, а другой был его слуга. Они попросили соизволения предстать пред ясны очи великого хана...

- Ишь чего захотели? - ухмыльнулся Казы-Гирей. - Я и сам-то к себе не всегда могу попасть...

- И эти недостойные избрали самый быстрый путь, посетив сначала кое-кого из карача - татарской знати.

- Ох, уж эти мне карача! - вздохнул Казы-Гирей, переворачиваясь со спины на бок. - Когда-нибудь я этой карача сделаю карачун - смертную казнь.

- Так вот, главный купец по имени Болислав Спенсерка... - продолжал Дарик.

- Как ты сказал? Боль... Спен?.. - не понял хан. - Какое варварское прозвище!

- Второй же по имени Прозитино...

- Это я знаю! Это от латинского "прозит". Так неверные вскрикивают перед тем, как влить в себя заприщенные Аллахом зелья... Эй, принесите нам хмельной бузы, а то у меня и у моего Дарика пересохло в горле.

Выпив по глотку татарского пива, оба собеседника помолчали, собираясь с мыслями.

- И вот представители карача того заморского народа, - опять заговорил главный ханский разведчик, - получив подарки, отвели богатых гостей к главному телохранителю хана. Он, получив подарок, отвел гостей к юному калге - наследнику хана. Тот в свою очередь...

- Тоже получил подарок! - не выдержал хан. - Что за сказка? В ней все получают подарки. Одному бедному хану ничего не досталось. Так не годится. Эй, Кады-аскер!

- Слушаю, мой господин, - упав на колени перед ханом, сказал главный телохранитель.

- Тебе никогда не попасть в джанет - наш мусульманский рай, - медленно произнес хан, смакуя каждое слово, будто это были глотки прохладного щербета. - Получать подарки и не делиться со своим властелином - это большой грех. Либо ты прямо сейчас принесешь мне все, что получил от неверных, либо...

- Слушаю и повинуюсь! - Кады-аскер стал задом отползать от ханского ложа.

- Не спеши, - остановил его Казы-Гирей. - Это еще не все. Ты соберешь все подарки у карача и калги. Теперь можешь отползать, змей!

Выпив бузы и затянувшись дымком из кальяна, хан разрешил продолжать "дозволенные речи".

- И тогда хан соблаговолил принять этих недостойных купцов, - произнес главный разведчик.

- Да? Вот этого я не помню... - покачал головой хан.

- Они поднесли драгоценные дары - все, что оставалось в их переметных сумах...

- Вот это очень мудро с их стороны!

- И попросили хана о ничтожной услуге - страшно отомстить урусам за то, что те не позволили им торговать в городе Мценске и других малых и больших городах Московии.

- Интере-есно, - протянул хан. - Ты уверен, что они просили хана именно об этом?

- Уверен, мой господин.

- И что я ответил?

- Хан им отказал в этой просьбе, сказав, что в порубежных крепостях урусов скопилось слишком много воинов и пушек. Они только и ждут того момента, когда доблестные стрелки - тюфанджи и наемники - сейманы нападут на Московию. В результате мы с урусами сделаем друг другу карачун, а потом туда прискачут неверные из Ляхистана или Польши, как называют ту державу московиты, и будут владеть всеми землями и богатствами.

- Я так и сказал? Какой я мудрый! - почмокал хан в полном удовольствии. - А какие хитрые эти купцы! Так ты говоришь, хан отобрал у них все подарки, оставив им только собственную шкуру?

- Можно и так, - ухмыльнувшись, ответил Дарик. - Это очень подлые люди. Им нельзя верить. Когда они думают, что остались одни в своем гостевом шатре, то слуга по имени Прозитино начинает колотить своего хозяина по имени Болислав Спенсерка руками и ногами. При этом он гневно вопит, что отправит его "к чертям собачьим на костер", как только они возвратятся в свой монастырь.

- Ну вот! Я же говорил, что у них очень опасные имена. Одним словом псы, а у псов и повадки собачьи - так гласит старая персидская поговорка.

- Да, мой господин, как вы уже догадались, это были иезуиты...

В этот момент под балдахин на берегу моря заскочил взмыленный начальник телохранителей, за которым двое здоровяков тащили огромные мешки с ценностями.

- Это ты, Кады-аскер? Что ты можешь сказать в свое оправдание? Ты ведь прервал сказку Дарика на самом захватывающем месте...

- Я принес все дары неверных, только... - опять бухнулся на колени Кады-аскер.

- Что "только"? - грозно спросил Казы-Гирей.

- Только калга - ваш сын отказался отдать бакшиш в ваши милостивые руки. Он напомнил, что ему скоро исполняется десять лет. Хан обещал сделать ему дорогой подарок по такому случаю. Калга сказал, что хан может больше ничего не дарить. Пусть считает, что он уже сделал ему подарок, оставив купеческий бакшиш, в котором много всяких игрушек-безделушек из презренного желтого металла.

- Какой мудрый у меня растет наследник, - восхитился хан. - Пусть будет, как он хочет. А теперь отнеси эти мешки во дворец - я потом подробнее проверю подарки, оставшись в одиночестве. Да, и не забудь отобрать у "купцов" все, что у них осталось. Отнесешь все туда же. И смотри у меня, змей!..

...Когда воины хана покинули гостевой шатер, где ожидали визита к Казы-Гирею "купцы", забрав у них все, что могло представлять хоть какую-то ценность, иезуит Прозитино, рядившийся до того в одежды купеческого слуги, понял, что притворяться больше не имеет смысла и устроил настоящее "аутодафе". Сначала он хорошенько избил "хозяина Спенсерку", а затем поджог шатер. Позже, немного успокоившись, Прозитино сказал:

- Поскольку здесь наша миссия оказалась неудачной, мы отправляемся ко двору короля польского Сигизмунда. Там мы продолжим наше святое дело, которое благословил сам папа Римский. Я думаю, что поляков будет легче натравить на московитов. И еще мы должны будем посетить саму Москву, чтобы там помочь нашим единомышленникам в борьбе против царя Годунова. У нас для этого еще найдутся силы и средства...

Глава 3

Годунов - брат Годунова

Генрих-цапля постарел и облысел. Видно было, что двадцать шесть лет, прошедшие со времени гибели мастера Штольца, которому верно служили и сам Генрих и его более молодой приятель Толстый Фриц, даром не прошли. Теперь лысину Генриха постоянно украшал предмет грубых насмешек Толстого Фрица, которому было уже далеко за сорок, но он, несмотря на то, что стал еще толще, не утратил глупости - главной, как считал пятидесятилетний Генрих, положительной черты его скверного характера.

В порубежную крепость Мценск бывших подмастерьев Штольца привез ни кто-нибудь, а сам всемогущий Семен Годунов, которому двое германцев были представлены их соотечественниками, находившимися на русской службе, как "знатоки пушечного боя и мастера пушечного же наряда да зелья". Вот брат царя Бориса и взял их с собой в поездку по крепостям для того, чтобы Ганс-цапля и Толстый Фриц могли продемонстрировать свои изобретения в "условиях, близких к боевым".

И сам царь, и вся придворная знать полагали, что Семен Годунов занят важными разъездами с целью изучения возможностей порубежных крепостей по отражению нападений противника. И только сам Семен точно знал, куда и зачем он отправился. Ему нужна была одна-единственная крепость, называвшаяся Мценск. Почему? Именно об этом и говорили между собой в день приезда протеже "великого брата не великого царя" Генрих и Фриц, сидя в лучшей корчме Мценска, где они собирались столоваться и ночевать.

- Однажды я видел княжну, что покорила сердце нашего достойного покровителя, - говорил Толстый Фриц по-немецки, уплетая за обе щеки стерляжью ушицу и заедая ее пирогами с потрохами.

- И какова из себя та прелестница? - Лысый Генрих, которого теперь так называли гораздо чаще, задал этот вопрос только для того, чтобы поддержать разговор, поскольку "прелестный пол" уже давно не занимал его мыслей.

- Она чем-то напоминает твою Гретхен в молодости. Стан!.. Грудь!.. Маленькая головка, как у серой мышки... - не смог отыскать более красивых слов для описания внешности молоденькой симпатии Семена Годунова Толстый Фриц.

"Значит, стерва", - сразу догадался Лысый Генрих, тщательно пережевывая оставшимися зубами кусок ветчины.

- А кухня здесь очень приличная... Откуда что берется? Непонятная Русь... У них третий год неурожаи, крестьяне бедствуют и голодают. Говорят, всех кошек и собак на мясо пустили... А здесь ешь - не хочу! - произнес он вслух.

- Это да-а, - довольным тоном протянул Толстый Фриц, почесывая набитый под завязку живот под кафтаном. - Наверное, хозяин этого заведения специально приготовился к визиту нашего русского хозяина. Все же брат царя! Но княжна... Она такая!.. А наш уважаемый русский хозяин такой...

- Тут ты, конечно, прав, - с полуслова понял своего приятеля Генрих. - Наш русский хозяин красотой и статью не вышел, тут слов нет. А вот местный воевода, которого зовут Михаил Шейнин, просто красавчик по сравнению с ним. А Семен Годунов кособок да кривоног... А лицо у него все в бороде, только одни глаза из-за волосьев выпучены. Одно слово черт, не к обеду будь сказано...

- Я слышал, что княжна проживает где-то рядом с Мценском. Точнее у ее отца где-то здесь родовое поместье. Тут они живут летом, а на зиму уезжают в Москву...

- Точно, - подтвердил Генрих, запивая съеденное добрым глотком пива. - Зиму семейство проводит в стольном граде Москве, у них там дом в Замоскворечье. Наверное, Семен решил покрасоваться перед княжной, а заодно проводить ее до Москвы, чтобы никто не украл.

-Да, у Годунова сильная охрана, а здесь, в России, это необходимая мера безопасности, - подняв вверх жирный палец, наставительно произнес Фриц. - Тут же кругом одни разбойники. Помнишь, как в наш прошлый приезд в Россию, когда еще был жив мастер Штольц, мы попали в скверную историю, связанную с разбойниками?..

- Нет, это было уже после гибели мастера у стен крепости Сокол. А разбойников навел на нас проклятый кабатчик Кузька Окороков. Он пообещал привезти нас к кабаку "Осетровый бок" в городе Соколово, а сам, сволочь, обманул.

- Как же! Нас тогда обобрали до нитки. Хорошо, что живыми выпустили! - От грустных воспоминаний о былом у Толстого Фрица даже слезы на глазах навернулись.

- Мы с тобой так и не смогли найти "камень огня", который спрятал где-то в Соколове отец мастера Штольца. Если бы этот камень попал в наши руки, мы бы сотворили такую адскую смесь, что о нас узнали бы во всех царствах-государствах. Государи этих стран в очередь бы к нам записывались, чтобы заполучить в свои пушечные погреба наше зелье. Тогда, дорогой друг, мы бы купались в золоте и славе. Но увы! Проклятый кабатчик! Хорошо, что он околел...

- Да, эта свинья Окороков на радостях, что сумел заманить нас в разбойничье логово, так нажрался, что его хватил удар. Он получил достойное наказание за свои гнусные делишки, - сказал Толстый Фриц.

- Вернулись в фатерлянд мы с тобой с пустыми карманами. Даже одежды хорошей не имели. Поэтому бургомистр твоего родного городка так и не выдал за тебя свою красавицу дочь.

- И не говори! - тяжело вздохнул Фриц. - Это стало самой большой трагедией в моей личной жизни...

- Остался ты холостяком. Одинокий неухоженный Фриц!.. Но в этом, знаешь ли, есть свои несомненные преимущества...

- И одно из них, что любимая женушка не принесет в подоле очередного "птенчика" пока мужа нет дома. Хре-хре-хре! - залился противным хрюкающим смехом Фриц, от чего его брюхо заходило ходуном, будто хотело извергнуть наружу все, что он съел и выпил за свою жизнь.

- Ну и дурак же ты, Фриц! - поморщился Генрих. – У меня двенадцать детей, и всех их я люблю, как родных...

- Правда, большинство из них очень похожи на твоего соседа ювелира Блюменталя, у них такие же носы крючком и черные кудрявые волосики... Хре-хре-хре!

- Ничего, - пообещал Лысый Генрих, - когда мы отыщем "камень огня" и заработаем кучу денег, я, так и быть, отдам за тебя замуж одну из своих славных дочурок, у которой очаровательный носик крючком... Уж она-то сделает из тебя стройного господина. Будешь поститься каждый божий день...

Это предложение заставило Толстого Фрица заткнуться и надолго задуматься о своем ужасном будущем.

- Ладно, дорогой друг, - наконец выдавил он из себя, - бери свой чертов парик, который съехал тебе на нос, и пошли дрыхнуть. Утром нас ждут великие дела. Мы покажем нашему русскому господину, что значит хороший пушечный выстрел!

Утром Лысый Генрих поднял напарника ни свет ни заря.

- Поднимайся, соня, - сказал он. - А то проспишь самое важное. Русские пушкари уже установили наши орудия на крепостной стене и навели их на цель. Осталось только забить в дула наши тайные заряды и от цели не останется ничего...

- Что за цель? - быстро одеваясь, спросил Толстый Фриц.

- Какие-то грязные сараи, расположенные недалеко от дороги, ведущей к крепостным воротам.

- Чудесно. Сейчас мы в них попадем, - пообещал Толстый Фриц, не попадая ногой в штанину.

На стенах крепости в ожидании "необычайной пушечной пальбы" уже собралось довольно много зрителей, среди которых преобладали местные жители и служилые люди из стрелецкого пятисотенного войска, составлявшего гарнизон Мценска.

На башне, с которой был самый хороший обзор окрестностей, разместился Семен Годунов и его приближенные. Все они заждались невиданного зрелища и выражали явное нетерпение тем, что то и дело гоняли посыльных, чтобы те передали указания ускорить начало стрельб.

Даже сам воевода Шейнин спустился с башни вниз и подгонял орудийную прислугу, таскавшую тяжелые заряды к пушкам.

Наконец все было готово, и Годунов махнул белым платком с башни. Залп из четырех орудий, раздавшийся после этого, сначала только оглушил зрителей, а уж потом заставил их чихать и кашлять от едкого удушливого дыма, закрывшего весь обзор. Когда же ядовитый дым немного рассеялся, то Семен Годунов с башни, а затем и воевода Шейнин с крепостной стены одновременно разглядели ужасающие результаты выстрелов, разрушивших сараи до основания. Но это было не самое главное. Одна из пушек, в которой оказался чересчур большой заряд, забросило ядро далеко за посад, угодившее в одну из тяжело груженных повозок, тащившихся в этот момент по дороге. От повозки, разумеется, ничего не осталось, но это было бы еще полбеды. Гораздо большее несчастье произошло с каретой хозяина этих повозок. Шестерка лошадей, запряженных в карету цугом, перепугалась от выстрелов и стремительно понесла к видневшейся вдали ленте реки.

Первым понял о смертельной опасности, угрожавшей хозяевам кареты, воевода Шейнин. Он, со свойственной ему решительностью, вскочил на коня, подведенного под уздцы слугой, и помчался наперерез взбесившейся шестерке лошадей. Догнал их он через несколько минут, но эти минуты растянулись для хозяев кареты на мучительно долгие часы, когда они ожидали неминуемой гибели.

Поравнявшись с первой парой лошадей, воевода ловко сиганул со спины своего скакуна на пегую лошадку из упряжки. Мгновение-другое и вся упряжка, подчиняясь властной руке умелого наездника, отвернула от опасного речного обрыва в сторону, не доехав какие-то считанные сажени. Затем лошади и вовсе встали, тяжело поводя боками и нервно всхрапывая.

Соскочив с чужой лошади, воевода Шейнин заспешил к карете, из которой ни живы ни мертвы медленно выбирались хозяева - видный мужчина в годах и совсем еще юная девушка с ангельским личиком.

"Да это же князь Мстиславский! - узнал в пострадавшем видного царского сановника и военачальника Шейнин. - А это, скорее всего, его дочь Варвара. А ведь хороша! Таких больших прекрасных глаз я во веки не видывал..."

И действительно, княжна Варвара, несмотря на бледность от недавнего испуга, выглядела прелестно. Да и какая уважающая себя барышня не почувствует себя совсем хорошо, когда на нее смотрит влюбленным взглядом "принц из ее сновидений", ни больше ни меньше.

- Батюшка, - томно спросила она у отца, - это и есть наш спаситель? Без него нам пришлось бы очень плохо, правда?

- Я князь Мстиславский, - горделиво произнес отец Варвары, стараясь незаметно прикрыть порванный камзол на самом видном месте. - Как ваше имя, доблестный герой?

- Михаил Шейнин - воевода Мценска, - представился "принц", отвесив уважительный поклон.

- Доблестное имя! Счастлив буду видеть вас в моем московском доме. Я никогда не забываю тех, кто помог мне или членам моей семьи. Будьте надежны! А кто же это осмелился стрелять по нам из пушек? - нахмурился князь, но тут же его лицо расплылось в почтительной улыбке. Он увидел подъезжавших всадников и в переднем узнал всемогущего брата царя Годунова. - Какая неожиданная встреча! - сказал он, кланяясь Годунову, который даже не соизволил слезть с коня.

- Князь Мстиславский! - воскликнул Годунов, хитро прищурившись. - Как это вы здесь оказались? Вдали от царского двора...

- У меня здесь, извольте видеть, поместье, - пояснил князь. - Мы как раз переезжаем в Москву...

- Чудесно, чудесно, - хмурясь, пропустил слова князя мимо ушей брат царя, обративший внимание на то, какими нежными взглядами одаривали друг друга княжна Варвара и воевода Шейнин. - Главное, что никто не пострадал. А я готов отвезти вас и вашу дочь прямо в Москву. Все свои дела в Мценске я закончил...

- Буду чрезвычайно признателен за вашу любезность, - отвесив поклон, сказал князь.

- Тогда в путь! - приказал брат царя, махнув рукой в сторону Москвы. - Нам туда, а вам, воевода Шейнин, сюда! - При этом он указал на крепостные стены.

Молодой воевода еще долго стоял у реки, словно пригвожденный к месту, глядя в ту сторону, где скрылась за клубами дорожной пыли кавалькада, увозившая самое теперь дорогое для него существо на свете - Варвару Мстиславскую.

Глава 4

Дорога на Добрыничи

То было каким-то наваждением. Образ княжны Варвары больше не покидал воеводу Шейнина ни днем ни ночью. В мечтах своих Михаил видел смеющуюся княжну в белых нарядах, кружащейся в центре хоровода простых деревенских девушек, державших в руках венки из подснежников и почему-то ромашек. Оказаться в венках вместе эти цветы могли только в ушибленном воображении влюбленного. А еще слышал воевода в ночную пору перезвон колоколов и никак не мог разобрать - благовест это или набат...

Аккурат на Рождество Христово главный воевода Мценска заполучил царскую грамоту, доставленную важным чином из стольного града Москвы, что само по себе заявляло о значительной ценности послания. И действительно, в грамоте черным по белому предписывалось воеводе Мценска, собрав ратников в городе и окрестностях, незамедлительно двигаться на соединение с московским войском, которым командовали князья Федор Мстиславский и Василий Шуйский. Ратникам полагалось следовать через Орел и Брянск к селению Добрыничи, перекрыв дорогу от Севска.

"Значит, решился все же царь-государь на достойный отпор супостату Гришке Отрепьеву, - подумалось Шейнину. - Стало быть, не зря станичный голова Безверхий еще раньше отправился к Добрыничам со своими людьми, сказав секретно, что должен пополнить сторожевой полк в тех краях. Чую, быть большому сражению!"

Придаваться любовным мечтаниям больше у воеводы не было никакой возможности. Собрав в скорости небольшую рать и снабдив ее необходимыми припасами, двинулся он на соединение с московским войском, посланным Борисом Годуновым, чтобы заступить врагу дорогу на Москву еще на дальних подступах.

Заметенные снегами российские пути-дороги! На них особенно хорошо думается, когда лежишь в санях, укрытый по самые глаза овчинным тулупом. Вот и воеводе Шейнину припомнились в дороге все события, предшествовавшие походу Лжедмитрия Первого на Москву.

В 1591 году с божьей милостью отбились московитяне от набега крымчаков хана Казы-Гирея и это было последнее появление татар возле Москвы. Потом пять лет воевали со шведами, вернув России Ивангород, Капорье и некоторые другие города, захваченные врагами в ходе Ливонской войны.

Средний сын Ивана Грозного - Федор Иванович, прозванный в народе Блаженным, скончался в 1598 году. Однако от самостоятельного правления был отлучен на одиннадцать лет раньше, уступив место на троне пронырливому брату своей жены Ирины - боярину Борису Годунову. (Ох, уж эти Борисы в российской истории! Ничего хорошего, кроме смуты в стране и в умах россиян, они не принесли...)

А через два года после успения Федора Блаженного отправилась в мир иной единственная малолетняя царевна от Федора Иоанновича и Ирины Годуновой, имя которой была Феодосия. Младший же сын Грозного Дмитрий "убился" или, что вернее, был убит еще 15 мая 1591 года. Но тогда Борису Годунову удалось убедить с помощью дознаний князя Шуйского боярскую знать в том, что Дмитрий, страдавший "падучей", сам случайно напоролся на нож... Да только народ в своем громадном большинстве этим байкам не верил и потому с гораздо большим доверием относился к слухам о том, что Дмитрий спасся, бежал к полякам и теперь возвращается в Кремль, чтобы занять по праву рода принадлежавший ему трон московских царей. Потому-то и удалось небольшому отряду, собранному польским магнатом князем Адамом Вишнёвецким и воеводой Сандомира Юрием Мнишеком с благословения папских легатов-иезуитов и короля Речи Посполитой Сигизмунда Третьего, довольно быстро "обрасти" казаками да всякого рода разбойниками. Именно для этого, как думалось воеводе Шейнину, Лжедмитрий и повел свои силы на Москву не кротчайшим путем через Смоленск, а кружным - через Чернигов да Новгород-Северский, чтобы собрать побольше сил, отложившихся от годуновской Московии. А теперь он шел прямо на Москву от Севска...

Но все это было несколько позже, а еще раньше Господь Бог покарал Русь за грехи трехлетним неурожаем и массовыми эпидемиями. В одной Москве, как совершенно доподлинно знал Михаил Шейнин, на трех кладбищах в эти годы было захоронено до ста двадцати семи тысяч человек. И это только в стольном граде! Что же творилось в других городах и весях?..

И полыхнули мятежи да бунты, наибольшими из которых, пожалуй, стали выступления атамана Хлопка Косолапа, державшего в страхе целых два года все центральные уезды. Только-только справились с Косолапом в 1604-м, а тут и поход Лжедмитрия подоспел...

Из той же царской грамоты знал Шейнин про то, что Лжедмитрий - это Юрий Богданович Отрепьев, сын небогатого галичского дворянина. Юрий находился на службе у боярина Федора Никитовича Романова, но после его опалы и ссылки постригся в монахи под именем Григория. Какое-то время Григорий Отрепьев проживал в московском Чудовом монастыре при патриархе Иове. Скорее всего, тогда и возникла у него идея "венчаться на царство" под именем царевича Дмитрия. Почему бы и нет?..

В холодный метельный январский день прибыл в ставку московского войска воевода Шейнин, еще издали, на подъезде, заприметивший дымы от многочисленных костров, разведенных прямо в чистом поле у селения Добрыничи.

А первым, кто встретил Михаила в военном лагере, был князь Мстиславский, которого Шейнин сразу узнал, хоть и видел всего-то второй раз в жизни.

- Помню тебя, голубчик, помню, - сказал Федор Иванович, совсем по -родственному обнимая воеводу Шейнина и проводя его в лучший дом на окраине селения, в котором разместился он со всей своей многочисленной прислугой. - Сейчас, голубчик, буду вводить тебя в курс дела. Всего, изволь слушать, у нас пять полков, в которых, дай Бог, набирается тысяч двадцать ратников. Среди них тысяч пять стрельцов и четырнадцать полевых пушек. Между прочим, изволь слушать, четыре пушки с прислугой присланы нам самим Семеном Годуновым...

- Уж не те ли это орудия, что своей пальбой до смерти перепугали ваших лошадей прошлой осенью у Мценска? - предположил Шейнин вслух.

- Они и есть, - кивнул Мстиславский. - А при них двое немцев - больших мастеров пушкарского дела, как заверил меня все тот же Семен. На них, почитай, вся наша надежда...

- Что так? - снова спросил Шейнин.

- Войско-то у супостата немеренное. По самым малым подсчетам его не меньше будет, чем у нас, а то и поболе. Насчитали наши сорвиголовы семь польских хоругвей, три тысячи донских казаков, запорожцы и прочая... рвань! Последние, извольте слышать, из переметчиков, тех, кто поддерживает Гришку Отрепьева в его притязаниях на трон...

- И где же все эти полчища? - задал самый главный вопрос Шейнин.

- Где, где?.. - раздражаясь, проговорил Федор Иванович.

- Хотел бы и я про то знать... Нету врага! И нам доподлинно не ведомо, где он скрывается... Но мы на всякий случай уже определились с боевым строем. На врага, извольте слушать, пойдем, как учили наши прадеды во времена Куликовской битвы! В центре поставим всех стрельцов, а слева и справа конные полки. Впереди, как и должно, будет крутиться-вертеться сторожевой полк. И как только враг обнаружится, мы его ка-ак...

Шейнин хотел возразить, что при Дмитрии Донском еще не существовало стрельцов, да и стрелять можно было только из лука да пращи, но промолчал...

"Враг обнаружился" ранним утром двадцать первого января, через день после приезда в ставку Шейнина и его ратников. И если бы не станичники Прохора Безверхого, заметивших поляков на самых подступах к Добрыничам и вступивших с ними в бой, плохо пришлось бы войску Годунова. Но на этот раз все обошлось и благодарить за это надо было порубежников головы Безверхого...

...В московское войско Лысый Генрих и Толстый Фриц напросились сами, хотя Семен Годунов и не собирался их отпускать от себя. Уж очень ему пришлось по нраву устраивать пышные стрельбы под Москвой на потеху венценосному братцу и придворной камарилье. При этом все беспрестанно восхищались силой пушечного огня, много пили, часто закусывали и неумеренно бахвалились перед иностранными посланниками, мол, у вас, немцы, такого "московского огня" сроду не бывало...

Когда же пиршество заканчивалось и царь с боярами, с псарями да с иноземными гостями отбывали в Кремль, на пиршественное место сбегались толпы простолюдинов, отыскивающих поживу, чтобы быть живу среди куч объедков для себя и своих немногочисленных уже чад и домочадцев, коих еще не прибрали Их величества Голод, Холод да Зараза.

Но поход Лжедмитрия многих при дворе здорово перепугал, и они уговорили Семена Годунова "пожертвовать на оборону от супостата своими любимыми игрушками", что брат царя, скрепя сердце, и исполнил, отослав Лысыго Генриха и Толстого Фрица вместе с пушками в войско Мстиславского и Шуйского. А кое-кто из царского окружения уже гонцов слал с дарами навстречу новоявленному "принцу". Кто знает, думали они, как дело-то повернется? Лучше соломки подстелить на будущее, чтобы падать было не так больно...

Об этом и вспоминали по дороге к Добрыничам Генрих и Фриц, которые мечтали только о том, чтобы...

- ...Озолотиться можно! - говорил Толстый Фриц, по-собачьи обгладывая кость от жареной куриной ножки, оставшейся у него еще с Москвы. - Где-то возле Добрыничей находится Соколово. Я это узнал совершенно точно от верного слуги нашего русского хозяина по имени Елистрат.

- А есть там кабак под названием "Осетровый бок"? - в который раз переспрашивал Генрих, не слишком-то доверявший напарнику.

- В том-то и дело! Озолотиться можно! Елистрат клялся и божился, что есть там кабак с таким названием. Как только туда прибудем, сразу отправимся в погреб и откопаем "фетардит - камень огня". С его помощью все русские деньги станут нашими...

- Зачем нам русские деньги, Фриц? - пожал плечами Генрих. - Мы сможем, если, конечно, все сложится так, как ты говоришь, пойти в услужение к другим государям. Помнишь Паоло Прозитино и его друга Болислава Спенсерку, которые смотрели наши "художества" под Москвой?

- Как же! Очень приличные люди, - ответил Фрицу, с сожалением выбрасывая обглоданную до белизны кость из повозки.

- Эти господа предложили нам большие деньги за то, чтобы наши пушки не стреляли по разбойникам этого нового русского принца Дмитрия...

- Что ты говоришь?.. - изумился Толстый Фриц. - А я ничего про это не знал! - Он даже потер руки в предвкушении будущих доходов.

- Именно так. Прозитино даже передал нам некоторую сумму в задаток... - Генрих достал из потаенного места в возке кожаный мешочек, набитый до отказа золотыми монетами.

- Что ж ты молчал?! - радостно вскричал Толстый Фриц, протягивая к мешочку дрожащие пальцы. - Это же сразу все меняет!

- Тихо ты, не шуми! - прервал восторги напарника Генрих, пряча мешочек с золотом туда, откуда его доставал. - Если русские догадаются о том, что наши пушки не выстрелят, нам отрубят головы...

- Молчу... - зажав ладонью рот, прошептал Фриц. - Но все же скажи, это только задаток?

- Задаток, - подтвердил Генрих.

- Нам везет! - снова потер руки Толстый Фриц. - Но за "камнем огня" мы все-таки заедем в "Осетровый бок"...

- Беден бес, что у него бога нет, - посмотрев на счастливое лицо Фрица, зачем-то сказал Генрих. Ему было неприятно от того, что придется помогать полякам, которых он не взлюбил еще со времен похода Стефана Батория на русскую крепость Сокол. Тогда и он, Генрих, участвовал в том неудачном походе вместе с мастером Штольцем и напарником Фрицем. Но только были они с Фрицем в ту пору совсем еще молодые, и вся жизнь была у них впереди. Да только и тогда, и теперь золото для него решало все. В этом смысле Лысый Генрих себе никогда не изменял.

Глава 5

Кровавая работа

Сторожевой полк под командованием Безверхого, заменившего погибшего воеводу Гурьева, выполнил свой долг до конца, удержав врага у Добрыничей ровно столько, сколько потребовалось Мстиславскому и Шуйскому, чтобы развернуть линейные полки в боевые порядки.

Воевода Шейнин во главе своего небольшого отряда занял место на правом фланге сразу за рейтарами-наемниками, которыми командовал француз Маржерет, и конным полком самого князя Мстиславского. При этом Михаил Шейнин знал, что в центре русского фронта стояла стрелецкая пехота и пушки, а на левом фланге полк легкой кавалерии, подчиненный лично Шуйскому.

Как будет действовать враг после того, как уничтожит остатки героического сторожевого полка, можно было только предполагать, но главный воевода Мстиславский был уверен, что враг ударит по стрельцам в центре, чтобы расчленить московскую рать и добить ее по частям. Но очень скоро князь понял, как же он ошибался...

Сторожевой полк или, вернее, его немногочисленные остатки с боем прорвались из окружения. Их преследовал передовой отряд поляков, который и остановился перед войском, посланным Годуновым, ожидая подхода основных сил.

Самыми последними к своим прорвались Прохор Безверхий с перевязанной головой и двое молодых станичника, тащивших на себе связанного по рукам и ногам здоровяка в ободранном камзоле, шитым золотыми галунами.

- "Языка" приволок, - отдуваясь, проговорил Безверхий, сдавая шляхтича с рук на руки Мстиславскому. - Он, собака, про все ведает...

Минут двадцать князь Федор Иванович, разумевший по-польски довольно сносно, пытался выжать из пленного шляхтича хоть одно словечко, но тот только злобно плевался и дико вращал глазами. Отчаявшись добиться от "языка" столь необходимых теперь сведений о намерениях противника, Мстиславский, в сердцах махнув рукой, сказал, обращаясь к Безверхому:

- Послан ни по что - принес ничего...

- Молчит, прорва шляхетская, а когда саданул меня по голове кистенем, ругался, как сволочь. Хорошо еще, что успел я посторониться и меня только царапнуло...

- Разговорился, голова садовая, - поморщился князь. - Лучше б ты развязал язык пленнику!

- А пускай молчит, - неожиданно сказал Безверхий. - Мы со станичниками прихватили грамотку, что при нем была. Он ее, собака, в седельной сумке сховал... Может, та грамотка будет поболе "разговорчивой"?..

- Что ж ты раньше-то?!. - вскричал воевода. - Где она?

- Эй, Петрушка с Павлушкой подь сюды! - позвал к себе станичный голова двух молодцов на одно лицо.

- Это еще почему?.. - разинув рот от удивления, спросил Мстиславский, но когда получше разглядел станичников, сообразил, что перед ним два брата-близнеца. - Понятно. Где там ваша грамотка?

То ли Петрушка, то ли Павлушка, это без разницы, уважительно подал изрядно помятую бумагу с печатью воеводе.

Князь Мстиславский нетерпеливо развернул документ, быстро пробежал текст, написанный по-польски и задумчиво произнес:

- Это послание сандомирского воеводы Юрия Мнишека командиру передового отряда. Он приказывает нанести гавный удар по нашему правому флангу, а потом уже бить середину и левый фланг...

- Ваша милость! - крикнул один из сотников, обращаясь к Мстиславскому. - Враги мчатся прямо на нас! Их целая туча!..

- Эх!.. - крякнул князь. - Вот теперь мне все стало ясно...

Находившийся на возвышенности воевода Шейнин, хорошо видел картину разворачивающегося боя. Польские гусары, закованные в тяжелые доспехи с длинными пиками в руках и с крылатыми украшениями за спинами, походили на огромные стаи саранчи, несущейся на колосящиеся хлебные нивы. Вот они врезались в конный строй и будто взорвали полк наемников изнутри. Чуть дольше продержался полк Мстиславского, но и его польские гусары вырубили почти целиком. Сам же князь, истекающий кровью от полученной раны, охраняемый сотней оставшихся верных ему кавалеристов, медленно пятился назад под постоянными наскоками поляков. И вот в тот самый момент, когда, казалось, Мстиславскому уже никто и ничто не поможет, в бой ринулись ратники из Мценска. Отогнав прицельными залпами гусар, они отбили князя у врагов и вместе с ним отступили к основному отряду стрельцов с пушками, оборонявшему центр от вражеской пехоты.

В лагере Лжедмитрия уже ликовали. Вот-вот, считали там, и московитян окончательно одолеют. Для этого вся тяжелая конница поляков была повернута на стрелецкие шеренги.

А князь Мстиславский совсем потерял голову, повторяя Шейнину одно и то же:

- Голубчик! Я снова спасен чудесным образом! Какое счастье! Но мы разбиты! Какое несчастье!.. Но я спасен!..

Ни о чем другом, кроме "чудесного спасения" он даже думать не мог. Пришлось общее руководство боем Шейнину, насколько это позволяла обстановка, взять на себя.

Стрелецкие шеренги стояли перед санями, груженными амуницией и сеном, в несколько рядов. Шейнин, оценив ситуацию, приказал расположиться шеренгам за обозами и беспрестанно вести огонь по гусарам, укрываясь от них за санями. Это и спасло стрельцов от немедленного разгрома. Гусарские кони, оказавшись у неожиданных препятствий, остановили свой неудержимый до того бег, сбились в кучи, отчего получилась дикая свалка, а сами неустрашимые гусары, попавшие в мешанину, превратились в отличные мишени для стрелецких пищалей. Чем стрельцы и не преминули воспользоваться. Они вели огонь залпами, причем после выстрелов две шеренги приседали, заряжая оружие, а в это время стреляли две следующие шеренги и так далее. От этого залпы следовали один за другим без промежутков, и огневая мощь была такая, что гусары, потеряв многих своих бойцов, откатились назад.

И только теперь Шейнин обнаружил, что не все пушки бьют по противнику. Четыре самых больших орудия, на которые Мстиславский недавно возлагал большие надежды, молчали, будто потеряли "голос" на морозном ветру.

Эти четыре пушки, "потерявшие голос", были установлены на крайнем участке, ближнему к левому флангу. И теперь запорожцы, теснившие левый фланг "москалей", того и гляди, могли захватить эти орудия, чего Шейнин, разумеется, допустить никак не мог.

Вскочив на коня, Михаил подлетел к здоровенному немцу, которого все звали не иначе, как Толстый Фриц, крикнул:

- Приказываю немедля палить по наступающему противнику!

На что получил ответ на плохом русском:

- Никак не возможно... Я замерз!.. Холодец!.. Морозец!.. Как это будет?.. Найн гут!

- Где твои заряды, Фриц?! - уже не сдерживаясь, заорал Шейнин, видя, как к этому месту молча скачет полусотня запорожцев с развивающимися чубами, высунутыми из-под папах.

- Они есть перемерзлые, - попытался объяснить немец непонятливому офицеру. - Все заморозились... на фиг!

Большего он сообщить не успел, поскольку верткий чубатый хлопец полоснул его саблей по шее, а потом и сам свалился в снег, сбитый выстрелом Шейнина из пистоли.

С остальными же запорожцами управились кавалеристы с левого фланга, отбившие эту атаку врага.

Но на молчавшие пушки тут же нацелились польские гусары, которые никак не могли прорваться сквозь стрелецкий строй и потому решили обойти его с другой стороны, откуда не велось убийственного огня.

"У меня есть несколько минут, - понял Шейнин. - Если пушки не заговорят, гусары сомнут нас и растопчут..."

Где убеждением, где силой, но Михаилу удалось все же заставить русских пушкарей произвести залп "мерзлыми зарядами" и тут-то они сами поняли, что проклятые немцы попросту морочили им головы. Пушки палили вполне исправно и никакие "мерзлые заряды" им абсолютно не мешали. Тогда уж они отвели душу, задав такую огненную баню супостатам, что от тех только клочья полетели в разные стороны...

Видя, что дело плохо и другу Фрицу ничем уже не помочь, Лысый Генрих потихоньку сбежал с боле боя, не забыв прихватить с собой мешочек с иезуитским золотом.

А воевода Шейнин продолжал командовать сражением. Его видели на всех участках боя, где враг еще проявлял активность. Организовал он и преследование остатков разбитой в пух и прах армии Лжедмитрия, когда та стала стремительно удирать в сторону Путивля.

При этом Шейнин повторял про себя, как заклятие: "Порука - работа, работа до кровавого пота!"

А поздним январским вечером, когда мертвые и живые участники сражения остывали от боя, Мстиславский, полностью пришедший в себя, взял бразды правления в свои руки. Тут и Василий Шуйский подскочил, ведь у побед всегда много творцов. Только вот за поражения, как правило, никто отвечать не горит желанием...

В разрядной книге о сражении под Добрыничами князья-победители записали: "Литовских и польских и русских воров и черкас побили наголову, а убито польских и литовских и запорожских черкас и русских воров тысяч с пятнадцать и больше, а живых всяких людей поймано тысяч семь..."

Про свои потери князья в той книге не сообщали. Им это было неинтересно... Один только воевода Шейнин знал, что русских ратников побито было пятьсот человек.

Глава 6

Звездная роль для немца

Лысый Генрих, сбежав с поля боя, забился в густой колючий кустарник, а когда стало темнеть, вылез весь исколотый и ободранный от колючек и поспешил найти дорогу на Москву. На его счастье, на обочине ему попался брошенный воз с сеном, возле которого мирно пасся боевой конь, лишившийся седока в ходе дневного сражения.

"Мне везет, - подумал Генрих, хватая коня под уздцы и кое-как взбираясь в кавалерийское седло. - Теперь меня никто не остановит до самой Москвы. Только вперед и без оглядки назад!.."

Однако слишком далеко Генриху уехать не удалось. Верст через пятьдесят, когда он, подремывая, качался в седле, откуда-то сверху на него набросили сеть. Это случилось у небольшой брошенной жителями лесной деревушки. Пытаясь освободиться, Генрих, как навозная муха в паутине, запутался еще сильнее. Потом на него набросились четверо неизвестных, раздели его догола и отобрали драгоценный мешочек с иезуитским золотом.

Через небольшой промежуток времени замерзшего, трясущегося от страха немца втолкнули в приземистую избенку, в которой было тепло от жарко натопленной печки, а за деревянным столом на лавке восседали два человека в простых мужицких одеждах.

"От этих людей зависит моя жизнь", - сообразил Генрих, бухаясь перед ними на колени.

- Пощады! - простонал он. - Возьмите все, что у меня есть, оставьте только жизнь...

- Это же Генрих из свиты брата царя, - услышал он в следующий момент знакомый каркающий голос. Подняв глаза вверх, Генрих разглядел двоих за столом получше. Это были иезуиты Паоло Прозитино и Болислав Спенсерка.

- Слава тебе!.. - вскричал Генрих, прославляя то ли своего немецкого бога, то ли сатану, второе было вернее.

Вскоре он уже одетый, жадно поглощал изрядный кусок жареного мяса, запивая еду неплохим вином. При этом он еще умудрялся вести рассказ о недавнем сражении.

- ...И вот я... когда... мня-мня... поляки... мня-мня... дурак воевода... саблей по башке... мня-мня... Но мои пушки не стреляли!..

Покончив с едой, немец благодарственно рыгнул и перешел к делу.

- Надеюсь, мои деньги, украденные вашими разбойниками... точнее вашими слугами, будут мне немедленно возвращены сполна. Также вы должны передать мне то, что обязались заплатить после сражения.

- Вы все получите, - пообещал Прозитино, выглядевший в своем малахае и зипуне, как ряженый в дурацкой комедии, разыгрываемой на театральных подмостках на одной из городских площадей Европы. - Вот только мы наведем некоторые справки.

- Что за справки? - возмутился Генрих.

- Прибыл наш человек из ставки московитов, - доложил Спенсерка, выходивший до ветру. - Он сообщил, что войска наших сторонников потерпели поражение. Московиты торжествуют.

- Я не виноват! - заверещал Генрих, взбалмошно вскакивая с места и размахивая руками. - Это все Толстый Фриц!..

- Пушки все же стреляли, - внятно и веско произнес Спенсерка, обвиняюще тыча пальцем в грудь Генриху. - Все, что плел тут нам этот малоуважаемый херр, одна сплошная ложь.

- Ну, что же! - скривился Прозитино, как от зубной боли. - Придется его повесить... Как это лучше сделать мы обсудим, а пока уберите этого чертового германца. Видеть его не могу! И охраняйте его получше, чтобы не сбежал!

Очутившись в грязном холодном подвале, Лысый Генрих пригорюнился. В который раз за последнее время он прощался с жизнью. Как вдруг его извлекли на белый свет и с подобающими почестями препроводили в избенку иезуитов.

- Вообще-то мы собирались тебя повесить, - повторился Прозитино. - Потом решили, что ты заслуживаешь гораздо более тяжкой смерти. Так вот, мы совсем уж было собрались тебя сжечь живьем, но...

- Что?.. - пискнул Генрих.

- Подумали, что ты нам, пожалуй, еще пригодишься.

- Конечно, пригожусь! - радостно согласился Генрих.

- Мы дадим тебе последний шанс послужить делу святой католической церкви. Ты отправишься в Москву...

- В Москву!.. - закатив глаза от счастья, повторил Генрих.

- ... и станешь нашим "вестником победы". Царь наградит тебя, приблизив к себе. Став приближенным царедворцем, ты будешь исполнять наши указания. Понял?

- Еще бы! - быстро-быстро закивал Генрих. - Был бы я полный идиот, если бы отказался от такого привлекательного во всех отношениях предложения.

- Я тоже так думаю, - сказал Прозитино. - Тогда этот вопрос будем считать решенным. Осталось только перехватить настоящего "вестника, которого снаряжают сейчас в лагере московитов. Это воевода Шейнин. Он из молодых да ранних, как говорит в таких случаях его преосвященство кардинал Якоб. Думаю, мы схватим этого воеводу легко, поскольку приготовили сразу несколько ловушек. Он попадется в одну из них, как зверь в капкан...

...И снова зимник поскрипывал под полозьями саней, снова раздумывал о прошлом, настоящем и будущем Михаил Шейнин, закутанный в тулуп. Все повторялось, но только теперь он спешил в Москву с радостными известиями о победе над войском Лжедмитрия.

Рядом с воеводой возлежал Прохор Безверхий, то и дело оглядывавшийся на скачущих позади кавалеристов охраны.

- И чего это Мстиславский приказал нам ехать в санях, - не мог успокоиться голова сторожевой службы. - По мне, так гораздо ловчее было бы скакать верхом. И скорее, и справнее.

- Князь пояснил, что этим самым он заботится о моем здоровье. Он хочет, чтобы вестник победы прибыл в Кремль как новенький, в хорошем состоянии, а не падающим с ног от усталости... И поэтому давай-ка остановимся вон у того постоялого двора, что виднеется впереди. Закусим, чем Бог пошлет, приведем себя в порядок.

- По мне, так лучше бы проехать мимо и остановиться на отдых где-нибудь в лесу, у костра... - проворчал Безверхий.

Но Шейнин уже скомандовал повернуть на постоялый двор, у которого находилось уже несколько возков и суетились какие-то люди.

- Пойду, гляну, что там делается, - поднимаясь с саней, проговорил Безверхий. Перед тем, как войти в дом, приказал Петрушке и Павлушке: - Сынки, будьте рядом!

В помещении станичников сразу обдало вкусным хлебным духом, еще какими-то запахами снеди и выпивки. За длинными деревянными столами сидели человек десять-двенадцать самой простой наружности, ничто не выдавало их принадлежности к воровскому роду-племени, о чем голова и поспешил сообщить воеводе. И все же в конце добавил:

- Я бы отсюдова все ж таки уехал. Береженого Бог бережет.

- Вот настоящий порубежник! - усмехнулся Шейнин. - Тебе, голова, везде шпионы да разбойные люди мерещатся... Даже здесь посреди исконно-посконной Руси-матушки...

Перекусить прибывшим дали спокойно, но когда на постоялый двор прискакали еще пятьдесят вооруженных людей, ничем не примечательные мужички превратились в сущих чертей, набросившись на Шейнина и Безверхого со всех сторон. Тут же защелкали выстрелы во дворе - это вступила в схватку с прибывшими охрана воеводы.

Шейнин успел выхватить меч и зарубить двоих нападавших, когда третий - кривобокий бородатый мужик без передних зубов - ударил воеводу здоровенной дубиной, но и сам расстался с жизнью от стремительного кинжала станичного головы, перерезавшего ему горло.

На помощь старшим пришли Петрушка с Павлушкой, сидевшие за соседним столиком. Они ловко расправились с пятью бандитами, применив свое излюбленное оружие при подобных драках, - длинные стилеты, зажатые в каждой руке. Остальных добили воины из охранной сотни, ворвавшиеся в помещение. Чуть раньше они отогнали конных разбойников.

Под несмолкаемыми выстрелами и бранными поношениями издали Безверхий с братьями-станичниками вынес воеводу, находившегося без сознания, во двор, уложил в сани и, вскочив на коня, приказал гнать вперед без остановок.

Разбойники преследовали отряд московитов еще долго, пока не оказались у стен небольшой крепостишки, откуда пальнули из пушек, рассеяв преследователей, словно утренний туман при восходе солнца.

Больше отряд Шейнина никто не преследовал, но окончательно пришел в себя Михаил только тогда, когда впереди в лучах зимнего солнца засияли золотые купола московских соборов.

- Добрались! - перекрестился воевода. - Теперь гони к Кремлю!

Глава 7

Веселым пирком да за свадебку?..

И все же, как ни спешил вестник победы Шейнин предстать пред царем, как ни торопился, первым в Москве объявился Лысый Генрих. Ничего странного в этом не было. Хорошо известно, что иезуиты со своим золотом могли творить чудеса, но только в пределах грешной земли. И потому облысевший от "происков Гретхен и иезуитов" Генрих, задыхаясь от спешки, влетел в опочивальню Семена Годунова без официального доклада, когда Шейнин с охраной только-только миновал Мытищи.

Не продравший еще от сна глаза брат царя, не сразу сообразил, кто явился пред ним с чумазым ликом и изорванной одежде.

- Изыди, сатана! - сказал он, осеняя себя на всякий случай крестным знамением.

Но когда Генрих назвал себя, сразу не поверил.

- Ты тот самый немец, что мастер пушек? - уточнил он. - Невозможно. Мой преданный слуга по прозванию Лысый Генрих со своим верным подмастерьем Толстым Фрицем добывают победу на полях сражений...

- Уже добыли, - заверил хозяина Генрих. - Вот только Толстый Фриц не уберегся...

- Пал? - почесывая под мышкой, зевнул Семен.

- Так получилось... - тяжело вздохнул Генрих.

- Ну и ладно... Так ты говоришь, мы победили?! - окончательно просыпаясь, вскочил с постели Семен. - И царь об этом не знает - не ведает? Эй, постельничий, одеваться! Я стану первым, кто принесет ему столь радостную весть. А ты все ему подтвердишь, Лысый Генрих, тебя ожидает блестящее будущее! Скорей! Одеваться!.. И умойте моего славного немца! Он это заслужил...

Брат царя въехал в Кремль, когда туда же через другие ворота прибыл настоящий вестник победы. Именно Шейнину повезло быть первым, кого принял в тот день царь, хоть его братец и пытался опередить воеводу хотя бы на минутку.

Узнав подробности о сражении под Добрыничами из первых рук, царь милостиво похлопал по плечу склонившегося перед ним воеводу Шейнина и громко произнес:

- Отныне, воевода, будешь ты носить чин окольничего и станешь главным воеводой крепости Новгорода-Северского, сменив там верного слугу нашего князя Ивана Голицына. Он мне понадобится в другом месте... А тебе быть главным воеводой. В помощь тебе даю князя Федора Звенигородского да дворянина Андрея Плещеева. Быть по сему. А победу над вором и расстригой Отрепьевым отметить надлежит славным пиром и непременной пушечной пальбой. А как же?

- Ваше царское величество, - поспешил встрять Семен, стоявший по привычке по правую руку брата. - Пушки палить будут. Но хотелось бы отметить сразу два торжества: вашу победу над супостатом и мою... это... мою свадьбу. Благослови, государь!

- Благословляю, - отмахнулся Борис от надоедливого родственника, который то и дело выпрашивал для себя вотчины да чины. - Но чтобы пушки мне палили исправно!

Отыскав Генриха, Семен Годунов приказал тому немедля отправляться в Пушкарский приказ и присмотреть четыре подходящих орудия, а потом срочно готовить к ним заряды.

- Пальба должна быть нынче знатной, - сказал он в конце.

- Она ознаменует мою свадьбу, а заодно и дарованную нам победу... И не горюй, Генрих! Нынче тебе "вестником" стать не удалось, так что ж! Все в моих... в божьих руках. Скоро ты станешь головой Пушкарного приказа. Я позабочусь об этом...

...Прохор Безверхий в праздничной суете потерял из виду своего молодого друга. Он слышал на главной площади Кремля царский указ о присвоении Шейнину чина окольничего и его новом назначении, но поздравить его с этим еще не успел. Поэтому он разослал станичников из охранной сотни на поиски воеводы, а сам зашел перекусить в ближайший кабачок, а заодно слегка отметить успехи в делах службы его "сына". Именно сына, поскольку относился теперь к Михаилу не просто как к потомку бывшего начальника, а как к собственному единоутробному сыну. И хоть имел он уже двух "сынков" - братьев-близнецов Петрушку и Павлушку, оставшихся сиротами еще в раннем детстве, хорошо помнил присловье: "Один сын - не сын, два сына - полсына, три сына - сын". Так вот, Михаил был для него не третьим сыном, а наипервейшим.

Каково же было удивление головы сторожевой службы, когда ему доложили, что воевода Шейнин "празднует в соседнем кабаке, наливаясь зеленым-вином и заливаясь горючими слезами".

Перейдя из одного питейного заведения в другое, Безверхий на самом деле обнаружил там своего "наипервейшего", распивавшего с местными пьянчугами-ярыжками зелено-вино.

Разогнав пьянь по лавкам, Безверхий примостился рядом с Михаилом и, приобняв его за плечи, самым ласковым голосом, на какой был только способен этот вояка с луженой глоткой, спросил:

- Что ты? Зачем?..

- Это ты, дядька Прохор? - подняв мутный взор на Безверхого, произнес воевода.

- Я, а то кто ж! Почему ты здесь? Все веселятся, а ты плачешь...

- Эх, голова! Не до веселья мне теперь...

- Что так? Поведай, что тебя гнетет, облегчи свое сердце.

- Решился я послать сватов к Мстиславским, хотел дочку их Варвару за себя взять...

- И что? Я хоть сейчас в сваты!.. - приосанился Прохор.

- А перед надумал я повидаться с княжной и объясниться...

- Это совсем не обязательно, - махнул рукой Безверхий.

- Не скажи, дядька! Так я прямо из Кремля, откуда недалеко до дома Мстиславских, пошел в Замоскворечье.

- И что?

- Там к свадьбе готовятся, - обреченно вздохнув, произнес Шейнин.

- Так это распрекрасно! Стало быть, князь решил отдать Варвару за... Постой! За кого же он ее отдает? - упавшим голосом спросил Прохор.

- За Годунова! - вскричал Шейнин, вконец расстроившись.

- Тихо, тихо, сынок. За какого Годунова? За царя, что ли?!

- За брата царя, - пояснил Михаил шепотом, озираясь по сторонам. - За Семена...

- Вон оно что, - погрустнел Безверхий.

- Потом гляжу, сам князь Мстиславский со своей дружиной в ворота дома въезжает. Радостный такой, целуется со всеми, но больше всех с Семеном Годуновым... Так и оказался я, как в тех присказках: "Бел лицом, да худ отцом" и "Один и у каши не спор".

- Это ты брось, сынок! Ты не один да и родом своим дворянским можешь гордиться.

- Эх, дядька! Нечем мне гордиться. Гордыня - тяжкий грех, - потупясь, отвечал Шейнин.

- Гордыня - да, гордость за предков своих - нет! - не согласился Прохор.

- Убью я его! - вдруг схватился за меч воевода. - Убью Сеньку!..

- Совсем парень с печки брякнулся, - простонал Безверхий, удерживая изо всех сил очумевшего Михаила. - Вон что энти бабы с нами творят!.. Плюнь, сынок. Давай-ка лучше выпьем еще за... победу! А оженить мы тебя завсегда успеем. Это дело не хитрое...

- Выпьем! - согласился воевода. - Наливай!

Безверхий все подливал и подливал "наипервейшему" до тех пор, пока тот не лишился сил, заснув прямо за столом. После этого, пробормотав: "Опасенья - половина спасенья", - вместе с Петрушкой и Павлушкой перенес воеводу в сани и приказал править прямо к новому месту службы Шейнина, на Северу, как называли тогда в простонародье Новгород-Северский.

Глава 8

Главное оружие иезуитов

Чуть поболее двух месяцев минуло со времени сражения под Добрыничами. Наступили расчудесные майские деньки, облагодетельствовавшие простой народ молодой травкой - снытью, лебедой, одуванчиком, крапивой. теперь призрак Его величества Голода отступил в темень и мрак, дожидаясь новых благоглупостей со стороны властей предержащих.

Лысый Генрих прожил это время в ожидании скорых перемен в своей судьбе. Каждый день он напоминал своему русскому хозяину об обещании содействовать назначению его на должность головы Пушкарского приказа. Семен Годунов каждый раз обещал, но забывал об обещаниях, как только оказывался у государя Московского Бориса Годунова, в окружении которого царили разброд и шатания, а сам венценосный братец не знал, что его ждет в день текущий.

О страшных отцах-иезуитах Лысый Генрих и думать забыл. Они сами о себе напомнили.

Мастер пушек как раз вернулся из поездки в гости к одному высокопоставленному в прошлом соотечественнику, занимавшему в царствование Грозного, а потом и его сына Федора Иоановича должность церемониймейстера. Под конец «беспорочной службы» барон фон Дивич Ганс Эренфрид, а для «недалеких россиянских головушек» просто Иван Иванович, дослужился до чина думного боярина. Выше, как говорится, только небо. И вот теперь, отставленный от дел, он возмечтал обзавестись собственной пушечной батареей, как у царя Бориски, но только еще лучше, чтоб палила она в его вотчине под Зарайском каждый день на завтрак, в обед и к ужину. "Конечно, - думал мастер пушек Лысый Генрих, - без такого знатока, как я, ему ни за что эту идею не воплотить в жизнь. А раз он смог составить себе огромное состояние на продовольственных поставках царскому двору и на устройстве пиров да празднеств, то сможет достойно отблагодарить и меня за столь тяжкие труды на его благо. Вот только стать бы поскорее главным в Пушкарском приказе, тогда я все пушки смогу продать добрым людям..."

- Мы пришли к тебе с приветом от господина нашего Прозитино, - неожиданно раздался глас над головой задумавшегося у ворот богатого особняка, принадлежащего Семену Годунову, Лысого Генриха. Глас прозвучал басом, как у певчего на клиросе православного храма.

- А?.. Что?.. - Подняв глаза вверх, немец увидел над собой лохматую черную башку на широких плечах без шеи. Таких длинных людишек Генрих видел только среди бродячих скоморохов.

- Господин Прозитино, говорю, ждет! - повторил бас сверху.

- Я очень занят. В другой раз, - заспешил к калитке в воротах дома Годуновых Генрих, намериваясь улизнуть от неприятной встречи.

- В другой раз никак нельзя, надо теперь, - произнес глас-бас и в глазах немца померк белый свет...

Очнулся он в роскошной зале какого-то дворянского особняка и сразу увидел знакомые до изжоги постные физиономии Паоло Прозитино и Болислава Спенсерки, одетых на этот раз в самые роскошные придворные наряды.

- Мы решили дать тебе новое имя, Лысый Генрих. Теперь тебя все будут называть Вольф Пакостный, что по-русски означает Волчара - коротко и ясно.

- Что вам опять надо? - вставая с пола, выложенного изразцами с изображением сцены охоты на волков, спросил Генрих, поглаживая шишку на затылке.

- Не опять, а снова, - поправил его Спенсерка.

- От нас просто так не уходят. Мы всегда напоминаем о себе самым неожиданным образом, - сказал Прозитино, рассматривая Генриха в упор. - Но сразу перейдем к делу. Ты, Волчара, должен будешь...

- Сущий пустяк! - сказал значительно Спенсерка.

- ...отравить своего русского хозяина Семена Годунова!

- Чего это?.. - спросил изменившимся голосом Генрих.

- Это самое, - подтвердил Спенсерка, мотнув головой.

- Потом ты отравишь... - Прозитино сверился с какой-то тайной бумажкой. - ...молодую жену Семена и его тестя князя Мстиславского. Это будет ему награда за победу от нас.

- Но я не могу. Это же так бесчестно... - дрожащим голосом заявил Генрих. - Да и потом - яд! Какая гадость... Зарезать там, топором... куда ни шло! Но яд? Увольте, отцы мои. Я не могу... Право слово! А сколько, интересно, мне заплатят за это... за отравление?

- Плата? Платой тебе будет прощение всех грехов прошлых, нынешних и будущих. Под нашем контролем, разумеется, - пообещал Прозитино, подозрительно глянув на Генриха.

Заметив, что Спенсерка весьма красноречиво поигрывает небольшим кинжалом, спрятанным до этого в рукаве камзола, Лысый Генрих сказал:

- Ну что же делать, я согласен.

- Яд и инструкции ты получишь прямо здесь и сейчас. Ждать больше мы не можем. Пора освободить место на троне для более сговорчивого монарха...

"Это они для своего ставленника Лжедмитрия расчищают место, - догадался Генрих. - Вон куда замахнулись! Раньше хоть за все платили, а теперь что? А я, стало быть, совсем дурак. Должен таскать для них золотые слитки из огня. Да еще бесплатно. Не дождутся!.."

...Семен Годунов узнал о замыслах иезуитов в тот же день. Лысый Генрих поведал ему со слезами на глазах, что был похищен среди бела дня неизвестными разбойниками, которые после пыток, при этом он демонстрировал шишку на затылке, всучили ему склянку с бесцветной жидкостью и приказали влить эту жидкость в хозяйские суповые миски. А еще преданный немецкий слуга добавил к своему рассказу:

- Боюсь, что над главою вашего драгоценного брата скоро засияет нимб мученика. Такой же жидкостью попотчуют его за обедом иезуитские прихвостни, коим нет числа при дворе.

- Отрава! - хватаясь за сердце, вскричал Семен Годунов.

- Этого я и опасался. Я срочно отправляюсь к Борису! Обедайте без меня...

И все же он опоздал. Борис Годунов отобедал на час раньше обычного. Встретил он Семена еще живой, но уже не здоровый. Лицом был бледен и без обычных жизненных сил, которые раньше всегда у него так и бурлили, так и струились.

- Что-то мне плохо, - пожаловался царь родному брату и тут же потерял сознание.

- Лекаря! - возопил Семен дурным голосом. - Царю плохо!

Вскоре Борис Годунов пришел в себя, посмотрел просветленным взором на склонившегося брата и прошептал:

- Я видел всех наших родственников до седьмого колена. Они приветствовали меня стоя... - Задумчивый восторг в глазах царя сменился беспокойством. - Семен, значит, я помираю?..

- Все там будем, - успокоил брата брат, а про себя подумал: "Не успел... Боже праведный, что же со всеми нами будет?.." Потом спохватившись, что надо на людях соответствовать обычаям, понурился, всхлипнул и заревел в голос.

Царь Борис закрыл глаза и больше не открыл их.

Лысый Генрих, не дожидаясь возвращения Семена Годунова, выбрался из дома черным ходом. Он понимал, что вряд ли получит желанный чин в Пушкарском приказе, поэтому решил скрыться подальше, чтобы его не нашли ни Годуновы, если выживут, ни иезуиты, у которых длинные руки. Последние, несомненно, отравили многих своих исполнителей. Они скоро узнают, что Генрих не выполнил их приказ, и тогда... Лысого Генриха охватил ужас за свою жизнь.

"Уж лучше пересидеть тяжелые времена под крылом соотечественника барона фон Дивича. У него в Зарайском уезде никакие черти из инквизиции не достанут. А когда все утрясется, я вернусь. Ведь должен же я, просто обязан, все сделать для того, чтобы заполучить проклятый фетардит - камень огня. И я отыщу его, чего бы мне это не стоило".

Глава 9

"Туда, где мрут воеводы..."

Севера стояла, как несгибаемый оплот Московского государства, на самом стыке Литвы и Дикого Поля. Редкий месяц проходил здесь, чтобы не заглядывали сюда враги. В конце шестнадцатого века это были, главным образом, крымчаки, но уже к началу семнадцатого они несколько поутихли. Зато со стороны Литвы начался настоящий исход, валом валили разбойные люди. У главного воеводы Шейнина даже, грешным делом, сложилось мнение, что в странах, исповедующих католицизм, специально задались целью собрать у себя всех подонков, всяческое отребье и отправить их на Святую Русь...

На Севере жили суровые и стойкие люди, которых в российском царстве-государстве так и прозывали "мужики-севрюки", предоставив им право как бы пожизненно находиться на воинской службе по защите рубежей.

В самой крепости Новгорода-Северского на 1605-й год в списках гарнизона значились двадцать пушкарей, тридцать "затинщиков, ловко управлявшихся с большими стенными пищалями, сотня городовых казаков да сотня "детей боярских". Последние в крепость съезжались со всех вотчинных земель, владели которыми их отцы, по крайней нужде, когда вражеские полчища войной шли на наши земли.

Но не тяжелая жизнь на порубежье больше всего волновала теперь Михаила Шейнина, к ней он успел привыкнуть, притерпеться. Больше всего беспокоили его слухи о делах в стольном граде, ведь все, что делалось в центре, позже находило самый непредсказуемый отзвук на самых удаленных местах...

И только в середине мая до крепости стали доходить слухи о смерти царя Годунова и о том, что вся его родня, все его сторонники находятся теперь в опале, поскольку на троне воцарился Дмитрий Первый.

"Как? Когда успел этот вор Лжедмитрий, загнанный в угол, добраться до самой Москвы?" - спрашивал себя Шейнин и не находил ответа на этот сакраментальный вопрос. И только еще через какое-то время он доподлинно узнал о том, что воевода Басманов, прикрывавший со своими войсками дорогу на Москву в Кромах, капитулировал, позволив Отрепьеву с большой помпой прибыть в Кремль, разумеется, на белом коне...

А еще через неделю, объезжая сторожевые посты вне крепостных сооружений, Шейнин заприметил длинный обоз, впереди которого ехала карета, такая грязная, будто ее долго и основательно окунали в мерзкую болотную жижу.

- Опальные Годуновы и их родня по женской линии сосланы в свою самую отдаленную вотчину, к нам, на Северу, - с откровенной насмешкой произнес второй воевода Плещеев, сопровождавший Шейнина. - Погуляли в Москве, теперь пускай у нас комаров покормят. Говорят, у Семки Годунова очень красивая женушка... Как-нибудь надо совершить набег к ним в гости...

Шейнин, не веря своим глазам, смотрел на то, как кучер, лицо которого, густо припорошенное пылью всех российских дорог, больше походившее на маскарадную маску, остановил лошадей, спрыгнул с козел и открыл дверцу кареты. Из нее на землю ступил Семен Годунов, за ним козликом выпрыгнул князь Мстиславский, потом... У Михаила сердце ухнуло вниз! ...показалось кукольное личико Варвары, но она не вышла из кареты. Увидев чужих всадников, она не решилась прогуляться-поразмяться после длинного тряского пути...

- Непременно заеду в гости к жене Годунова, - продолжал петушиться Плещеев, - а то у нас здесь такая скука...

К тому времени главный воевода Шейнин еще и думать не думал о том, что этот самый Плещеев одним из первых послал "поклонную грамотку" новому русскому царю, захватившему трон Рюриковичей с помощью поляков. Чуть позже на "поклон" к новому государю отправятся очень многие дворяне да бояре, а кто сам не сможет засвидетельствовать почтение и повиновение, те будут наперебой слать нарочных с письменными уверениями в "нижайшем и почтительнейшем..." Шейнин же никому кланяться не собирался, но...

Это произошло в одну из теплых лунных ночей, когда в воздухе плавали ароматы цветущих садов. Шейнин обходил, по своему обыкновению, посты в крепости. Тут-то он и усмотрел каких-то темных людишек, таскавших из порохового склада бочонки и складывавших их на телеги. Подняв тревогу, Шейнин первым бросился на воров и зарубил того из них, кто попытался оказать ему сопротивление. Когда связанных разбойников притащили в гарнизонные казематы и провели первые допросы, то все тайное стало явным. Оказывается воевода Плещеев договорился о продаже пороха и другого "зелья" людям какого-то Ивана Болотникова, за что получил от них хороший куш. (Скоро о воровских делах атамана Болотникова узнает вся крещеная Русь!)

Шейнин приказал взять под стражу всех виноватых в этой неприятной истории и провести самое тщательное дознание всех деталей и обстоятельств. Задержать-то виновных задержали, а вот удержать за решеткой не смогли. Плещеев с Болотниковым подкупили стражу и вырвались на свободу. Ищи теперь ветра в поле...

Сразу после всех этих тревожных событий к главному воеводе пришел голова станичной службы Прохор Безверхий, переведенный на Северу по просьбе Шейнина.

- Мои станичники перехватили гонца, направлявшегося в Москву. Он вез тайное послание, в котором было злобное поношение всех твоих дел в гарнизоне.

- Где послание? - быстро спросил Шейнин, посмотрев на дядьку Безверхого так, словно впервые его видел.

- В том-то и заковыка, что его у меня нет. Не смог я сам сюда прибыть с тем посланием, потому доверил доставить его станичнику, но, видать, моего посланника также перехватили... Но я успел прочитать то, что там было написано. Знаешь, что я тебе скажу? Надо поскорее отправить "поклонную грамотку" новому царю. Слышишь? Как можно скорее. Только она еще сможет тебя спасти.

- И не подумаю! - подойдя вплотную к Безверхому и некоторое время помолчав, резко ответил Шейнин. - Тут и так все идет наперекосяк, неразбери-поймешь...

- А ты подумай! - настаивал сторожевой голова. - Как следует подумай! Знаешь такую загадку? "Ни в огне не горит, ни в воде не тонет"? Не знаешь? Это лёд. Всего-навсего лёд. Вот и тебе надо заледенеть сердцем, плюнуть на всю свою дворянскую гордость и поклониться, низко поклониться новому государю. Хотя бы только для видимости, а там видно будет...

...В Дворцовом приказе особо доверенные дьяки шелестели бумагами, которых здесь скопилась чертова прорва. Самые важные документы дьяки складывали на стол старшему дьяку, а тот, переложив их на большой поднос, отдавал голове приказа. Голова приказа в свою очередь относил все это в апартаменты, обживаемые Дмитрием Первым - царем Московским и всея Руси.

Очередной такой поднос с грудой бумаг находился у подножия трона и возле него, стоя на коленках, копошились наиглавнейшие советники нового царя, в которых легко можно было признать уже знакомых нам иезуитов Паоло Прозитино и Болислава Спенсерку.

- Что там у нас на сегодня? - буднично заглянул в тронный зал его новое величество, позевывая.

- Много всяческой ерунды, - морща нос от отвращения и зачем-то облизывая губы, сообщил Прозитино.

- Сейчас я посмотрю, - сказал царь и, подойдя к подносу, пошевелил бумаги носком мягкого узорчатого сапожка.

- Ну, дайте мне в руки хотя бы вот эту бумагу, что ли...

- Пожалуйста, ваше величество, - сказал Спенсерка, подавая указанную грамотку царю.

Бегло просмотрев ее, Дмитрий Первый принялся задумчиво бродить по залу.

- Очередная "поклонная", - наконец произнес он. - На этот раз от главного воеводы Новгорода-Северского Михаила Шейнина. Это не тот ли Шейнин, что участвовал в сражении против меня под Добрыничами?

- Он самый, - кивнул Прозитино и тут же дал ему характеристику: - Умелый воин. Такого лучше иметь в качестве друга, чем врага.

- Не всегда, - усаживаясь на трон и подперев голову кулаком, веско заметил царь. - Врага можно казнить, а вот с другом...

- Друга можно отравить, быстро подсказал Спенсерка.

- Можно отравить, - эхом повторил Прозитино.

- Пусть послужит мне! - выкатив глаза, неожиданно хрипло завопил царь. - Только пошлите его куда-нибудь на "крымскую Украину", что ли...

- Есть место воеводы в Ливнах, что на реке Быстрая Сосна. Там воеводы долго не живут... Просто мор какой-то на воевод, - неопределенно пожал плечами Спенсерка, ведавший теперь всеми назначениями в военной среде.

- Вот и пускай этот Шейнин наведет там порядок, если сможет... - шумно, с хлюпаньем, понюхав собственный кулак, произнес царь. - Что там дальше?

- Письмо от... "незаконно низложенного воеводы Плещеева" с жалобой на самоуправство главного воеводы Шейнина.

- Что? Опять этот Шейнин?! - грозно гаркнул Дмитрий Первый. - Сколько можно? Мне что, делать больше тут нечего, как только разбираться с этим Шейниным? Вот если бы первым мне попалось письмо Плещеева, я бы, конечно, казнил негодяя главного воеводу за самоуправство, но первое слово дороже второго... Пускай отправляется туда, где мрут воеводы! С ним вопрос решен!

Глава 10

Восставший из могилы

- Где мои верные советники? - откинувшись на спинку кресла, спросил царь Дмитрий, который только что плотно пообедал и теперь желал обсудить кое-какие важные государственные вопросы.

- Что же вы, ваше величество, так себя утомляете? Нельзя так, можно серьезно заболеть, - произнесла Марина Мнишек, с которой Дмитрий Первый недавно обвенчался по католическому обряду.

"Начинается, - недовольно подумал царь, закрывая глаза. Это означало, что он утратил запас выдержки и теперь восстанавливал его. - Всякая баба норовит лезть с поучениями и наставлениями. И кого она поучает? Меня, царствующую особу. Она, правда, тоже особа... И это я имел несчастье поднять ее до себя, но что делать, ведь этот брак был необходим, поскольку связал меня с силами, поддерживающими мой трон своим оружием. Поэтому с ней надо полюбезнее..

- Ваше величество... - то ли передразнил с раздражением, то ли просто обратился Димитрий к царице. - Хотелось бы попросить вас... Идите вы... отдыхать... одна! Я потом подойду!.. Может быть...

- Хорошо, хорошо, ваше величество, - приятная истома после блюд из осетровой икры и слабо соленой лососины побуждало царицу к приятному послеобеденному сну. - Я только хотела передать вам просьбу нашего немецкого друга барона фон Дивича, рекомендовавшего с самой лучшей стороны мастера пушек по имени Генрих...

- Я разберусь, - прервал ее Дмитрий Первый. - Отдыхайте!

Оставшись один, царь громко хлопнул в ладоши и позвал:

- Советников ко мне!

- Мы уже здесь, - сказал Паоло Прозитино, - появляясь в обеденном зале через потайной люк под столом.

- Мы все слышали, - сказал Болислав Спенсерка, появляясь из другого тайного хода, находившегося за шкафом.

- И что скажете? Какой-то там Генрих...

- Мы знаем Лысого Генриха, - ответил Прозитино.

- Мы хорошо знаем Волчару, - ответил Спенсерка.

- Этот человек не оправдал нашего доверия, - сказал Прозитино. - Он не смог выполнить толком ни одного нашего поручения.

- К тому же он может быть опасен, поскольку думает только о золоте...

- Ну, это еще для нас не самое страшное, - сказал царь.

- Все люди любят то, что блестит и приносит власть. Такими легко управлять.

- Он берет золото, но ничего не делает, - заметил Прозитино.

- А вот это плохо. Очень плохо! Придется отказать нашей царственной супруге. Теперь перейдем к более существенным вопросам...

Неудача при дворе нового царя не слишком опечалила Лысого Генриха. В запасе у него был еще один план, запасной. Он постарался заговорить, занудить голову своего богатого соотечественника, благоволившего к нему, идеей обладания "бесценным фетардитом - камнем огня", который позволит его обладателю стать властелином мира, не больше и не меньше.

Барон фон Дивич загорелся этим планом, вспыхнув сразу, как березовая кора, предназначенная для растопки печки.

- Я стану властелином мира! - размечтался барон. - Первым делом я заставлю этот дурацкий мир устроить большую пальбу из всех пушек, какие только найдутся. Земля и небо содрогнутся от моей власти...

Короче говоря, легковерный барон собрал и экипировал всем необходимым небольшой конный отряд, руководство которым принял на себя, а Лысый Генрих должен был выступать в роли проводника.

Отряд выступил к селению Соколово ранним утром. Довольный тем, что все у него получается, Лысый Генрих трясся на коне серой масти рядом с высоким гнедым барона фон Дивича. Неожиданно с неба пал холодный туман, поднялся ветер, плевавший в лица наездников дождем со снегом. И это в середине лета! Любой другой на месте Лысого Генриха догадался бы, что все это плохое предзнаменование...

Сплюнув в сердцах, барон спросил спутника:

- Может, вернемся? Выехать можно и завтра.

- Возвращаться - плохая примета, - ответил проводник. - А кто это стоит на дороге?..

Слова Лысого Генриха заставили всех в отряде насторожиться.

На пути конных людей стоял нищий старик, опиравшийся на суковатую палку. Когда Лысый Генрих, обогнав остальных, подъехал к нищему вплотную, тот даже не шелохнулся, насмешливо уставившись на всадника. Немец глянул в маленькие поросячьи глазки нищего и почувствовал, как внутри у него все холодеет от ужасного предчувствия самой неизбежности.

- Что тебе надо, дед? - спросил проводник.

- Мне нужно все, что у вас есть, - гадко захихикал старик. - У меня же совсем ничего нет. Не поделитесь ли с убогим, господа?..

- Уйди с дороги, дед! - предупредил Лысый Генрих. - Я не желаю, чтобы ты попал под копыта наших лошадей!..

Задумчиво пожевав ус, старик ответил на это:

- Я тоже не желаю, чтобы вы попали под пули моих сорвиголов. Лучше бы вам поделиться...

- Что ты там с ним разговорился?! - злобно вскричал барон, несясь галопом на нищего. - Дави его!..

Старик сразу преобразился, выхватив пистоль из-за пояса. Теперь это был опытный и потому опасный воин. Грохнул выстрел и высокий гнедой жеребец под седлом барона рухнул на колени с пробитой башкой. Потом старик исчез, словно его никогда и не было, а из придорожных кустов залпом ударили мушкеты, выбивая из седел всадников. Серую лошадь Генриха тоже подстрелили. Раненая в круп, она сбросила седока и бешено умчалась вперед. Больше немец ничего не видел и не чувствовал. Ударившись головой при падении, он потерял ощущение бытия...

...Здесь было душно и дымно. А еще очень жарко, ну прямо как в русской бане, которую топят "по-черному", где он имел несчастье однажды попариться по настояниям Толстого Фрица, любившего все неизвестное и неизведанное испытывать на собственной шкуре. И потом этот невыносимый запах! Фу! Пахло серой...

Потом он услышал чьи-то отдаленные каркающие голоса, прерываемые то и дело взрывами гомерического хохота. Чуть позже до него донеслись булькающие звуки какого-то варева и стоны, стоны, слившиеся в один нескончаемый гул.

- Тебя-то мы и ждали, - произнес Главный в "варочном цехе", глаза которого горели угольками радости, пронизывая насквозь вибрирующую сущность Лысого Генриха. - Для тебя заготовлен персональный сосуд.

И то, что оставалось еще от Лысого Генриха, увидело огромный медный котел, начищенный до блеска. Казалось, что даже он сияет от счастья принять в себя достойную жертву.

- Мы все приготовили, - похвастался Главный, потирая когтистые лапы. - Ребятки отдельно вскипятили смолу и сейчас заливают ее в котел. Мне очень приятно напутствовать именно тебя в вечную жизнь...

- Почему именно меня? Что я лучше других? - выдавила из себя сущность Лысого Генриха.

- Напротив! Ты гораздо хуже! - почтительно оскалился Главный. - И потому тебя ожидает самое почетное место.

- Да что я такого особенного сделал?! - возопила сущность немца.

- Я с тобой разговариваю, а это уже большая честь. С другими я не разговариваю. Буду я тратить свои века и тысячелетия на каких-то приходящих, уходящих... Это скучно. Вы приходите, уходите, а я всегда тут. Ну вот, котел созрел. Тащите его, ребятки! Ему пора...

- Но это же не меня вы здесь ожидали! - неожиданно осенило то, что осталось от Лысого Генриха, когда двое с рогами и копытами заламывали ему руки за спину.

- Как не тебя? - удивился Главный, заглядывая в папирус-"памятку". - И правда! Я расскажу об этом своей мамочке. Она будет в восторге. Ребятки, это не тот. Это Генрих-цапля, он же Лысый Генрих, он же Вольф Пакостный или Волчара... И я еще трачу драгоценные слова на такую мелочь?.. Тьфу на тебя! Мамочка не поверит! Ребятки, отправьте этого в общий котел. Нет, погодите... Как в нашей подземной канцелярии все запущено... Отпустите этого... Срок ему не вышел.

- Но почему?.. - попыталась разобраться в происходящем прагматичная сущность немца.

- Ох уж мне эти вечные вопросы!.. Разговоры в пользу бедных... - устало махнул хвостом Главный, присаживаясь на табуретку. - Слушай, так и быть, сразу все ответы на все твои вопросы, которые ты еще даже не придумал. Спрашиваешь, почему мы хотели поместить именно тебя в этот персональный котел? Очень просто. Мы перепутали тебя с другим. Днем раньше, днем позже, но вот-вот мы ожидаем нисхождения-ниспадения сюда того, кто сейчас называет себя самодержцем, незаконно воспользовавшимся именем царственного наследника. Как его там зовут? Юрий, он же Григорий, он же Лжедмитрий... И чего вы там, на поверхности, любите называться сразу несколькими именами? Одна путаница с ними... Днем раньше, днем позже, нам без разницы... - Главный начал клевать носом, потом встрепенулся и продолжал:

- Я и говорю: мамочка будет смеяться. Тебя же, ничтожество, чье имя легион, как и нас, мы собирались засунуть в общий котел. Ты обязательно бы сопротивлялся, кричал, что братья-иезуиты отпустили тебе все грехи. На это мы ответили бы тебе, что ничего нам иезуиты не передавали. Наверное, забыли из-за забот там, на поверхности. Им сейчас не до какой-то овцы заблудшей, возомнившей себя волком... Потом, окунув тебя пару раз в кипящее масло, самое дешевое масло, мы не так богаты, чтобы тратить наш национальный ресурс на всякое ничтожество, мы бы разобрались, что твое время ниспадать еще не приспело. Но раз уж ты все равно в котле, то чего зря время терять? Днем раньше, днем позже... Но тебе повезло. Как же тебе повезло! Но это, заметь, самое большое везение для тебя. Тебя не успели окунуть в котел. Понимаешь? Не понимаешь. Потом поймешь. Запомни это, ничтожный, и передай своим двенадцати, нет, уже тринадцати отпрыскам. Отпустите его, ребятки. А теперь иди отсюда! Да, запомни напоследок: не припася снасти, не жди счастья!

- Какая же снасть требуется для счастья? - успела поинтересоваться сущность Лысого Генриха.

- Не греши. Тебе еще пригодится такое счастье там, на поверхности. Пропустите его, пусть созревает... - услышал Генрих удаляющийся голос Главного...

...Двое пожилых казаков из отряда атамана Болотников, разгромившего конный отряд барона фон Дивича, со страхом взирали на свежую могилу, куда они совсем недавно закопали убитых. Оттуда, прямо из-под земли высунулась рука покойника, потом вылезла голова без признака хоть каких-то волос, потом появился весь мертвец. Он встал, отряхнулся, как зверь после купания, и прямиком направился к виселице, на которой болталось тело барона фон Дивича. Переговорив о чем-то своем с висельником, мертвец медленно поплелся к лесу, держа направление строго на запад.

- Видал? - спросил первый казак по имени Грицко у второго, подбирая с земли дымившуюся трубку, которая выпала у него из ослабевших пальцев.

- Кого? - спросил второй казак, у которого зуб на зуб не попадал от страха.

- Этого... - кивнул на могилу первый казак.

- Никого не видал... - ответил второй, дрожащим голосом.

- А я часто их вижу. Встанут, бывалоча, из могилы и ходють, ходють по земле... Мертвяки, значится...

- Иди ты!

- Точно говорю! Но ты об этом молчок. А то скажут, допился Грицко до чертиков!..

- Это точно. Они скажут. У тебя выпить есть?

- Нет.

- А у меня есть, - доставая бутылку и два оловянных стаканчика, - сообщил собеседник Грицко. - Давай-ка помянем этих... убитых, на всякий случай. Мало ли что...

- Тогда наливай! - крякнув, разрешил Грицко, повторив с горечью: - Все равно никто не поверит...

Глава 11

Русский бунт, как страшный суд

Пчелка, запутавшаяся в кудлатой рыжей бороде стражника на воротной башне, прикорнувшего на полуденном солнцепеке, крутилась веретеном, отыскивая путь к спасению, но только еще больше запутывалась в тенетах жестких волос. Проснувшийся стражник, недовольно покрутив башкой, вдруг обнаружил жужжавшую пленницу в собственной бороде, осторожно извлек ее двумя корявыми пальцами на свет Божий и отпустил на волю, приговаривая: "Тоже создание Божье. Через такую пигалку с крылами я сыт и пьян буду опосля медового Спаса цельный год". И тут он услышал стон, совершенно отчетливо донесшийся от ворот. Потом голос, наполненный непередаваемой мукой, попросил:

- Помощи!.. Добрый человек, беда у нас!..

У ворот сидел мужик с окровавленным лицом и перебитой левой рукой.

- Помощи просим, - повторил он. - Разбойники на нас напали. Всех побить обещались...

- Мужик, ты чей будешь? - спросил стражник.

- Годуновские мы!.. Всех истребят разбойники... - сказал и замер в неестественной позе, выпучив неподвижные стекленеющие глаза...

Главный воевода Шейнин с полусотней городовых казаков ворвался на территорию усадьбы Годуновых-Мстиславских через полчаса, но злоумышленников там уже не застал. Сделав свое черное дело, они скрылись в лесу.

В усадьбе не осталось ни одной живой души, даже собак перебили, чтоб не гавкали...

Михаила Шейнина словно бес обуял. Он метался по разоренным, разграбленным помещениям большого дворянского дома в поисках Варвары, не желая верить тому, что подсказывал ему разум: "Ее для тебя давно уже нет. Да никогда и не существовало! Ты сам ее выдумал..."

Он еще довольно долго ее искал и наконец... нашел! Но лучше бы не находил, тогда бы его тайная любовь могла бы еще как-то тлеть, подпитываемая обманчивым чувством надежды на будущую взаимность. В надежде ведь вся сладость тайной любви. Но это могло произойти только в том случае если бы она спаслась, спряталась, убереглась...

Ее тело он собирал по частям: сначала отыскал кукольную головку на лебединой шее, по которой рубанул безжалостный меч убийцы, затем руки, ноги, само туловище... И собирать эти останки любимой заставляло его то, что было выше его собственных сил, убеждая: "Вспомни! Ты уже однажды видел подобное. В далеком детстве. Твой кузен Колюня отобрал у своей младшей сестрички любимую куклу и прямо на ее глазах "устроил показательную казнь"... Ты помнишь ту куклу? А кузину? Она смотрела на Колюню, злая, надутая, а он продолжал безжалостно издеваться. И ты даже ничего не сказал ему..."

- Боже! - вскричал теперь Михаил, хватаясь за голову. - За что мне все это?!

Ему никто не ответил. Только его затуманенный взор безнадежно уперся в какую-то важную деталь, вещь, которая могла что-то прояснить, поведать об убийце. Это был скомканный платок из тонкого и нежного материала с вышитыми вензелями "А.П." на уголках.

"А.П. - это же Андрей Плещеев, - догадался воевода, поднимая платок с пола. - Но как он здесь оказался? - Развернув платок и убедившись, что он пропитан кровью, сразу понял: - Плещеев, сделав свое черное дело, вытер лезвие меча этим платком. Он же хотел побывать в гостях у опального семейства и поближе познакомиться с Варварой. Да, это он, сомнений быть не может".

- Я тебя найду, выродок! - пообещал воевода, пряча вещественное доказательство за обшлаг рукава. Потом он судорожно вздохнул и быстро зашагал к выходу, надеясь только на то, что судьба еще предоставит ему возможность расквитаться с этим дьявольским отродьем во плоти, каковым считал теперь своего бывшего помощника.

И судьба дала ему эту возможность. Когда полусотня с Шейниным во главе следовала к крепости, из леса, тянувшегося по обочинам дороги, с гиком и свистом вырвалось больше сотни человек, составлявших разноплеменную разбойную ватагу из отряда атамана Болотникова. Они накинулись на городовых казаков с такой злобой и ненавистью, будто у них были свои кровные счеты с этими служилыми людьми и вырубили их всех под чистую. Досталось и Шейнину. Раненный в бок пулей в первые минуты нападения, он дрался до тех пор, пока мог седеть в седле, потом свалился наземь и был пленен самим атаманом Болотниковым. Он признал его сразу, поскольку один раз их жизненные пути-дорожки уже пересекались. Тогда, когда Шейнин засадил его в гарнизонные казематы за попытку воровства пороха со склада.

Атаман властно распорядился:

- Воеводу в сарай! Он нам еще пригодится.

Для чего он может пригодиться, Шейнин сообразить не успел, поскольку увидел ненавистную физиономию Плещеева, подходившего к ним с глумливой ухмылкой на губах.

Собрав последние силы, Михаил, разбросав державших его воров в разные стороны, подхватил с земли чей-то меч и бросился на бывшего помощника с иступленным криком:

- Теперь ты ответишь за смерть женщины, которая не сделала тебе ничего плохого!

- Какой еще женщины? - смутившись на мгновение, отступил убийца. - Ничего не знаю!.. Ты хочешь поскорее умереть, окольничий? Так и скажи. Я тебе в этом помогу! - с этими словами Плещеев обнажил свой меч.

Шейнин прежде чем атаковать Плещеева, бросил ему под ноги окровавленный платок, проговорив:

- Ты оставил это возле убитой!

- Очень кстати. Я сотру им твою кровь с моего меча! - пообещал Плещеев.

Кое-кто из разбойников хотел предотвратить поединок, но атаман не позволил им этого.

- Пусть дерутся, петухи, а мы поглядим за кого Бог. Будем считать этот поединок высшим судом. Кто выиграет, тот и прав.

И вот на солнце сверкнули лезвия, запела сталь, сталкиваясь в воздухе. И хотя Шейнин уже был ранен и обессилен, а Плещеев свеж и полон сил, воевода сразу ощутил какую-то мощь, вливавшуюся в его жилы извне. А Плещеев никак не мог понять, почему он не успевает уклоняться от ударов своего бывшего начальника, не может увернуться от его меча. Настал момент, когда он пропустил удар в живот, а потом, попробовав нанести предательский удар в спину, получил лезвием по шее. Боли Плещеев уже не почувствовал...

Затем разбойники толпой набросились на победителя. Еще минута и главного воеводу растерзали бы на части, если бы вновь не вмешался атаман:

- Я сказал: воеводу не трогать! Он нам сдаст свою крепость...

Только тогда разбойники, решив, что расправиться с воеводой всегда успеют, не горит, отошли в сторонку. Но перед этим они связали Шейнина и бросили его в темный сарай до следующего утра.

Глава 12

Боярского чина достоин

Появление Прохора Безверхого в подвале, где на гнилой соломе лежал связанный воевода Шейнин, было настолько неожиданным, даже не реальным, что Михаил сначала воспринял это, как сон. Даже головой помотал, пытаясь прогнать наваждение. Но образ "дядьки" никуда не пропал, наоборот он стал еще более реальным, когда тот заговорил с охранниками, впустившими его сюда, зычным командным голосом:

- Где этот воевода, о котором наш атаман так печётся? Вот он где! Отдыхает... Болотникову он позарез нужен у стен крепости. Мы его забираем. И крепость вскорости будет наша.

- А нам-то что делать приказано? - поинтересовался узкоглазый урод с перебитым носом и в дорогой бекеше с чужого плеча, пришедший вместе с Безверхим.

- А вам сказано, носа не казать к крепости. Находиться здесь в ожидании новых распоряжений.

- Да, Истома. Передай атаману, что мы завсегда верны его слову.

- Передам, а вы грузите пленного на моего заводного коня. Да поскорее, спешу.

- Все сделаем, Истома, как ты говоришь, - повиновался узкоглазый, передавая распоряжение помощникам в цветастых халатах на своем языке.

Шейнин и виду не подал, что хорошо знаком в дядькой Безверхим, решив подыграть ему в той авантюре, которую он затеял. И лишь через какое-то время, когда Безверхий освободил его от пут и быстрые кони уносили их от места пленения, поинтересовался:

- Это кто ж такой будет Истома, за которого ты себя так успешно выдавал?

- Истома Пашков - правая рука атамана Болотникова. Его все тут знают по имени, но никто не видел в лицо, я этим и воспользовался.

- Да как ты про мои несчастья прознал? Ты же со своими станичниками находился в дальнем походе?

- Я-то находился, а вот мои сынки тебя стерегли, - глаза станичного головы смеялись, разбрасывая по лицу озорные морщинки.

- Петрушка с Павлушкой, - догадался воевода.

- Они самые, - кивнул Безверхий. - Они и сейчас незримо присутствуют где-то поблизости. Научил я их не показываться ни своим, ни чужим без моего на то приказа. Они видели, как тебя в плен повязали, как ты с иудой Плещеевым схлестнулся. Правильно, между прочим, сделал, что рассчитался с ним за все его дела черные. А потом Петрушка поскакал в наш лагерь, а Павлушка следил за Болотниковым. От него и узнал я, что тот собирается отправиться для переговоров с другим атаманом Истомой, который готов присоединиться к отряду самого Болотникова, чтобы вместе разбойничать на больших дорогах. Вот я и выдал себя за этого Истому, когда обо всем узнал от Петрушки. На твое счастье, сынок, я в лагере на ту пору оказался...

- Очень ко времени, - удовлетворенно произнес Шейнин. - А сейчас прямиком в крепость.

- Прямиком да не в крепость, - сказал поперёк Безверхий. - Крепость твоя сдана Болотникову.

- Что?.. Кто посмел?! - вскричал воевода.

- Пойди узнай, у Болотникова же везде свои людишки имеются... А потому нам на Москву надо путь держать, воевода! Стало мне ведомо, что князья Шуйский да братья Голицыны всех верных православных дворян под свои знамёна созывают, чтобы противостоять засилью католическому и сбросить иго царя ложного Дмитрия. Полагаю, там наше место. А ты как мыслишь?

- А как же моя "поклонная грамотка" царю Дмитрию? - не столько у Безверхого, сколько у самого себя спросил Шейнин и сам ответил на этот вопрос: - Та "поклонная" теперь недействительна, поскольку предназначалась она царю православному, а не католическому. Служить католическому царю я не обязался. Да, друже, держим путь на Москву! Подожди-ка, а как же твои станичники? - Шейнин даже придержал бег коня.

- Я себе надежную замену оставил, - улыбнулся Безверхий. - За моих станичников можешь не беспокоиться. Они свой долг на порубежье исполнять будут до последнего, несмотря на любые перемены в царствующем доме.

- Хотелось бы в это верить, - ответил воевода Шейнин и тут же скривился от боли.

- Что такое? - участливо спросил Безверхий, заметивший гримасу боли на лице Шейнина.

- Рана в боку дает себя знать, - пожаловался воевода.

- Тогда Москва немного подождет. Вот подлечим твою рану. У меня в лагере дельный лекарь имеется, в два счета тебя на ноги поднимет. А потом уж и на Москву двинем...

...Князь Василий Шуйский не любил рисковать собственной особой, будто заранее предвидел, что ему еще предстоит сыграть важную роль, взойдя на царский престол. Вот и семнадцатого мая 1606 года князь даже носа не высовывал из своих "секретных хором", оборудованных в Донском монастыре. И в то же время, как это ни покажется странным и даже таинственным, "князя Шуйского" видели разные люди в разных местах Москвы. В два часа дня, когда москвичи ударили в набат, призывая всех православных христиан, кто мог держать оружие, на смертный бой с ляхами погаными, "князя" видели на Никитской улице. Потом "он" участвовал в разгроме двух-трех каменных особняков, где засели польские паны. Затем толпы вооруженных холодным оружием, пищалями и даже пушками москвичей, предводительствуемые "Шуйским" и братьями Голицыными, ворвались в Кремль, побили иноземцев-алебардщиков из личной охраны Лжедмитрия и принялись разыскивать его самого. Что было дальше? Об этом и рассказывал поздней ночью того же дня доверенный человек настоящего князя Шуйского, промаявшегося от неизвестности в своем удобном монашеском убежище. Доверенного человека звали Фрол, и он, переодевшись в свои одежды, превратился из "князя" в лакея. При этом настоящий Шуйский только посмеялся, проговорив:

- Из грязи в князи и обратно!..

- Все сделал, батюшка, как ты приказал, - докладывал Фрол. - Никто даже и не догадался, что заместо тебя твой ничтожный слуга командует парадом... Уж на что братья Голицыны сметливы да прозорливы, а и то никакой подмены не заподозрили.

- Если даже и заподозрили, будут молчать, - сказал настоящий Шуйский. - Правду молвить о том не в их интересах!

- Известное дело, батюшка, тебе виднее. Значится, как только мы справились с алебардщиками, набранными царем...

- Бывшим царем, - наставительно сказал Шуйский.

- Бывшим царем, - послушно повторил Фрол, - набранными, значится, из литовцев да немцев, мы узнали, что сам царь...

- Бывший царь! - уже не сдерживаясь, стукнул кулаком по столу Шуйский.

- Ага! Бывший царь заперся в своей опочивальне. Мы дверь туда сбили и...

- Что?.. - подскочил князь.

- Нетути бывшего царя!

- Что-о?! - диким ослом взревел Шуйский.

- Он, видишь ли, утёк через потайной ход, пробежал мимо покоев царицы в каменный зал, а потом сиганул в окно на пригорок и...

- Он спасся? - ледяным тоном вопросил князь.

- Спасся... бы, если бы не вывихнул ногу. Оно и понятно, скакнуть с высоты в пятнадцать сажень - это, я вам скажу...

- Значит, не спасся? - с толикой надежды снова спросил князь.

- Не спасся, батюшка. Какое там! Тут мы его, значится, настигли и принялись колошматить. Колошматили, колошматили, пока насмерть не забили. Потом евонный труп, то есть бывшего царя, выволокли за Спасские ворота и сбегали за инокиней Марфой. Это князь Василий Васильевич Голицын так распорядился: "Приведите сюда бывшую царицу Марию Нагую, собственной персоной. Пусть-ка она слово молвит над телом, сын это ейный али не сын". Бывшая царица прямо сразу отреклась от самозванца. "Не знаю, - говорит, - такого. И знать не желаю". Труп, значится, прямо тут, на месте, и сожгли, а пеплом пушку зарядили, которая и выпалила в ту сторону, откуда пришел Лжедмитрий на Москву.

- А что же Мария Мнишек? - переведя дух и утерев холодный пот со лба, спросил Шуйский.

- Бывшая царица? Ее поймали вместе с отцом Мнишеком. Второй князь Голицын, который Андрей, сказал: "Ее вместе с отцом надо в ссылку отправить, в Ярославль".

- Почему именно в Ярославль? - пожал плечами Шуйский. - Впрочем, какая разница, лишь бы глаз с этой "дщери хитромудрой" не спускали... Теперь не это главное. Через два-три дня соберем Земский собор и меня там "выкликнут"...

- Куда это, батюшка, тебя покличут? - не понял Фрол.

- Не твое дело, остолоп! Куда надо, туда и "выкликнут", - гордо вскинув голову, произнес князь Шуйский, обдумывая, что может помешать исполнению его далеко идущих замыслов. Этот плюгавый подслеповатый князь, избравший хитрость и интриги своими основными орудиями в большой игре за абсолютную власть, уже сейчас знал, чем сможет привлечь к себе и Голицыных, и многих-многих других бояр. "Дам для них крестоцеловальную грамоту, в которой обязуюсь сохранить все боярские привилегии, - подумал Шуйский. - Не будет при моем царствовании ни опалы для боярства, ни казней и вотчины их останутся не тронутыми... Какой же дурак, даже самый бородатый из Думы, не согласится "выкликнуть" такого достойного человека на царство, как я? Нет, такого дурака вряд ли найдется..."

- А скажи-ка мне, Фрол, кто еще из дворян принимал самое активное участие в разбое... э-э, в восстании на Москве?

- Детей боярских да воевод с разных мест было человек двести, никак не меньше. Среди них особливо отличался окольничий Шейнин. Он, батюшка, одним из первых был. Не щадил себя, молодец, не берегся...

- Молодой еще! - махнул рукой Шуйский. - Ну да ничего. Ты потом список продиктуешь подъячему. Я всех награжу, поскольку из большого не выпадет, то есть из песни слов не выкинешь, а позже... зашлю их всех подальше, чтобы служили мне верно на самых дальних рубежах и не кичились своим личным соучастием в моем возвеличивании. На рубежах им самое место.

Вместо послесловия

И как же вознаградил новый царь-государь Василий Иванович Шуйский воеводу Михаила Шейнина? Заслал туда же, куда прежде предписывал ему быть Лжедмитрий, "где мрут воеводы", в Ливны. В июне 1606 года Шейнин вместе с полком, командовать которым пришлось ему по указу Шуйского, должен был выступить на соединение с войском князя Ивана Воротынского, которое стояло под Ельцом. Но соединиться с Воротынским Шейнин так и не успел, поскольку княжеское войско в пух и прах было разбито Истомой Пашковым, именем которого ранее воспользовался станичный голова Безверхий, чтобы вырвать из лап верной смерти воеводу Шейнина.

Осенью того же года Шейнин принял участие в другом сражении под общим руководством своего тёзки Михаила Скопина-Шуйского. Сражение то произошло на реке Пахре, но победителя в нем не оказалось, так как и болотниковцы и московские ратники понесли такие большие потери, что воевать дальше оказалось невозможным.

А чина "боярин" воевода Шейнин был удостоен в 1607 году, когда, командуя полком смоленских дворян, снова отличился при "осадном сидении в Москве". Чуть позже он "освобождал от воров Болотникова Тулу", как писалось в Разрядной книге, а оттуда уже был послан главным (большим) воеводой в Смоленск. Именно там и взошла полководческая звезда боярина Шейнина, возглавившего в 1609 году героическую оборону Смоленска против войск Сигизмунда Третьего и нового самозванца, прозванного Тушинскаий Вор. Но это отдельная страница славного прошлого и рассказывать об этом надо отдельно. Впрочем, история, как наука, для приключенческого произведения - всего лишь фон, на котором действуют, живут и умирают литературные персонажи, очень похожие на своих реальных прототипов, на подлинных героев Отечества Российского. И все же эти художественные образы очень часто затмевают собой в памяти людской тех, кто являлся подлинными "персонажами жизни". Но тут уж ничего не поделаешь - легенды и мифы часто бывают куда более занимательными, чем сухие документальные страницы летописей. К ним, как правило, возвращаются после увлекательного прочтения художественных произведений. Так было и так будет, пока жива еще литература и жив последний ее читатель-почитатель.