Беглец

Глава 1

(Первое задание. Представить героя и его социальный статус)

Петр отражался в трех зеркалах. Белое сукно, накинутое портным на плечо, слишком шло его не к месту смуглой коже. Он ее презирал. Придирчиво осмотрел отросшие волосы за лето, кудри вились тугими смолянисто черными кольцами. Он прищурил глаза, внимательно всматриваясь в отражение, чтение при свечах не идет на пользу ни чьим глазам. Близорукость Петр тщательно скрывал. За это могли выгнать из армии. После портного к цирюльнику. Пусть и нечетко, но Петя заметил, что на брюки портной отписал в этот раз больше сукна, чем в прошлом году. Еще вытянулся. Непроизвольно он ссутулился, пытаясь стать чуть меньше. Все в нем кричало о корнях и напоминало отца. Которого он ненавидел всей душой. После его высылки из Империи жизнь Петра превратилась в сущий ад. Дуэли уже не щекотали нервы, они стали нормой. Последней жертвой его чести был старший сын и наследник графа Уварова. Среди высшего общества всегда найдется отпрыск голубых кровей, желающий указать ему место. Общество его не принимало. Не желало принимать того, что он наполовину испанец, родившийся от связи посла и дочери светлейшего князя Бутеро - Родали. Подающий надежды полководец. К его огромному сожалению, все что досталось ему от белокурой и белокожей матушки, это голубые глаза напоминающие цвет перышек тропической птички, что отец подарил ему на пятилетие. Которая не выдержала Имперскую зиму и умерла спустя пару недель.

– Ваша светлость, – все еще ползая у его ног и снимая мерки, обратился портной. – Вас можно поздравить с повышением?

– До выпуска еще год. Может случиться все что угодно, – портной перекрестился

– Что вы, ваша светлость! Сама государыня обратила свой взгляд на ваши умения и старания. – лучше бы не обращала, подумал Петр. Он все лето, как проклятый проторчал в усадьбе матушки из-за особого внимания государыни. Возможно, лихих и бесшабашных одногруппников такой образ жизни испугал и вызвал растерянность. Но Петр использовал это во благо. В дали от гулянок, пирушек и балов он тренировался до дрожи в мышцах. Ближний и дальний бой, рукопашная, фехтование, прицельная стрельба. Вечерами он засыпал, едва коснувшись подушки, а с первыми петухами кружил вокруг пруда легкой трусцой. (...)

(Заднаие два. Отразить все пять чувств)

(...) Полуденный жар августа припекал спину. От быстрого шага под черным сюртуком рубашка прилипла к коже. В это время дня город замирал. Даже бордовые листья карликовых кленов, высаженных прошлой весной, едва-едва шелестели от неуверенного дуновения ветра. Я чертовски задерживался, раздраженность, скопившаяся за утро, осела на плечах, сковав их. Чеканя шаг по брусчатке, увидел угол здания, которое мне было нужно. Почему я решил, что сегодня стать пешим отличная идея? Мимо проехал открытый экипаж с молодыми леди в белоснежных платьях, они обмахивались веерами, их щеки пылали румянцем. Не я один страдал от жары. Еще прибавив шаг, я добрался до нужной двери. Полумрак парадной освежал, привалившись к прохладной стене, перевел дух. Прикрыв глаза, представил всего на секунду, как моих губ касается глиняный кувшин с ледяным, пряным, пахнущий ржаными сухарями квасом. Облизал пересохшие губы и открыл глаза. Вверх вилась белая с черными прожилками мраморная лестница, она уходила под крышу спиралью. Набрав в грудь воздуха, припустил по ступеням, перешагивая через одну. Пять пролетов, и я ввалился в открытое пространство под крышей. Здесь было душно, окна в крыше яркими лучами озаряли помещение. В этих золотисто желтых лучах танцевали пылинки, тренировочный зал казался воздушным и невесомым. – Рубашку и сюртук, долой. – жестко скомандовал вышедший из темного угла мужчина. Усомнившись что это именно тот, кто мне нужен, я не торопился раздеваться. Он не мог быть тем, про кого мне рассказывали. – Вы отнимаете мое время, – мужчина стянул со своего худосочного тела белоснежную рубашку. – За опоздание, тридцать отжиманий на кулаках.

Нерешительно, но все же я стянул одежду. Опустился на пыльный пол, приняв упор лежа. В поле моего зрения попали два тяжелых сапога для верховой езды, мужчина поставил одну ногу мне на спину, согнул ее в колене, оперся всем весом на него.

– Поспешите, голубчик, – со смехом произнес он. Сцепив зубы от злости, за его насмешливый тон, я принялся за привычное дело. Тридцать отжиманий, легко. С дополнительным весом, запросто. – Метишь в лейб-гвардию? – опять эта усмешка в голосе мужчины, просачивающаяся сквозь каждый слог.

Пот струился по вискам и норовил попасть в глаза, я молчал. Ему мои ответы не интересны, все чего он хочет, вывести меня из равновесия. Песок под костяшками пальцев больно впивался в кожу, оставляя следы, но это мелочи. Я пришел учиться, и все что я могу взять, я возьму. Пусть я ползком буду спускаться, пусть он поставит на мою спину бочку с водой и заставит сделать сто отжиманий, мои губы останутся безмолвными.

– А теперь, – отойдя от меня, он швырнул на пол шпагу – На позицию. И будьте любезны, без модных штучек. Вы ведь опытный дуэлянт, покажите себя с лучшей стороны. – я проглотил горечь презрения к этому человеку и встал в боевую стойку. Ничего личного, Петр, шептал я про себя, ничего личного. Звон метала разлетелся по пустому залу. (...)

(Задание три. Антагонист.)

Сегодня выходной, мои мышцы просили об отдыхе и уходе. В открытое нараспашку окно, задувал еще прохладный ветерок, соловьи пели в ветках липы под моим окном. Сладко потянувшись, вскочил с кровати. Легкий завтрак и в баню. В хвойном пару да с дубовыми вениками, восстановлюсь быстро. А оно требовалось, вечером меня ждут на именинах ротмистра Звягина. Отказать было невежливо, с тяжелым сердцем пришлось согласиться.

После парной в мою кабинку принесли крепкий чай со сладкими сухарями. Довольный и притомленный после банных процедур, попивал обжигающий, бархатистый чай. В кабинке по соседству раздался странный шум, возня, а после секундной тишины в стену, на которую я опирался что-то врезалось с той стороны. Перегородка, конечно, была формальная, ничего основательного, и несчастная заходила ходуном. Я было собрался выглянуть и убедиться, что там не происходит потасовки, но услышав знакомую с детства речь, остановился.

Северный кастильский диалект я учил с пеленок. Отец говорил со мной и писал письма только на нем, чего и требовал от меня. Когда я упорствовал, он брал кнут для лошадей и стегал меня по ладоням. Ему нельзя было перечить. Испанский я знал в совершенстве. Напрягая свой слух, я вникал в каждое слово, и чем больше понимал, тем больше меня охватывало беспокойство. Мои пальцы похолодели, во рту пересохло. Я старался не дышать, чтобы не пропустить ни одно слово и не ошибиться в переводе. Когда услышал апогей этого разговора, отшатнулся от стены врезавшись в стол.

Фарфоровая кружка на тонкой ножке упала, прокатилась по столу и разбилась в дребезги об пол. Голоса затихли. Второпях начал одеваться, запутавшись в рубашке, чертыхнулся. Сорвав с вешалки сюртук, бросился из кабинки на выход. Я не мог позволить себе бежать сломя голову отсюда, но шел быстро, не оглядываясь. В голове проносились мысли, одна ужасней другой.

– Ваша светлость!– окрикнули меня с второго этажа. Подняв голову на верх, столкнулся глазами с администратором. – Вы забыли сапоги, – посмотрев на свои босые ноги, ощутил себя олухом. Я даже не понял, что босой, так взволновал меня услышанный разговор. Вынужденно вернулся на верх. Первая паника схлынула, оставив зудящие беспокойство, но появилась ясность ума. Соберись, Петр. Ты офицер. Думай, а не несись как курица с отрубленной башкой. Приказал сам себе.

– Много сегодня работы? – пока возился с сапогами, совершенно будничный вопрос вырвался из моего рта. Администратор удивился, хлопнул глазами плошками и поспешил ответить.

– Нет. В такую жару мало кто ходит. Сегодня вот вы, да Его светлость Толстой навестили нас, – я так и застыл с сапогом в руках, стоя на одной ноге, как цапля. Толстой? Начальник тайной канцелярии? Этот Толстой? Открыв рот для уточняющего вопроса, дернулся слегка вперед. На мое плечо приятельски опустилась широкая, с короткими пальцами мужская ладонь.

– Какая встреча! – пробасил мужчина, хохотнув – Чистил перышки? – обернувшись, наткнулся на жесткий, изучающий взгляд карих глаз. Толстой был молодым мужчиной, свою должность он занимал с тех пор, как помог Государыне взойти на престол. Поговаривают, он был ее любовником.

Суровое, вытянутое лицо, с легкой небритостью не соответствовало его показательно веселому тону. Высоко выбритые виски выглядели странно, но придавали ему еще более суровый вид. Он свел брови, они словно нависали над глазами, а между ними пролегла глубокая морщина. Он был в кожаных брюках, черной рубашке, поверх которой была накинута черная кожаная жилетка с серебряными зажимами. Толстой соответствовал своему прозвищу “Стальной волк”. Выпрямившись, дернул плечом, сбросив его цепкий хват.

– После тренировок, пар помогает мышцам ,– как можно ровнее ответил я и демонстративно неуважительно нагнулся, продолжив обуваться.

– А ты дерзкий мальчишка. Как и твой папаша, – попытался зацепить он меня. По моему телу прокатилась волна жара. Толстой шагнул ближе – Не суй нос в чужие дела. У тебя ведь далеко идущие планы?– Толстой сверлил меня глазами. Мои челюсти сомкнулись плотнее, и желваки на скулах напряглись. Я собирался ответить, но заметил как по ступеням спускается мужчина. Толстой попытался закрыть его собой, развернув плечи, но прищурив глаза, я замер. Нет, мне не могло показаться.

– Padre? – выкрикнул я машинально на испанском. Он, не оборачиваясь, сбежал по лестнице и выскочил на улицу. Не раздумывая, собрался бежать следом. Толстой схватил меня за локоть и дернул на себя

– Ты ничего не слышал и не видел, желторотик, – шепнул мне Тлстой в ухо. Вырвав руку из его хватки, бросился за отцом. Мельтеша между прогуливающимися людьми, подпрыгивая вверх над толпой, я пытался увидеть его. Но эта секунда, на которую меня задержал Толстой, дала возможность ему скрыться.

Вернувшись домой, я был в смятении. Я не мог такое забыть или сделать вид, что не слышал. Мне не позволит честь и долг. Я офицер его Величества, я просто не мог оставить эту информацию без внимания. Расхаживая по комнате, пытался придумать план. Обвинить напрямую Толстого, не имея веских доказательств, кроме разговора, который слышал только я, глупо. Это равно самоубийству и никак иначе. Что делал там отец? И не он ли был собеседником Толстого? Если так, то почему я ничего не знаю о его приезде? Как вообще он пересек границу? Если его в случае пересечения мгновенно должны арестовать. Он пересек ее не законно? Под другим именем, контрабандой? Что на самом деле они задумали? И как к этому всему причастен мой отец?

К вечеру я накрутил себя знатно. Руки слегка подрагивали от нервного напряжения и желания идти на праздник совсем не было. Но у меня мелькнула идея. Возможно, если я завуалирую свой рассказ, то смогу узнать что то у ротмистра.

Пробираясь сквозь людей, я задавался вопросами, на которые нет ответов. Дом ротмистра стоял не на центральной улице, это было тихое и спокойное место, почти тупик. В доме горели огни, ни одно окно не оставалось темным. Я слышал звонкий смех гостей, как дочки ротмистра распевались. И никак не решался зайти туда. Я стоял у лестницы и не мог занести ногу на первую ступень.

– Петр! – окликнул меня юный голос младшего Уварова. В учебное время он был у меня в подчинение, учился на два курса младше и такого обращения я не позволял к себе.

– Уваров? – обернувшись, приготовился к обычному высокомерному поведению княжеского отпрыска. Но остановился. Большие зеленые глаза сейчас стали еще больше и походили на рыбьи. Обычно холеный и лощёный, он выглядел как то небрежно и встревоженно. Все время озираясь, словно ждал засаду – Что ты здесь делаешь? – он молчал, все время пожимая плечами, как заведённая кукла. Сорвавшись с места, он подлетел ко мне в плотную.

– Я пришёл, чтобы предупредить тебя, – обернувшись, он смотрел в проулок, из которого вышел. – Уходи отсюда, – шептал он, из темноты узкой улицы донеслись быстро приближающееся шаги. – Поздно, Петя. Слишком поздно, – Уваров посмотрел на меня отчаянным взглядом, человека потерявшего всякую надежду на спасение. На маленький пятак перед домом высыпали пять фигур в черном, это бойцы тайной канцелярии. Они обступали нас, как охотники, загоняющие дичь в силки. Я видел только глаза. Холодные, безразличные, жаждущие. Вытянув шпагу из ножен, принял стойку. Завязалась потасовка.

Из дома лилась музыка, люди танцевали, пели, им не было слышно боя за жизнь. Я убрал двоих. Мы стояли спина к спене с Уваровым. Кто бы мог подумать, тот, кто клялся мне отомстить за смерть брата, сражается со мной плечом к плечу. Мы кружили в диком танце, как волки перед горящими головешками. Уваров неуверенно, но пошел в бой с одним из троицы, в то время как меня атаковали двое. Он справился. Двое на двое уже не такая сложная задача. Сделав выпад, я ранил в плечо соперника и получил ответный укол. Перехватив плотнее шпагу, приготовился к новой атаке, когда замер от вскрика, раздавшегося за моей спиной. Уваров осел на брусчатку. По белоснежной рубашке расползалось алое пятно.

– Лешка! – вскрикнул я и бросился поднять его, но он повис безвольной куклой на моих руках. Слабо улыбнулся.

– Прости меня, – еле вытолкнул он из себя. Сабля выпала из его ослабевшей руки.

– Леша, – позвал я его дрогнувшим голосом, но он уже меня не слышал. Ярость и отчаяние, поднявшиеся во мне, не выплеснулись на оставшихся противников. Внезапное нападение со спины, удар и темнота.

С моей головы сдернули мешок. Зажмурившись от яркого света, глаза заслезились. Дернулся, осознав, что стою на коленях с заведёнными назад руками, которые держали двое в черной одежде, рот был туго перетянут какой-то тряпкой. Посмотрев вперед уже более четким взглядом, ощутил сомнения, что я в здравом уме. Я стоял на коленях перед троном его Величества, которая, сияя в злате, восседала на нем и очень скучающе изучала свои ногти.

– Ваше Величество!– выступил вперед Толстой, низко кланяясь, его голос эхом разносился по залу.– Мы нашли заговорщиков, – и указал на меня рукой. Остолбенев, попытался выкрикнуть оправдание. Но получилось только неразборчивое мычание . – Мои шпионы донесли, что сегодня этот юноша встречался с тайным агентом. Для оговаривания подробного плана действий о вашем свержении и дальнейшей казни. За ним проследили. Выяснили, что в сговоре с Петром Бутеро - Родали был младший сын графа Уварова. Он ликвидирован.

– А тот, другой? – ее тон был бесцветен и не выражал ни ярости, ни злости.

– Агент здесь, – театрально заявил Толстой. Вывернув голову в ту сторону, куда указывал Толстой, я ужаснулся. В такой же позе, что и я, весь в крови, стоял мой отец. Дернувшись в крепкой хватке моей охраны, я мычал, пытаясь привлечь внимание Государыни. Но она внимала только Толстому. – В сюртуке Петра мы нашли подтверждающие документы, тщательно спрятанные в подкладе. В его квартире провели обыск, там есть записи о смене караула, план дворца и еще много интересных вещей. – я трепыхался и вырывался, бил ногами по полированному паркету, но оставался невидимым для всех здесь присутствующих. Это был словно страшный сон.

Моя жизнь перевернулась с ног на голову за несколько часов. Что вообще здесь происходит? Внезапный кивок государыни мне показался спасением. Обрадовавшись, что мне дают возможность объясниться, я уже готовил речь. Толстой направился не в мою сторону, он подошел к отцу со спины и в одно мимолетное мгновение одной рукой взял его за волосы, поднял голову и провел чем то по горлу. Через бесконечную секунду оттуда хлынула кровь и тело моего отца упала к трону.

Взревев, я рванул к нему. Из моих глаз хлынули слезы. Я как одержимый пытался дотянуться до него, потрогать его и убедиться, что это все ложь. Что-то в моей груди рвалось наружу, норовя разорвать грудную клетку. Он лежал там, оставляя под собой багровую лужу, его кровь впитывалась в дорогой пол, оставаясь там навечно. Охранники дернули меня на себя, пригвождая к полу с силой, до хруста выкручивая плечи и запястья. Государыня вздохнула, подперла рукой подбородок и все же посмотрев на меня, поджала губы, как часто делают от недовольства дети.

– Ты меня разочаровал, – она вновь вздохнула. – А мне так нравились твои кудряшки, – это был как ушат ледяной воды. Отрезвление пришло мгновенно. Я понимал, что меня ждет та же участь, но я не собирался сдаваться этим нелюдям в угоду. Справа от меня было огромное витражное окно, эта стена, если я правильно помню, омывалась рекой. Если мне хватит сил и скорости разбега, то, возможно, я не разобьюсь насмерть. А это не важно, тут меня тоже ждал только один исход. Безжизненный кивок Государыни был знаком. Замычав с новой силой и не сводя пристального взгляда с Государыни, я добился, чего хотел.

– Развяжите ему рот – приказала она. Тугую повязку срезали. Онемевшими сухими губами я прошептал.

– Государыня, разрешите помолиться. В последний раз, – Толстой стоял уже готовый к моей казни. Он улыбался, а глаза торжествовали. Государыня махнула рукой в позволительном жесте. Мои руки отпустили, у меня не было секунды на раздумья или время прийти в себя. Сцепив кулаки и что есть силы ударил обоих охранников куда пришлось. Заминка, а я уже бежал со всех ног к окну. Оглушительный звон стекла, врезающегося в тело, разрывал барабанные перепонки, палет был стремительным и я ждал боль от удара. Но ощутил приятную влагу, в которую погружалось мое тело. (...)

Глава 2

(Здесь была задача описать любовную сцену)

Столько лет прожив здесь, я все равно не смог привыкнуть к изнуряющей жаре. Даже ночью не было спасенья от этого зуда и желания найти прохладу. Глубокая ночь, а на улице творился сущий бардак. Пьяные крики, ржание лошадей, шум колес, выкрики грузчиков. Порт жил своей привычной жизнью. Тогда как моя шла на новый виток.

От беспорядочных мыслей началась головная боль, которая стучала в голове набатом. Затянувшись, выпустил несколько дымных колечек. Воздух вокруг меня наполнился запахом спелой вишни. Я смотрел в потолок и считал зарубки на балке над кроватью, половину из них я уже не помнил. Поднявшись на локте, посмотрел на девушку, сидевшую в плетеном кресле. Она попыталась прикрыть наготу белоснежной простыней, но балахон только предал ее телу еще больше томных изгибов. Ее кожа словно переливалась в ночных сумерках, все еще покрытая мелкими бисеринками пота. Одну ногу она подобрала под себя, уткнувшись подбородком в колено. Слишком внимательно смотрела в распахнутые балконные двери. Тяжелый водопад темных волос закрывал от меня ее тонкие плечи, которые я так любил целовать.

Сегодня я поцелую их в последний раз. Горечь разлуки и недосказанности протягивалась между нами тугими канатами, и слова не формировались в предложения. За весь вечер мы не сказали друг другу ни слова. Формально мы попрощались еще вчера. Но сегодня совершенно случайно столкнулись в порту. Она замерла всего на мгновение, а после попыталась скрыться в толпе грузчиков, но я не позволил. Жалящее, нестерпимое желание еще раз вдохнуть ее запах, еще раз прижать к себе ее женственное тело. Ощутить ее теплые, нежные руки на своих щеках, запомнить, как дрожат ее пальцы, гладя мои шрамы. Я не желал ее отпускать, она была моим домом. Она была всем для меня. В какой-то момент я забывал причину своего пребывания в Испании. Рядом с ней все не казалось таким безнадежным, грязным и лживым. Даже наша комната, вмещающая кровать, кресло и комод, здесь, рядом с ней, это был целый мир. И каждый день он был новый.

Ее глаза были сухи, она не проронила ни слезинки. А мне хотелось броситься к ее ногам, целовать их и умолять меня простить. Простить за то, что позволил этому зайти так далеко, за то, что сейчас причиняю ей боль, от которой нет спасенья. Клясться, что никогда, никогда, никто не сравниться с ней. Но разве это важно? Это даст нам успокоение? Словно насмехаясь над нашим молчаливым прощанием, на улице раздался громкий смех кампании, проходившей под балконом. Она вздрогнула

– Пиа, – налюбовавшись ее спиной, все же позвал ее.– Улыбнись мне, – она не пошевелилась. – Я хочу запомнить твою улыбку.

– Я дарила их тебе тысячами, – ее произношение будоражило меня и заставляло распадаться на кусочки от удовольствия, когда я слышал ее голос. Она звала, манила, она обещала этим голосом быть всегда моей. Торопливо затушив сигарету, сполз на край кровати. – Тебе придется полюбить другую улыбку, – ее голос все же дрогнул и отозвался больным уколом у меня в груди. Запустив пятерню в волосы, зачесал длинные пряди назад, собрал в хвост, перетянул кожаным шнурком. Ее голова поникла, когда она услышала шуршание одежды. – Не уходи, – она подскочила на ноги и с пылом бросилась ко мне. Обхватив меня дрожащими руками. – Оставь эту безумную идею. Это заблуждение, что месть приносит покой или удовлетворение. Ты все равно для них погиб, – горячие губы целовали мою грудь, в которой спирало дыхание.

– Я не могу. Понимаешь? Я должен! Это мой долг.

– Долг кому? Мертвому отцу? Он все равно тебя ненавидел, – она намеренно хотела сделать больно, теша безумную надежду, что услышав это от нее, я откажусь и останусь. Но я и так слишком долго ждал. Мои руки гладили ее мягкие блестящие волосы, они пахли вишней. Пиа выпрямилась, толкнула меня в грудь. – Уходи! – крикнула она, ударив уже кулаком по плечу. – Уходи!– ее лицо сердечком исказила гримаса боли, губы дрожали. Потянувшись к ее лицу в утешительном жесте, был отвергнут. Отрицательно мотнула головой, отступив на шаг. Она прижала кулак к груди и начала растирать кожу, словно пыталась избавиться от боли. – Лучше я бы тебя никогда не встречала, – руки повисли вдоль тела, плечи поникли. – Уходи,– надсадно прошептала она, отвернувшись.

Нет сил видеть ее затравленный взгляд, кивнув сам себе, я вышел в плохо освещенный коридор. Доски прогнившего пола скрипнули под моими ногами. Сдавленный вскрик отчаяния донесся до меня из-за закрытой двери. Стеснение в груди усиливалось. Я не мог сделать ни шагу, остановившись посередине, привалился спиной к стене, надавив рукой на грудь. Все звуки пропали, только гулкое биение моего сердца и шум крови в ушах, которые сдавило с неимоверной силой, были слышны мне

– Петя !– тихо позвала она. Мое имя на ее губах была музыка для моих ушей. Пиа бросилась ко мне, придерживая в руках все ту же простынь. – Прости меня, – шептала она, пока я припадал к ее горячей коже. – Я люблю тебя, – тихие слова, брошенные мне не прощанье, когда я все же выпустил ее из рук, не сделали больнее, чем уже было. Она, с мокрыми щеками, растрепанная, в белой простыне словно невеста, но уже не моя. Чужая. Ее глаза бегали по мне, стараясь запомнить каждую деталь, каждый жест. Всхлипнула. В этом полумраке она была прекрасным видением, моим спасением. Развернувшись, я шагнул в темноту. (...)

(Задание номер 5 состояло из сюжетных крючков)

(...) Сидя у камина, положив ногу на ногу, я слушал графиню вполуха. В комнате было слишком душно и натоплено, когда на улице благодать. Я не мог надышаться этой свежестью, запахам дождя и сыростью пожухлых осенних листьев. Все свободное время я бесцельно бродил по улицам, скверам и парком, впитывая в себя всю эту многогранность красок, величие своей родины, наслаждаясь щемящим восторгом.

– Ты совсем меня не слушаешь? – поставив на стол чашку с чаем, посетовала графиня. Лучшая подруга матушки и помощница в воплощение моего безумного плана.

– Слушаю, – устало вздохнул я.

– Твой акцент очень нам на руку, – подметила графиня и хлопнув в ладоши и резко встала на ноги. – Ты подготовился? – я кивнул вихрастой головой. Я не хотел стричь волосы, но графиня настаивала. Я выделялся из толпы и не вписывался в рамки, так она говорила. – Ох, Диего – она называла меня на новый манер уже несколько недель, но я никак не мог привыкнуть и перестать вздрагивать когда слышал это имя здесь. Вернуться под своим истинным именем я не мог, я мертв для всех. Теперь Петр был Испанским маркизом Диего Лопес Пачеко. И вести я себя должен как испанец. Я старался, ведь от вживания в роль зависел весь успех нашего дела. – Пожалуйста, больше вовлеченности. Завтра ты должен быть неотразим. Ты забрал маскарадный костюм?

– Все будет изумительно, Amado (дорогая)! – взяв ее руки в свои ладони, оставил поцелуй на них. – Я готов, – она внимательно посмотрела на меня и потрепала волосы.

– И все же подстричься тебе не помешало бы, – графиня тепло улыбнулась. – Старайся не попасть на глаза Толстому, – я поднялся с дивана. – Ты уходишь?

– Прогуляюсь. Увидимся завтра.

– Если все сложиться как нужно, на следующей неделе можно съездить посмотреть пару домов, – я согласно кивнул, чмокнул графиню в щеку и вышел из душной комнаты. Дворецкий уже ждал у двери. Нынешняя мода была для меня непривычна, но она стала удобней и практичней. Самый любимый элемент костюма стал макинтош. Закутавшись в него, я выглядел как старый ворон, блуждающий по безлюдным сырым улочкам. Вот и сейчас я поднял ворот черного макинтоша и вышел на свежий осенний воздух.

Легкая нервная дрожь проходила по телу, я старался скинуть ненужный тремор прогулками. Мне необходимо собраться. Графиня, конечно, права, завтра слишком важный день, я не мог подвести ни ее, ни матушку. Которую спустя год заключения отправили на рудники. Это все, что смогла узнать графиня, не вызывая подозрения своим излишним любопытством. Я старался не думать о матушке, о Пие, о месте Толстому, о восстановлении своего имени. Все, что сейчас я должен, это стать Диего Лопесом. Привлечь внимание принцессы, пробраться ей под кожу, а после начать действовать.

– Мог бы выбрать что- то броское, дорогое! – причитала графиня, пока мы ехали в крытом экипаже. Пришлось менять планы, внезапно разразился проливной осенний дождь, от открытой карета с позолотой пришлось отказаться. – Это же просто смешно! – кажется, она обиделась на меня за мой скромный образ. Но я не считал, что яркий цвет или перья помогут мне. – Меня опозорят в обществе! – она раздраженно обмахнулась веером.

– Это просто костюм. Ты можешь не стоять рядом или сделать вид, что мы не знакомы – графиня фыркнула, давая понять что это невозможно и отвернулась к окну. Больше мы не говорили. Я старался не задумываться сейчас о серьезных вещах, моя роль проста для многих мужчин, но не для меня. А графиня говорит, что навык соблазнения у мужчин в крови. Посмотрим, так ли она хорошо знает мужчин.

Графиня прошлась со мной под руку, раздавая легкие кивки головой и улыбки направо и налево. Демонстрируя меня как своего нового кавалера. Это была наша легенда, которой мы придерживались. Наконец то круг почета закончился, вручив графине бокал с шампанским, отправился на поиски своей цели номер один. Принцессы в бальном зале не наблюдалось, отправившись на ее поиски я не рассчитывал на успех.

Рослый парень, разодетый в пух и прах, крепко держал ее за руку. Она хотела вырваться, уйти в противоположном направлении, но он не позволял, дергая ее на себя. Перепалка между влюбленными закончилась быстро, принцесса влепила ему пощечину. По напряженной спине молодого человека я ожидал от него ответа, но он сцепив кулаки, что-то бросил ей и развернувшись на каблуках ушел в сторону веселья. Принцесса стояла одинокая, совершенно безразличная к празднику и смотрела потерянным взглядом на свою тонкую руку, где остались красные следы от мужской руки.

Мне думалось, что она сейчас разразится слезами, упадет на пол и будет бить кулачками, а после побежит за ним, ну или хотя бы устроит истерику. Простояв так с минуту, она выпрямила спину, пригладила волосы, которые и так были в идеальном порядке, и спокойным шагом пошла туда, куда и собиралась. Идя следом, я все же ждал реакции, но ее не последовало. У тяжелых штор принцесса остановилась, дернула за ручки, открыв балконные двери, и шагнула в темноту.

Коридор наполнил шум дождя, холодный ветер трепал бархатные портьеры. Она стояла на самом краю, подняв голову к небу и раскинув руки дышала полной грудью. Время шло, а уходить она не собиралась. Если сейчас я войду туда, если сейчас помогу ей, окажу внимание, это изменит все. До этого момента весь план был только планом, не более. Я еще мог вернуться к Пиа, забыть обо всем и греться в ее объятьях до конца своих дней. Еще сейчас я мог скрыться, так и оставшись не узнанным, не жить под страхом мести Диктатора Толстого и его стальных волков. Мог бы, но тогда я не буду сыном своей матери. Мои пальцы торопливо распутывали завязки плаща. Сомнительная защита от такого дождя, но хоть что-то.

Оставив сомнения за порогом, я шагнул под обжигающе ледяной поток и в несколько шагов оказался за спиной принцессы. Накинув плащ ей на плечи, подтолкнул обратно в коридор. Она обернулась с легкой улыбкой, которая увидев меня, тут же погасла. Принцесса отшатнулась.

– Пройдем в тепло? - предложил я.

– Идите, я вас не держу.

– Значит буду стоять с вами. Но хочу вас предупредить, у меня слабые легкие, если я простужусь, моя кончина будет на вашей совести. – она смерила меня взглядом, вздернув подбородок, стремительным шагом вбежала в коридор. Закрыв дверь, поежился. Я вымок до нитки, с моих волос капала вода

– Oh Dios, La lluvia es solo hielo! (О боже, дождь просто ледяной! ) – я улыбался, потирал свои плечи и смотрел на ливень.

– Perdon. (Простите) – обернувшись, не поверил своим ушам. Испанский в Империи много лет был под запретом, а принцесса изъяснялась на нем свободно, не страшась этого.

– Вы меня простите, – поторопился исправить положение и представиться. – Диего Лопес Пачеко, – сделал поклон.

– Вы знаете кто я? – дрожащими губами спросила принцесса.

– Мне было бы на руку, если бы я соврал и сказал нет, – она слегка улыбнулась. – Вам нужно переодеться и выпить что-то горячее, – принцесса кивнула и сделала несколько шагов в сторону от меня. Остановилась, о чем то подумала секунду и бросив быстрый взгляд на меня произнесла.

– Вы меня проводите? – внутри я ликовал. Это оказалось проще, чем я мог подумать. Степенно кивнув, предложил ей свой локоть в качестве опоры.

(...)

(Следующим заданием была динамичная сцена)

– Мы ведь с вами друзья? – дневная прогулка вдоль прудов в царском парке, подходящий антураж, чтобы подбить принцессу на маленькую шалость. Две фрейлины не спеша шли позади них, но не мешали быть наедине. Они как то прониклись ко мне и, кажется, только были за, когда я уговаривал ее на нарушение правил. Как ни странно, я был слегка очарован принцессой. Нет, конечно, это была не любовь, но она чем-то задевала меня. Я испытывал необъяснимую печаль, когда понимал, как она безмерно одинока. Мне нравилось видеть огонек в ее зеленовато-серых глазах, робкую улыбку, от которой проступали ямочки на щеках, когда я предпринимал очередную попытку ее развлечь.

– Диего, вы опять что-то выдумали? – оторвавшись от созерцания пары лебедей, она нарочито строго посмотрела на него.

– Хочу вам кое-что показать, услышать ваше мнение. Для меня оно ценно, – ее щеки слегка зарумянились.

– Выкладывайте, – задорно выпалила она.

– А если это будет сюрприз? – принцесса задумалась на секунду, а после кивнула, давая свое согласие. – Будьте готовы на рассвете. Оденьтесь теплее, никакого платья и драгоценностей, – ее улыбка стала шире, а мое сердце пропустило удар. Сбившись с шага на мгновение, я задержал дыхание, будто прислушиваясь к себе. Просто показалось, уверил я себя.

– А как же его светлость? - настороженно произнесла принцесса.

– Графиня обо всем позаботится. Я буду вас ждать у калитки в лабиринте, – она согласилась без раздумий, доверяя мне и совершенно уверенная, что с двумя фрейлинами ей не может грозить опасность.

Солнце еще не завладело парком, тяжелый осенний туман тянулся от прудов и обволакивал три фигуры наездников, делая их почти невидимыми. Размытыми черными точками в белом молоке. Хруст гравия я услышал еще из далека. Мой конь нетерпеливо фыркал и гарцевал на месте. Спешившись, я ждал. Калитка скрипнула, показались три фигуры в плащах. Парк был тих, даже соловьи еще спали. Напряжение невольно блуждало в теле.

Я убеждал себя, что это близость развязки и сладость совершающегося правосудия. Но у жизни были свои планы на наши судьбы. Двое молчаливых спутников усадили фрейлин на лошадей впереди себя, кивком попрощались со мной и ускакали прочь. Все это было намеренно. Мне не составила бы труда привести лошадь для принцессы, но мне нужно ее скомпрометировать. Пребывание наедине с мужчиной без сопровождения это скандал. Мне необходимо избавиться от Воронцова. Я был в томительном ожидании развязки этой затеи.

– Мы пойдем пешком? – спросила принцесса. Я подвел лошадь ближе к ней, обхватил принцессу за талию и подсадил в седло. Она непонимающе смотрела на меня, оглядываясь вокруг, словно ища поддержки в своем безумстве. Подпрыгнув, я сел позади нее и натянул повод, направляя жеребца в противоположную сторону.

– Можешь поспать, пока будем ехать, – предложи я. Лошадь пустилась рысью. Спина принцессы была напряжена, она крепко сжимала руками повод, возможно, надеясь перехватить инициативу и вернуться, пока было не поздно. Пока их никто не увидел, пока дворец еще спал.

Я ощущал ее страх, он словно марево вибрировал вокруг нее, и мне это нравилось. Она не проронила ни слова, всю дорогу оставаясь прямой и натянутой, как струна. До ярмарки оставалось порядка 20 километров. Ее раскинули в селе недалеко от поместья, которое я приобрел пару недель назад. Я решил остановиться в небольшой рощице, передохнуть. Как только лошадь замерла, принцесса вылетела из седла, словно фурия.

– Как вы посмели? – задыхаясь, выкрикнула она.– Что вы вытворяете? – оставаясь равнодушным к ее запоздалой истерике, я вынул из седельной сумки свежие пироги, бурдюк с квасом и с одного бока красные яблоки.

– Яблочко? – протянул я ей на руке ароматный плод. Подскочив она ударила меня по руке и влепила звонкую пощечину.

– Верните меня немедленно во дворец! – потребовала она. Ухмыльнувшись и поджав губы, спокойно произнес.

– Нет.

– Что? Это..Что? – принцесса растерялась от прямого отказа.

– Ты сама этого хочешь?

– Не важно, чего я хочу, – выкрикнула она. – Что обо мне подумают?

–Кто?

–Его светлость и.. – она не закончила фразу. Ей, как и мне, всегда казалось кощунством при наших встречах упоминать Воронцова.

– Да им все равно. Ты не понимаешь? – мой голос сорвался на крик. – Ты для них удобная кукла. Так и будешь всю жизнь делать то, что тебе говорят?

– Что ты понимаешь? – она оглянулась вокруг, возможно выискивая кого то, кто вернул бы ее в столицу.

– Намного больше твоего. И переживать за твою честь уже поздно. Тебе так не кажется? Что я могу сделать такого, чего не сделал Воронцов! – я знал, что Воронцов захаживает ночами к ней в покои. Меня злило ее неспособность сопротивляться ему. Меня приводила в бешенство это странная связь. Воронцов был ничтожеством, но она продолжала ждать от него милости в виде внимания.

Ее глаза расширились от услышанного, они вмиг наполнились непролитыми слезами. Нижняя губа задрожала. Она бросилась на меня с отчаянным криком. Ударила в грудь. Оттолкнула с дороги и злым шагом отправилась назад. Я был шокирован. Строптивая принцесса. Я ни разу не видел ее в подобном проявлении чувств. Она всегда сохраняла жуткое хладнокровие, даже когда Воронцов унижал ее или оскорблял.

Успокоил свое рвущееся из груди сбитое дыхание. Пульс выровнялся. Это было грубо и неуместно. Совсем не по плану. Все, что было после, импульс, вспышка, помутнение, не иначе. Я действовал по наитию, по остаточным отголоском адреналина, еще циркулирующего у меня в крови от ярости, проявленной принцессой. Я настиг ее довольно быстро. Сцепив пальцы на тонком запястье, прижал к себе. Она вырывалась. Брыкалась. Шипела, словно дикая кошка. Наступала мне на ноги и норовила все время зарядить кулаком по лицу. Я собирался дождаться, когда истерика схлынет, но все вышло иначе.

Сегодня все шло не так, как мы с графиней предполагали. Я смотрел на нее сверху вниз, невысказанная боль и обида сквозили в каждом ее жесте, и к своему собственному удивлению, я прильнул к ее горячим соленым губам. Принцесса дернулась, а спустя мгновение замерла. Невесомый, легкий. Можно смело сказать, что его и не было вовсе. Поцелуй.

– Прости, – прошептал я. – Это было жестоко, – она уткнулась лбом в мою грудь. – Я могу сейчас же вернуть тебя во дворец. Или ты можешь остаться со мной, и мы проведем это время вместе. – принцесса подняла на меня глаза, от слез они стали яркими. – Обещаю больше тебя не целовать и держать руки при себе, – она вымученно улыбнулась. (...)

(Почледним заданием было описать один день из жизни героя)

(...)

Ночь. Я всегда относился к ней с благодарностью. Тело наливалось тяжестью, мысли ускользали. В них уже не было ясности, четкости, и ты погружался в сон. Ты мог позволить себе отдохнуть за долгий, изнурительный день, наполненный событиями. Теперь ночь для меня несла совсем другое. Я мог передвигаться по городу, только когда наступала темнота. Ночь хранительница страшных тайн. Под ее покровом совершались страшные злодеяния и великие дела, она скрывала все и всех, словно под ее пологом открывались все людские пороки.

Вот и сейчас я прятался в низине по колено в зловонной жиже, кое- где поросшей камышом. В руках я бережно держал объемный сверток, что вчера собрала нянюшка. Я не сосредотачивался на том, что видел или что слышал, лихорадочно повторял все повороты и лестницы, которые должен пройти, чтобы оказаться на нужном месте. Я еще был слаб, иногда тело умоляло остановиться и больше не двигаться, дать ему покой. Тогда я становился словно одержимый бесом, хватал саблю и рубил ближайшее дерево на куски, кромсал кору и нежное нутро до одури, до рвущегося крика из груди.

Часы на башне пробили двенадцать, смена караула через десять минут. Крадучись я подобрался к воротам, старательно избегая светлых участков. Скрипя и дребезжа, подъехала телега, груженная углем. Проскользнув по земле и, забравшись под ее дно, я уцепился за железные дуги. Всеми силами я прижался плотно к деревянному дну, в зубах сжимая сверток. Время замерло. Быстрей, быстрей, шептал про себя. Чувствуя, что уже не справляюсь, еще пара мгновений и я рухну на землю, не удержавшись. Напряжение росло, жилы на шеи и плечах натянулись, все тело напряглось и потряхивало мелкой дрожью. Пальцы невольно разжимались, я вгрызался зубами в узел свертка и терпел. Телега тронулась медленно и не спеша, она въезжала в крепость. Лошадь старая, кляча, слишком долго перебирала ногами. Звон от ее подков разносился эхом по молчаливому и безлюдному пространству.

Телега остановилась, я слышал брань, доносившуюся со стороны. Выползая из-под телеги, я оглядывался на широкую спину мужчины, который разговаривал с кучером. Пальцы одеревенели и отказывались слушаться. Двигаться нужно быстро, у меня не больше сорока минут, чтобы выбраться обратно с той же телегой. В истопке я огляделся. Она примыкала одним концом к комнатам смотрителя, а другим к помещениям, уходящим глубоко под землю, где содержались особо опасные преступники Империи.

Я считал ступени, повороты, мне ни в коем случае нельзя ошибиться. Когда до нужной камеры оставалось несколько лестниц, я вдруг остановился. Внезапный ужас сковал тело, он прокатился по груди, оставляя там холод, скручивая нутро. Этот ужас, доселе неизвестный мне, уговаривал его вернуться, остаться слабым и никчёмным трусом, жалеющим себя и ненавидя мир. Так безопасней, так проще. Встряхнув головой, заставил его замолчать. Убраться из моих мыслей. Я не будет прятаться по углам, как трюмная крыса. Я буду смотреть врагам в лицо, и пусть я погибну на этом пути, но трусом не буду никогда. Свернув на нужном уровне в коридор, я прошел мимо нескольких камер, отсчитал нужную. Темнота была настолько непроницаемая, я едва различал собственные руки. Опустив сверток на пол, на ощупь вынул свечу, которая занялась теплым желтоватым светом. Зажмурился.

– Маменька? – дрожащим шепотом позвал я, вглядываясь в темноту камеры. Занеся свечу выше, чтобы осветить помещение. – Маменька? – чуть громче произнес я. Из дальнего угла донесся шум и шорох. И вот она предстала перед моими глазами. Я ожидал увидеть ужас и страх в ее глазах. Боялся увидеть ее сломленной, изувеченной, раздавленной. Но графиня была, как и прежде, с гордой осанкой, прямой спиной, величественной, спокойной, непоколебимой. Она опустилась на пол, прижав мои холодные пальцы к своим губам, и заплакала.

– Петенька, господи! – провела рукой по моим волосам и щеке. – Я молилась, так молилась, чтобы тебя сберегли. Господи, спасибо! – зашептала она, роняя горячие слезы на наши сцепленные руки – Что с твоим лицом?

– Все потом, – прошептал я надтреснутым голосом. Я не верил, что она жива. Глубоко внутри себя я боялся этого момента, боялся прийти и никого не обнаружить .– Вот, – я протянул ей сверток .– Дуняша собрала. Ты продержись. Я найду возможность вытащить тебя, – шептал я торопливо, проглатывая окончания фраз. Графиня вцепилась руками в мою черную рубашку, ее глаза расширились от ужаса.

– Не смей! – зашипела она. – Не смей ничего делать. Он раздавит тебя, как прусака. Вся власть в его руках. Государыня ест с его рук.

– Что ты такое говоришь? Как я могу жить, зная, что ты тут.

– Сможешь! – настойчиво и твердо произнесла графиня. – Еще как сможешь. Ты обязан. Ты все, что у меня есть. Моя надежда и моя отрада. Я пройду через ад, зная, что ты в безопасности . – она притянула меня еще ближе к себе, вдавливая грудью в решетку. – Уезжай, Петруша. Поезжай на родину отца. Там тебя искать не будут. – я отшатнулся. Мне казалось, она безумна. Широко распахнутые глаза, бескровные губы, хватка на его рубахе была смертельной.

– Маменька! – попытался вразумить я ее. – Кем я буду, если останусь в стороне? Если я все оставлю как есть?

– Ты будешь живым! – зло выкрикнула она и тут же испугалась своего крика. – Это тебе не твои постановочные бои в академии, это другой мир. Туда тебе дороги нет. Отправь Дуняшу к крестной, она поможет тебе выбраться из Империи.

– Но как же..

– Поклянись мне, что уедешь,– она опять плакала. – Поклянись! – взмолилась она, я заторможено кивнул. – Я буду молиться за тебя, мой мальчик. Уходи. Уходи, Петя, пока тебя никто не заметил, – она задула свечку и все погрузилось во мрак.