Архивы памяти. Детство

Глава 1

В детстве кажется, что перед тобой открыты все двери. Даже те, которых ты ещё не видишь. Жизнь в это время такая длинная и беспечная, что от одной мысли о будущем можно сойти с ума. Хочется бесконечно играть, бегать, лазать, исследовать - как будто мир только и ждёт, чтобы ты его потрогал руками.

В детстве почти невозможно быть одному. Тебе нужен кто-то рядом - не обязательно лучший друг, не обязательно навсегда. Просто компаньон. Тот, с кем можно молча сидеть, придумывать глупости, делать важные открытия и быть собой, не объясняя почему.

Наше детство пришлось на девяностые, начало двухтысячных. Взрослые помнят их по-другому: развал, бедность, сломанные судьбы, слёзы, иногда - смерти. Время было жёсткое и совсем не романтичное. Но ребёнок этого не видит. Не потому, что слеп, а потому что его берегут. В первую очередь - родители. Они принимают на себя удары, отгораживают, закрывают собой. Во вторую - детская компания. Та самая правильная среда, где тебя принимают, где можно упасть и встать, где мир всё ещё кажется безопасным.

Наверное, поэтому, оглядываясь назад, я помню не эпоху, а людей. Не время, а того, с кем оно было прожито…

Я не помню, как мы познакомились. Скорее всего - никак. Наши родители общались. Кто-то зашёл в гости, кто-то снял куртку в прихожей, и в доме появился ещё один ребёнок. Он был младше меня на четыре года. В детстве это пропасть - как будто мы жили в разных измерениях.

Мы не стали друзьями сразу. Не играли вместе. Не делили игрушки. Не строили никаких планов. Он просто был где-то рядом - на фоне, как мебель, которую замечаешь только если споткнёшься. А потом случилось странное: в какой-то момент его уже нельзя было вычеркнуть. Я не помню дня, часа или повода. Помню только, что однажды «он» незаметно превратился в «мы».

Наши дворы разделял всего один забор. Обычные частные дома: огород, ржавые ворота, гараж. Ничего такого, что взрослый человек вспомнил бы через годы. Между забором со стороны улицы и гаражом лежала гора опилок, прижатая листами железа. Место, которое взрослые не замечали вовсе. Для них это был мусор. Для нас - неизведанная территория. Гора пахла свежим деревом и старым железом, а мелкие опилки тут же забивались в ладони и под ногти. Именно там началось то, что потом называют дружбой. Не той взрослой, где много слов и мало смысла. А той детской - ещё неиспорченной, когда ты сам чист, как лист бумаги, и не знаешь, что это может закончиться. В одно летнее утро мы как-то встретились именно там: забор, опилки, несколько неловких фраз. И вдруг обнаружили ход - с вершины кучи, под листом железа, и дальше вниз, прямо к земле.

Мы начали запускать туда маленькие камушки. Мы наклонялись, чувствуя, как горячее железо обжигает ладони, и отпускали камни. Секунда тишины - и они вылетали снизу.

В этот момент вокруг не существовало ничего. Ни дворов, ни домов, ни времени. Только эта куча опилок, лист железа и ожидание - выскочит или нет. Всё остальное будто выключали. Это был не современный парк аттракционов где разбегаются глаза от обилия и разнообразия всего, и не игрушка из магазина на любой вкус. Это было наше чудо. Мы возвращались туда день за днём, снова и снова бросали камни, каждый раз замирая, словно проверяли не ход, а саму реальность: работает ли она сегодня. Естественно все это сопровождалось эмоциональными криками и радостью будто с этим камнем что только вылетел, был джекпот на миллион долларов. Но в детстве ценности другие, и черт возьми, это было прекрасно наблюдать за этими камнями, пока однажды этот ход, конечно же, не забился.

В один из летних вечеров мы играли на улице с соседскими ребятами. Они были плюс-минус мои ровесники - шумные, уверенные, громкие. И в какой-то момент среди них появился Вано - мой друг. И вот здесь произошло то, за что мне до сих пор неловко вспоминать.

Я взял его за руку и начал кружить - как будто в шутку. А потом намеренно поставил подножку. Он упал тяжело. Разбил лоб. Я помню не столько сам удар, сколько то, что было сразу после: кровь, растерянные лица и тишину. Такую тишину, когда даже улица будто перестаёт дышать. Потом, конечно, были взрослые. Его мама. Моя. Крики, разборки, наказание. Мне тогда знатно прилетело. Но дело было не в этом. Я и сейчас понимаю: я был неправ. Абсолютно. Без «но». Без оправданий. Это не было случайностью - и не было злым умыслом. Скорее, чем-то хуже: я просто не понимал, что делаю.

Наверное, это был первый момент в жизни, когда до меня дошло: можно ранить человека не из ненависти, а из глупости. И это осознание больнее любого наказания. После этого мы какое-то время не общались. И это было логично. С тем, кто ставит тебе подножку, дружить не хочется. В жизни этот закон работает без сбоев.

Но детство живёт по своим правилам.

Спустя какое-то время мы снова встретились у забора, уже с другой стороны гаража. Разговорились. Ни о чём и обо всём сразу. И я отчётливо помню один момент. Он сказал, что, когда вырастет, хочет стать рыцарем. Я, конечно, посмеялся. Начал объяснять, кто такие рыцари, что времена давно не те, что мечи и доспехи остались в книжках.

Он слушал внимательно. Кивал. Даже соглашался. А потом взял палку - гибкую, как хлыст, из молодого клёна - и так меня отделал, что разговор о рыцарях закончился мгновенно. Вот так всё и вышло. Меня побил рыцарь.

В детстве время идёт иначе. Оно не тянется и не спешит - оно просто есть. А потом проходит, и в памяти остаются не дни и недели, а отдельные вспышки. Самые яркие.

Наверное, так и задумано. Потому что, если помнить всё подряд - можно не выдержать. Память бережёт нас, оставляя только то, что действительно что-то значило.

Так уж вышло, что по соседству со мной жил ещё один мальчик - Руслан. Он был старше меня года на два. А в детстве это почти взрослый. Он говорил увереннее, двигался спокойнее и знал, как будто, больше, чем я. Мне, конечно, хотелось быть рядом с ним. Хотелось походить на него. Потому что рядом с такими людьми всегда кажется, что ты сам становишься чуть старше. В один из летних вечеров мы сидели у меня во дворе, на песочнице. Воздух был густой - пропитанный запахом цветов, листвы и тем особым, деревенским запахом сараев, который невозможно ни с чем перепутать. Не хватало только одного.

Мы собрали сухие веточки, палочки, чиркнули спичкой - и появился маленький костёр. Слабый огонёк. Дымок. Именно он сделал этот вечер настоящим. Мы сидели рядом с огнём и чувствовали себя взрослыми. Самостоятельными. Как будто нам можно чуть больше, чем обычно. Но, как нож разрезает бумагу, так и один случай в тот вечер разрезал эту идиллию.

Поначалу мы услышали просто какой-то шорох по ту сторону забора - там, где жил Вано. За забором было много зелени, и не сразу можно было понять, кто именно там копошится. Сам забор был ветхий, почти условный - такой, что даже маленький ребёнок мог перелезть его без особого труда.

Мы сделали вид, что ничего не слышим. Продолжили свои важные разговоры - тихо, серьёзно, как умеют только дети, когда им кажется, что они заняты чем-то по-настоящему взрослым.

И тут раздался голос. Тонкий, почти писклявый, но очень уверенный в себе:

— А вот я уже идууу… — Вот я уже перелезаю через забооор… — Вот я уже одну ножку поставил… — А вот и вторую!

Я краем глаза понял: сейчас всё закончится. Наш костёр. Наш вечер. Наше чувство, что мы тут главные. Мы с удвоенной серьёзностью начали подбрасывать палочки в огонь, делая вид, что вокруг ничего не происходит. Будто если не смотреть - оно исчезнет. Но Вано был не из тех, кто сдаётся.

— А вот я уже и сам залез!

Мы переглянулись. Стало ясно: сопротивление бесполезно. Мы приняли его в компанию - без слов, без обсуждений, просто отодвинулись, освобождая место.

И дальше мы уже втроём сидели и смотрели, как огонь медленно ест сухие веточки. Как трещит. Как дым поднимается вверх. И что-то в этом вечере - в огне, в дыме, в этом неожиданном третьем - тихо и навсегда отпечаталось в памяти.

Время шло, и за летом незаметно наступила осень - с её золотыми листьями, серым небом и началом нового учебного года. Точно не припомню в какой класс я ходил - память в этих местах начинает плыть. Но я абсолютно точно помню запах той осени. Его невозможно спутать ни с чем: увядшие листья, сырая земля, первые холода и какое-то особенное, немного тоскливое настроение, которое появляется само по себе и ни о чём не спрашивает.

Этот период в памяти почему-то размытый. Я плохо помню, чтобы мы тогда много общались. Возможно, дело было в школе - новые обязанности, новые заботы, другой ритм. А может, были и какие-то другие причины. Не знаю. Я не хочу придумывать то, чего не помню. Осень будто прошла мимо, оставив после себя только запах и ощущение.

Но когда пришла зима, всё снова встало на свои места.

Со снегом мы вернулись друг к другу, как будто никуда и не расходились. Мы снова были вместе, снова во дворе, снова в движении. Всё было просто и правильно: снежки, санки, лепка снеговиков. Холодные руки, красные щёки и ощущение, что зима — это не помеха, а подарок.

В какой-то момент, мы уже достаточно хорошо понимали, что такое плохо и что такое хорошо. По телевизору шли боевики со Сталлоне и Ван Даммом, и эти образы, конечно, просачивались в нас, даже если мы не до конца понимали, о чём там вообще речь. Мир делился на своих и чужих, на сильных и слабых, на тех, кто выживает, и тех, кто падает.

Игрушек у нас, по правде говоря, было не так уж много. А те, что были, жалко было выносить из дома. Мало ли что: потеряются, сломаются, кто-нибудь наступит. Да и взрослые могли лишний раз поворчать. Поэтому мы старались обходиться тем, что было под рукой. И в какой-то момент нам в голову пришла, как сейчас кажется, по-настоящему гениальная идея. Мы начали делать персонажей из листьев сирени. Обычные листья. Большие, плотные, с хорошей формой. Мы брали их в руки и пальцами аккуратно продавливались дырочки - глаза, нос, рот. Иногда получалось криво, иногда слишком широко, иногда асимметрично. Но именно в этом и была магия. Кто-то из этих персонажей выходил будто специально зловещим - с перекошенным ртом, пустыми глазницами. А кто-то, наоборот, выглядел почти добрым, спокойным, даже немного наивным. Эти листья сразу становились живыми. У них был характер. Судьба. Роль. Они не были просто фигурками - они участвовали.

Мы раскладывали их на земле, перемещали, сталкивали друг с другом. Начинались целые драмы. Кто-то погибал в бою. Кто-то исчезал без объяснений. Кто-то просто лежал в стороне, будто наблюдая за происходящим. Были и такие, которые со временем просто высыхали. Старели. Теряли форму. И это тоже становилось частью истории. Иногда мы заменяли их новыми. Молодыми. Свежими. И круг начинался снова. И, чёрт возьми, это было невероятно захватывающе.

Мы могли часами сидеть в этих зарослях, полностью погружённые в игру. Вокруг могла идти жизнь - кто-то звал домой, где-то хлопала калитка, проезжали машины, но всё это было где-то очень далеко. Здесь, на уровне земли, существовал другой мир. Наш.

Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что это были не просто игры. Это был первый опыт придумывания. Создания. Осмысления жизни в самых простых формах. Без слов, без моралей, без объяснений.

Просто лист.

Просто дырочки.

И целая история.

Именно эти игры в листики и стали основой для более объёмной вселенной. Постепенно в неё начали приходить новые обитатели. Появились Робокоп, Бэтмены, Человек-паук, какие-то солдатики, имена которых уже стёрлись из памяти. Все они каким-то образом уживались вместе, без конфликтов жанров и логики. Там, где взрослый сказал бы: «так не бывает», у нас всё работало само собой.

Нашей базой был забор между нашими огородами. Тот самый, возле которого росли заросли вишни. С виду - абсолютно ничем не примечательное место. Кусты, тень, земля, ветки. Но внутри этого пространства кипела настоящая жизнь. Там происходили рождения и смерти героев. Там строились домики - из веток, земли, камешков, всего, что находилось под рукой. У каждого укрытия была своя функция, своё назначение. Что-то было штабом, что-то тюрьмой, что-то домом. Всё определялось не заранее, а по ходу истории. И даже аквариум у нас был. Мы брали целлофан из-под пачки сигарет, аккуратно набирали туда воду и опускали внутрь личинок комаров. Мы вылавливали их из бочки - осторожно, почти бережно, и смотрели, как они спокойно плавают в этом самодельном мире. Для нас это было настоящим чудом. Живое, настоящее, наше.

Каких только историй там не происходило. Были погони. Было предательство. Были жестокие бои, где никто не щадил никого. И даже любовь была - в нашем тогдашнем понимании, как это вообще должно выглядеть. Всё это существовало рядом, переплеталось, менялось. Мир не был статичным. Он жил.

Утро часто начиналось именно с этого места. Мы приходили туда и продолжали игру ровно с того момента, на котором остановились накануне. Потом был перерыв на обед - короткий, почти вынужденный. А после снова возвращение. И так до самого вечера.

Вокруг могло происходить что угодно. Кто-то мог звать домой, где-то ругались взрослые, менялась погода, проходили дни. Мир шёл своим чередом. Но одно оставалось неизменным — наша игра возле забора.

Это был наш центр.

Наша константа.

Наш мир, который не зависел ни от чего внешнего.

И, возможно, именно поэтому он так хорошо сохранился в памяти. Потому что это было не просто времяпрепровождение. Это было место, где мы учились придумывать, чувствовать, быть вместе. Без свидетелей. Без объяснений. Просто потому, что нам там было правильно.

Там же, походу дела, мы могли наесться до отвала спелой вишни. Прямо с веток. Не считая, не выбирая - просто тянулись рукой и ели, пока не начинало сводить челюсти от сладости. Иногда рядом оказывались зелёные яблоки, ещё твёрдые, кислые, такие, что после первого укуса перехватывало дыхание. Мы грызли их прямо с ветки, морщились, смеялись, но всё равно доедали до конца. Кто-то мог принести пирожки, только что приготовленные родителями, ещё тёплые. Кто-то доставал огурец и соль. Просто огурец с солью - и это был высший пилотаж, заслуживающий звёзды Мишлен. Всё это уплеталось быстро, с аппетитом, под одобрительные пару матов и обязательное, почти ритуальное:

— Аааа… зае…сь.

Это было сказано не ради грубости. Это было признание качества момента.

Иногда мы просто сидели там. Ничего не двигали. Не воевали. Не строили. Просто сидели, прислонившись к забору или корням вишни, и болтали о чём-нибудь. О жизни, как мы её тогда понимали. Размышляли, спорили, соглашались, снова спорили. Мы не всегда понимали, о чём именно говорим, но это и не было важно.

Где-то в это время сталкивались звёзды. Где-то рушились галактики. Где-то принимались важные решения, о которых мы тогда ничего не знали. Но где-то в укромном месте планеты Земля, между забором, вишней и землёй под ногами, было понимание жизни куда глубже, чем Марианская впадина и сложнее, чем поэзия Пикассо.

Потому что это были наши мысли.

Искренние.

Наивные.

Многозначительные.

Без позы. Без зрителей. Без необходимости быть кем-то ещё.

И, наверное, именно поэтому они до сих пор звучат внутри - тише, чем тогда, но куда отчётливее.

Один эпизод врезался в память особенно чётко. Он уже касался не вымышленных миров и не листиков с дырочками вместо лиц. Это были самые настоящие пацанские разборки.

На соседней улице жили ребята, которые почему-то считали, что они лучше нас. Сильнее, взрослее, круче - неважно, по какому именно параметру. Главное, что они чувствовали необходимость нам это доказать. Насколько я помню, их было человек пять. Довольно уверенные в себе, шумные, держались кучей.

И в один «прекрасный» день они забили нам стрелку.

Место выбрали у себя на улице. Почему именно там - понятно. Территория знакомая, своя. С нами тогда был ещё кто-то, но я уже не помню точно кто. Такие детали память стирает, оставляя только общее ощущение.

Бой был странный и, если подумать сейчас, довольно опасный. Стреляли из пистолетов, которые били пульками. А ещё бросались камнями. И то и другое, если бы прилетело как следует, закончилось бы совсем не смешно. Но тогда об этом не думали. Или, скорее, старались не думать.

У них было явное преимущество. Они стреляли из-за своих заборов, прятались за калитками, могли в любой момент исчезнуть и снова появиться. Мы же находились почти на открытом месте, как на ладони. Спрятаться толком было негде.

И всё равно, каким-то образом, нам удалось выйти из этого «боя» без потерь. Никто не был серьёзно ранен, никто не убежал в слезах, никто не упал. Было много шума, криков, злости и адреналина. Сердце колотилось, руки дрожали, но отступать никто не собирался.

В итоге всё закончилось переговорами. Не знаю, кто именно первый предложил, но было принято решение продолжить бой уже на нашей улице. В другой день. По всем правилам, как нам тогда казалось. Мы разошлись, сохранив лица и ощущение, что это ещё не конец.

И вот уже время действительно шло к дню икс. Не быстро, не резко - оно тянулось. Мы это чувствовали каждой клеткой. Этот день жил у нас в голове, даже когда мы делали какие-то обычные вещи. Но чаще всего мы просто сидели.

Сидели на заборе возле моего гаража. Ноги болтались в воздухе, забор поскрипывал, солнце уже клонилось к вечеру. Мы смотрели на улицу, на пыль, на дорогу, и думали. Думали тяжело, обречённо, как будто от этого действительно зависело что-то очень важное.

Как нам их победить. Как выйти из этой истории не посмешищем. Как не ударить в грязь лицом.

Мы перебирали варианты. Один за другим. И каждый из них рассыпался ещё в голове. Нас меньше. Их численное преимущество. Они придут с палками, пистолетами.

Мы молчали. Иногда кто-то говорил:

— Не, это не прокатит.

И снова тишина.

А в это время по улице, как обычно, шли коровы. Это был совершенно обыденный, привычный процесс. Они возвращались домой, тяжело ступая, равнодушные ко всему. И, само собой, оставляли после себя «подарки». Куча за кучей. Свежие. Тёплые. Настоящие мины замедленного действия.

Мы сначала даже не обратили внимания. Потом кто-то из нас опустил взгляд вниз. Потом ещё раз. Потом мы переглянулись. И в этот момент что-то щёлкнуло. Вот же оно.

Вот он, ответ, который мы так долго искали. Говно. Обычное коровье говно. Не в переносном смысле. Не как метафора. А самое настоящее, физическое, вонючее, липкое говно, лежащее у нас под ногами. И чем дольше мы на него смотрели, тем яснее становилось: это не просто грязь. Это - оружие.

Мы начали говорить одновременно. Перебивая друг друга. План начал складываться сам собой, без усилий. Это была не просто идея — это было откровение. Мы поняли, что нашли то, чего у них нет. То, к чему они точно не будут готовы.

На следующий день оружие было готово. Мы сделали брызгалки из пластиковых бутылок. Обычные бутылки, ничего особенного. Но внутри была не просто вода. Там была вода с изюминкой. С тем самым секретным ингредиентом. Коровий помёт, тщательно размешанный, до нужной, боевой консистенции.

Это воняло так, что хотелось отойти подальше. Запах был густой, тяжёлый, он будто лип к носу. Мы морщились, матерились, но продолжали. Потому что знали - так надо. Ради победы.

Мы держали эти бутылки в руках и чувствовали странную смесь эмоций. Отвращение. Восторг. Гордость. Стыд. Всё сразу. Это было мерзко. Очень. Но в этом и была сила. Наши «заряды» были готовы. Они ждали своего часа. А мы ждали боя.

И вот тот день всё-таки наступил. Не внезапно - мы его ждали. Он висел над нами, как гроза. Мы проснулись с этим ощущением, ходили с ним весь день, и даже обычные дела делали как будто на автомате. В голове всё время прокручивался один и тот же сценарий: как всё пойдёт, кто где будет стоять, что, если что-то пойдёт не так.

Бой должен был пройти на нашей улице. И в этом был особый смысл. Это была не просто тактика — это была принципиальная вещь. У себя мы знали каждый куст, каждую ямку, каждый забор. Здесь всё работало на нас.

Мы заранее выработали стратегию. Прямо как взрослые. Серьёзно, без смеха. Один идёт вперёд. Он - приманка. Он затягивает врагов в жерло. Второй стоит в стороне, возле кустов. Именно там было спрятано наше оружие. Он ждёт. Не высовывается. Терпит. А в самый неожиданный момент начинает атаку. И в этот же миг первый подхватывает, и мы вдвоём, с удвоенной силой, даём отпор.

На словах всё выглядело красиво. Но сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на всю улицу.

Наши оппоненты пришли уверенные. С палками. С пистолетами, стреляющими пульками. Они шли шумно, нагло, как будто заранее были уверены в результате. Они чувствовали себя хозяевами ситуации.

Мы сделали всё, как планировали. Затянули их. Дали подойти. Дали расслабиться.

И в тот самый момент, когда они уже почувствовали, что контролируют ситуацию, мы применили наше оружие массового поражения. Это было мгновенно. Резко. Без предупреждения.

Запах накрыл улицу сразу. Надо было видеть их лица. Это было бесценно.

— Ааааа, это же говно!!! — Ааа, как воняет!!! — Бежим отсюда!!! — Да вы вообще ебану…ые!!! Они бросились врассыпную. Палками уже никто не махал. Про пистолеты забыли моментально. Бой закончился, даже не успев толком начаться. Их уверенность растворилась быстрее, чем запах - а запах, надо сказать, держался знатный.

А мы в это время уже праздновали победу. Мы прыгали. Мы смеялись. Мы орали друг другу что-то бессвязное и радостное. Ощущение было такое, будто мы только что водрузили знамя победы над Рейхстагом. Ни больше, ни меньше. Мы чувствовали себя героями. Тактическими гениями. Абсолютными победителями. Да, мы сами были немного в этой жиже. Да, одежду потом пришлось стирать. Да, пахло от нас ещё долго. Но всё это было неважно. Важно было другое. Мы победили. И на нашей улице после этого стало тихо. Очень тихо.

Наверное, отдельную главу в нашей истории обязательно нужно посвятить появлению в жизни велосипедов. Потому что с ними мир вдруг перестал заканчиваться двором. Он резко раздвинулся, вытянулся вперёд и в стороны, показал новые улицы, новые заборы и новые расстояния.

Мой друг был младше меня, и первое время, конечно, не мог ездить так далеко, как я. Ему быстро становилось тяжело, он уставал, начинал плутать педалями и часто слезал, делая вид, что просто решил посмотреть что-то интересное по дороге. Я это видел, но никогда не торопил. В детстве скорость - не главное. Главное, что ты едешь вместе.

Мой велосипед заслуживает отдельного упоминания. Это было не средство передвижения, а настоящее инженерное чудо. Смесь бульдога с носорогом - другого определения у меня для него нет. Рама от велосипеда «ТАИР», заднее колесо от «Урала», переднее от «Камы». Всё разного размера, разного возраста и разного характера. Он скрипел, жил своей жизнью и временами выглядел так, будто вот-вот развалится прямо подо мной. Но он ехал. И этого было достаточно.

Как он у меня появился, это вообще отдельная история. Если коротко: в один прекрасный день мой дед приехал на дачу и застал там воришек. Чем именно всё закончилось, я тогда не знал и, честно говоря, не очень-то интересовался. Знал я только одно: за причинённый моральный ущерб дед конфисковал один велосипед. Так он и оказался у меня.

Других вариантов у нас, по сути, и не было. Новый велосипед стоил дорого. Да и, если честно, я не помню, чтобы они тогда где-то свободно продавались. Всё доставалось либо через знакомых, либо по счастливой случайности, либо вот так - странным, почти анекдотичным способом.

Но в тот момент это не имело никакого значения. Важно было только одно: у меня появился велосипед. А значит - появились дороги. Появились цели, которые раньше были просто точками на горизонте. Появилось ощущение, что ты теперь можешь уехать дальше, чем вчера. И обязательно вернуться. А дальше начались велоприключения.

Я не буду писать про какое-то конкретное лето или отдельный день. В памяти это не так работает. Это скорее вспышки, как вспышки света при тлении угольков в печке. Короткие, яркие, тёплые. Они возникают внезапно, на секунду освещают прошлое, а потом снова уходят в темноту. Но тепла от них хватает надолго.

Мы жили в районе центрального рынка нашего города. Днём это было место, где жизнь кипела без остановки. Торговля, шум, голоса, толпы людей. На длинных рядах стояла обувь, висела одежда, коробки и мешки лежали прямо на земле. Продавцы - уставшие от жары или холода - сидели на табуретках, кто-то ел на ходу, кто-то курил, кто-то просто молча смотрел перед собой. Покупатели неспешно бродили между рядами, торговались, спорили, выбирали, уходили и возвращались снова.

Днём это пространство нам не принадлежало. Оно было взрослым, громким и чужим. Мы существовали где-то рядом, на его окраине.

Но к вечеру всё начинало меняться. Рынок постепенно затихал. Палатки закрывались, коробки исчезали, голоса редели. Люди расходились, и шум медленно сходил на нет. Пространство словно выдыхало после долгого дня. И вот тогда начиналось наше время. Время свободы и приключений.

Пустеющие проходы, тёплый асфальт, запах пыли и уходящего дня. Вечер делал рынок другим - тихим, почти интимным. В нём больше не было спешки, только ожидание. Именно в такие моменты мир снова становился нашим. Не навсегда, ненадолго - но достаточно, чтобы почувствовать себя свободными.

После того как всё окончательно затихало, и лишь редкий прохожий мог пройти по дороге через базар, эту скучную, вязкую тишину разрезал шум наших велосипедных колёс. Он звучал особенно громко - с хрустом, эхом, с задором в душе и жаждой приключений. В такие моменты казалось, что весь рынок принадлежит только нам.

Торговые ряды превращались в особую зону. Не просто место, а территорию для гонок и чего-то неизведанного. Мы разгонялись по длинным проходам, резко поворачивали, соревновались, кто быстрее пролетит между рядами, не зацепив педалью край прилавка. Колёса шуршали по асфальту, дыхание сбивалось, а внутри всё пело от ощущения скорости и свободы.

Некоторые ларьки были плотно закрыты на замки. Сквозь узкие щели можно было разглядеть остатки дневной жизни: коробки, куски ткани, обрывки упаковок, забытые вещи. Мы заглядывали туда украдкой, будто подсматривали за чужой тайной жизнью, которая днём была на виду у всех, а вечером вдруг становилась закрытой и загадочной.

Были и совсем заброшенные торговые ряды - с пустыми бутылками, мусором, странным запахом и ощущением запустения. Туда мы особо не ходили. Но издалека смотрели - ради интереса, ради щекочущего чувства, что есть места, куда пока рано. Или просто не хочется.

Отдельного внимания заслуживали наши прыжки между ларьками. По их крышам.

Сейчас это звучит безумно, но тогда мы чувствовали себя как минимум ямакаси и человеком-пауком в одном лице. Мы залезали наверх, перепрыгивали с крыши на крышу, балансировали, помогали друг другу, смеялись и кричали от восторга. Внизу оставались велосипеды, а наверху был другой уровень - выше, опаснее и оттого ещё желаннее.

С нами часто были и другие соседские ребята. И от этого всё становилось только веселее. Больше шума, больше смеха, больше историй, которые потом пересказывались по несколько раз, каждый раз становясь немного ярче и немного смелее.

Это было наше время.

Наш рынок.

Наши дороги.

Я никогда не забуду это чувство. Когда солнце уже почти село, но день ещё не закончился. Когда от асфальта поднимается своё, особое тепло - не жаркое, а мягкое, как будто земля сама не хочет отпускать этот вечер. В воздухе стоит запах лета: ржавого металла от торговых рядов, тёплого асфальта, пыли и далёких дворов, где жизнь течёт своим тихим, вечерним ходом. В такие моменты мы все были равны. Неважно, кто в китайских тапочках, а кто в полурваных кроссовках. Неважно, чья одежда чище, а чья давно просится в стирку. Мы были чумазые, уставшие, с пылью на ногах и руках - и одинаково безумно счастливые.

Мы садились на свои велосипеды и разъезжались по домам. Кто-то сворачивал раньше, кто-то позже, махали друг другу на ходу, кричали что-то напоследок. Колёса стучали по неровному асфальту, вечер окончательно вступал в свои права, и рынок за спиной снова становился просто рынком.

Дома нас ждали родители. Кто-то уже стоял возле калитки, кто-то выглядывал из окна. Нас встречали одними и теми же словами: быстрее умываться, мыть ноги и идти ужинать. Мы нехотя соглашались, зная, что спорить бессмысленно, но внутри всё ещё продолжали ехать — по пустым рядам, между ларьками, по крышам и дорогам.

А завтра нас ждал ещё один такой же день.

И ещё один.

И целое лето впереди.

А впереди — целая жизнь.

Да… детство.

Мы росли и взрослели в период так называемого Миллениума - когда наступил XXI век. Где-то в это время города развивались, менялся социальный статус людей, появлялись новые возможности и надежды. А в нашем городке всё происходило иначе. Здесь это был не подъём, а пик упадка и разрухи. Из-за кризиса начались перебои с электроэнергией, с отоплением. Зимой батареи были холодными, свет мог пропадать в самый обычный вечер, и темнота в квартирах становилась чем-то привычным. Люди уставали. Люди сдавались. Многие просто бросали свои квартиры и уезжали - в поисках лучшего места под солнцем, хоть какого-то выхода.

Так получилось, что целых два микрорайона со временем опустели полностью. Дома стояли, как после войны: без окон, без дверей, с чёрными пустыми проёмами вместо глаз. Подъезды были разворочены, лифты давно не работали, лестничные пролёты местами проваливались. Это было мрачное и тяжёлое зрелище - страшное не только для ребёнка, но и для взрослых.

Но именно такие места почему-то притягивают сильнее всего. Своей неправильностью. Своей неблагоприятностью. Своей опасностью. Для нас это были не просто заброшенные дома. Это были неизведанные территории. Пространства, куда взрослые старались не смотреть и куда точно не пускали детей. А значит, туда хотелось попасть. Особенно на велосипедах.

Естественно, никто из родителей не знал, куда именно мы собираемся ехать. План, как правило, был готов заранее, но озвучивался он всегда одинаково и предельно просто: мы поехали покататься. И на этом всё.

Родители, как ни странно, особо нас не допрашивали. Не уточняли - куда, зачем и надолго ли. То ли время тогда было такое, то ли доверие к нам было больше, чем мы заслуживали. А может, взрослым просто было не до этого. Сейчас сложно сказать. Тогда это казалось нормальным и естественным. И вот в один из таких дней мы решили поехать именно туда, в эти развалины.

Я хорошо помню дорогу. Мы ехали не молча. Наоборот, всю дорогу говорили. Но говорили не о чём-то конкретном, а о том, что нас там может ждать. Ощущение было такое, будто мы не просто крутим педали, а медленно приближаемся к чему-то важному и неизвестному.

Детское воображение работает без тормозов. Оно легко достраивает пустоту и заселяет её кем угодно. То нам мерещились монстры, то вампиры, то вспоминалась Пиковая дама - как будто она только и делала, что ждала нас в одном из пустых подъездов. Мы подшучивали друг над другом, смеялись, но в этих разговорах всё равно чувствовалось напряжение. Такое приятное, щекочущее изнутри. Чем ближе мы подъезжали, тем тише становились разговоры. Педали крутились всё так же, но слова уже подбирались осторожнее. Каждый из нас представлял что-то своё, но вслух этого не говорил. Было понятно и без слов: назад мы не развернёмся.

Естественно, и это было понятно: Вано, будучи младше меня, испытывал куда больший страх перед этими новыми, неизвестными глыбами пустых домов. Перед серыми коробками без окон, без жизни, без звуков. Но он старался этого не показывать. Держался. Делал вид, что ему всё равно, что это просто ещё одно место, куда мы заехали покататься.

Я это видел. И понимал. А я, будучи старшим, испытывал страх вдвойне.

Во-первых, по самым простым и естественным причинам. Это действительно было небезопасно. Это были не сказочные руины и не Диснейленд. Наркоманов и бомжей никто не отменял. В этих домах могло быть кто и что угодно, и именно это делало их особенно пугающими.

А во-вторых — из-за ответственности. Ответственности за Вано. И за его родителей. За то доверие, которое они нам, сами того не зная, дали. Я вдруг остро почувствовал: если что-то случится, это будет уже не просто нашей детской глупостью. Это будет моей виной. Это странное ощущение — когда ты ещё ребёнок, но уже несёшь на себе что-то взрослое. Ты всё ещё боишься темноты, но уже думаешь о последствиях. Всё ещё хочешь идти дальше, но начинаешь взвешивать шаги. В тот момент я понял, что страх - это не всегда про слабость. Иногда это просто понимание границ.

Мы ехали дальше. Не быстро. Озираясь вокруг, и каждый метр этой дороги ощущался чуть тяжелее предыдущего.

Под нашими покрышками стоял постоянный скрежет - слой пыли на асфальте, мелкая щебёнка, иногда битое стекло. Колёса ехали неровно, с хрустом, и этот звук почему-то казался слишком громким, будто мы нарушали тишину, которую здесь давно никто не тревожил.

В окнах домов кое-где ещё угадывались следы прошлой жизни. Где-то на ветру лениво шевелилась занавеска - грязная, выцветшая, но всё ещё висящая на своём месте. Где-то сквозь пустые оконные проёмы были видны обои в комнатах, с выцветшими узорами, местами ободранные, местами уцелевшие. А кое-где в рамах всё ещё торчали осколки стекла, словно напоминание о том, что здесь когда-то было тепло, свет и чьи-то вечера.

Иногда прямо на земле можно было наткнуться на что-то совсем неуместное для такого места - старую игрушку, вроде куклы. Она лежала в пыли, с выцветшим лицом и спутанными волосами, и от этого становилось особенно не по себе. Будто кто-то ушёл отсюда в спешке и так и не вернулся.

Трава медленно, но уверенно пробивала асфальт сквозь трещины. Где-то она просто торчала редкими пучками, а где-то густо разрасталась там, где раньше были тропинки. Особенно много было полыни. Её было так много, что больше я нигде и никогда не видел её в таком количестве. Горький запах стоял в воздухе и смешивался с пылью и тишиной.

Всё это вместе производило на нас сильное впечатление. В этом месте было сразу всё: таинственность, опасность и притягательный интерес. Хотелось развернуться — и одновременно хотелось ехать дальше. Мы молчали всё чаще, потому что словами это ощущение всё равно было не передать.

Однажды мы всё-таки решились зайти в один из таких домов. Не просто подъехать поближе, не просто посмотреть издалека, а именно зайти внутрь, в сам подъезд. Это уже было место, совершенно непригодное для жизни. Аварийное, в самом прямом смысле этого слова.

Лестничные пролёты были частично обвалены. Где-то лестницы просто обрывались в пустоту. Из бетона торчала ржавая арматура, как оголённые кости. Под ногами хрустело битое стекло, в основном от бутылок, разбросанных повсюду. Воздух внутри был тяжёлый, холодный и неподвижный, будто здесь давно не дышали.

И всё же впереди, в глубине подъезда, была видна дверь старой квартиры. Обычная дверь. Такая, каких раньше было тысячи. Она стояла на своём месте, чуть перекосившаяся, облезлая, но всё ещё дверь - как напоминание о том, что когда-то здесь жили люди.

Это ощущение было странным и неожиданно сильным. Потому что сразу становилось ясно: когда-то в этих стенах был смех. Был шум. Наверняка была радость новоселья, первые шаги ребёнка, обычные разговоры, ссоры, примирения, жизнь. А теперь - пустота. И какая-то глухая, давящая безнадёжность.

Мне тогда показалось, что это состояние можно сравнить только с глубокой старостью. Когда всё лучшее уже случилось, осталось лишь в памяти. Когда тело ещё стоит, но жизнь из него постепенно уходит. И всё, что остаётся - это ждать неминуемого конца, в тишине и одиночестве.

Мы долго там не задержались. Но ощущение это ушло с нами.

В одну из таких поездок мы всё-таки столкнулись с тем, о чём до этого только догадывались. Мы увидели каких-то людей, бродивших среди этих руин. Каких-то мутных типов - это, пожалуй, самое точное слово для их описания. Не злых, не агрессивных на первый взгляд, а именно мутных. Таких, от которых хочется держаться подальше, не задавая вопросов.

Возможно, они действительно там жили. Ведь даже несмотря на всю разруху, кто-то наверняка продолжал существовать в этих домах, из безысходности или просто потому, что идти было некуда. Скорее всего, это были наркоманы. По походке, по взглядам, по тому, как они держались.

Что-то нас тогда уберегло. Мы не поехали в ту сторону сразу, ещё не зная, что они там есть. Нас отделяло довольно большое расстояние, и всё происходило не резко, а медленно, будто в замедленной съёмке. Они заметили нас. Я отчётливо помню это ощущение, момент, когда понимаешь, что тебя увидели.

Кажется, они даже что-то кричали. Или звали. Я не помню точно, память здесь снова начинает стираться. Но я хорошо помню другое: мы не стали проверять судьбу. Не стали выяснять, что им нужно. Не стали играть в смелых. Мы просто развернулись и дали дёру. Педали крутились сами. В голове не было мыслей, только одно желание - уехать как можно дальше. Асфальт снова заскрипел под колёсами, ветер ударил в лицо, и страх начал понемногу отступать только тогда, когда между нами и этими домами появилось расстояние. Это был, наверное, первый раз, когда мы по-настоящему поняли: не всё в этом мире - игра. И не в каждое место стоит ехать, даже если очень интересно.

Усвоив этот урок, мы довольно быстро вернулись к прежней жизни. Смех, дурачества, обычные дворовые дни. Страх не исчез совсем, но отошёл куда-то вглубь, уступив место привычке жить дальше. По вечерам мы снова садились на велосипеды и ехали на наш базар - гонять, кружить, чувствовать скорость и свободу.

Именно в ту пору там появился один странный персонаж. Мужик, с какой-то неправильной внешностью, тяжёлой походкой и взглядом, который сразу настораживал. Позже мы узнали, что это был сторож. Его вроде как поставили следить за порядком, но выглядел он так, будто сам был частью этого места - немного чужой, немного пугающий.

Ходили слухи, что он уже ловил ребят с соседних улиц. Пойманных, испуганных. Говорили, что пытался отобрать велосипеды, запугивал, что-то кричал. Истории передавались от одного к другому, обрастая подробностями и страхами. Но это были они.

Неудачники. Растяпы. Те, кто не смотрел по сторонам. Кто вовремя не среагировал. Кто не смог убежать. А мы - другое дело. Нам тогда казалось, что нам всё по плечу. Что море нам по колено. Что если что - мы увидим первыми, рванём раньше, успеем. Велосипеды у нас были почти гоночные, а ноги - быстрые, дыхание - сильное, уверенность - безграничная.

Сейчас я понимаю, насколько это было наивно. Но тогда именно это ощущение и делало нас смелыми. Или, по крайней мере, позволяло так себя чувствовать. Мы не считали себя бесстрашными - просто верили, что с нами ничего не случится.

И в этой вере мы снова и снова выезжали на вечерний рынок, не подозревая, что впереди нас ждёт ещё один урок. Уже другого рода.

Не помню точно, как это произошло. Всё случилось как-то сбоку, не в центре внимания, будто случайно. Но в какой-то момент этот тип всё-таки подловил Вано. Не схватил, не толкнул - просто оказался рядом. Слишком близко. Он что-то говорил. Глухо, сбивчиво, с каким-то неприятным напором. Мы не сразу поняли, о чём вообще речь. Слова слипались, смысл ускользал. До нас долетали лишь обрывки, и среди них - одно странное, повторяющееся слово. Или даже не слово, а звук:

— нетвойже…

Он говорил это снова и снова. НЕТВОЙЖЕ.

Что именно он имел в виду - мы так и не поняли. Может, «не твоё», может, что-то ещё, перекрученное, исковерканное. Но в тот момент это уже не имело значения. Это слово прилипло к нему намертво.

С того дня и по сей день он для нас так и остался: НЕТВОЙЖЕ.

Потом произошёл случай, который мы до сих пор вспоминаем с улыбкой. Но тогда нам было совсем не до смеха.

В один из таких летних вечеров мы, как обычно, делали свой святой рейд по уже опустевшему базару. Всё было привычно и спокойно - слишком спокойно. Мы расслабились. И именно в этот момент из-за угла вдруг появился он. НЕТВОЙЖЕ.

Он выскочил резко, будто ждал нас. Потянулся к велосипедам, попытался схватить - неуклюже, зло, наугад. Мы каким-то чудом увернулись. Всё произошло за секунды: рывок, скрип колёс, и мы уже крутили педали изо всех сил. Но он не отстал. Я слышал за спиной тяжёлые шаги, ругань, какие-то выкрики. Потом - звук ударов о землю. Он начал подбирать первые попавшиеся камни и швырять их нам вслед. Бросал как попало, со злостью, без раздумий. К счастью, ни в кого не попал. Только один камень с глухим стуком прилетел мне по багажнику. Этот звук я помню до сих пор.

Я обернулся на секунду и заорал Вано, чтобы он ехал быстрее. Кричал не потому, что хотел его подстегнуть, а потому что боялся. Боялся по-настоящему. Он был младше. Его велосипед был меньше. И я вдруг очень ясно понял, что, если он упадёт или замешкается - я этого себе никогда не прощу. Сердце колотилось где-то в горле. Дыхание сбилось, стало рваным, коротким. Ноги жгло, но я продолжал давить на педали, как будто от этого зависело не просто бегство, а что-то гораздо большее. Уже почти на самом выезде из базара сторож начал отставать. Это чувствовалось сразу - по тому, как его крики стали глуше, по тому, как расстояние между нами наконец начало расти. Он орал вслед трёхэтажным матом, угрожал вытрясти всю душу, но его голос постепенно тонул в шуме наших колёс и собственном дыхании. Мы уже видели выезд. Ещё немного, и мы были бы в безопасности. Там, за этой границей, начинался обычный город, обычные улицы, свет в окнах, жизнь. Оставалось совсем чуть-чуть. И именно в этот момент мои ноги вдруг почувствовали странное облегчение. Слишком резкое. Слишком неправильное. Скорость сразу начала падать. Я понял всё мгновенно: слетела цепь. Этот звук - глухой, металлический, будто ударил прямо в голову. Я даже не обернулся, но был уверен: он это тоже понял. НЕТВОЙЖЕ увидел наш замедляющийся силуэт и будто вдохновился. Его бег снова ускорился, шаги стали тяжелее, азартнее. Он рванул к нам с новой силой.

Вано остановился. Обернулся. Я увидел его лицо - испуганное, растерянное. Он смотрел на меня так, будто искал ответ на вопрос, который не успел задать. Я заорал, чтобы он немедленно уезжал. Не думал, просто кричал. Кричал изо всех сил, одновременно катя велосипед и пытаясь на ходу снова накинуть цепь дрожащими руками.

— Езжай! - орал я. - Быстро! Уезжай!

А он, вместо того чтобы крутить педали, крикнул в ответ:

— Я тебя тут не брошу!

Эта фраза почему-то резанула сильнее всего. Я орал ему, чтобы он убегал. Он - что не бросит. В это время сторож был уже совсем близко. Казалось, ещё несколько секунд - и он настигнет нас. Сердце колотилось так, будто сейчас выскочит из груди. Руки тряслись, дыхание сбилось окончательно, в голове не было ни одной ясной мысли. И в самый последний момент цепь всё-таки встала на место. Я вскочил на велосипед, не проверяя, не думая. Мы рванули одновременно - резко, отчаянно, на пределе. Колёса снова закрутились как надо, скорость вернулась, и расстояние между нами и этим местом начало расти уже по-настоящему.

Мы вырвались. Целые. Невредимые.

Испуганные до дрожи — и безумно счастливые от того, что всё-таки убежали.

От НЕТВОЙЖЕ.

Конечно, нельзя оставить без внимания и наши велопутешествия к водоёмам, которыми был богат наш городок. В своё время это были карьеры после разработки бокситовой руды. Потом их забросили, и со временем они наполнились водой. Тогда мы об этом не думали, но сейчас, с высоты прожитых лет, понимаю: выглядели они по-настоящему красиво. Странной, суровой красотой - без пляжей, без благоустройства, без попытки понравиться.

Часто мы приезжали туда просто так. Не потому что было какое-то особое событие или цель. Скорее от нечего делать. Хотелось доехать куда-то подальше, где можно слезть с велосипеда, сесть на землю и просто быть.

Мы кидали камни в воду. Искали плоские - самые правильные - и запускали «лягушки», считая, сколько раз камень подпрыгнет по поверхности, прежде чем утонет. Иногда получалось два раза, иногда пять, а иногда камень сразу уходил на дно, и мы смеялись, будто он нас обманул. Как правило, всё это происходило под закат. Солнце медленно садилось, вода темнела, становилась густой и спокойной. Велосипеды лежали рядом, разговоры текли сами собой. Мы могли обсуждать какие-то высокие материи - так, как мы их тогда понимали. О жизни, о будущем, о том, кем будем. А могли просто нести полную ерунду, шутить, вспоминать что-то глупое и смеяться без причины. В такие моменты не было ни опасности, ни страха, ни погони. Только дорога, вода, вечер и ощущение, что нам никуда не нужно спешить. Что этот день уже состоялся. Что можно просто посидеть и помолчать, глядя на круги на воде, которые медленно расходятся и исчезают.

Ах да. И, конечно, нельзя не вспомнить ещё одно наше направление - железную дорогу.

По ней, по расписанию, каждый вечер, почти в одно и то же время, проходил поезд в Астану. Для нас это было событие. Не просто поезд, а что-то большое и важное, что приходит издалека и уходит туда же, оставляя после себя шум и дрожь земли.

Мы приезжали заранее. Ставили велосипеды, садились рядом и ждали. И когда издалека начинал доноситься глухой, нарастающий звук, внутри что-то сжималось от ожидания. Потом поезд появлялся - мощный, тяжёлый, медленно тянущийся по рельсам. Он гремел, скрежетал, дышал металлом и скоростью.

Сквозь окна можно было разглядеть пассажиров. Кто-то уже начинал стелить постель, устраиваясь на ночь. Кто-то разговаривал, наклонившись к соседу. А кто-то просто смотрел в окно - возможно, так же молча, как мы смотрели на них. Иногда мы махали им руками. Иногда они замечали нас и махали в ответ. И в эти секунды возникало странное ощущение связи - будто на мгновение наши миры пересекались.

Особенно запомнилось другое. Мы клали на рельсы обычные монеты - один, пять, десять тенге. Аккуратно, как будто это было чем-то важным. А потом отходили и ждали. Когда поезд проходил по ним, металл под его весом превращался в плоскую, идеально сплющенную лепёшку. В прямом смысле слова. Мы подбирали эти монеты, разглядывали их, передавали друг другу, удивлялись, будто видели чудо.

Это было занятно. Просто и по-детски.

После этого мы неспешно садились на велосипеды и ехали домой. Уже без спешки, без гонок. В лучах уходящего солнца, по знакомым дорогам. Поезд уходил в свою сторону, мы - в свою. И в этом не было ни грусти, ни зависти. Только тихое ощущение завершённого вечера.

Со временем такие поездки стали для нас чем-то привычным. Не событием, не подвигом, а частью жизни. Велосипеды перестали быть просто игрушкой - они стали способом думать, молчать, быть рядом. Мы ехали не ради скорости и не ради цели. Мы ехали потому, что могли.

Каждый вечер складывался по-своему, но ощущение было одно и то же. День подходил к концу, солнце медленно уходило за горизонт, и мир будто становился тише. Мы возвращались домой уставшие, с забитыми пылью ногами, с гудящими мышцами, но с каким-то внутренним спокойствием, которое сложно объяснить словами. Иногда дорога назад была шумной - с разговорами, смехом, обрывками фраз. А иногда мы ехали молча. Просто крутили педали и слушали, как шуршит асфальт под колёсами. В такие моменты не нужно было ничего объяснять. Всё и так было понятно.

Велосипеды дали нам главное: ощущение движения. Не только вперёд, но и вообще. Ощущение, что мир не стоит на месте и что мы в нём не застряли. Что можно уехать, посмотреть, вернуться. Что всегда есть дорога. Тогда мы об этом не думали. Мы просто ехали. Но сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: именно в этих поездках, в этих вечерах, в этом общем движении и рождалось то самое чувство, которое потом всю жизнь греет изнутри. Чувство, что ты не один.

На этом наши велоприключения можно считать оконченными. По крайней мере - в этой части памяти.

Основные архивы моей памяти почти всегда связаны с летом. Наверное, потому что это самые длинные каникулы. А может, потому что сама погода и настроение будто специально созданы для приключений. Лето ничего не требует и ничего не запрещает. Оно просто есть - длинное, тёплое, с вечерами, которые не хочется заканчивать.

Так уж сложились обстоятельства, что именно в том самом гараже - возле которого когда-то лежали опилки, а к тому времени их, конечно, уже давно не было, хранились рыболовные снасти. Гараж этот вообще был местом с характером. Но об этом чуть позже. Там постоянно что-то лежало, что-то забывалось, что-то ждало своего часа.

Снасти были самые разные. Удочки. Спиннинг. Какие-то подставушки, мотки лески, россыпь крючков в старых коробочках. Всё вперемешку, без системы, но с ощущением, что каждая вещь уже прожила свою жизнь.

Мой дед рыбаком никогда не был. И, честно говоря, особого желания использовать всё это по назначению у него тоже не возникало. Лежат себе, да и пусть лежат. Не мешают. Иногда он мог открыть гараж, что-то переложить, поворчать, но снасти так и оставались нетронутыми.

Достались они нам вообще по наследству, от кого-то из родственников. Важно было не это. Важно было то, что всё это лежало рядом. Молчаливо. Терпеливо. И как будто ждало, когда мы наконец обратим на него внимание. Мы тогда ещё не знали, что совсем скоро эти удочки и лески станут для нас пропуском в ещё один мир. Такой же летний, шумный и смешной, как всё наше детство. Но с запахом воды, тиной на руках и ожиданием, которое невозможно ускорить.

Начали мы нашу рыболовную карьеру, как ни странно, вовсе не с удочек.

Общаясь с ребятами с соседней улицы, мы всё чаще слышали загадочное слово - «мордушка». Оно звучало почти магически. Что это такое и с чем это вообще едят, мы поняли не сразу. Позже, когда однажды прогулялись с ними до водоёма и увидели всё своими глазами: и саму мордушку, и даже улов. Этого было достаточно. Нас моментально накрыл тот самый мальчишеский азарт. Ну как это так - они умеют, у них получается, а мы что, хуже? Конечно, нет. В такие моменты сомнений не бывает. Есть только решение.

И мы начали делать свои мордушки. Самые простые. Из обычных пластиковых бутылок. Внутрь - хлебушек. Никакой науки, никакой теории. Всё на интуиции и слухах. Главное - чтобы работало.

Я очень хорошо помню эти утренние выходы. Мы вставали рано, нехотя, ещё сонные. Почти не разговаривали. Просто шли к водоёму - по прохладному утру, когда день ещё не начался, а мир будто зевал вместе с нами. Нужно было не просто закинуть мордушку. Нужно было найти укромное место. Такое, чтобы никто не заметил. И обязательно замаскировать - потому что такие же рыбаки, как мы, могли запросто её обчистить. После этого мы шли домой. И начиналось ожидание. Весь день тянулся медленно. Мы вроде занимались своими делами, но мысли всё равно возвращались туда - к воде, к бутылке под поверхностью, к тому, есть ли там кто-нибудь. И вот наконец наступал вечер. Мы ждали этого момента с нетерпением, постоянно поглядывая на солнце, будто могли ускорить его закат. А потом — обратно к водоёму. Руки тянулись к леске, и каждый раз сердце билось быстрее. Мы вытягивали мордушку из воды — медленно, осторожно, затаив дыхание. И когда внутри оказывалась рыба… это было непередаваемое ощущение. Да, это были крошечные экземпляры. Такие, которые годились разве что на корм кошке. Но в тот момент это не имело никакого значения. Главное было другое: мы сами поймали её. Своими руками. По-настоящему. Мы были рыбаками!

Но, конечно, бывало и так, что всё шло совсем не гладко. Даже наоборот - шло из рук вон плохо. Иногда, когда мы уже почти чувствовали себя победителями, когда тянули мордушку из воды с замиранием сердца, случалось самое обидное из возможного. В какой-то момент леска вдруг предательски натягивалась сильнее обычного - и тут же - щёлк! Короткий, сухой звук. И сразу всё становилось ясно без всяких объяснений. Леска обрывалась. А вместе с ней обрывалось всё. Весь наш улов. Вся наша надежда. Весь смысл этого утра, этого ожидания, этого вечера. Мордушка оставалась лежать где-то там, на глубине. В тёмной воде, недосягаемая, молчаливая, будто специально издеваясь над нами. Мы стояли на берегу и смотрели в эту воду так, словно могли взглядом вернуть потерянное. Эмоции в этот момент зашкаливали. Сейчас, спустя годы, я могу сравнить это разве что с тем, если бы у Марка Цукерберга вдруг отобрали Фейсбук. Полный крах. Катастрофа. Конец света в отдельно взятом масштабе.

— Ах ты ссука!!! — Ах ты такая-сякая!!!

Какие только слова тогда не летели из наших, в целом довольно прекрасных и ещё совсем детских уст. Мы кричали всё подряд, не особо задумываясь о смысле. Это была смесь злости, сожаления и абсолютной беспомощности. Потому что вроде бы - вот она, победа. Она была рядом. Почти в руках. Мы уже мысленно вытаскивали эту мордушку, уже видели внутри рыбу, уже представляли, как будем показывать улов. И тут - леска. Самая обычная, дурацкая леска. Она просто взяла и подвела.

В сторону утонувшей мордушки летели камни. Большие. Маленькие. Всё, что попадалось под руку. Мы швыряли их в воду с такой злостью, будто надеялись пробить глубину насквозь и достать своё. Вода плескалась, расходилась кругами, но, конечно, ничего не возвращала.

— Да пошла ты на…уй!!! — орали мы в сторону этого проклятого места.

Потом наступал момент, когда злость начинала выдыхаться. Мы разворачивались и шли домой. Молча или, наоборот, бурча себе под нос. По дороге мы с абсолютно серьёзным видом обещали друг другу, что всё это - не для нас. Что рыбалка - это глупость. Что нужно заниматься чем-то нормальным, серьёзным, взрослым. Что больше мы сюда ни ногой.

Эти обещания звучали очень убедительно. Ровно до тех пор, пока не проходило два или три дня. Потом эмоции остывали. Обида забывалась. И где-то внутри снова появлялась мысль: а вдруг в следующий раз получится? И мы возвращались.

Один эпизод с мордушками я вспомнил уже позже. Он тоже крепко засел в памяти, хотя тогда мы не придали ему особого значения.

В тот день мы, как обычно, доставали свои маленькие мордушки из воды. Возились у берега, тянули леску, радовались каждой мелочи. И в какой-то момент обратили внимание на мужика, который странно прогуливался вдоль берега. Он шёл не спеша, оглядывался, будто проверяя, нет ли рядом лишних глаз.

Потом он спустился к воде. Сделал это вроде бы незаметно, но для нас, слишком уж показательно. Покрутился у кустов, что-то там спрятал, задержался буквально на минуту и ушёл, как ни в чём не бывало.

Мы переглянулись, выждали. Посидели тихо. Убедились, что он действительно ушёл и что нам ничего не угрожает. И только после этого, уже не скрывая интереса, побежали смотреть, что же он там оставил.

А там была она. Огромная мордушка. Настоящая. Из мелкой сетки, крепкая, взрослая, не из бутылок и подручного мусора. Такая, в которую можно было ловить уже совсем другие экземпляры. Не «кошачий корм», а рыбу по-настоящему.

Мы стояли над ней, рассматривали, трогали, переглядывались. В голове крутились разные мысли, но ни одна из них тогда не звучала как «а правильно ли это». Скорее - «вот это да».

Не знаю, правильно ли мы тогда поступили или нет. Скорее всего - нет. Но факт остаётся фактом: мы её подрезали. Забрали. Спрятали на какое-то время в траве, подальше от глаз. А потом начали использовать по назначению.

И надо сказать, она отрабатывала на все сто. Рыба в неё шла крупная. Такая, какую мы раньше и не видели. Иногда попадались даже раки. Для нас это было что-то невероятное. Мы радовались своей удаче так, будто поймали жар-птицу. Как будто судьба вдруг решила выдать нам бонус без объяснений.

Какое-то время всё шло именно так. А потом начались дожди. Несколько дней подряд. Мы не ходили к водоёму, мордушку не доставали. Всё откладывали - завтра, послезавтра. Когда мы пришли туда уже после дождей и вытащили её, радость исчезла мгновенно.

Внутри застряла ондатра. Она была мёртвой. Уже давно. Запутавшаяся, не сумевшая выбраться. Мы стояли молча. Без шуток. Без слов. Это был первый раз, когда удача вдруг обернулась чем-то тяжёлым и неприятным.

Мы не стали доставать её из мордушки. Немного выразили своё удивление, скорее даже растерянность. И, наверное, сожаление, хотя тогда мы ещё не умели это чувство правильно назвать. Мы просто оставили эту мордушку прямо на берегу.

И больше мы её не видели. Не знаю, забрал ли её тот мужик, или она так и сгнила где-то в камышах. Но этот эпизод остался со мной. Как странное, мутное воспоминание о том, что даже в детских играх бывают последствия, и что удача, штука не всегда безобидная.

Скорее всего, вся эта эпопея с мордушками была посвящена какому-то одному, отдельному лету. Такому, которое запоминается не датами, а ощущением. А вот дружить с удочками мы начали уже позже - когда стали немного взрослее. Не по паспорту, конечно, а по внутреннему ощущению, когда хочется не просто бегать и шуметь, а сидеть и ждать.

Через две улицы от наших домов находился огромный водоём. Глубокий, с тёмно-синей водой. Особенно красивый по утрам и на закате. В такие моменты, когда ветра нет, водная гладь становилась похожа на зеркало. Настолько ровное и спокойное, что казалось - стоит шагнуть, и отражение разобьётся.

Обычно всё выглядело почти неподвижно. Только два одиноких поплавка нарушали эту идеальную тишину. Они стояли на воде, будто замерев, и иногда вдруг давали о себе знать - лёгким покачиванием, расходящимися мелкими волнами. Эти волны всегда означали одно: где-то там, внизу, какая-то рыбка начинала интересоваться нашей наживкой.

Конечно, профессиональными рыбаками мы стали далеко не сразу. Скорее наоборот. Неудачи сопровождали нас регулярно. То леска запутается в какой-нибудь нелепый узел, который невозможно распутать без ножа. То крючок оторвётся в самый неподходящий момент. То подсечёшь слишком рано - и пусто. То, наоборот, поздно - и рыба уже ушла.

Особенно эмоционально на всё это реагировал Вано.

— Да чтоб тебя!!!

— Да чтобы я ещё раз пошёл на рыбалку!!!

Он мог в сердцах начать бить удочкой по воде. Не сильно, но с таким выражением, будто вода лично была виновата во всех его неудачах. Это выглядело настолько комично, что долго злиться просто не получалось.

После такого «ритуала» мы, как правило, начинали дружно хохотать. Смех сбрасывал напряжение, волны постепенно стихали, вода снова становилась гладкой. И тогда мы снова закидывали леску с наживкой, делая вид, что ничего не произошло. Будто эта маленькая вспышка злости была обязательной частью процесса.

Рыбалка постепенно учила нас одному простому, но важному навыку - ждать. Не требовать результата сразу. И относиться к неудачам чуть легче, чем хотелось бы в первый момент.

Особенно хорошо врезались в память наши походы на старую, заброшенную водокачку в парке. Это было особенное место, и уже сама дорога к нему делала вылазку чем-то большим, чем просто рыбалка.

Идти пешком было прилично. Мы всегда старались выходить заранее, с умным видом прикидывая время, будто были опытными путешественниками. Но, как это обычно бывает в детстве, получалось по-разному. Потому что сначала были дела по хозяйству. Полить огород. Где-то что-то прополоть. Что-то собрать. Эти обязанности тянулись медленно, будто специально испытывали наше терпение.

И только когда всё было сделано, мы, наконец, срывались с места. Хватали удочки, проверяли на ходу, не забыли ли крючки и наживку, и почти бежали, не шли, мчались в сторону парка. С ощущением, что каждая минута на счету.

Сам подход к водокачке был отдельным испытанием. Просто так туда не пройти. Нужно было очень аккуратно двигаться по половине огромной трубы, на которых, собственно, и держалась сама конструкция. Ширины хватало, но всё равно приходилось идти медленно, глядя под ноги и стараясь не думать о том, что под тобой.

Зато, когда этот путь был пройден, перед нами открывался вид, ради которого всё это и затевалось. Вода там была совсем другой. Гладкая, открытая, без камышей и зарослей. Настоящее рыболовное место. Мы оказывались примерно в трёх метрах от берега, и глубина там уже чувствовалась - не детская, не безопасная.

Я, конечно, переживал. Больше всего - за Вано. В азарте он мог легко сделать лишний шаг, оступиться, отвлечься. Да и сам я прекрасно понимал, что расслабляться нельзя. Одно неверное движение - и можно запросто оказаться в воде.

Мы стояли там с удочками, стараясь держать равновесие, и в этом было что-то особенное. Смесь восторга, риска и тишины. Рыбалка в таком месте ощущалась уже не игрой, а почти делом взрослым, требующим внимания, осторожности и ответственности.

Как правило, рыбалка на этом нашем месте редко оставляла нас без улова. Почти всегда что-нибудь да клевало. Чаще всего - окунь. Мы его любили. Называли своим пацаном. Не знаю почему, но так прижилось. Может, потому что клевал он конкретно, без лишних церемоний.

Поплавок чуть поиграет, подёргается, и всё. Утонул. Тяни, не ошибёшься. Окунь уже сидит. В этом была какая-то надёжность. Если он клюнул — значит, дело сделано. Без сюрпризов и без подвохов.

Со временем мы начали чувствовать себя увереннее и стали ловить уже на живца. Делали всё по-взрослому, насколько это вообще возможно в нашем возрасте. Отрубали голову мелкой рыбёшке, насаживали её на крючок и отправляли в воду. Это уже была почти стратегия. Можно было быть уверенным, крупный окунь обязательно заинтересуется.

Но один случай я запомнил особенно хорошо.

На одной из таких рыбалок какая-то рыба уж слишком долго играла с моим поплавком. Он то чуть наклонялся, то снова выпрямлялся, то делал короткие рывки. Я смотрел, затаив дыхание, боясь подсечь раньше времени. И вдруг - резкий уход вниз. Поплавок исчез под водой.

Я начал вытягивать. И в этот же момент - бах. Леска лопнула.

— Да чтоб тебя! — вырвалось у меня.

Мы замерли. И в полной тишине наблюдали, как мой поплавок, уже без удочки, без надежды, медленно уплывает от нас. Вместе с рыбой, которая проглотила крючок и теперь тянула его всё дальше и дальше, вглубь водоёма.

Мы стояли и смотрели, пока он совсем не стал маленькой точкой на воде. Ничего нельзя было сделать. Только гадать. Наверное, это был хороший экземпляр. А может, и правда что-то серьёзное. В такие моменты воображение всегда дорисовывает самое большое и самое редкое.

И, как это часто бывает, именно в тот день Вано поймал своего трофея. Он вытащил просто огромного линя. Я до сих пор помню его - необычайно красивого, гладкого, тяжёлого. С золотистым отливом, будто он был сделан не из рыбы, а из какого-то живого металла. Мы держали его в руках и не могли налюбоваться. Радовались мы тогда так, как умеют радоваться только дети. Без оглядки, без сравнения, без зависти. Просто радовались. Всю дорогу домой мы шли и делились впечатлениями. Я рассказывал о том, что у меня, возможно, вообще сидел какой-нибудь сазан. А Вано снова и снова возвращался к тому, как он выуживал своего линя, как тянул, как леска натягивалась, как сердце колотилось.

И в этих разговорах было всё: и радость, и сожаление, и ощущение хорошо прожитого дня.

Часто бывало, что мы ходили на рыбалку именно по утрам. Мы свято верили, что утром рыба клюёт лучше, чем днём. Думаю, в этом действительно было какое-то здравое зерно, хотя тогда это воспринималось скорее как истина, не требующая доказательств.

Обычно мы договаривались с вечера. Чётко и серьёзно: встать часов в шесть утра, а то и в половине шестого. После такого разговора я с нетерпением ждал этого времени. Лежал в кровати, ворочался, прокручивал в голове завтрашнюю рыбалку, представлял поплавки, воду, клёв. Заснуть удавалось с трудом.

А утром всё было наоборот.

Будильник был старый, в форме домика, китайского производства. Просыпаться было тяжело. Очень. Это было настоящее испытание: глаза не открываются, тело не слушается, а мысль о тёплой постели кажется единственно правильной. Но где-то внутри уже ждал водоём, и это всё-таки поднимало с кровати.

Когда выходили на улицу, мир был совсем другим. Чётко ощущалась утренняя прохлада. Трава была мокрой от росы, и кроссовки сразу намокали. Воздух был свежий, чистый, немного холодный. Стояла тишина, такая, какую днём уже не услышишь. Где-то вдалеке могла залаять собака. Иногда сонный петух подавал голос, будто давая старт новому дню. И всё. Больше никаких звуков.

Шли мы, как правило, почти не разговаривая. Не потому, что не о чем было говорить, просто хотелось спать. Слова не находились, да и не были нужны. Мы шли рядом, каждый со своими мыслями, держа удочки и поглядывая на дорогу.

Но стоило добраться до места и закинуть удочки, особенно если начинало клевать, как сон улетучивался мгновенно. Будто его и не было. Просыпался азарт. Внимание собиралось в одну точку: на поплавок, на воду, на лёгкие движения лески. Мы могли просидеть так почти до обеда. За это время успевали обсудить, как нам тогда казалось, все важные темы на свете. Жизнь, планы, всякую ерунду, что-то серьёзное и что-то совершенно пустяковое. Разговоры текли легко, без спешки, между поклёвками и ожиданием.

Потом мы собирались назад. Иногда с уловом. Иногда, без него. Но это уже не имело большого значения. Потому что утро уже состоялось. Мы его прожили.

После пары некоторых случаев мы вдруг начали верить в гороскопы. И вообще, в приметы на рыбалке. Смешно, конечно, но тогда это казалось вполне логичным. Почему? Да потому что Вано по гороскопу был Рыба. А рыба, как известно, всегда найдёт воду.

И действительно - бывали случаи, когда вроде бы вообще на ровном месте, без всяких предпосылок, он вдруг оказывался в воде. Просто так. Как будто тянуло.

Один из таких случаев произошёл на том же самом водоёме, но уже в другой его части. Там были огромные трубы - для сброса воды на случай переполнения. Место выглядело серьёзно и внушительно. Нам почему-то казалось, что именно там должно быть очень рыбное место. Ну а где ещё, если не там?

Надо отметить, что в тот день неподалёку, прямо в этом же водоёме, стирала ковёр какая-то тётка. Огромный, тяжёлый ковёр. Она полоскала его в воде, била, выжимала, снова полоскала. Ну стирала и стирала, как говорится, никому ни до кого дела не было.

Рыбалка в тот день, если честно, была так себе. Клёв слабый, настроение тоже начинало портиться. И вот, уже ближе к концу, Вано снова исполнял свой фирменный ритуал - избиение воды удочкой. С чувством. С выражением. Под отборный мат, адресованный всем и вся: рыбе, воде, судьбе и, возможно, самому себе.

И в какой-то момент - совершенно неожиданно - он оступился. Нога поехала, равновесие потерялось, и Вано с этой огромной трубы устремился прямо в воду. Причём не просто плюхнулся - а зашёл в неё с головой.

Я в этот момент просто опешил. На секунду всё внутри оборвалось. Потому что ни я, ни Вано плавать не умели. Совсем. Ни капли. И в голове мгновенно пронеслось всё сразу - страх, паника, полное непонимание, что делать. Но замешательство длилось недолго. Буквально пару секунд. Из воды вдруг начал выбираться барахтающийся Вано. Мокрый, тяжёлый, с удочкой в руках и абсолютно ошарашенным лицом. Он кое-как выбрался на трубу, сел, перевёл дух - и первым делом выдал:

- Бляя… мама, наверное, пиздюлей даст!

Это было сказано с таким отчаянием и пониманием неизбежного, что стало даже не смешно - а сразу смешно очень. Одежда на нём была мокрой насквозь. Капало с рукавов, с штанов, с волос.

Самое удивительное - та тётка с ковром, которая стирала неподалёку, даже глазом не повела. Ни вскрика, ни поворота головы. То ли она была настолько увлечена своим ковром, то ли ей было абсолютно всё равно, что рядом кто-то только что чуть не утонул.

Мы сидели, мокрые, уставшие, перепуганные и уже смеющиеся. И тогда окончательно стало ясно: рыба себе везде воду найдёт.

Одну рыбалку я запомнил на всю жизнь. Не из-за улова и не из-за места. А из-за того, как она началась.

В один прекрасный день Вано вдруг сказал мне:

- Поехали с нами на рыбалку!

Оказалось, что он и его отец собирались ехать куда-то далеко. Не просто на соседний водоём, а по-настоящему далеко. На мотоцикле. На «Урале».

У меня в голове в этот момент сразу сошлось всё. Во-первых - мотоцикл. Настоящий. Большой. С люлькой. Во-вторых - рыбалка. А в-третьих — это же настоящее приключение, не понарошку. Я даже не стал долго думать. Просто сорвался с места и побежал домой - спрашивать разрешение. Сердце колотилось так, будто я уже ехал. Я понимал, что вопрос непростой, и вердикт может быть любым. Бабушка, конечно, сразу начала переживать.

А вдруг то.

А вдруг это.

А вдруг дорога.

А вдруг мотоцикл.

Она говорила всё это сразу, одним потоком, и в каждом «а вдруг» слышалась забота и страх.

А дед посмотрел на меня, помолчал немного и сказал: - езжай. Когда ещё поедешь так. И он был прав.

Наверное, в тот момент счастливее нас людей на свете просто не существовало. Мы сразу начали дурачиться. Примеряли мотоциклетные шлемы, смеялись, что-то говорили наперебой, шутили, чувствовали себя уже почти взрослыми. Всё вокруг будто стало немного ярче и громче.

Потом пришёл отец Вано. Сразу стало ясно — это уже не игра. Мы быстро расселись по местам.

Вано - в люльке. Я - сзади, на самом мотоцикле. Его отец - за рулём. И вот в этот момент приключение действительно началось.

Двигатель зарычал, глухо и мощно. Этот звук будто сразу уносил куда-то далеко, за пределы двора, улицы, города. Мы тронулись медленно, а потом мотоцикл начал набирать скорость. Я чувствовал, как ветер бьётся в лицо, в одежду, как он пробирается под куртку, иногда даже перехватывая дыхание.

Это было совсем не как в машине, где всё закрыто и отделено стеклом. Здесь не было никакой преграды. Только дорога, скорость и воздух. Настоящая свобода. Я сидел сзади и думал только об одном: как же это круто - ехать на мотоцикле. И как круто - быть частью этого дня, этой дороги, этой рыбалки, которая только начиналась.

Ехали мы, как мне тогда показалось, довольно долго. Настолько долго, что в какой-то момент я понял: мы уже точно там, где я никогда раньше не был. И, как выяснилось позже, это был вообще единственный раз в жизни, когда я оказался в том месте. Но место это сразу показалось мне необычайной красоты.

Это был один из старых, заброшенных карьеров, где когда-то добывали боксит. Всё вокруг выглядело непривычно и даже немного нереально. Земля была жёлтая, с примесью красных вкраплений, местами переходящая в глину. Зелени почти не было - лишь редкие, скудные кустики, будто случайно уцелевшие среди этого пространства.

К самому месту было не так просто подойти. Берега были неровные, обрывистые, но спуск к воде оказался плавным, почти удобным. А вода… вода была изумрудная. Спокойная, плотная, без волн. Она лежала внизу, как зеркало, отражая небо и эти странные, почти марсианские берега.

Вокруг - ни души. Полная тишина. Такое ощущение, будто мы оказались вне времени. Я тогда подумал, что, если бы кто-то захотел снять фильм про другую планету, это место подошло бы просто идеально. Настолько оно было чужим и одновременно притягательным.

Видимо, всё это настолько сильно врезалось в мою память, что это место до сих пор иногда снится мне. Причём во сне я всегда узнаю его сразу, без объяснений. Просто знаю: это оно.

Честно говоря, я уже точно не помню, что именно мы там поймали из рыбы. Да и поймали ли вообще что-то значительное. Но это было не так важно. Гораздо важнее было само приключение. Дорога, мотоцикл, ощущение удалённости от дома, от привычного мира.

А под самый конец рыбалки, когда мы уже собирались уезжать, произошло ещё одно событие, которое окончательно закрепило этот день в памяти.

На вершине холма, который находился рядом, мы увидели настоящего огромного орла. Он сидел там величественно и спокойно, словно был частью этого пейзажа с самого начала. Он наблюдал за нами сверху, не двигаясь, не суетясь. Мне тогда показалось, что он смотрит на нас с удивлением - как на случайных гостей, которые каким-то образом попали в его владения. Он смотрел как хозяин этих мест.

Прошло много лет с того времени. Очень много. Но я до сих пор помню этого орла. Помню это место - красивое, пустое, дикое, завораживающее. И, если быть честным, я больше никогда не встречал ничего похожего.

У меня был гараж.

В своё время дед покупал его с очень простой и понятной целью - ставить туда машину. Жигули шестой модели. Тогда это было делом серьёзным. Машина - почти член семьи. За ней ухаживали, берегли, протирали тряпочкой. Гараж был не просто коробкой из железа и бетона, а местом, где автомобиль был в безопасности, под крышей, «дома».

Но время, как известно, не останавливается. Дед старел. Машина старела вместе с ним. Ржавела, ломалась, требовала всё больше внимания и сил, которых уже не было. И в какой-то момент пришло то самое время, когда автомобиля в гараже не стало. Его продали. За какую-то символическую сумму. Без особых разговоров, без сожалений на показ. Просто, потому что так сложилось. А гараж остался. И очень быстро он начал превращаться в склад. В хранилище всего того, что вроде бы уже никому не нужно, но выбросить жалко. Старые доски. Железяки непонятного назначения. Банки, ящики, какие-то детали, тряпки, коробки. Всё это постепенно заполняло пространство, оседало пылью, забывалось.

Гараж стоял. Молчал. Ждал.

До того момента, пока мы не положили на него свой пацанский глаз. Мы увидели в нём не склад. Не хламовник. Не пережиток прошлого. Мы увидели базу.

Место, куда можно уйти. Закрыться. Спрятаться от улицы и от взрослых. Место, где можно быть собой, говорить что угодно, делать что угодно и не объяснять ничего никому. Металлические стены, тяжёлая дверь, запах пыли, железа и старого масла — всё это вдруг стало казаться правильным.

В какой-то момент, наверное, на фоне того времени, когда на улицах ещё многое решалось силой и дракой, мы всё чаще сидели на заборе возле этого гаража и думали. Не специально, не «давай подумаем», а так, между делом. Болтали ногами, смотрели на улицу, перекидывались фразами, и постепенно разговоры сами собой начали сворачиваться в одну сторону.

Мы пораскинули мозгами. Каждый у себя дома мысленно провёл ревизию. Что есть. Что можно достать. Что можно утащить без особых последствий и лишних вопросов. И довольно быстро стало понятно - у нас набирается небольшой, но вполне уверенный спортивный инвентарь. Пара гирь. Гантели. Что-то разнокалиберное, не новое, с облупленной краской, но тяжёлое и настоящее. А потом, как это часто бывает, подключилась удача. Узнав о нашем деле, дядька Вано отдал ему свою старую штангу. Не новую, не блестящую, но рабочую. С грифом, блинами, всем как положено. Для нас это был вообще уровень. Почти профессионально. И вот в этот момент мысль, которая до этого была просто разговором, вдруг стала чем-то реальным.

Качалка. Своя. Настоящая. Не где-то там, не у кого-то, а у нас.

Оставалось совсем немного. Самое сложное и самое ответственное, получить одобрение. Не у всех взрослых сразу. Достаточно было одного человека. Моего деда.

Естественно, момент для этого разговора я выбирал не на бегу. Не между делом. Я дождался, когда дед был в настроении, когда никуда не спешил, и задал вопрос прямо - можно ли нам сделать там, в гараже, нашу маленькую качалку.

Он сначала отнёсся к этому без особого энтузиазма. Сказал, что там не убрано, что полно всякого хлама, что бабушка, скорее всего, будет недовольна. Говорил спокойно, без запретов, но и без особого одобрения.

Я его перебил. Не нагло, но уверенно. Сказал, что мы сами всё сдвинем, вычистим, разберём, что это для нас вообще не проблема. Что мы справимся.

Он посмотрел на меня, немного подумал, пожал плечами и сказал просто: - Тогда дерзайте.

Этого было достаточно.

Я помчался сообщить об этом Вано так, будто мы только что выиграли что-то очень большое. И уже через пару минут мы стояли внутри гаража и прикидывали, где и что будет стоять. С чего начать уборку. Что можно выкинуть. А это что за коробка? А что внутри? А вот это можно оставить. А вот это точно мешает.

Но самое главное - мы понимали всю серьёзность нашей затеи. Это была не игра. Не очередная временная идея. Это было намерение.

Так, потихоньку, начались наши утра в гараже.

Каждое утро. Как штыки.

Без слабины. Без нытья. Без «я сегодня посплю».

Не было разговоров о том, что не хочется или что устал. Мы просто приходили и начинали. Железо было холодным, шершавым, иногда неприятным на ощупь. Гири, гантели, штанга - всё это весило по-настоящему. Ошибиться было нельзя. Схалтурить - тоже.

Мы считали подходы, глядя друг на друга. Смотрели, кто сколько поднимет. Если не получалось - подбадривали. Если совсем не шло - материли. По-доброму, по-своему, но жёстко. Потому что по-другому тогда не работало.

Сильнее этого железа была только наша сила воли.

Однажды, уже после тренировки, мы шли с базара с покупками. Ноги гудели, руки были забиты, в голове - приятная пустота. И тут Вано сказал невзначай, будто между делом: - Ну что, вечером будет барлинг?

Я остановился. - Что?

Он тоже сразу понял, что сказал что-то не то. Или, наоборот, именно то. Мы пошли дальше. Я пинал камень и думал. Слово крутилось в голове, перекатывалось, цеплялось.

Да.

Будет.

Барлинг.

Вот как это называется. Вот как это всегда и называлось, просто мы раньше не знали слова. Барлинг. То, что есть только у нас. И больше ни у кого.

Это наша зона.

Наша секта.

Место, где можно делать что угодно и как угодно, но с одним условием - не давать слабины.

Хочешь отдохнуть - отдохни. Но сделай то, что должен.

Толкай гири.

Отжимайся.

Не обманывай ни железо, ни себя.

Барлинг.

Со временем у нас появился даже самодельный турник. Мы сделали его в промежутке между гаражом и забором, прямо на песке. Всё было максимально просто и по-пацански. Две обычные доски, вверху которых мы сделали по дырке. В эти дырки просунули трубу - тяжёлую, холодную, металлическую. И всё. Спортивный снаряд готов.

Он выглядел криво, несимметрично, но держался. А этого было достаточно.

Логика у нас была предельно простая и, как сейчас кажется, очень правильная. Начал с гирь. Потом штанга. Потом удары с гантелями. Отжимания. Турник. Хочешь - меняй местами. Хочешь - добавляй круг. Но делай. Просто делай. Делай так, будто это последний раз.

В какой-то момент мы поняли, что для всей серьёзности ситуации нам не хватает ещё одной вещи. Очень важной. Груши.

Мы недолго думали. Магазинов с инвентарём тогда особо не было, да и денег на такое никто бы не дал. Поэтому груша появилась так же, как и всё остальное - из того, что было под рукой. Простые мешки. Песок. Опилки. Всё это мы набивали, утрамбовывали, завязывали. Получилось что-то тяжёлое, не очень ровное, но внушительное.

Поначалу она казалась нам невероятно твёрдой. Руки болели после первых же ударов. Костяшки ныли. Мы обматывали ладони какими-то тряпками, чем придётся. Перчатки тогда были роскошью, почти как автомобиль. Их просто не существовало в нашем мире.

Но дать слабину перед друг другом было западло.

Мы терпели. Стиснув зубы, продолжали бить. Снова и снова. Со временем груша уже не казалась такой твёрдой. Или, может быть, это мы становились крепче. Удары становились всё более отточенными. Хлёсткими. Уже не просто махи, а движения с техникой, с пониманием, с вложением силы.

Мы начинали чувствовать своё тело. Понимать, как оно работает. Где можно добавить, где лучше остановиться. Это было не про драку. Это было про контроль. Гараж наполнялся звуками. Глухими ударами по мешку. Лязгом железа. Тяжёлым дыханием. И в этом шуме было что-то правильное, почти медитативное. Мы выходили оттуда уставшие, потные, с забитыми руками, но с ощущением, что сделали что-то настоящее. И именно в такие моменты мы особенно остро чувствовали: это уже не игра.Это что-то большее. Это Барлинг.

Это продолжалось не одно лето. Это была традиция.

Без лишних слов. Без уговоров. Без обсуждений. Просто наступало лето - и наш гараж распахивал свои двери. Так же естественно, как утром открывают окна, когда становится жарко. Мы даже не созванивались и не договаривались - это было само собой разумеющимся. Лето начиналось не с календаря, а с первого захода в гараж.

Со временем у кого-то из нас появились первые телефоны. Простые, кнопочные, тяжёлые. И вместе с ними появилась музыка. Это был новый уровень. Мы ставили её не для фона, она была частью процесса, частью давления, частью настроя.

В основном это был рок.

Papa Roach.

Linkin Park.

Rammstein.

Lordi.

Ещё что-то тяжёлое, шумное, злое и честное, я уже не вспомню всё, но тогда каждая песня работала как допинг. Музыка реально помогала. Руки сводит от усталости. Плечи забиты. Пальцы уже не слушаются. В голове одна мысль - хватит. И вот ты стоишь с гирей, понимая, что осталось ещё несколько повторов. Всего несколько. Но именно они - самые тяжёлые. И тут в колонке начинается канонада: бас-гитара, барабаны, вокалист орёт так, будто его сейчас разорвёт. Этот звук будто врезается в тебя, пробивает насквозь. А рядом ещё и Вано, красный, злой, с выпученными глазами, орёт тебе прямо в ухо отборным матом - не чтобы обидеть, а чтобы ты, тряпка, не бросил.

Это был нектар для ушей.

Ты дожимаешь.

Ещё раз.

Ещё.

— НА СССУКА!!!

И гиря летит вниз. Глухо. С ударом.

В теле - адская усталость.

Внутри - гордость.

Ты смог. Ты не сломался. Ты не сдался.

Ровно так же и я вытаскивал Вано, когда уже видел - ему тяжело. Он начинал тормозить, сбиваться, злиться. И тогда шли в ход самые сильные аргументы.

— ДАВАЙ, ДАВАЙ!!!

— ПРЕДСТАВЬ, ЧТО ПЕРЕД ТОБОЙ ПАМЕЛА АНДЕРСОН!!!

— И ОНА УЙДЁТ, ЕСЛИ ТЫ СЕЙЧАС БРОСИШЬ ГИРЮ!!!

Это работало безотказно. Вано сначала матерился. Потом начинал орать. По-настоящему, как дикий койот. Лицо перекошено, голос срывается, руки дрожат - но он добивал. Всегда. Потому что бросить в этот момент было невозможно. Не из-за гири. Из-за того, что ты уже пообещал - себе и другому. И это стоило дорого. Не в килограммах. Не в количестве повторов.

А в том, что рядом был человек, который не позволял тебе сдаться, когда ты сам уже был готов. И ты делал для него ровно то же самое.

Вот это и был Барлинг. Не качалка. Не спорт. Не понты. А место, где тебя ломает - и ты не ломаешься. И где тебя держат - не руками, а словом, криком, присутствием.

В какой-то момент наши тренировки обрели немного другой формат. Мы решили, что одной тренировки в гараже нам уже мало. Хотелось большего. Хотелось начинать день правильно. И тогда мы придумали: каждое утро - пробежка в парк. Турники, отжимания, работа с собственным весом. А уже вечером - занятия в гараже, железо, груша, штанга.

И так по кругу. Я очень хорошо помню эти утра. Мы встречались то ли в девять, то ли в половине девятого - время тогда не имело такого значения, как сейчас. Главное, что мы выходили из дома и встречались. Иногда сразу начинали лёгкий бег в сторону парка. Иногда просто шли быстрым шагом и разговаривали. О чём угодно. Без темы. Без цели. Просто говорили.

Но это было каждое утро. Без пропусков. Без «не хочу». Исключение было одно - дождь. Если шёл дождь, мы честно оставались дома. Но если нет - мы были в парке.

Я никогда не забуду это ощущение. Яркое солнце, которое уже с утра греет кожу. Запах разнотравья - густой, тёплый, живой. Лёгкий ветер. Шорох листьев. Тело ещё не уставшее, наоборот - готовое к движению. И внутри - задор.

То самое незабываемое чувство свободы, когда кажется, что вся жизнь впереди. Когда ты не сомневаешься в себе. Когда ты чувствуешь, что ты сильный. Молодой. Живой. У тебя есть друг. Единомышленник. Человек, который бежит рядом с тобой, в одном ритме.

Мы бежим вместе. Потом возвращаемся домой. Потом идём на базар за покупками. Потом отдых, какие-то дела по дому. А вечером - снова туда. В наш гараж. В наш храм.

Барлинг.

Рвать железо под железо. Потеть. Материться. Дожимать. Не давать слабину. И знать, что впереди - всё лето. И впереди - целая жизнь.

И в тот момент она казалась бесконечной.

Очень часто, бывало, так, что уже после нашей тренировки мы просто сидели на заборе рядом с гаражом. Не спешили расходиться. Тело было уставшее, это была усталость, когда мышцы ноют, но внутри спокойно. Мы сидели, болтали ногами и разговаривали.

Разговоры были разные. Иногда лёгкие, иногда неожиданно серьёзные. Мы размышляли. Смотрели на звёзды и думали, есть ли там кто-то живой. И почти всегда сходились в одном - однозначно что-то да есть. Не может быть, чтобы вот так всё это было зря. Слишком уж большое небо. Мы говорили о том, кем станем, когда вырастем. Без конкретных планов, без профессий и сроков. Скорее на уровне ощущений - кем хочется быть. Что волнует. Что цепляет. Что не даёт покоя. Естественно, обсуждали и противоположный пол. Кто нравится из актрис, а кто - вообще ни о чём. Составляли свои рейтинги самых зачётных. Спорили. Доказывали. У каждого были свои фавориты, и уступать никто не собирался.

Постепенно начинала ощущаться прохлада. Солнца уже не было, но и тьма ещё не пришла полностью. Это было то самое время между. Когда небо темнеет, но ещё видно. Где-то начинал зудеть комар. Где-то лаяла собака. В домах загорались окна, одно за другим, будто кто-то аккуратно включал свет во всех домах по очереди.

Мы сидели так почти всегда до тех пор, пока кого-нибудь не начинали звать родители.

— Иди ноги мыть! — Ужинать давай! — Спать пора!

Эти голоса возвращали нас обратно. В дом. В быт. В реальность. Мы спрыгивали с забора, расходились, зная, что это не конец.

Потому что завтра ждал такой же день. С таким же утром. С такой же пробежкой. С таким же Барлингом. С такими же разговорами. И это было прекрасно.

Одно из воспоминаний так же сильно врезалось в память. Именно после этого события мы начали ценить многие моменты наших приколов и тренировок и походов на рыбалку.

Мы жили в Аркалыке. И жили мы в нём не в самое лучшее для него время. Город разваливался. Это чувствовалось во всём - в пустеющих домах, в лицах людей, в разговорах взрослых. Всё чаще звучало слово «уезжать». Уезжали те, у кого была хоть какая-то возможность. Кто-то тихо, без прощаний. Кто-то громко, с обещаниями вернуться, которые так и не сбывались.

Так же поступила и моя мама. Она уехала работать в Костанай. Не потому что хотела, а потому что надо было. Потому что выбора особо не оставалось. Со временем туда же поехал и я, поступать в школу, уже в восьмой класс. С формальной точки зрения всё выглядело логично: образование там было лучше, перспективы шире, жизнь вроде как стабильнее.

Но внутри это ощущалось совсем иначе.

Это событие было хуже, чем когда утонул Джек в «Титанике». Тогда, по телевизору, было жалко. А здесь - боль была настоящей, своей. Мы прекрасно понимали, что начинается абсолютно новый период жизни. Что мы сталкиваемся с чем-то непонятным, неприятным, нежеланным - но неизбежным.

Это было дыхание взрослой жизни. Холодное и резкое.

Перед отъездом мы, как обычно, сходили на базар за хлебом. Всё было слишком буднично. Слишком обычно. Мы как-то сухо попрощались. Без слов. Без объятий. Просто пожали руки - и всё. Как будто обманули сами себя, сделав вид, что ничего страшного не происходит.

Это был уже конец лета. Осень стояла совсем рядом. А вместе с ней, нежеланный новый учебный год. Новый город. Новая школа. Новые люди. Перспектива, если честно, была так себе.

Наступил вечер. Пришло время садиться в такси и ехать на вокзал. Я уже почти смирился, почти уговорил себя, что всё нормально. И именно в этот момент вышел Вано. Просто вышел попрощаться. Стоял, еле сдерживая слёзы. И вот тогда всё внутри окончательно поехало.

Что уж говорить, я и сам сидел потом в вагоне и рыдал, как девочка. Не стесняясь. Не скрываясь. Потому что в тот момент до меня дошло: закончился какой-то волшебный период жизни. Тот самый, где всё было понятно, тепло и настоящее. И он уже никогда не вернётся.

Да, потом ещё были наши лета. Был Барлинг. Было много интересного, сильного, важного. Жизнь не остановилась. Но именно тогда было особенно тяжело. Потому что это был первый настоящий разрыв. Первый момент, когда ты понимаешь: что-то ушло навсегда.

И ты ничего не можешь с этим сделать.

Со временем Вано пошёл на тренировки по гиревому спорту. Уже не в гараже, уже не между забором и песком, а по-настоящему - с тренером, с режимом, с соревнованиями. И, благодаря силе и упорству, он получил звание мастера спорта по гиревому спорту.

Когда я думаю об этом, я никогда не думаю только про медали или звания. У меня сразу всплывают совсем другие картинки. Наши тренировки. Наш Барлинг. Тяжёлый рок, который орал из колонок. Мат, крики, злость, сжатые зубы. Наше негласное кредо - не сдаться.

Я почти уверен, что когда Вано было тяжело, когда руки отказывались поднимать, когда хотелось всё бросить, он вспоминал это. Как мы орали друг на друга. Как матерились. Как дожимали последние повторы. Как не давали сдаться ни себе, ни друг другу. А потом сидели, переводя дыхание, смеялись, чувствуя одновременно полное опустошение и странное облегчение. Приятную усталость, после которой спишь, как убитый, и просыпаешься сильнее.

Что касается меня - мой путь сложился иначе.

Я поступил в медицинский университет. Постепенно тренировки ушли на второй план. Потом и вовсе забросились. Их место заняла учёба. Потом работа. Потом ночные дежурства. Потом алкоголь. Потом не самый лучший образ жизни, в котором много хаоса и мало заботы о себе.

Я не скажу, что это был какой-то один резкий поворот. Скорее, это было медленное сползание. Когда ты всё ещё помнишь, каким был, но уже редко к этому возвращаешься. Когда тело ещё может, но голова уже забита другим.

Но, к счастью, я вовремя успел остановиться.

Иногда мне кажется, что именно благодаря тому самому периоду - Барлингу, гаражу, железу, утрам, пробежкам, разговорам на заборе - я вообще смог это сделать. Потому что внутри уже был опыт: терпеть, не сдаваться, выдерживать. Пусть в другой форме, но он никуда не делся.

Мы стали разными. У каждого свой путь. Своя нагрузка. Свои ошибки и победы. Но корень у этого всего - там. В гараже. В роке. В гирях. В двух пацанах, которые просто решили не давать слабину.

И это, пожалуй, одна из самых честных вещей, которые я могу о нас сказать.

Эта книга посвящена моему другу Вано.

Благодаря которому я могу с уверенностью сказать, что у меня было самое лучшее детство.

У моего друга скоро день рождения. Ему будет 32 года.

Мне в этом году - 37.

Мы уже взрослые, солидные мужики.

С работой.

С автомобилями.

С обязательствами перед собой и семьёй.

Мы не так часто видимся, как хотелось бы. Наши взрослые пути расходятся - и это нормально. Так бывает. Это жизнь. Она разводит людей по разным направлениям, даже если когда-то они шли плечом к плечу.

Временами, когда я лежу перед сном, когда в доме после детских криков, беготни и шума наконец-то наступает тишина, я думаю. Просто думаю. Без цели, без задачи что-то решить.

Думаю о тех моментах жизни, когда было детство. Каким оно было на самом деле?

Да, у нас не было «Меги», «Хэпилона», игровых автоматов, телефонов, телевизоров на всю стену. Не было колы по щелчку пальцев, KFC, пиццы и всего этого бесконечного современного изобилия. Не было ощущения, что всё доступно всегда и сразу.

Но, чёрт побери, наше детство от этого не стало хуже.

Ни на грамм. Я не побоюсь этого слова - мы были счастливы. По-настоящему. Не из-за вещей, а благодаря самым простым штукам. Костёр. Велосипед. Общение. Эмоции. Игры. Спорт. Обычные дни, которые были наполнены смыслом, даже если мы тогда этого не осознавали.

Иногда в такие моменты меня накрывает мысль: неужели это всё? Неужели всё это потеряно безвозвратно? Осталось только в памяти, в редких снах, в обрывках ощущений? И тогда мне кажется, что время - это не прямая линия. Не одна дорога, по которой все идут вперёд, оставляя всё позади. Скорее, у каждого из нас есть свой маршрут. У кого-то он почти прямой. У кого-то извилистый. Иногда эти маршруты идут рядом, параллельно, плечом к плечу. Иногда расходятся. Иногда резко сворачивают. А иногда просто обрываются. И все эти маршруты проложены внутри одного большого пространства. Скорее всего, это пространство похоже на город. Большой, сложный, многоуровневый. В нём есть улицы, по которым я хожу каждый день - работа, дом, магазин, дела. А есть улицы, на которые я давно не захожу. Но они никуда не делись. Дома там стоят. Заборы всё так же скрипят. Вишня всё так же тянется к солнцу. И если бы можно было подняться повыше - на крышу, на холм, или просто над собственной жизнью, я бы увидел гораздо больше, чем кажется снизу. Я бы увидел, как наши маршруты временами сходятся, переплетаются, расходятся. Как рядом с нашими идут маршруты родителей - заботливые руки, строгие слова, первые отпущенные без присмотра вечера. Как позже появляются новые маршруты - наших детей. Их первые шаги. Их крики. Их смех. А какие-то пути вдруг обрываются. Тихо. Без предупреждения. И снизу это кажется трагедией. Кажется концом. Но если смотреть сверху, становится видно, что ничего не исчезает целиком.

Где-то в этом городе времени всё ещё сидят два светловолосых пацана. Они играют в листики в зарослях вишни у забора. Катаются на великах. Матерятся на рыбалке. Рвут гири и слушают рок в Барлинге. Просто сидят на заборе, болтают, смеются, грустят. Рядом с ними - живые родители, те, что сейчас уже ушли.Впереди - ещё не рождённые дети. Вокруг - целая жизнь, со всеми её радостями, потерями, страхами и надеждами. Они никуда не исчезли. Они не стали прошлым в том смысле, в каком принято это слово понимать. Они просто остались там. А мы - здесь. И иногда, закрывая глаза, я знаю, что могу их увидеть. Не вспомнить - а именно увидеть. Потому что, если смотреть на жизнь достаточно издалека, становится ясно: ничто по-настоящему не пропадает. Ни детство. Ни дружба. Ни любовь. Ни те улицы, по которым мы когда-то бегали, уверенные, что впереди - целая жизнь…

Может быть, именно поэтому иногда с нами происходит странное чувство. Тихое. Почти неуловимое. Будто этот момент уже был. Будто ты уже стоял здесь. Слышал эти слова. Чувствовал этот ветер. Мы называем это дежавю. И привыкли отмахиваться - игра памяти, сбой сознания, усталость, химия мозга.Но иногда мне думается иначе.Может быть, в какой-то точке этого большого города времени кто-то уже смотрел на этот момент сверху.Может быть, это я сам - только старше. Или младше. Или просто находящийся в другой точке своего маршрута.Смотрит. Узнаёт. И на секунду наши взгляды пересекаются - сквозь годы, сквозь расстояния, сквозь прожитую жизнь.И тогда внутри возникает это странное ощущение: «Я уже был здесь». Не потому что всё повторяется. А потому, что всё уже существует...

С днём рождения, мой друг.

Желаю тебе одну простую вещь - здоровья.

Остального ты и сам добьёшься.

Завтра в девять — в Барлинге?