Адъютант Кутузова. Том 1

Глава 1

Адъютант Кутузова. Том 1

Данное произведение не является точной реконструкцией исторических событий, нравов и быта. Вам будет легче (а может даже интереснее) считать, что все персонажи в книге вымышлены, а любые совпадения случайны.

Основной текст — Виктор Жуков.Идея, оформление, поддержка — Анджей Б.

Поначалу он не собирался прыгать. Но выиграть спор, состоявшийся за карточным столом, было делом офицерской чести. Мало кто сомневался, что Григорий Николаевич Довлатов, двадцати четырех лет от роду, молодой и азартный, прыгнет в студеную воду и совершит заплыв на пятьдесят метров. Однако пари было заключено. Господа офицеры, подшучивая и хохоча от выпитого шампанского, спустились гурьбой к бурлящему речному потоку.

— Готовьте ваши червонцы, господа! — усмехнулся Григорий, принявшись раздеваться.

Было холодно — изо рта вырывался пар. Но отступать было поздно. Офицеры стояли, с интересом наблюдая: кто-то покуривал табак, кто-то держал меховую накидку. Один из корнетов подал чарку водки. Довлатов опрокинул ее в себя одним махом.

— Эх, была не была, черт возьми!

И под бурю аплодисментов, гиканья и свистов, Григорий сиганул в бурлящий поток.

Холод вгрызался в грудь, как нож. Руки вдруг перестали слушаться. Он забился в мутной черной пустоте — и потерял ориентацию. Вверх? Вниз? Все одно…

Тук… Тук… Тук… — последние удары сердца прозвучали, как стук в дверь. Кто-то стучится? Небесные ангелы зовут? Или чужая душа, проходившая мимо, заглянула на огонек? Уже угасающий…

* * *

Из темноты меня вырвал луч солнца, ударивший в глаза. С трудом разлепил веки. Острая боль кольнула висок. Голова кружилась. Хотелось пить. Где я? Повернул голову, сморщившись от света. Приподнялся. Встал на ноги. Тело предательски дрожало. Последнее, что помню — отдых с семьей на Черном море. Крутая волна, захлестнувшая с головой. Закрутило, понесло обратным течением в глубину…

Память выдала информацию порционно. Я — мастер-станочник одного из ведущих заводов страны. Женат. Дочка почти взрослая, вот-вот закончит школу. На производстве считаюсь специалистом высокой квалификации. Не раз награжден вымпелами и грамотами, а моя фотография висит на «Доске почета». Выехал с семьей в отпуск на Черное море — руководство завода отвалило с барского плеча путевку в санаторий перед самым концом бархатного сезона. Разместились в номере, где был холодильник, телевизор, а окна выходили на песчаную косу изумительной красоты. Первый день на пляж не выходили, боясь сгореть на солнце. В номере дочка сидела за учебниками, готовясь к последнему учебному году. Супруга смотрела по телевизору крымские новости, я читал на кровати книжку о Кутузове. Так и уснул с ней под подушкой. Второй день выдался пасмурным. Дочку с супругой оставил на пляже, строить песочные домики, а сам решил испытать свой стареющий уже организм. Сломя голову ринулся в море, но не переоценил свои силы, не учел багаж накопившихся лет. Понадеялся на свой былой молодецкий задор. А прибой был нешуточным. Еле вынырнул, но огромная масса воды снова накрыла, завертела, потащила куда-то. Слабое сердце дало сбой… Потом провал.

И вот теперь я где-то здесь, в непонятном месте. Сразу чувствовался перепад температуры. Только что был пляжный сезон, море, песчаная коса, жарко палящее солнце. Потом шторм. И новая точка отсчета: сейчас ощутимо пробирал озноб, а лучи солнца, приведшие меня в чувство, были осенними.

Первое, что бросилось в глаза, когда очнулся — множество лошадей вокруг. И тягловых, запряженных в телеги, и верховых. А еще столпотворение каких-то странных людей в старинных мундирах. Реконструкторский фестиваль здесь проходит что ли? Услышал старорусскую речь. Ничего себе погрузились ребята. Вошли в роль…

И где же пляж? Где море? Где дочка с женой?

Бросил взгляд вниз. И…

Оторопел.

На мне тоже был мундир восемнадцатого века! Сразу вспомнилась книжка, оставленная под подушкой в санатории. Я как раз читал о Кутузове, пока дочка корпела над учебниками, а жена смотрела телевизор.

Какой-то глупый розыгрыш? Или сон? Хм… я ведь тонул. Может сейчас все происходящее вокруг — это бред затухающего сознания, а сам я лежу в коме, подключенный к медицинской аппаратуре?

Мимо на полном скаку промчалась лошадь. Я рефлекторно шарахнулся в сторону.

— Чего испужался? — хохотнул чей-то голос неподалеку.

Осадив коней, рядом остановились два кавалериста. Сабли, папахи, сапоги со шпорами. Похожи на казаков, на городских праздниках видел похожих. Хотя эти поколоритнее будут, конечно.

Как им отвечать? И словно сами собой вырвались слова:

— Благодарение господу, не жалуюсь! А где ваш полковник, ребята?

— У нас не полк, а батальон! У нас не полковник, а премьер-майор.

— Ну, давай майора!

— А тебе зачем?

— Да он, братцы, из тех… — махнул рукой один из всадников в сторону дальних палаток. — Из ординарцев их благородий.

— И точно! — засмеялись солдаты. — Не убёг! Как турки дали нам по печенке, он и не сдюжил.

Пока надо мной потешались, в две секунды я успел пробежать взглядом до горизонта. Прежде всего, удивила погода. Она сразу отметала все версии с розыгрышем, так как ничем не напоминала недавнюю пляжную. Получается, я действительно сбрендил. Или…

В самом деле попал в прошлое? Стал таким же попаданцем, как персонажи тех книжек, над которыми совсем недавно насмехался? Говорил еще, что за детский лепет — попаданцы! Читать надо настоящую литературу, классику! И тут… бац! Прилетела кармическая справедливость — сам стал попаданцем. Дескать, не умничай, придурок. Получи, распишись.

Если это и в самом деле так, нужно попытаться спокойно разобраться в ситуации. Насколько я знаю, попаданцы обычно занимаются прогрессорством, спасают Россию, учат уму-разуму великих исторических личностей. Неужели и мне предстоит подобное? Но я не профессиональный историк или инженер-изобретатель, а всего лишь мастер-станочник… Впрочем, в любом случае мои знание сильно превосходят те, которыми владеет человечество в семнадцатом веке (если я правильно определил время, в которое попал). Так что, почему бы не попробовать. Чем я хуже других?

— Сюда тьма-тьмущая турок валит, — махнул куда-то в сторону нагайкой кавалерист. — Конница. Над землей такой гул да грохот, что спать по ночам не дают. А ты, значит, из штабных?

Где-то далеко ухнуло взрывом. За ним еще. И еще…

Ошеломленно оглядываясь, я и не заметил, как всадники куда-то унеслись. Теперь вокруг меня стояли пехотинцы-фуражиры. В раскисшей глине застряла телега, до верху забитая какими-то мешками.

Если я все-таки попаданец, интересно, какой сейчас

— Вон твой майор! — указал кто-то.

— Как величать его? — спросил я.

— Шутишь? Это ж Михайло Кутузов!

Стоп! Вот так просто? Там, у себя, в номере санатория, я еще не успел прочитать в книге пару страниц, а уже рядом с Кутузовым?

— Турок отыскался, ваше благородие! — выкрикнул кто-то.

— Где? — впервые услышал я голос настоящего Кутузова.

— Недалече. Верст с десять. Слыхали, как наши пушки задали им жару?

— Чудесно! И много их там?

— Без счету, ваше благородие…

— А этот кто будет? — свесился с коня второй офицер и показал нагайкой в мою сторону.

— Не знаем. Выбрался из-за пригорка. Смотрим — стоит. Чудной какой-то. Все время озирается. Может, лазутчик?

— Щас мы его быстро вздернем на ветке, — засмеялись в толпе.

— Какой я к бесу лазутчик тебе? — возмутился я, готовясь дать решительный отпор любому обидчику. Рука сама потянулась за пистолетом, висевшим на поясе.

И тут же услышал радостный возглас:

— Гришка! Черт окаянный! Вот ты где, братец. А я тебя второй день не могу отыскать! Слухи ходили уже, что ты утонул пьяный!

Это говорил сам Кутузов, обращаясь ко мне. Он осадил коня, выпрыгнул из седла. Подошел, потрепал по плечу.

Выходит, что я какой-то Гришка? Ну хоть имя узнал.

— Знакомься, Иван Ильич, — кивнул Кутузов второму офицеру. — Мой вестовой. Довлатов Григорий. Ты его, право, должен был встречать в усадьбе моего отца.

Второй офицер бросил взгляд на пистолет, который я продолжал сжимать в руке.

— Для турка сбереги заряд, — посоветовал с укором. — Скоро набег сделаем. Ночью.

— Ты где пропадал-то, братец мой? — со смехом поинтересовался Кутузов. — Докладывали, что ты в студеную воду на спор прыгнул — и пропал. Тела так и не нашли. Я потому и не хотел верить, что утоп мой Гришка. Надеялся, что вернешься. Слава богу, не ошибся.

Я не знал, что на это ответить. Если это Гришка и в самом деле нырял и «утоп», то может наши души поменялись с ним местами? Я теперь в его молодом теле, а он в моем, более поношенном, надо признать. Боюсь даже представить, что скажет моя жена, если к ней вернется муж с мозгами ординарца Кутузова. Думаю, сдаст меня в психушку. А вообще, если этот Гриша Довлатов тоже «утопленник», то почему сейчас он (я) одет в сухой мундир, да еще имеются при себе сабля да пистолет?

— Так чего ж ты два дня не показывался мне на глаза, коль живой? — не отставал с расспросами Кутузов.

— Хворал… — буркнул я первое, что пришло на ум.

— После такой водицы неудивительно расхвораться! — заливисто рассмеялся Кутузов.

Получается, я теперь вестовой самого Михаила Илларионовича Кутузова. Пока еще не всем известного фельдмаршала, а всего лишь молодого майора, воюющего с турками. До адъютанта мне еще надо дорасти. Пока что я вестовой или ординарец. Имя, фамилия — Григорий Довлатов. Не слышал о таком в истории, если дело касалось Кутузова. Читал где-то мельком, что в разное время у него адъютантами были Ростопчин, Коновницын, а потом еще кто-то, уже при Бородино — тут я запамятовал. Так или иначе, Довлатов в памяти не всплывал. А чему тут удивляться? Если посудить, меня швырнуло туда, где может быть кто угодно. Вот сейчас передо мной армия Петра Александровича Румянцева, как я уже догадался. Теперь год — мне по-прежнему нужно узнать год, куда я попал!

Снова грохнуло далеким отзвуком взрыва.

Вскочив обратно в седло, Кутузов крикнул:

— А конь твой где, Гришка?

Ох, черт! И, правда. Любому вестовому или ординарцу при офицере положен конь. Этого я не учел. Как ответить? Но Кутузова уже отвлекли взрывы орудий. Махнув сопровождающим, чтоб следовали за ним, он пришпорил лошадь.

— Догоняй, ординарец! — крикнул мне второй офицер и поспешил за Михаилом Илларионовичем.

Колонны войск приходили в движение. Раздавались команды. Драгуны выступили вперед. Вокруг все завертелось, понеслось в бешеном ритме. Крики, пальба, плотный дым — все смешалось в одной сплошной круговерти. Откуда-то появилась и лошадь с седлом. Как возникла рядом — я даже не заметил. Просто подошла, ткнулась мордой в плечо. Фыркнула. Закусила удила. Можно сказать, даже подставила бок. Чудеса!

Вскочив в седло, я с изумлением узнал, что из меня получается отличный наездник. Вернее, этот Григорий, в тело которого я угодил, отличный наездник. А мне по наследству достались его навыки. Уже хорошо — мозги свои прежние сохранил, а навыки молодого тела Гришки тоже не растерял. Так что не придется заново учиться скакать, стрелять и на саблях рубиться.

Вскоре я узнал, что попал в 1770 год. Григорий Довлатов находился с Кутузовым во всех военных походах. Армия генерала Румянцева преследовала турок и крымских татар по молдавским землям. В одном из селений близ кургана Рябая Могила войска противников встретились. В этот период становления будущего легендарного полководца я и попал.

Небольшая молдавская деревня. Полтора десятка мазанок, разбросанных как попало по степи.

Сначала до деревни доносились пушечные раскаты, и жители с ужасом ждали, что налетят турки, предавая все огню и мечу. Потом все стихло. И вдруг однажды на рассвете появились наши войска. Вся степь пришла в движение. Пушки, кони, люди, повозки охватили деревню со всех сторон. Вокруг нее стала лагерем армия генерала Румянцева. Палатки, усеявшие степь, напоминали издали огромное стадо овец, пасущихся на траве. Тихая, забытая богом деревенька ожила. Мазанки заполнились генералами и офицерами. Хозяева уступали гостям чистые прохладные горницы. Солдаты устраивались, кто как умел: в огородах, сараях, дворах, в полях кукурузы. Кутузов тоже спал в мазанке. Я находился рядом, в предбаннике. Старые вояки обсуждали с молодым пополнением события прошедших дней:

— Обоз не поспевает за нами, братцы.

— Откуда знаешь, малец?

— Слышал от драгунов, дядя. А ты пошто такой хмурый?

— Как тут не быть хмурым, ежели слухи такие. Только Прут перешли, а обоз ждать и ждать.

— Наш Петр Лександрыч знает силу русского духа, — добавлял ветеран у костра. — Вам, молодым, только еще предстоит с крымским татарином столкнуться. Не до обозов будет.

Костры горели. Кухни варили солдатскую кашу. Армия Румянцева действительно находилась в довольно трудном положении: провианта при себе почти не было, а впереди и сзади стоял

Петр Александрович воспользовался тем, что визирь еще не переправился с главными силами через Дунай, и ударил на крымского хана, который командовал соединенными турецко-татарскими силами. Вынужден был выжидать. Стоял, зная, что хан Гирей переправится и соберет все силы, но не боялся этого, надеясь на свои войска.

На второй день в полдень с юга доносились пушечные выстрелы. В бою турки обычно палили торопливо, без толку, а тут стреляли размеренно, не спеша. Радуются, что пришел с главными силами сам визирь. Разведка подтвердила: он переправился через Дунай. Туркам удалось навести мосты: в этом году река разлилась так широко, что старики не помнили такого половодья. Визирь надвигался с фронта, а татары все время норовили напасть с тыла. Русская армия насчитывала не более двадцати пяти тысяч человек при ста восемнадцати орудиях. Разъезды казаков в тот день донесли: визирь остановился в восьми верстах от русского лагеря. Войска, построенные в пять колонн, ждали сигнала к выступлению.

Глава 2

Наши войска маневрировали, надеясь обойти турок и ударить с неожиданной стороны. Передвигались ночами, стараясь не шуметь. К счастью, никого не встречали на своем пути. А идти было легко: ночи стояли прохладные.

Егеря Кутузова, растянувшись по степи длинной цепочкой, шли впереди пехотных полков армии Румянцева. Я следовал на коне за командиром. Из-под копыт наших лошадей выскакивали потревоженные суслики. Как войска ни старались продвигаться бесшумно, но все-таки нас были тысячи, как тут сохранишь тишину. Фыркали лошади, скрипели колеса пушечных лафетов. Иногда какой-либо гренадер спотыкался в полутьме и, не выдержав, чертыхался вполголоса.

— Гляди в оба, ребята! — сказал Кутузов и сам тоже зоркими, молодыми глазами пристально вглядывался вдаль, осматривая местность.

Турки, казалось, не замечали передвижений наших войск. Правда, однажды, как донесла разведка, в их лагере вдруг началась беспорядочная ружейная стрельба. Но это была ложная тревога: через минуту все стихло.

— Врасплох их не захватить, — огорченно поделился Кутузов со мной.

Наш маневр подходил к своему логическому завершению — до турок осталось не более двух верст.

Кутузов увидел: на возвышенностях, прилегающих к турецкому лагерю, ждут своего часа тысячи всадников. Кутузов остановил своих егерей. Послал к Румянцеву меня с донесением:

— Скачи, Гриша! Скачи во весь дух. Скажи генералу-батюшке, что лагерь врага уже рядом. Мы уже видим его. И что внезапно напасть может и не получиться.

Хлестнув коня, я помчался к главнокомандующему. Получив донесение, Румянцев приказал войскам принять боевой порядок. Наши егеря стали в резерве, прикрывая тыл. Каждая дивизия построилась в два каре, имея позади резерв. Я успел рассмотреть с холма наши полки, батальоны. Вроде бы приличное войско. Но там, за валом, стоят несметные турецкие орды. Когда солнце взошло, турецкий лагерь оказался как на ладони. Ложбина была покрыта всадниками как снегом во время зимы. Огромные чалмы, разноцветные штаны, флаги, копья — все двигалось, волновалось, кипело. До меня доносились встревоженные разговоры русских солдат:

— Ишь сколько чертей!

— Осиное гнездо!

Румянцев приказал главной батарее ударить огнем по лагерю.

Тихое, ясное утро прорезали пушечные выстрелы.

В турецком лагере сразу поднялась суматоха. Спаги лавиной кинулись вперед. Мчались на нас, и им не было видно конца. К грому пушек присоединился топот тысяч лошадиных копыт и неистовый рев всадников. Русские каре приостановились, ожидая столкновения. Стояли неподвижно, безмолвно, как грозная стена. Турки с каждым мгновением становились все ближе. Раздалась команда:

— Тревога! Каре… товсь!

Барабаны ухнули дробью. Тысячи турецких всадников облепили русские дивизии. Главная масса бросилась на левое каре. Русские встретили налетевший шквал дружным ружейным огнем. Столбы пыли, волны порохового дыма скрыли все.

— Резерв! Ударить сбоку! Закрыть туркам отход! — неслись приказы со всех сторон.

Я пробирался через правый фланг каре, чтобы поскорее вручить донесение.

Пушечные выстрелы раздавались уже сбоку: гренадеры и егеря стали поливать огнем столпившуюся в лощине турецкую кавалерию. Под копытами застонала, загудела земля: орды турок мчались сломя голову по лощине назад. На многих лошадях не было видно всадников, а еще больше лошадей осталось лежать в кровавом месиве.

— Отбили, слава те господи! — радостно закричали кругом.

Все хорошо знали, что турки вернутся. Это еще не конец. Спаги еще не раз попробуют напасть на каре. А солнце поднималось все выше. Пыль, поднятая тысячами конских копыт, клубы пушечного и ружейного дыма висели над полем битвы.

Нападение было столь неожиданным, что правый фланг, в минуту оказался прорванным. Астраханский полк не успел выстрелить. То, чего не удалось достичь коннице, удалось турецкой пехоте. Янычары с дикими, торжественными криками ворвались внутрь каре. В образовавшиеся ворота ринулись лавиной спаги.

За легкой кавалерией уже поспевали егеря Кутузова.

— Вперед, ура! — кричал я, скакавший впереди солдат.

— Громи турок, ребята! — кричал рядом Кутузов, вздыбливая коня.

Егеря не отставали от своего командира. В лагере поднялся переполох. Турецкая армия кинулась из лагеря, бросая пушки, палатки, обозы — все добро.

Победа была полная. Татарская конница не успела прийти на помощь туркам.

Так окончилась первая битва, в которой я присутствовал в качестве вестового.

Их, этих славных битв, будет потом еще много…

* * *

Сражение, состоявшееся в июне 1770 года в ходе русско-турецкой войны в районе кургана Рябая Могила, было вторым на моем счету, где я участвовал уже в качестве «начинки» Григория Довлатова. Русская армия численностью в тридцать восемь тысяч сабель и штыков под руководством Румянцева нанесла поражение турецким силам. Мне стало известно, что неприятель превосходил нас численностью почти вдвое. До этого, к маю 1770 года корпус генерала Репнина понес тяжелые потери от эпидемии чумы. Влившийся в корпус батальон егерей Кутузова с трудом оборонялся у Рябой Могилы. Крымская конница окружила нас со всех сторон.

— Готовься, братец мой, будем турок штыками отгонять, — шутя, подбадривал меня Михаил Илларионович. — Нам с тобой, Гриша, еще жениться надобно вскоре. Потому будем стараться остаться в живых.

Командующий Румянцев вовремя вступил на помощь Репнину, тем самым облегчив наше с Кутузовым положение. Согласно его плану, русские войска были разделены на несколько отдельных отрядов, атаковавших Каплан-Гирея одновременно с разных сторон. Наступление Румянцева поставило крымского хана под угрозу окружения, заставив его отступить к реке Ларга.

Несмотря на незначительность самого сражения, Румянцев впервые в истории применил дивизионное каре. Как я знал из своих современных источников, до этого

Рассвет поднимался над тусклой полосой, окрашивая горизонт в свинцово-серый туман. Колючий ветер тянулся по равнине, цепляясь за полы шинелей. Лагерь жил тревожной, нервной тишиной перед бурей.

— Довлатов, ко мне, — раздался хрипловатый голос Кутузова, выискивавшего меня среди офицеров. Он стоял, закутавшись в плащ, у подножия холма, прозванного «Рябой Могилой» — по старой татарской насыпи, поросшей сорной травой.

— Французы спят, как младенцы, — усмехнулся Кутузов, глядя в подзорную трубу. — А вот янычары… те не дремлют.

Вдали, за завесой тумана, угадывались очертания турецких редутов. Пушки торчали, как зубы зверя, готового к укусу.

— Сегодня будет горячо, — тихо сказал Кутузов, опуская трубу. — Ты рядом пойдешь. Смотри, не подведи.

Он кивнул, а мое сердце предательски дернулось. Я знал из источников, что сегодня у Рябой Могилы погибнет более тысячи человек. Что штурм будет жестоким. И что моя собственная жизнь уже не моя.

Крики. Выстрелы. Свист ядер. Земля трясется под ногами. Я несусь вместе с пехотой, с саблей наголо, не думая, только действуя. Кутузов неподалеку в седле, спокоен, как будто не пули, а дождь барабанит по воздуху.

— Левее, черт вас возьми! — кричит он капитану.

Я не успевает понять, кто стреляет. Грохот, кровь, тела. Падаю на колени рядом с убитым барабанщиком. Поднимаю знамя. В этот миг все кажется правильным. Я здесь, я жив, я делаю то, что должен.

Поля усеяны телами. Турки отступили. Нам представились краткие минуты отдыха. В шатре Кутузов пьет крепкий настой, подмигивая мне лукаво:

— Для ординарца ты чересчур живуч, Гриша. Может, и не зря тебя ко мне судьба швырнула…

* * *

Через двадцать дней после битвы у Рябой могилы, Румянцев с войском в тридцать восемь тысяч человек при ста пятнадцати орудиях разбил вдвое превосходящие силы османцев.

— Бежит татарин! — кричали в восторге солдаты.

— Как наш Кутузов дал им под зад? А, Стёпка?

— Ты бы ружьишко почистил, завтра сызнова в бой.

Кутузов в час отдыха разрешил солдатам по чарке водки. Впереди была река Ларга. Каплан-гирей расположился на сильной позиции. Правый фланг был укреплен окопами.

— Общие силы турок доходят до восьмидесяти тыщ, ваше благородие, — докладывали разъезды секретов.

— Мда-а… — размышлял в палатке Кутузов накануне атаки. — А нас всего у Румянцева двадцать пять тысяч. Как думаешь, Гришка, дадим им жару?

— Непременно дадим, Михайло Ларионыч.

— Ты так полагаешь? Ну, тогда я спокоен, — взорвался он смехом. — Покличь-ка мне Ивана Ильича. Вместе обмозгуем на карте — куда, прежде всего, ударить.

Утром, после бессонной ночи, Кутузов и Иван Ильич построили свои батальоны. Несколько тысяч татарской конницы бросились на передовые отряды, но были отбиты. Махая саблей направо налево, я лично сам уложил трех всадников. Михаил Илларионович рубился на коне рядом со мной. Когда стало темнеть, мы едва донесли ноги до соломенных настилов в палатках — там и упали без сил. На следующий день татары атаковали более крупными силами. Отбили и этих.

— Поганцы, как прут, а? — крестились солдаты.

В ход шли копья, метательные трезубцы, сети под ноги коней, в которых они застревали. Я еще не решался предложить Кутузову какое-либо изобретение своего века. Не время пока, считал я. Мой второй «я» еще не слишком внедрился в тело Довлатова. Его организм мог отторгнуть чужой разум — так, во всяком случае, я полагал, когда рубился в теле ординарца. Адъютантом я стану позже, уже при полковнике — вот тогда и посмотрим. А пока, в ходе сражения, татарская конница, пытавшаяся прикрыть отступление, была опрокинута тяжелой кавалерией графа Салтыкова. Румянцев использовал новую тактику передвижения колоннами, которые в бою обращались в рассыпной строй. Пушки неприятеля в них не попадали. В конечном итоге битва при Ларге обернулась полной стратегической победой для России. Кутузов поручил мне составить опись захваченных трофеев.

— Докладываю, Михайло Лариныч, — зачитал я вечером по списку. — В нашем активе тридцать три турецких орудия и обширный лагерь пленных. Убитыми насчитали более шести тысяч.

— Хорошо, Гриша. Напишу доклад Румянцеву, с ним и пойду.

— А что дальше?

— Дальше, братец мой, у нас по плану Кагул.

* * *

Турки бежали к Дунаю. Вскоре наши передовые секреты обнаружили, что отступавшие разделились на две части: татары двинулись в сторону Измаила, где были оставлены их пожитки и семейства, а турки отступили вниз по левому берегу реки Кагул.

Как я понимал, поражение при Ларге сильно озаботило великого визиря, но не поколебало его уверенности в своих силах — напротив, оно вывело его из состояния бездействия. Кутузову доложили перебежчики: хан утверждал, что к текущему моменту сложилось наиболее подходящее время для атаки, и обещал совершить нападение на тыл русских войск, в то время как великий визирь атакует их с фронта. Показания пленных о сравнительной малочисленности армии Румянцева и недостатке продовольствия уверили турок в неизбежность поражения русских.

— Этим мы и воспользуемся, милый Иван Ильич, — потирал руки на военном совете мой хозяин. — Все ведет к тому, что неприятель слишком недооценивает наши силы.

Стратегия их заключалась в следующем…

Не имея подходящего моста у реки, великий визирь переправил свое войско через Дунай. Триста судов было в его распоряжении. По просьбе Кутузова я вел ежедневный обзор неприятельских войск. Переправившись на другой берег, Халил-паша взял на себя командование центром войска. Командующим правым флангом великий визирь подключил к каждому отряду по десять орудий большого калибра. В качестве поощрения великий визирь пожаловал командирам по шубе из соболя. Султанские воины и их командиры поклялись не отступать до тех пор, пока не разобьют русскую армию — это я занес в дневники.

— Румянцев находится в ожидании прибытия провианта, — делился со мной Михаил Илларионович, — и тем самым дает возможность войску Халил-паши соединиться с отрядом, стоящим на Кагуле. Этого мы, Григорий, допустить не можем. Скачи к Ивану Ильичу. Передай, чтобы готовил маневр. С Румянцевым я сам согласую.

Пришпорив коня, я помчался в штаб командующего. Тот одобрил план Кутузова. Теперь выходило, что в распоряжении османских стратегов находились значительные массы легкой конницы. При столкновении с русской

В это время Румянцев отправил резервы из атакованных колонн для создания угрозы турецким путям отступления. Те, боясь потерять последние силы, бросились из лощины к ретраншементу под картечным огнем нашей артиллерии.

БА-АММ! БА-ААММ! — молотили ядрами шуваловские гаубицы.

— Получай, басурманин! — ликовали солдаты.

При этом остальная турецкая конница, атакующая каре на правом и левом флангах, также поспешно отступила. Я видел с пригорка, как в ярких шароварах бегут лысые татары, теряя все на ходу. Поражение сопутствовало туркам и на левом их фланге, где Кутузов не только отбил атаку, но и перешел в наступление. Под огнем мы успешно штурмовали батарею из двадцати пяти пушек, а затем захватили ретраншемент, овладев почти сотней орудий.

— Поздравляю вас, господа! — в штабе вечером признался офицерам Румянцев. — Я уж боялся, не осилим мы турок. Спасибо нашим бравым командирам. Всем солдатам по чарке водки. Кому надо — медали. Кутузов, братец мой, тебе особая благодарность! — поманил он пальцем моего хозяина. Я скромно стоял в числе ординарцев, держа в руке бокал вина.

— Тебе и твоим егерям, — пожал руку Румянцев. Михаил Илларионович склонился в почтении.

После завершения битвы войско крымского хана отступило к Измаилу. В соответствии с обстановкой Румянцев принял решение начать преследование. Для этой цели был послан отряд Ивана Ильича. Кутузов просил командующего присоединиться к нему, но Петр Александрович отказал. Похлопал по плечу:

— Ты мне нужен здесь, Михаил Илларионович. К Измаилу выступит корпус Репнина, усиленный подразделениями под командованием Потёмкина, а мы будем бить турок здесь, на Дунае.

В тот день я записал у себя в дневнике:

«Русские трофеи состоят из ста сорока пушек со всеми принадлежностями, всего турецкого багажа, обозов и лагеря».

Даже денежная казна визиря была оставлена в ходе битвы, но наши солдаты успели разграбить ее до того, как об этом узнало начальство. Румянцев велел отыскать захвативших казну, но безуспешно. Потери турок были велики: только на поле перед ретраншементом и в лагере было собрано три тысячи убитых. На пути отступления в семь верст лежали груды тел. В общей сложности, по моим подсчетам, турки потеряли убитыми около двадцати тысяч человек. В донесении о победе, отправленном с бригадиром Озеровым, гренадерский полк которого решил победу, Румянцев писал императрице:

«Да позволено мне будет, всемилостивейшая государыня, настоящее дело уподобить делам древних Римлян, коим ваше величество мне велели подражать: не так ли армия вашего императорского величества теперь поступает, когда не спрашивает, как велик неприятель, а ищет только, где он».

Позднее, как я узнал, Екатерина в своем рескрипте отметила:

«Одно ваше слово „стой!“ проложило путь новой славе, ибо по сие время едва ли слыхано было, чтоб в каком-либо народе, теми же людьми и на том же месте вновь формировался разорванный однажды каре, в виду неприятеля, и чтоб ещё в тот же час, идучи вперед, имел он участие в победе».

Не менее лестно было и письмо короля Фридриха Великого к Румянцеву с поздравлением.

* * *

После победы наступили будни краткого отдыха. Григорий Довлатов, в которого я попал, в звании значится корнетом. Постепенно сжился с прежним телом и образом бывшего хозяина, если учесть, что совершенно не знал о его существовании. Теперь ежедневно тренирую себя вступать в разговоры с другими сослуживцами, узнавая у них, каким был этот самый Григорий? Узнал, как он выиграл пари, нырнув с головой в студеный поток, а потом его едва откачали. Вестовые, ординарцы, денщики и состав офицеров окружают меня по службе. Оказалось, Довлатов был во всех случаях полезным помощником для молодого Кутузова. Приятный молодой человек. Немного картежник, немного увеселитель для женского пола. Отважный и храбрый товарищ. Родом из Смоленска. Семьей пока не обзавелся по возрасту. В имении остались родители. Примкнул к командиру, когда тот еще был в звании капитана. Стараюсь следовать установленному мнению. Пока рано что-то менять. С моими знаниями грядущих веков я мог бы уже многое здесь изменить. Но рано еще. Пока только свыкаюсь с новым телом. Присматриваюсь, исполняю обязанности. Кутузов в походах ночует в горнице, я в коридоре или сенях.

— Гриша, — зовет он меня ласково, — чайку бы попить. Ноги устали за день.

Часто собираются командиры других частей. Слежу, замечаю, откладываю в памяти. Сопоставляю со своими знаниями истории, которые черпал из современных источников. И где они теперь, эти источники? Если посудить, я один как перст, среди чужого для меня измерения. Процесс внедрения в тело прошел незаметно, и хоть это радовало. Незаметным оказалось и привыкание к повадкам, характеру сущности Григория Довлатова. Интересно, а где сейчас сама эта сущность? Где витает в пространстве душа, которую я заменил? Хорошо, что сослуживцы и сам Кутузов не заметили никаких перемен в Григории (а теперь и меня). Сознание само выдавало, как себя вести, как поступать. Я был, казалось, простым механизмом. Прежнее тело Довлатова продолжало жить своей жизнью. Повадки, характер, отношения и служба не изменились. Заменился только разум внутри. Я так же по-прежнему вставал рано утром, как и Григорий. Исполнял обязанности при Кутузове. Перемен никто не заметил.

Михаил Илларионович вместе с кавалерией, преследовавшей бежавших турок, вернулся после полудня. Полки стояли вперемешку. Кутузов заботливо разместил в лощине среди кустиков своих егерей, едва таскающих ноги. Наказал мне проследить за отпуском пищи. Гречневая каша с салом щекотала ноздри своим благоухающим запахом. Михаил Илларионович сильно проголодался. Было жарко, спина под мундиром вся промокла, на зубах хрустел песок. Пробираясь сквозь полковые палатки, среди фур и повозок обоза, зарядных ящиков и прочей армейской толчеи, я поднес ему миску. Пахло дымком бивачных костров, а кое-где и жареной бараниной. Внимание Михаила Илларионовича привлекла группа пехотинцев. У костра, над которым висел артельный котел, сидели солдаты. Смеялись, шумели, курили трубки.

— Какой полк, ребята? — спросил Кутузов.

— Измайловский, ваше благородие.

— Чем угощаетесь?

— Пробуем басурманское мясо.

— А где палатки штаба?

— Вона, за бугорком. Давеча их денщик прибегал к нам за кашей.

Послышался смех. Простившись с солдатами, кивнул головой в сторону лагеря:

— Ну-ка, Гриша, поезжай вперед. Узнай, на месте Румянцев?

После военного совета ко мне подошел ординарец Ивана Ильича.

— На совете главнокомандующий прогневался на твоего командира, — поделился со мной доверительно. — Поговаривают, что Кутузов осуждал действия Румянцева. Говорил, что Румянцев храбр умом, а не сердцем!..

— Так это же не он

— Знают, а ему-то пересказывать зачем? Природа не зря дала человеку два уха и только один рот. Приучайся, Григорий, больше слушать, а меньше говорить. Понял? Хорошо бы и начальству нашему знать об этом.

— И что же, Петр Александрович разгневался? — спросил я немного погодя.

— Разгневался. Знаешь, ведь он сам осторожен в словах. Сказал: отправить немедля этого новоиспеченного стратега в Крымскую армию.

— А что ответил Кутузов?

— Ну, в Крым так в Крым.

— И все?

— Все. Потом вышел.

— Да. Я его встретил у палатки штаба. Был удрученным.

Этот факт на совете я узнал позднее. А в тот день Михаил Илларионович был невесел. Ему присвоили новое звание, но радости не прибавилось. Пока я предавался по вечерам своим размышлениям, двадцативосьмилетний подполковник Михаил Илларионович Кутузов, старался обучить своих солдат:

— Заряжать умеете, так думаете, остается только палить? Нет, надо раньше научиться стрелять! — подчеркивал он. Строго предупреждал капралов учить солдат терпеливо, не давать воли ни языку, ни рукам.

— Руганью да кулаком учит только лентяй! — говорил подполковник.

Он приказывал солдатам беречь боевые запасы.

— Патроны сами не растут. Их надо беречь! В разгар боя патронов никто не даст!

Пошел первый солдат. Следом второй. За ним третий, пятый, восьмой.

Подскакал на коне вестовой. Протянул свиток с печатью. Кутузов прочел. Отпустил солдат.

— Собирайся в дорогу, Гриша. Вещички сложи. Нас посылают в Крым.

Глава 3

Стреляли поодиночке и двумя-тремя шеренгами. Офицеры ходили по частям, показывая, как надо прикладываться, как правильно целиться: не дрожать рукой, не шевелить ни головой, ни ружьем. За всем неотступно следил сам командир Михаил Илларионович. Гренадеры Ивана Ильича тоже день ото дня стреляли все лучше.

Кутузов оглянулся на белеющие в степи палатки лагеря. По пыльной дороге тащилась одна длинная татарская мажара, запряженная буйволами. Ее громадные, неуклюжие колеса неимоверно скрипели. Татары не мазали своих телег, говоря, что только плохой человек въезжает в деревню тайком…

И вдруг, перебивая отвратительный визг мажары, из лагеря донесся призывный звук генерала:

— Тревога, поход!

Кутузов оживился.

Генерал-аншеф Василий Михайлович Долгоруков был хлебосольный барин и меньше всего полководец. Это не Румянцев и не Суворов. От тех можно всего ждать: поднимут среди ночи только затем, чтобы приучить войска к ночным походам. А Долгоруков воюет по старинке. Значит, тревога не для пробы, а на самом деле.

— Становись! — крикнул Кутузов. Махнул мне рукой. — Гриша, запрягай коней!

Рота мигом построилась.

— Бегом! — скомандовал подполковник и первым легко побежал к лагерю, который уже весь пришел в движение.

Тревога была основательной. Генерал-аншеф Долгоруков получил неприятные новости: турецкий сераскир-паша высадил у Алушты большой десант в пятьдесят тысяч сабель. Турки подняли восстание татар. Надо было поскорее уничтожить десант, чтобы восстание не распространялось по всему Крыму.

— Сказывают, турки уже высаживались в течение целой недели, — слышались разговоры солдат.

— Я-то смотрю, и чего это татары разносились? Бывало, тащатся на осликах, а теперь все сигают верхами.

К полудню от лагеря остались только следы, где стояли палатки. Долгоруков со всеми своими силами — девятью батальонами пехоты и двумя конными полками — скорым маршем двинулся к Алуште, где, по слухам, сильно укрепился неприятель.

Дорога не представляла трудностей: шли походным шагом — полк за полком, часть за частью. Знамена в походном марше свернули. Позади осталась скудная, каменистая степь, а здесь зеленели деревья, кусты орешника, кизила, жасмина. Иногда через балку протекал небольшой ручеек, исчезая в кустах. Гор еще не было. Далеко на горизонте виднелся Чатырдаг, похожий на конское седло. С боков долину сжимали степные обрывы, кое-где отвесные скалы.

Так прошли двадцать верст. День клонился к вечеру. Шедшие в авангарде московские гренадеры увидали, что степная балка кончается, дорогу сжимают скалы.

— И кто понастроил этакие горы? — задирая вверх головы, роптали солдаты.

— Без них шли бы свободнее!

— Кабы туда бы забраться…

— А ты попробуй, тогда и говори!

Двигаться ночью по горам было во всех отношениях трудно.

— Стой! — скомандовал Кутузов.

От одного конца походной колонны до другого, пронеслось: «Стой!»

Люди и лошади, уставшие за день, остановились. Подполковник Кутузов поехал к генерал-аншефу Долгорукову, который следовал в середине колонны. Я следовал сзади. Командующий армией согласился с мнением младшего по званию, приказав становиться на ночлег. В свежем горном воздухе четко разносились людские голоса, ржание коней. Уже трещали под топорами кусты, которые рубили для костров. Звенели ведрами к ручьям артельные старосты, готовясь варить кашу. Некоторые солдаты, измученные походом, не дожидаясь ужина, укладывались спать у лафета пушки под густым южным небом. Темнота все сгущалась, плотнее накрывая балку, смешивая гренадер, карабинеров, гусар. И в этой темноте еще ярче становились огни весело горевших костров.

Генерал-аншеф собрал у себя в палатке командиров. Он не хотел рисковать — двигаться всей армией в горы. Чтобы не оказаться зажатыми среди ущелий, Долгоруков решил оставить на месте два батальона пехоты, а двумя полками кавалерии прикрывать тыл. Остальным семи пехотным батальонам произвести рейд на Алушту.

Михаил Илларионович рассказал мне о плане совещания.

— Лазутчики говорят, что визирь устроил где-то в горах, передовое укрепление. Долгоруков распорядился занять его, но дальше пока ничего не предпринимать: главный лагерь у Алушты защищают семь батарей. Всю конницу он оставит при себе: с ней в горах все равно делать нечего. Наши кони не татарские, которые скачут по горам, как козы. Жаль, что не у всех командиров местные кони! Румянцев тут же, у походного костра, собственноручно написал бы приказ, а Долгоруков, этот хлебосольный московский барин, а не полководец, никакого письменного приказа генералу Мусину-Пушкину не дал. Он писать не любит, часто приговаривая: «Я человек военный и в чернилах не понимаю!» — усмехнулся мой хозяин.

— Вы бы поменьше волю языку давали, Михайло Ларионыч, — так я его называл, когда рядом никого не находилось. — А то ординарец вашего друга Ивана Ильича говорил мне, что на вас кто-то доносит тайком.

— И что?

— Потому и оказались мы здесь, в Крыму, в армии Долгорукова. А были бы сейчас с Румянцевым.

— Так Петр Александрович из обиды меня отправил сюда?

— Выходит, что так. Вы какими-то словами обидели их высокопревосходительство. Сейчас можете обидеть и Долгорукова.

— Но кроме нас с тобой, здесь

— Это внутри. А снаружи? Сей момент, — я метнулся к пологу. Откинул. Успел заметить скользнувшую в сумраке тень. Отблеск костров не позволил узнать силуэт. Сомнений быть не могло — нас кто-то подслушивал. Кто-то из тех, кто недолюбливал моего командира. Кто завидовал его стремительному взлету: двадцать восемь лет — и уже подполковник! Впору было завестись мнимым доброжелателям. Об этом и сказал хозяину:

— Поменьше, Михайло Ларионыч, языком на виду офицеров. Попомните мои слова — ваша независимость еще вам откликнется в будущем.

— Типун тебе на язык, Гришка. Пророк, что ли? Откуда такие мысли?

Пришлось промолчать. Не мог же я ему сказать, что перед ним ординарец, все тот же прежний Григорий Довлатов, с той лишь разницей, что вместо разума первого, сейчас присутствует разум второго: попаданца из будущего. Сейчас пришлось прикусить язык. Ну, черт, не мог я ему рассказать весь ход эволюции. Не мог! Тогда поломался бы скачок времени. Виток за витком, время пошло бы совершенно другим направлением.

А может, скажи я ему, что я человек из будущего, посчитал бы меня психом. Полоумным. А то и шизофреником. Пришлось промолчать. Но было видно, что собеседник принял к сведению нашу осторожность. Он тоже успел заметить ускользнувшую в сумраке тень.

— Терпеть не могу доносчиков.

— То ли еще будет… — вздохнул я, но тут же осекся. — Вам бы поспать, Михайло Ларионыч. Скоро на вылазку.

* * *

Генерал-поручик Мусин-Пушкин выступил в поход еще до зари: предстояла самая трудная часть пути. Московский гренадерский полк шел в авангарде. Подполковник Кутузов ехал впереди, я за ним. Проводник Амар показывал путь. Войска вступили в ущелье. Пехоте пришлось перестроиться: гренадеры едва проходили по четыре в ряд. Козью тропу с обеих сторон крепко сжимали горы. Лесистые склоны обрывались отвесными скалами. Тропа шла то вверх, то вниз, извиваясь вокруг горы. Кружила, петляла. Под ногами хрустел мелкий щебень. Солнце еще не взошло, не было жарко, а с солдат уже катил пот. Пехота шла напряженно, то и дело скользя. Кони ступали по камню, прижав уши. Артиллерия двигалась медленнее: ездовые боялись засесть в какой-либо расщелине или свалиться с гаубицей в ущелье. В одном месте, у поворота, проводник Амар вдруг осадил коня.

— Что такое? — оглянулся быстрым, зорким взором Кутузов. Он все время ехал, настороженно глядя вперед, нет ли засады? Доверься проводнику-татарину — и можешь потерять батальон.

— За поворот начнется такой дорога! — махнул рукой Амар, слезая с коня. — Надо подпруга подтянуть!

Кутузов дал знак. Гренадеры остановились. Приказ облетел с быстротой молнии всю колонну русских войск. Две тысячи восемьсот пятьдесят человек пехоты остановились, снимая гренадерки, вытирая потные лица. Артиллеристы подкладывали под колеса единорогов камни, чтобы гаубицы не катились назад.

— Родная моя! — говорил канонир, поглаживая гаубицу. — Вместе со мной при Румянцеве была. Теперь вот при Михайле Кутузове.

— Не сдвинется, дяденька? А то сорвется, беда! — глянул вниз солдат.

— Зачем привал? Турки впереди? — спрашивали сзади.

Как бы в ответ им из авангарда шло по цепи:

— Артиллерии и верховым подтянуть подпруги!

Михаил Илларионович слез, внимательно осматривая седло. Я тут же соскочил со своей лошади. Помог. Подтянул. Где надо — ослабил. Дал животным овса. Кутузов поспешил к офицерам. А гренадеры, отдыхая, переговаривались:

— До чего ноги натерли — идти нельзя!

— Тебя бы, Семен, подковать, как ту клячу, ты бы легше пошел?

— А что, думаешь, худо бы было?

Я про себя усмехнулся. Солдаты трехвековой давности, а заботы все те же…

Колонна тронулась дальше.

* * *

Чатырдаг впереди. Верстах в полутора раскинулось передовое турецкое укрепление. Турки насыпали вал, укрепив подходы камнями. Ждали русских. Место обороны выбрали удачное: с двух сторон шли крутые каменные стремнины. Обойти врага не представлялось возможности. Сзади за укреплением виднелись плоские крыши татарского селения.

— Что за деревня? — спросил Амара Кутузов.

— Шуялы.

— Моря далече?

— Сразу за перевал. Хотеть — покажу?

— Веди на тропу. Оттуда гляну обзор.

Слез с коня. Ноги от напряжения дрожали. Взял подзорную трубу. Поднялся на гребень скалы. Гренадеры становились в каре. Примкнули штыки. Русская пехота с пушками выходила на дорогу. Над Чатырдагом, высоко в небе, парили орлы: их потревожили выстрелы. Уже два часа в горах, не умолкая, гремели громы. Русские гаубицы били по турецким укреплениям у деревни. Турки отвечали. Их батареи, казалось, грохотали мощной грозой. К грохоту присоединялась частая ружейная пальба. Обойти турок было нельзя. Приходилось атаковать врага в лоб.

— Айда, ребята! — кричали солдаты. — Покажем басурману русскую удаль!

— С нами Кутузов!

— Ур-ра, братцы!

— За матушку-государыню!

— За Россию!

Сидя за надежным каменным укреплением, турки яростно защищались. Русская пехота медленно продвигалась вперед. Убитые и раненые скатывались с обрывов. Ржали кони. В небе разгоралась заря. Дым стлался повсюду. Кутузов поспешил к генерал-поручику Мусину-Пушкину, стоявшему со своим адъютантом за грудой камней:

— Ваше превосходительство, надо ударить в штыки. Время идет, а толку мало. Наши ядра мало вредят их позициям. В этой перестрелке мы потеряем больше, чем в штыковой атаке!

— Вы правы, — согласился Мусин-Пушкин. — Но их втрое больше, чем нас!

— Ничего. Позвольте лишь начать. Наши гренадеры ближе всех к туркам. Я ударю первый, а вы поддержите!

— Что ж, давайте. С богом! — согласился Мусин-Пушкин.

Я был рядом. Кутузов спокойно вернулся под свинцовым дождем турецких пуль к своему батальону. С распущенным знаменем и барабанным боем гренадеры кинулись на турецкий вал. В первый момент те опешили. Но тут же опомнились и засыпали пулями.

— За мной, ребята! — бросился командир к турецкому редуту.

Гренадеры подхватили «ура»! и в один миг достигли турецкого вала.

Вслед за ними ударил в штыки правый корпус. На валу в числе первых оказался и я. Рубил саблей визжащих врагов. Накатывала новая волна — рубил и ее. Все смешалось: залпы, стоны, призывы раненых, грохоты взрывов. С утеса на голову едва не скатилась мертвая лошадь. В двух местах у меня был прострелен мундир. Сабля, казалось, проржавела от крови. А турки все перли и перли. Откуда такая лавина? Визжа, улюлюкая, срываясь на скалах, волна за волной они всей массой накатывали на наши позиции. Где наши, где турки, в дыму можно было различить лишь по визгу и крикам «Ура!». Над ухом просвистело ядро. Кусок

Я бросился к Ивану Ильичу. Тот склонился над другом. Кутузов лежал в тени у фонтана, куда его снесли после боя. Голова забинтована. Генерал-поручик Мусин-Пушкин со старшими офицерами, тихо переговариваясь, стояли поодаль у кипариса. Генерал расспрашивал лекаря, который все время находился при раненом, а теперь пришел доложить генералу о состоянии подполковника. Я был рядом, все слышал.

— Ну как? — спросил генерал лекаря.

— Пуля угодила между глазом и виском. Прошла через всю голову…

— Жив останется? Мне без него никуда.

— Не могу знать, ваше превосходительство. На все воля божья.

— Глаза целы?

— Левый смотрит как надо быть, а правый запух.

— Жалко, если повредится. Глаза у Михаила Илларионовича такие зоркие, — пожалел Иван Ильич, — давеча орла увидал раньше всех. Никто не мог приметить, а он показывает: вон — орел над горами!

Мусин-Пушкин огорченно кивнул. Иван Ильич отвернулся, смахнув слезу. Ко мне протиснулся его денщик. Пожал руку со скорбью.

— А теперь что: спит? — спросил генерал.

— Находится в забытьи, ваше превосходительство.

— Хорошо, что турецкая пуля, а не татарская сабля, — сказал секунд-майор Говорухин.

Я обжег его испепеляющим взглядом. Какая разница — сабля, пуля? Уж не этот ли Говорухин подслушивал нас у палатки? Вроде бы офицер высокого ранга, но кто его знает, что придет в ум ревнивцам по службе. Возраст один, а он все в майорах ходит. И Кутузову и ему по двадцать восемь, но мой командир уже подполковник.

— Как чуть начнет солнышко спускаться, отправить Кутузова в лагерь к командующему! — приказал лекарю генерал-поручик Мусин-Пушкин.

Через несколько часов четверо гренадер бережно несли на носилках своего тяжело раненного командира. Сзади шел я, потрясенный случившимся. Проводник Амар вел под уздцы лошадей. За нами следовало целое капральство московцев. Слышались вздохи горечи:

— Кабы на сутки раньше пришел естафет, никакого боя бы не было!

— И наш Михайло Ларивоныч был бы здоровый! А теперь кто знает, что будет?.. — сокрушались гренадеры.

Я шел рядом, держась рукой за носилки. Конечно, мне было известно из истории о первом ранении своего хозяина. Разумеется, я готовился заранее, что окажусь рядом. Но мне в голову не пришло, знать историю — это одно, а побывать наяву в разгар битвы — это другое.

* * *

…Прошло время. Кутузов выздоравливал. Я продолжать жить в качестве его ординарца. После ранения штат обслуги пополнился. Кроме денщика и меня появился писарь, а позднее и первый адъютант, Фёдор Васильевич Ростопчин. Но пробыл он в этой должности недолго, продолжая подниматься по иерархической лестнице. Вскоре я займу его место. С каждым повышением по службе у Кутузова будут появляться и другие помощники.

Михаил Илларионович, не зажигая огня, в раздумье ходил по комнате. Читать не хотелось — боялся ослепнуть зрячим глазом. Я находился в прихожей. Денщик чистил сапоги. Писарь раскладывал на столе документы. После боя с ранением в Крыму прошло три года. Подполковник Кутузов чудом остался жив. Не только вся русская армия, а вся Европа была в восторге от его выздоровления. Когда мы с Кутузовым, немного оправившись от раны, приехали в Петербург, императрица приняла его, наградила орденом Георгия 4-й степени и в январе 1776 года отправила лечиться за границу «на теплые воды». Лечился он в Лейдене, где был знаменитый медицинский факультет. Целый год мы прожили в Европе, путешествуя по Германии, Англии, Голландии и Италии. Год в моем понятии пронесся так же незаметно, как если бы я наяву перелистывал книгу. Сколько прошло времени в настоящем моем реальном мире, я мог только догадываться. День? Два? Здесь время событий могло растянуться на годы и годы, а в реальном мире данный отрезок исчислялся часами, а то и минутами. Я был просто «начинкой» в теле корнета. В конечном итоге, на ход истории это никак не влияло.

Точнее, пока не влияло…

Живя за границей, Михаил Илларионович имел возможность встречаться со многими видными людьми. В Берлине его принял прусский король Фридрих Второй, в Вене — знаменитый генерал Лаудон. Светила наук и врачи приказали беречь глаза, не утомлять их. После ранения правый глаз стал видеть плохо — как сквозь пелену. Поэтому Михаил Илларионович, любивший книги, вынужден был читать меньше, стараясь заняться чем-либо иным. В качестве чтеца теперь у него был я. По вечерам он опускал ноги в таз с горячей водой. Я присаживался рядом, читая вслух европейских авторов. Иные мне были знакомы по моей прежней жизни, других видел впервые. Обложки старинных переплетов приятно шершавили руки. Увлеченный чтением, я не всегда помнил, что нужно сохранять осторожность, чтобы не показать свои знания истории с высоты моих прожитых лет. Вот было бы здорово, если бы во время чтения я вдруг растворился прямо на глазах денщика, писаря и самого Кутузова. Не знаю, как бы это выглядело со стороны, но предполагаю, что так: сидел себе парень, читал, перелистывал страницы. Затем — БАЦ! — щелчок, вспышка! — РАЗ! — и пустота.

Нет Григория Довлатова. Где? Куда испарился?

Глава 4

Сегодня утром мы ездили с Кутузовым на набережную. До этого, чтобы предупредить разливы Невы, прежняя императрица Елизавета приказала устроить на месте Глухого протока канал. Проект канала она поручила сделать известному инженер-полковнику Иллариону Матвеевичу, отцу Кутузова, которого за ум все звали «разумной книгой» и который построил Кронштадтский канал Петра Первого. Из источников своего реального времени я помнил, что старший Кутузов сделал проект, но строить канал пришлось уже при Екатерине Второй. Новый канал назвали в честь императрицы Екатерининским. Потом на набережной Невы и Фонтанки, приступили к его облицовке. Там я впервые увидел инженер-генерала Илью Александровича Бибикова, сослуживца и приятеля отца Кутузова. Он считался лучшим военным инженером и одним из самых образованных генералов русской армии, служил начальником Тульского оружейного завода. Бибиков уже десять лет жил в отставке, но в свои восемьдесят сохранил ясность ума, будучи интересным собеседником. У старика инженера можно было многому поучиться. Однако не это тянуло к нему моего хозяина: у Ильи Александровича

Как я успел узнать, Михаил Илларионович знал Катю с детства. Он был на девять лет старше и потому привык считать Катю девочкой, которая всегда была худенькой, маленькой, но живой.

В годы ученья в Инженерном корпусе, когда Мише было пятнадцать лет, а Кате шесть, Миша держался с Катей снисходительно и дразнил ее «мышкой», а она не оставалась в долгу и звала его, конечно же, «Мишка-медведь». По словам хозяина, когда он делился со мной по вечерам своими воспоминаниями, потом он уехал в армию и несколько лет не был в Петербурге. Приехав как-то в отпуск домой, он с удивлением обнаружил в «мышке» большую перемену. Катя превратилась из невзрачной девочки в миловидную барышню. И вот сейчас, вернувшись из-за границы, он два месяца прожил в Петербурге, виделся с Катей, узнал ее ближе, поняв, что влюблен в нее по-настоящему.

— Пойдем завтра к Бибиковым? — спросил он после того, как я отложил читавшую ему вслух книгу. — Ивана Ильича возьмем с собой.

— Как угодно, — скрыл я улыбку.

Императрица Екатерина любила театр, покровительствовала ему. «Народ, который поет и пляшет, зла не думает!» — говорила она. Еще у нее было свое, самое любимое выражение, которое она повторяла на совещаниях: «Эх! Дадим звону Европе!». Петр слал в Европу артиллеристов и корабельщиков, Екатерина — танцоров и актеров. Императрица сама писала пьесы.

На одну из таких пьес мой хозяин и пригласил Екатерину Бибикову. Я сидел в ложе позади них. Иван Ильич усмехался в усы, следя не столько за сценой, сколько за неуклюжими ухаживаниями своего друга.

В эти дни, насколько я понял позднее, молодой Михаил Илларионович был особенно счастлив.

* * *

Потом был разлив Невы и наводнение. Стихия коснулась дома Бибиковых. Улицы и переулки, скверы и парки затопило водой. Река вышла из каменных ограждений, поднимаясь местами до вторых этажей.

— Ребята, навались! — кричали матросы.

Повсюду плавал утопленный скарб.

— Гриша! Быстро на ту сторону! Найди лодку! — послал меня Кутузов, озабоченный, как бы что не случилось с Катей.

Пока он лихорадочно собирался, оттолкнув денщика с начищенными сапогами, я подогнал лодку. Иван Ильич со своим ординарцем спустился по воде следом за нами. Их лодка была шире нашей. На веслах подплыли к домам. Кругом разруха. Наводнение захлестнуло половину Петербурга. Вокруг плавали вздутые тушки крыс, кошек, комнатных собачек. Трагедия коснулась и жителей. Несколько нищих захлебнулись в потоках. Вода хлестала из всех переулков. Причалив к крыльцу, Кутузов позвал:

— Катенька!

Я бросился по ступеням, помогая загрузить в задние лодки домашний скарб. Девушке пришлось прыгать в лодку Кутузова с большой высоты. Она даже на секунду замешкалась, стоя на подоконнике и в нерешительности глядя вниз, но Михаил Илларионович протянул к ней руки, и Катя с его помощью легко очутилась внизу. Назад плыть было тяжелее. Чтобы не засесть где-либо на мели, Кутузов сразу же постарался вывести лодку на Фонтанку. Когда подплыли к своей пристани, столбы уже возвышались над водой. Ступеньки спуска были мокры и скользки. Михаил Илларионович предложил Кате снести ее на берег. Она согласилась.

Я бережно взял на руки маленькую, легкую Катю, вынес наверх.

Он с удовольствием понес бы ее до самого дома, но Катя воспротивилась:

— Уже светло. Что подумают люди?

И быстро, не оглядываясь, побежала к Артиллерийским улицам.

— Катенька, нам надо поговорить… — крикнул он вслед.

— Только не сейчас. Я ничего не слышу. Мне страшно. Одежда промокла. Мы не спали всю ночь. Я так хочу спать, — капризным тоном сказала девушка, пряча зевоту.

Михаил Илларионович умел владеть своим лицом, как я заметил. Он не показал виду, что слова Кати ему неприятны.

— Но ведь я сегодня вечером уезжаю…

Катя почувствовала огорчение в его голосе. Переменила тон:

— Вы же скоро приедете. Правда? Тогда и поговорим обо всем. Ведь к рождеству приедете, Мишенька, да? Приедете? — спрашивала она, ласково заглядывая ему в глаза.

— Постараюсь приехать! — ответил Михаил Илларионович, смягчаясь.

* * *

Как ни старался Кутузов исполнить обещание, данное Кате — приехать к рождеству не удалось. Смог вырваться домой лишь к февралю 1776 года. Все это время я находился подле него. Командующий легкой кавалерией Григорий Александрович Потемкин дал отпуск «для исправления домашних дел». Пока мы тащились на перекладных, уже пришла Масленица.

Сначала Михаил Илларионович думал поспеть домой к началу гуляний, чтобы это была встреча вдвойне, но за метелями и вьюгами только в среду нам удалось попасть в Тверь. И только поздно вечером в субботу мы приехал в Петербург.

— Сегодня я приглашен на блины. Поедем вместе, — сказал он мне в воскресенье.

У Бибикова собрался тесный круг его ближайших друзей.

Катя встретила Мишу очень тепло, искренне обрадовалась его приезду. Я заметил, что Катя, увидев его, покраснела, — стало быть, он был ей не безразличен. Молодая хозяйка повела гостя в залу, усадила на диван и сама села рядом. Тотчас же из соседней комнаты выплыла с вязаньем в руках старая тетушка. Считалось неприличным оставаться одной девушке с молодым человеком наедине. Тетушка поздоровалась со мной и продолжала вязать, не вмешиваясь в оживленную беседу.

— Почему не приехали к рождеству? — спросила Катя.

Я отошел к прислуге, наливая себе в бокал вино, но разговор их был мне слышен.

— И рад бы, да служба не пускает, — сокрушенно ответил Кутузов.

— Тогда расскажите, что у вас нового?

— А какие новости у солдата? У вас новостей больше!

— У нас, правда, новостей хватает. Об одной вы уже, я надеюсь, слыхали: императрица открыла оперный сезон. Некоторые из наших фельдмаршалов совсем неплохо поют, например, Румянцев, Потемкин. Да и у Разумовского голос хорош. Только у Александра Михайловича Голицына ни слуха, ни голоса.

Оба рассмеялись тем чистым доверительным смехом, какой бывает только у двух влюбленных сердец. Перешептываясь, решили покинуть гостей. За столом сидели сплошь полковники и генералы — Кате было скучно в такой компании. С позволения родителей стали собираться в город. Михаил Илларионович оделся. Я велел кучеру подать сани к крыльцу и ждать Катю в вестибюле. Она выбежала в собольей шубке. Маленькая, верткая, черноглазая. Кутузов залюбовался ею. Сзади медленно плыла в лисьей шубе, точно попадья, тетушка. Спицы с клубком пряжи торчали из муфты.

Сели в сани. Поехали к Адмиралтейскому лугу, на котором устраивались народные развлечения. Погода благоприятствовала проводам масленицы: было

— А кому медовухи? — зазывали артельщики.

— А кому рыбки свежей? Икорки?

— Пирожки с требухой! Налетай, разбирай!

Смех, гиканье, прибаутки, песни. Праздничное настроение. Кареты на полозьях сверкали роскошью. Я невольно засмотрелся на румяную девушку, танцевавшую в полушубке под звуки гармони. Разноцветные юбки так и взлетали в вихре танца. Кутузов толкнул шутливо в бок Катю:

— Эка, мой Гришка засмотрелся на девицу, а?

Перехватив их смех, я смутился. Девица, конечно, была загляденьем. Михаил Илларионович уже не раз намекал мне на прелестный пол. Дескать, почему ты, Григорий, до сих пор не обручен? Нет никого на примете? А что мне ему отвечать? Что в моем времени, в моем реальном мире, во время того, как меня поглотила волна, в санатории остались дочка с милой супругой? Так и заминал разговор, переводя на другие темы. Из деликатности Кутузов не позволял себе вникать в мою личную жизнь, за что ему от меня глубокая благодарность. Впрочем, он ведь не подозревал, что в теле Григория Довлатова сейчас находится совершенно иной человек. Точнее, не человек, а его новая сущность. Разум из грядущих веков.

Издалека, от Адмиралтейского луга, доносился веселый, разноголосый шум.

Когда подъехали к Полицейскому мосту через Мойку, где начиналась масленичная толчея, тетушка не стала вылезать из саней.

— Я останусь, — сказала она. — Вы походите немного, а я посижу…

— Хорошо, тетенька, мы быстро, — ответила Катя, выпрыгивая из саней.

Михаил Илларионович взял Катю под руку, и они направились к балаганам, шатрам, палаткам. Я прихватил меховые накидки.

Адмиралтейский луг тонул в звуках. Пронзительно свистели рожки, пищали свистульки. Скрипели качели. Заливалась шарманка. Задорно бил бубен, ухал барабан. Бренчали балалайки.

— На дворе-то маслом мазано! Во дворе-то барыня! На санях катать поеду, целовать устами буду!

На цепи водили медведя. Циркачи крутили сальто. Жонглировали горящими факелами, глотали огонь. Две цыганки, обвешанные кольцами, ходили по кругу с бубном, куда народ сыпал монеты.

Отовсюду раздавались назойливые зазывания разносчиков, пьяные и просто веселые выкрики, громыхания хлопушек, девичий визг и восторженный детский смех.

— А кому леденцов?

— А вот сюда, барин, пожалте! Отведайте медовухи крепленой!

— Звени монетой, бросай горстью! Не жалей!

Толпа, облепила балаганы. Желтые и черные дубленые кожухи барской челяди мешались с зелеными шинелями солдат и мелких чиновников. Разноцветными раскрасками пестрели бабьи платки. Тут же приплясывали на морозе оборванные нищие, клянча грош на пропитание. Слонялись опухшие пьяницы. Толпа голодных крестьян из далеких деревень ожидали выездов барских карет. В стороне от толпы, не смешиваясь с простым людом, стояли светские барыни.

Катя и Михаил Илларионович, не задумываясь, нырнули в пестрый, шумный людской хоровод.

Мне пришлось осадить двух выпивших солдат, не признавших Кутузова, так как он был в гражданской одежде. Катя все время норовила поправить повязку ему на глазу, но кавалер деликатно отстранил ее руку.

— Миша, у вас больной глаз не мерзнет? Позвольте, я согрею его рукавицей.

— Ох, право, не стоит, — отмахивался неуклюжий ухажер, а я скрывал улыбку.

— Как я люблю зрелища! — восхищалась общим весельем Катя.

Мы протискивались сквозь текучую, праздничную толпу. Повернули к шарманке. Перед ширмой кукольника толпились ребятишки и взрослые. Из-за ширмы слышался смех. Показался вязаный на руке Петрушка.

— Эй! Честный люд! Налетай, веселись. Молодой и старый народ, восхвали нашу государыню-матушку! Пей, гуляй, пляши до упаду!

Из другого угла ширмы появился музыкант со скрипкой в руке.

— Пойдем к качелям, — обернулась к Михаилу Илларионовичу Катя.

Пока они взлетали на качелях и падали вниз, Катя прижалась к кавалеру. Он невольно поцеловал ее в прохладную от легкого морозца румяную щечку:

— Катенька, моя дорогая! Катенька!

Катя обернулась к нему и сказала с укоризной:

— И обязательно целоваться на людях? Разве иначе нельзя?

— Значит, ты любишь меня? — зашептал Кутузов.

Он не чувствовал больше ни взлетов, ни падений.

— Люблю, Мишенька…

— Когда же обвенчаемся?

— Завтра уже нельзя: великий пост. Придется обождать красной горки. Тогда и повенчаемся, — говорила она, и ее черные глаза сияли от счастья.

Качели остановились.

Надо было с небес спускаться на землю.

Все это я видел, распознавал их беседу по губам. А может, подсознательно угадывал в своих мыслях. Выходит, что? Выходит, я стал невольным свидетелем их брачного договора? Так получается? Ну, чудеса, черт возьми…

* * *

После признаний в любви на празднике Масленицы прошло какое-то время. Отпуск кончился, мы вернулись в войска. Над русским лагерем у Очакова стояли облака пыли. Армия фельдмаршала Потемкина располагалась одним громадным каре на пшеничных полях, истоптанных повозками, людьми, лошадьми. Пушки с обозами стояли в середине каре. Пока шла разгрузка провианта, пушки выдвинули на передовую.

— Айда, ребята, взялись все вместе! — наваливались солдаты на лафеты. Ржали кони. Увязали в глине телеги.

— За Россию-матушку!

— За князя Потемкина! Э-эх, ухнем! Сама пойдет!

Ветер, дувший из степи, поднимал тучи песку. Набивался в рот, уши, нос. Палаточный лагерь был покрыт песчаным облаком. Даже роскошные шатры фельдмаршала не избежали общей участи, хотя стояли в середине каре. Когда русские полки становились вокруг Очакова, Потемкин, смеясь, заметил:

— Да вы меня, братцы, совсем зажали со всех сторон!

В ответ раздавалось:

— Сейчас, ваше сиятельство! Гренадеры, прими вправо! А ну, подвиньтесь малость!

Солдаты любили фельдмаршала: Потемкин заботился о них. Он уничтожил ненавистные букли и косы. Тесное прусское обмундирование заменил на русский мундир. Запретил офицерам бить солдат.

Полки отодвинулись от палаток фельдмаршала, чтобы густые армейские запахи — поношенного белья и плохих солдатских желудков — не так били в нос командующему.

Крепость Очаков была охвачена армией князя плотным кольцом.

Сам Очаков — с каменными башнями и батареями — стоял на крутом мысу, на берегу Черного

Крепость была единственной надеждой турок. Крым, ставший русским, не давал им покоя. Турки считали, что Очаков поможет им вернуть утраченную славу Порты. Очаков запирал выход к морю из Днепровского лимана, у которого русские построили город Херсон.

И 13 августа 1787 года Турция объявила войну России.

Как писала Екатерина Вторая: «Дадим звону блистательной Порте!».

Потом была Кинбурнская баталия 1787 года. Это было одно из сражений, когда наши войска под командованием генерал-аншефа Суворова разбили турок на Кинбурнской косе. Первого октября мы высадились с крупным десантом. До этого турецкий флот в течение сентября 1787 года обстреливал Кинбурн и выявлял огневые точки наших войск. Во время высадки турок я сопровождал своего хозяина, когда он спешно направлялся к командующему. Суворов находился в церкви по случаю праздника Покрова Пресвятой Богородицы. Он приказал не открывать ответный огонь и ждать пока высадятся все турецкие войска. Сам в это время продолжал слушать литургию. Спокойствие Суворова придало уверенности в себе русским воинам.

— Вот, Гриша, каким надобно быть командиром! — восхищенно поделился со мной Кутузов. Поравнявшись со своими солдатами, велел им тихо ждать, не выказывая агрессии. Это должно было усыпить бдительность неприятеля.

К часу дня, выкопав траншеи, турецкие войска подошли на близкое расстояние к крепости. В это время в Кинбурне было полторы тысячи человек пехоты, а ещё две с половиной тысячи стояло в качестве резерва в тридцати верстах позади. Когда турки подошли на расстояние двухсот шагов, последовал залп из всех орудий, и началась контратака. Отряд полковника Иловайского, обойдя крепость слева по берегу Черного моря, ударил с фланга, а затем Кутузов ударил во фронт. При этом сам Александр Васильевич был ранен картечью в бок и едва не был убит янычарами.

Суворов опрокинул турок в море. Из пятитысячного турецкого лагеря уцелело не более шестисот человек.

Я записал в дневнике:

«Победа при Кинбурне стала первой крупной победой наших войск в русско-турецкой войне 1787–1791 годов. Она фактически завершила кампанию 1787 года, поскольку турки в этом году больше не предпринимали активных действий».

* * *

А летом 1788 года армия Потемкина осадила Очаков.

В числе других войск у очаковских стен стояли любимые егеря Потемкина под командой генерал-майора Михаила Кутузова. С ним, разумеется, находился и я. Теперь моя ипостась Григория Довлатова имела статус адъютанта. Кутузов стал генералом!

— Подай-ка мне, Гриша, зрительную трубу.

Осмотрел из траншеи очаковское предместье, утопающее в садах. Сады виднелись в полуверсте от нашей передовой батареи.

Кутузов отдал мне приказ: во что бы то ни стало добыть «языка». Князь Потемкин хотел узнать расположение турецких мин у Очакова. По мнению Михаила Илларионовича, лучше меня это никто не мог сделать.

Турки пока не показывались. На левом фланге с утра стояла полная тишина.

С двумя егерями, умело используя местность, я подполз к одному из турецких окопов. Залегли. Стали слушать их крикливую речь. Где-то ухнуло одиноким выстрелом пушки. Крепость иногда постреливала по нашим редутам.

— Кого будем брать, вашбродие? — прошептал лежащий рядом егерь.

— Самого крикливого, — прошептал я шутливо в ответ. Сердце колотилось, готовое выпрыгнуть наружу, хоть я и не первый раз принимал участие в таких вылазках.

Как раз показался турок, увешанный регалиями, в цветастых штанах и чалме. Шел справлять нужду. Подождав, пока он отойдет от окопа, мы втроем, без лишнего шума, навалились на оторопевшего нехристя, заткнули кляпом рот — поволокли по земле. Вся вылазка туда и назад составила не более часа. Когда поставили на ноги перед Кутузовым, турок взвыл от ярости.

— Молодец, Гриша! — похвалил командир. — Напишу Катеньке, какой ты у меня отважный боец.

Турок еще что-то выл и кричал, когда над редутом засвистели пули.

— Очнулись басурманы, — хохотнул кто-то из солдат. — Заметили, что ихнего командира увели из-под носа. Сейчас начнется, ребята!

Глава 5

Громыхнуло со всех стволов. Русские гаубицы прошлись огнем по противнику так, что турки завизжали из своих укреплений. Кутузов махнул рукой. Батарея ударила по окопам, мешая туркам прийти на помощь убитым. Рой пуль засвистел над головами. Небо заволокло дымом. Ржали лошади, кричали солдаты с обеих сторон. Наши воины подзадоривали друг друга:

— Проклятый осман! В самый нос саданул!

— Ты курносый, не страшно!

Я перекатился в окопе ближе к хозяину. Тот стоял по пояс в пыли, щуря здоровый глаз. Отплевывался. Смеялся удачной артиллерийской атаке.

— Как мы их? А, Гришка?

Повернулся к солдатам:

— Давай, ребята! Не жалеть ядер. Выкурим оттуда османскую сволочь!

Турецкие батареи спохватились: поднялась частая пушечная и ружейная стрельба.

Кутузов собирался уходить к себе, но увидел, что к траншее из лагеря приближается группа генералов. Впереди, в шитом золотом фельдмаршальском мундире с орденами, в белых рейтузах, шел высокий, громадный князь Потемкин. Окружавшие его генералы пригибали головы. Пули так и свистели — похоже было, что поднялась на дыбы вся властительная Порта.

Егеря, укрываясь от турецких снарядов, лежали в траншее.

Кутузов скомандовал:

— Встать, смирно!

Егеря поднялись.

Потемкин шел, не сгибаясь под турецкими выстрелами.

— Ребята! — сказал фельдмаршал. — Приказываю вам раз навсегда: передо мною не вставать, а от турецких ядер не ложиться!

Подошел. Пожал руку Кутузову. Бросил взгляд на меня:

— Это твой адъютант, Михаил Илларионович, доставил нам «языка»?

И не дожидаясь ответа, расхохотался.

— Наградить! Мне бы таких молодцов-помощников. От меня награду на память!

Обернулся к генеральской свите:

— Вот, каких надо иметь ординарцев! И в окоп сам ползет, и врага бьет, и полезных лазутчиков выкрасть может. А турок-то твой, — похлопал меня по плечу, — не просто солдатом оказался. Генерал ихний! Держи! — извлек из кармана золотую табакерку. — Бери! Заслужил!

Я ошеломленно вытянулся в струнку. Потемкин — меня? Сам князь удостоил меня подарком?

— Как имя?

— Григорий Довлатов.

— Ого! Значит, тезки? В каком звании?

— Корнет, ваше сиятельство!

— Повысить! — обернулся к Кутузову. — Ты, Михаил Илларионович, поделился бы со мной таким молодцом. Не отдашь? — в шутку подмигнул генералам.

— Самому нужен, Григорий Александрович!

Стоящий рядом писарь что-то черкнул пером в блокноте. Потемкин, пожав мне руку, проследовал со свитой дальше к редутам. В небе свистело, взрывалось, гудело, а тот шел с непокрытой головой, словно его не могла

Я все еще стоял потрясенный, сжимая табакерку в руках. Поздравив, Кутузов направился в лагерь. Я следом за ним. С моря надвигалась туча. Засверкала молния, прогремел гром, полил дождь. Казалось, вся стихия обрушилась на оба неприятельских заслона. Наш лагерь весело принял грозу: всем надоела изнурительная жара последних недель. Крупный дождь хлестал по редутам. Земля сразу превратилась в липкую грязь. Мы, отряхиваясь, вбежали в палатку. Гром продолжал греметь, вплетаясь в орудийные раскаты. У фельдмаршала Потемкина играла музыка: князь каждый день угощал своих гостей концертами.

— Гриша, кинь-ка покрывало на землю. Отдохну малость.

Кутузов лежал на жесткой тростниковой постели и с удовольствием освежался ветерком, дующим с моря. Ветер приносил с собою морскую свежесть вместе с едва уловимым запахом тлена: из лимана к Очакову в бурную погоду все еще продолжало прибивать турецкие трупы, исклеванные чайками.

— А ведь весь наш лагерь пьет воду из лимана! — поделился со мной.

Это было правдой. В русском лагере с каждым днем все больше становилось больных. Кровавый понос и гнилая лихорадка косили солдат с офицерами. Кутузов ругнулся:

— А князь наш, Потемкин, только концертами да балами забавляется, не думая штурмовать Очаков.

— Тихо, Михайло Ларионыч! — шикнул я. — Вы опять свои мысли вслух выдаете?

— Молчать мне прикажешь? — приподнялся он на локте. — Сколь народу-то гибнет? Не от пуль басурманских, а от воды зараженной.

Решительно поднялся. Прислушался к грому и звукам оркестра из шатра князя.

— Пойду, предложу своих егерей, чтобы трупы убрали.

— У князя войска, что осадить весь берег можно, — парировал я. — Неужели не выделит команду обозных, прибрать?

В этот миг мне опять показалось, как от палатки в хлестающий дождь мелькнула фигура секунд-майора Говорухина. Подслушивал, собака?

А Потемкин тем временем праздновал. Пировал. Веселился. Он ждал, когда Очаков сдастся сам.

* * *

Бой стих вместе с грозой. Приличия ради, я утром на построении спросил у майора:

— Как вечер вчера? Не промокли?

По чести сказать, Говорухин мне не понравился сразу в тот день, когда Кутузов представил меня новым офицерам, что я являюсь его адъютантом. Начальник мой уже в генералах, а Говорухин по-прежнему оставался в майорах. Был замкнут, хитер, нелюдим. Поговаривали, он докладывает обо всем, что происходит в армии Потемкина кому-то в столице. Все ждет повышения по службе, но, видимо, мало старается. Оттого и злобу держит на всех. Шпионит, подглядывает, не гнушается даже подслушать разговор того или иного начальника.

— Вы были у нашей палатки? — задал я напрямую вопрос. — Я видел ваш силуэт.

— Мимо проходил, — буркнул он. — От дождя укрывался. Вот под вашим навесом и остановился на пару секунд. А что? Недозволительно по своему лагерю передвигаться?

— Дозволительно. Но что-то часто я вижу не ваше лицо, а вашу спину. Не находите это подозрительным?

Говорухин смерил меня презрительным взглядом. Так и читалось в глазах: «Какой-то вшивый адъютантишка позволяет себе так свысока разговаривать с вышестоящим по рангу». Вместо этого что-то буркнул, поспешив отойти к другим офицерам.

Я вернулся к Кутузову. Михаил Илларионович, задумавшись, шел по лагерю. Надоело ожидание штурма, вечная жара и еда всухомятку — с топливом под Очаковом было плохо. Откуда-то со стороны берега моря доносилось скорбное пение. Снова кто-то умер от поноса, не дождавшись штурма турецкой крепости. Снова кого-то хоронят прямо в лимане.

— Михаил Илларионович! — окликнули сзади.

Кутузов обернулся. К нему шел, размахивая снятой с головы каской, непоседливый, энергичный генерал-аншеф Суворов — восходящая звезда русской армии, любимец солдат.

— Здравия желаю, Александр Васильевич! — живо приветствовал Кутузов.

— Ваши егеря — молодцы! Как ловко-то «языка» добыли, помилуй бог! Слыхал, слыхал! — похвалил Суворов, сжимая руку. Глянул озорным взглядом на меня. — Этот герой добыл турецкого генерала?

— Знакомьтесь, Александр Васильевич. Мой адъютант. Григорий Николаевич Довлатов.

— Всегда к вашим услугам, — почтительно склонил я голову.

После Кутузова и Потемкина, Суворов был для меня третьим, кого я уважал в этой армии. Точнее, вторым. Потемкин все же уступал этим двоим в благородстве. Да и не моего полета птица наш князь.

— Ну что же, Михайло Ларионыч? Сидим у моря, ждем погоды? — спросил генерал-аншеф. — Хоть турок и бьем, да крепость уже надобно брать.

Кутузов сокрушенно вздохнул. Протер глаз. Я предупредительно заменил платок. А Суворов, не дождавшись ответа, с жаром заговорил, — видимо, наболело:

— Потемкин так спешил к Очакову: помилуй бог, двести верст тащился тридцать пять суток. Словно арба с запряженными ослами. Я вон из Минска до Варшавы — шестьсот верст — отмахал за двенадцать дней. А фельдмаршала на Днепре задержала вкусная рыба. Как говорится: либо рыбку съесть, либо на мель сесть. Вот и сел на мель. Сидит и глядит. Турок считает. Послушался бы меня — давно басурман в море бы скинули.

— Вы правы, Александр Васильевич.

— Помилуй бог, штурм — дешевле всего. Наш воин без штурма каждый день мрет, как муха. Знаем одно — палить из пушек.

— Бомбардировки не достигают цели, — согласился Кутузов.

— Верно! А я не побоюсь! Мне надоело сидеть, помилуй бог!

Решительно пожав руку, Суворов легкой походкой двинулся дальше, точно сию минуту собирался на штурм. Говоря откровенно, он был зол на фельдмаршала. Бригадным командиром Потемкин был хорош, а вот главнокомандующий из него получался никудышный.

* * *

На следующий день Суворов, не дождавшись команды Потемкина, атаковал стены крепости. Кутузов в это время находился со мной в штабе князя. Из палатки мы слышали выстрелы пушек. И хотя вылазка Суворова была краткой, не нанеся врагу никакого урона, сам факт, что можно делать такие набеги, привел русских солдат в оживление.

Вечером в нашей палатке стало совершенно темно. Я зажег свечу и подал хозяину письменные принадлежности: он хотел написать в Петербург жене. Михаил Илларионович не писал ей о том, что в лагере свирепствует кровавый понос и гнилая лихорадка, чтобы не тревожить родных. Написал лишь, что маркитанты, пользуясь случаем, невероятно дерут за все продукты. Под Очаковом плохо с дровами — не на чем готовить еду. Рассказал, как он сжег свою коляску: на каждом колесе денщик готовил ужин, а на оглоблях — обед.

— Гриша, как думаешь, написать Катерине о том,

— Решать вам, Михайло Ларионыч. Супруга-то ваша никому не расскажет. Это не Говорухин, который подслушивает.

— А что с Говорухиным?

Мне пришлось рассказать, как я на днях встретил знакомого вестового. Тот поведал мне, что секунд-майор Говорухин отправил гонца в Петербург.

— Ну, и что из того? Многие офицеры отправляют курьеров.

— Многие, но не таких курьеров. Не доносчиков. А то, что в Петербург ушло донесение о ваших беседах с Суворовым, тут и так все понятно. Недовольство ваше Потемкиным станет известно при дворе.

— Надеюсь, Говорухин даст мне ответ своим действиям. Не люблю подавать жалобы, но этот подозрительный тип начинает действовать мне на нервы.

— Я займусь им, Михайло Ларионыч.

На том и решили. Кутузов дописывал письмо, а я составил план, как мне лучше всего объясниться с Говорухиным. Дуэли были здесь не в моде. Фронтовая полоса не позволяла вызывать на дуэль. Это не двор императорский, это война.

Тем временем из ставки фельдмаршала послышалась веселая музыка: начинался всегдашний вечерний концерт, на который очаковские собаки отвечали нескончаемым лаем. За палаткой послышался конский топот и какие-то возбужденные голоса.

Я вышел из палатки.

С десяток егерей окружило двух гусар, проезжавших мимо.

— В чем дело, ребята?

— Турки у лимана захватили в плен корнета, — отвечал егерь.

— Кто таков?

— Кто-то из курьеров господ офицеров.

У меня мелькнула надежда.

— Отправлен был в Петербург? На ночь глядя? Как фамилия офицера, который послал?

— Секунд-майор Говорухин.

Я усмехнулся, подумав: «Нарочно передался, подлец! Хорошо, что до столицы не доскакал. Теперь Говорухину придется искать другого курьера».

Из степи несло на русский лагерь дымом и гарью: в степи горела трава. В сгущавшейся ночной темноте пожар представлял мрачную, зловещую картину. Алела заря. Отблеск пожара плясал причудливыми тенями по палаткам лагеря.

— Спасибо, друзья, за хорошую новость, — с долей шутки отпустил я солдат.

Те пожали плечами: какая же она хорошая, эта новость, если турки взяли в плен вестового?

А я вернулся к хозяину с легкой душой. В ставке князя Потемкина гремела, не умолкая, веселая музыка. Уже второй день очаковские пушки молчали, словно их и вовсе не было. Левофланговая русская батарея, ближе других расположенная к крепости, отдыхала.

— Стирайте белье, ребята. Сушите, варите кашу, — разрешил командир.

Егеря расползлись по берегу — стирали, коптили пойманных зайцев, купались.

С высоты минарета очаковского предместья прокричал муэдзин, призывая правоверных к молитве. Потом намаз кончился. Турки, таящиеся в соседних буераках, как мыши, стали стрелять из ружей. Наши солдаты лишь посмеивались: толку от этой стрельбы никакого.

— Каши мало ел осман! Учись стрелять, пока я жив!

И палили ответными выстрелами. Разложив на камнях выстиранные портки с сорочками, егеря сидели под откосом. Курили. Несколько человек еще купалось в море. Вдруг, откуда ни возьмись, раздался пушечный грохот: БА-ААМ!!! — в самую середину сложенного белья шлепнулась бомба. С песком и камнями полетели в стороны обрывки портков, мундиров. А берег окрасился кровью — двоих егерей ранило. Турецкие пушки били по берегу, но на этот раз ядра падали в воду, поднимая фонтаны брызг.

Артиллеристы посмеивались сверху:

— Осман не может попасть. Все выстрелы в воду — один только ранил двух солдат.

На батарее раздалось знакомое:

— … То-овсь!

Русские пушки ответили залпом. С первого выстрела угодили в самую площадку минарета.

— Пусть мулла благодарит аллаха, что успел убраться оттуда!

И тотчас же на очаковских валах показались белые и красные знамена. Турецкая пехота, надеясь, что егеря не успели одеться, высыпала из буераков с истошными криками «ялла-а!».

Егеря приняли их в штыки. Я встал во главе редута. Кутузов, вздыбив коня, поскакал вдоль рядов с поднятой шпагой:

— За Россию! За матушку!

— Ур-ра Кутузову! Да здравствует князь Потемкин!

— Вот тебе за мои портки! — кричал кто-то.

Все смешалось — чалмы и каски. Батареи били через головы пехоты друг по другу. Ржали кони. С кручей обрывались телеги. Гудели ядра. Свист пуль забивал ушные перепонки. Я бы мог предложить Кутузову свои разработки двадцатого века, но боялся все того же пресловутого «эффекта бабочки», если после этого виток истории повернет вспять. Еще не время, твердил я себе. Когда в Россию войдет Наполеон — вот тогда я смогу что-нибудь предложить Кутузову. Только тогда, не раньше. В тот момент он уже будет главнокомандующим, тогда и сможет воспользоваться моими знаниями. Поймет ли меня, что я попаданец из грядущих веков? Не отправит с обозом в тыл?

Мысли отвлек крик. Кругом визжало, свистело, ухало взрывами. Кричал кто-то из егерей. Лавина турок хлынула в узкую брешь между редутами. В порванном простреленном кителе с саблей в руке, краем глаза я успел заметить, как конь под Кутузовым подкосил ноги. Упал. Вокруг рубились на саблях сотни русских солдат, вступив в бой с неприятелем. Подбежав к группе егерей, склонившихся над упавшим командиром, я увидел: по щеке Михаила Илларионовича на мундир льется кровь.

— Неужели снова в голову? — с отчаянием вырвалось у Ивана Ильича, рубящего саблей справа от друга.

— В голову, — ответил кто-то.

— Басурманы давно уже перестали стрелять Михайле Ларивоновичу в грудь: знают, что она у него каменная. Почали метить в голову! — крикнул кто-то из солдат.

— Не ждите носилок. Несите так! — закричал Иван Ильич, а сам кинулся вперед, потому что натиск турок не ослабевал: батарее угрожала опасность. — Гриша, будь рядом! — на бегу приказал мне.

Турецкая вылазка была отбита, но мой хозяин лежал без чувств: пуля, ударив в щеку, вышла в затылок. У меня застлало слезами глаза. Секунд-майор Говорухин, принявший участие в бое в самом конце, как мне показалось в пылу схватки — скрыл усмешку в себе. В этот миг мне было не до него. Не дождавшись носилок, мы понесли генерал-майора на руках. Михаил Илларионович был без памяти. Руки безвольно свисали, когда донесли до обоза. За спиной у меня утихал бой. Наши солдаты погнали турок назад. Одно ядро пушки едва не врезалось в телегу, куда положили командира. Всю дорогу я в образе Григория Довлатова шел рядом с Кутузовым. Достигнув лазарета, уложили тело в палатку. Появились хирурги. Медсестры с тряпками и тазиками лихорадочно бинтовали других раненых. Весть о том, что ранен сам генерал Кутузов, мгновенно облетела оба лагеря. С нашей стороны раздались крики гнева и

На следующий день, 19 августа, находившийся при Потемкине австрийский генерал принц де Линь, отправляя донесение императору Иосифу, написал:

«Снова ранен генерала Кутузов. Тот самый, у которого в прошлую войну голова была насквозь прострелена пулею позади глаз и который, по беспримерному счастию, не лишился зрения. Вчера этот генерал получил другую, подобную той, рану в голову же, пониже глаз, и умрет сегодня или завтра».

Этот документальный факт запечатлен в архивах истории. Многие не верили в выздоровление моего хозяина. Многие считали его уже на том свете. Даже сам Потемкин выказал скорбь. Но только не я. Григорий Довлатов скорбел вместе со всеми. Но я-то, выходец двадцатого века, знал, что великий Кутузов останется жив.

Подойдя к майору Говорухину, замешавшемуся в толпе с ехидной улыбкой, я, сняв перчатку, залепил ему в ухо.

— В любом месте, в любое время, я к вашим услугам, майор!

Это был вызов.

Говорухин оскалился в улыбке. Рванулся было ко мне, но передумал. Вместо этого показал на свой пистолет. Демонстративно взвел курок.

Глава 6

Для всех русских полков был день траура. Я, разумеется, мысленно, не разделял общей горечи. Нет, конечно, сердце болело за хозяина, но в отличие от Григория Довлатова, в теле которого находился мой разум, я знал конечный итог операции. После 18 августа весь русский лагерь беспокоился об одном: останется ли в живых генерал-майор Кутузов? Вернется ли в строй? Будет ли видеть? Егерский лекарь, немецкий хирург, не надеялся на выздоровление. Первая рана была смертельна, а теперь пуля снова прошла через голову. Мало, что прошла — чуть не застряла! Неужто Провидение так благосклонно к русским солдатам? — думал немецкий хирург. А сам говорил:

— Два раз чудес не бывайт! Пресвятой дева Марий! Мой видеть всякий ранений. Но дважды такой не видать никогда…

Егеря зло отвечали:

— Ларивоныч поборет! Даст бог, выживет!

— Мы за ним в огонь и в воду! Пусть только батюшка оклемается. Дадим в зубы туркам!

Прошли сутки — Кутузов не умер. Прошли трое суток — генерал все еще в коме. Прошла неделя, вторая — Кутузов живет. И так побежал день за днем…

Императрица три раза справлялась в письмах к Потемкину о здоровье полководца. Писала: «Я весьма жалею о его ранах. Достойный командир. Постарайтесь вернуть его в строй».

А мой хозяин снова удивил всех врачей — он выздоравливал.

В перехваченном доносе через курьера секунд-майора Говорухина я прочел:

«Должно полагать, что генерал снова останется жив. Справедливо ли это? Судьба назначает Кутузова к чему-либо необычайному, ибо он опять выжил после двух ран, смертельных по всем правилам науки медицинской».

Кому предназначался донос, я не знал. Спасибо нашему денщику — вовремя перехватил курьера, врезав тому в челюсть с размаху. Говорухин не выказал возмущений. Мало того, вообще не показал виду, что это был посланный им доносчик. Куда? Надо полагать, в Петербург. Я спрятал записку в карман, имея желание показать ему, когда придет тому время. Говорухин после пощечины стал избегать моего общества. Где бы я ни появлялся по долгу службы, он старался поскорее скрыться с глаз долой. Но вызов, разумеется, оставался в силе. Потемкин не приветствовал дуэлей, тем более в прифронтовой зоне. Оставалось ждать, когда после Очакова мы вернемся домой. При дворе пересечься с пистолетами у нас с Говорухиным было в сто крат больше шансов.

Тем временем прошли дни, недели, месяцы. Здесь, в конце восемнадцатого века, у меня появилась зазноба. Находясь при Кутузове, который шел на поправку, я познакомился с сестрой милосердия. Милая румяная девушка с приятным русским именем Прасковья, спустя месяц моих неуклюжих ухаживаний, разрешила называть себя Прошей.

— Вы так милый, Гришенька, — рделась она от румянца. — Право не знаю, мне всего восемнадцать…

Проша, разумеется, стала любимой девушкой лишь для адъютанта Довлатова, в котором я находился. Телом он был с ней, а душой я был со своей супругой и дочкой.

В последних числах ноября 1788 года генерал-майор Кутузов возвратился из Елисаветграда, где он лежал в госпитале под моим присмотром. Простившись с Прошей и взяв ее адрес, я последовал со своим хозяином к месту службы. Лагерь под Очаковым встретил его триумфальным восторгом. Рана затянулась, зажила. Стояла лютая стужа, мороз. Вместо палаток степь покрылась холмами: солдаты укрылись в землянках. Только бедные лошади кавалерии дрогли на ветру. С моря летели колючие иглы. Небо встретило нас хмурыми тучами. Иван Ильич бросился в объятия другу. Крепко пожал мою руку.

— Спасибо врачам и спасибо тебе, Григорий, что уберег!

Потом был ужин. Егеря, увидев своего командира, были вне себя от радости:

— Видал? Жив-здоров! А то каркали басурмане: помрет, помрет!

— Наш Ларивоныч живуч! Такой, как был! Не переменился!

— Правый глаз чуть маленечко косит…

— Ему, брат, не жениться — давно женат! И с одним глазом повоюет…

Он сделал смотр своим егерям. Солдатам было нелегко: мерзли в траншеях, коченели от холода, стоя в караулах. А возвратившись к себе в землянку, едва согревались: дров не хватало.

— Скорее бы, ваше благородие, на штурм! Хоть руки согреть о басурманские рожи!

Кутузов остановился пока ночевать у Ивана Ильича. Я занялся поиском жилья. Строить землянку? Много труда бы заняло лес найти. За два бревна платили четыре рубля. А перекладины сооружали из старых телег. Русская смекалка!

— Сырость есть. Хоть и песок, а все-таки яма, — пожаловался я, когда пришло время вселения.

— Ждать осталось недолго, — подбодрил Иван Ильич. — Не позже Николина дня пойдем на штурм Очакова. Все говорят.

— Вот я и поспел! — улыбнулся Кутузов. — А как же бастионы?

— Держатся, да уж не те. Позавчера вышел к нашим редутам турок. Спросил по-русски: долго ли будете стоять под Очаковом? Солдаты показали кулак. Засмеялись: «Хоть целую зиму будем стоять, пока не сдадитесь…»

— Слышал, пожар был в крепости. Хлебные базы сгорели. А как у нас с хлебом?

— Мало. Едва хватает войскам. Морозы ударили, снег пошел, много скота пало. У маркитантов морковку и ту стали на штуки продавать.

— А что в штабе фельдмаршала?

— Эх! — тоскливо махнул рукой Иван Ильич. — Заговоры, доносы, танцы, пиршества. Только и слышишь: тот уже сорвал два чина, а тот получил такой-то орден. И все больше иностранцы вьются подле Потемкина.

— Не слышно ли про Говорухина? —

— Это тот, что майор? Которому ты залепил в ухо перчаткой?

— Так точно.

— Давно пора было! Нет, не слышно. На глаза мне не показывался. Ты, Григорий, погоди со своей местью. Прибудем в столицу, тогда поквитаешься.

Я кивнул. Дойдут и до доносчика руки.

— А что, Иван Ильич, фельдмаршал тоже в землянке живет? — хрустя сухарем, полюбопытствовал собеседник.

— В землянке. Но землянка, словно подземный шатер падишаха. Сказывают, много уютных покоев. Тепло. Дрова доставляют с кораблей. Печи изразцовые, ковры, зеркала. Жить можно!

— Ну, вот я сейчас это сам и увижу, — решился Кутузов, собираясь к Потемкину. — Гриша, пойдешь со мной. Командующий должен помнить тебя. Табакерку его не потерял?

— Вот она, — извлек я из кармана сувенир. — Берегу в качестве памяти.

— Тогда что ж… Пойдем?

Вышли из землянки, оставив Ивана Ильича допивать чай со своим ординарцем. Ветер хлестал в лицо иглами замерзших брызг. Море вздувалось черными волнами. Лед скользил под ногами. Лошади сбились в кучу, промерзшие, жалкие. Из землянок — а их были сотни и сотни — вился тонкий дым. Промозглая осень была похожа на зиму. Ступая по едва заметным дорожкам, Кутузов смотрел одним глазом.

Караульные встретили нас паролем.

— Слава и сила, — ответил я, узнав пароль от Ивана Ильича.

Кутузов чертыхнулся:

— Придумали тоже: слава и сила. Какая к черту слава, если застряли тут до самой зимы…

— Не вздумайте перечить фельдмаршалу, Михайло Ларионыч, — напомнил я. — Говорухина в его свите нет, но окажется кто-то другой из доносчиков. Многим не по душе, что вы остались в живых. Еще больше многие метили на ваше место. Принц Ангальт, например…

— Знаю, Гриша. Знаю и помню.

Землянка Потемкина оказалась настоящим подземным шатром, выкопанным солдатами в мерзлой земле. Как и предсказывал Иван Ильич, здесь все сверкало роскошью. Снаружи мерзлая осень, а внутри печи топили до одурения. Пришлось сразу скинуть меховые накидки. Главенствующие армейские персоны расположились за игорным столом. Резались в карты. Оглушительная музыка закладывала уши — мне сразу вспомнились мощные динамики моего века. Но тут и без них было громко.

При виде генерала, двое поднялись, остальные продолжали сидеть с картами в руках. Поклонились. Три танцовщицы крутили бедрами. Аромат свежих фруктов с букетом вина сразу проник в мои легкие. Кутузов направился к хозяину. Потемкин раскинул руки:

— А-а! Михаил Илларионович! С возвращением! Как здоровье?

Оба командира были одноглазыми — это я знал из истории. Потемкину когда-то выбили глаз братья Орловы, когда он еще не был фельдмаршалом. Попытался ухаживать за молодой Екатериной, а вышло, что надолго выбыл из строя. Теперь оба стояли, скосив один глаз на другого. И тот и тот — в повязках через щеку.

— Поздравляю, ваше превосходительство, — подошел кто-то из генералов.

Потом был ужин в честь возвращения Кутузова. Мне уделили место среди ординарцев и адъютантов. В общем-то, за столами все сводилось к одному: зимовать нам придется.

О чем беседовали полководцы, я не слышал. Поглощая великолепно обжаренную баранину, я вдруг вспомнил о супруге с дочкой. Боже! Казалось, как давно это было! И где? В моей прежней жизни? А была ли она? Все затмило мое новое существование в восемнадцатом веке. Замечу ли я, как вернусь назад? Заметит ли кто-то, что я отсутствовал там, в своем времени? Вернусь ли в ту же минуту, когда меня накрыл шторм? Выплыву ли? Не захлебнусь?

Усмехнувшись, я продолжил беседу с соседом. Стол ординарцев был лишь немного скромнее их начальников.

А потом я вспомнил Прасковью. Милую Прошу. Вспомнил не я, разумеется, а Григорий Довлатов. Я усмехнулся вторично. Может, мне уже пора научиться сходить с ума?

* * *

Все шло к тому, что зимовка была неизбежной. Мокрая, холодная осень сменилась ранней зимой. Солдаты страдали от слякоти, холода, навалившейся меланхолии. Температура опустилась ниже двадцати градусов. Дров не хватало — жгли тростник, конский помет, оглобли телег. В караулах замерзали до окоченения. Обмундирование стояло колом. Руки покрывались струпьями. Невозможно было отогреть жерла пушек, а ружья превращались в ледышки. Фельдмаршал Потемкин не решался на штурм, надеясь на какое-то чудо. Хитрые турки посылали перебежчиков, распространяя слухи, что гарнизон Очакова готов сдаться.

Михаил Илларионович смеялся над хитрой уловкой османцев:

— Не такой сей народ, чтобы руки вверх подымать. Им вера не позволяет сдаться в плен неверным. То есть нам с тобой, Гриша.

Я поддерживал в нем эту уверенность. Повлиять на ход событий я пока не решался. Сколько раз твердил себе: давай, человек двадцатого века, посоветуй — ведь ты знаешь из истории, чем все закончится. Но тут же обрывал сам себя: а «эффект бабочки»? Или хочешь вернуться в изменившийся мир, где вместо жены с дочкой тебя встретят мутанты? Или вообще постапокалипсис после третьей мировой войны? Кто его знает, чем обернется виток альтернативной истории, внедри я сейчас в войска разработки двадцатого века. Предложи я тому же Потемкину схему конструкции автомата или крупнокалиберной пушки — и ход истории пойдет совершенно иным витком развития. Об этом я уже размышлял не раз и не два. Пока подожду. Не время еще. К тому же я не военный конструктор, а простой мастер-станочник. Одним владением заводского станка тут дела не выйдет. Нужны техники-разработчики, материал, схемы, конвейерное производство. Буду постепенно продвигаться к намеченной цели — шаг за шагом, неуклонно.

А Потемкин меж тем пребывал в мрачном настроении духа: он уже ясно видел, что напрасно прождал лето и осень. Крепость была недоступна по-прежнему. По сторонам от нее на две с половиной версты, тянулись рвы, земляные валы, крестообразные заостренные колья. Колючая проволока еще не была придумана, вместо нее под землей турки закладывали фугасы. С моря крепость защищал форт, имея толстые стены. По количеству гарнизон был больше осаждающей армии. И хлеба внутри было больше. Очаков мог держаться еще много месяцев.

Ставка главнокомандующего поредела. Многие светские дамы, обитавшие в землянках, с наступлением холодов потянулись назад в Петербург. Дворцовые прихлебатели, видя, что Потемкин задерживает штурм, отбыли на телегах вместе с дамами.

Нерешительность Потемкина угнетала всех, в том числе и Кутузова. Мороз, стужа, ветер и голод прочно держали в цепях русскую армию. Дошло до того, что солдаты стали сравнивать обоюдное положение. Я часто прохаживался среди них. Слышал перепалки, беседы, гнев и недоумение. Армия роптала.

— Мы, братцы, хуже османа сейчас. Тот хоть в тепле сидит, плов ест с

— Околеть можно. Когда уж в штыки пойдем, ваше благородие? — обращались к Кутузову.

Михаил Илларионович мог ответить только пожатием плеч. Был бы Суворов, они вдвоем уже давно пошли бы на приступ. А мороз крепчал и крепчал. Пятого декабря он усилился до двадцати градусов. Денщик Прохор поутру доложил, что на завтра не осталось ни угля, ни дров. Пошел слух, что армии раздали последний хлеб. Варить кашу стало не из чего.

— Этот поганый Очаков меня убьет! — зарычал в гневе Потемкин, когда ему доложили состояние продуктовых обозов. Выход был только один — идти на штурм. Но командующий еще продолжал верить во что-то. Отправил в крепость очередное предложение сдаться. Турки только посмеялись в ответ:

— Сдавайтесь вы, пока не замерзли в степи. У нас в домах тепло!

И, правда, как я заметил: над Очаковым поднимались вверх столбики дыма.

Меланхоличный, небритый и плохо вымытый Потемкин, наконец, уступил. Приказал генералам написать диспозицию к штурму. Диспозицию написали быстро. Разработали план, не отходя от коптящих свечей. В пять минут. Схема была давно заготовлена. Четыре колонны с запада штурмуют нагорное укрепление и толстые стены форта. Две колонны — с востока вклиниваются в передовые укрепления. К вечеру диспозицию разослали в войска.

Солдаты воспрянули духом. Назад идти некуда — нет ни хлеба, ни дров. Остается одно — победить! О смерти не думалось.

Михаил Илларионович сделал смотр своим егерям.

Рассвет застал их за сбором оружия. Штурм был назначен на шесть часов утра. Я подал ему меховую накидку. Натруженные ноги обул в теплые сапоги. Многие солдаты были в валенках, но еще больше в утепленных лаптях, от которых стыли пальцы. Мороз сегодня — как назло — жал сильнее. Все покрылось инеем. Всхрапывающие кони выпускали из ноздрей клубы пара. Каменные стены Очакова казались свинцовыми от мороза, оттого и неприступными. Закоченевшие, полуголодные егеря дрожали в своих легких мундирах. Пальцы с трудом держали ледяные ружья. На таком лютом холоде солдатам и офицерам трудно было не шевелиться: мороз пробирал все тело. Кто прыгал, кто приседал, кто делал пробежку на месте. Среди офицеров я приметил секунд-майора Говорухина. Издали мне показалась его хищная улыбка, которую он тут же скрыл в заиндевевших усах. Так может смотреть кошка на мышь, готовясь исподтишка вонзить когти. Мне стало тревожно. Из истории я знал, что с Кутузовым ничего не случится. А вот что касается Григория Довлатова? В архивах сражений он нигде не прописан. Являясь простым адъютантом, он, по сути, был проходным персонажем на фоне Кутузова. Значит, что? Значит, нужно беречь свою спину, сказал я себе. Взгляд майора красноречиво говорил, что этот подлец в пылу боя может всадить пулю. Сзади. Впопыхах и в разгар рубки на саблях никто не заметит. Упаду, и все посчитают — сражен неприятельской пулей. Итог — внимательно смотреть за этим подлым майором.

Михаил Илларионович велел мне вытащить из землянки бревна, доски и перетертые в труху тростниковые постели, на которых он спал с Иваном Ильичем. Сложить костры для солдат: пусть хоть выкурят трубку — все же легче перед штурмом. Я исполнил поручение. Потом он выстроил егерей, чтобы сказать несколько слов:

— Ребята, впереди крепость, которую мы осаждали так долго. День наступил. Не все останутся живы, мы знаем. Но турок поляжет еще больше. Берегитесь мин. Басурман не пожалел их, заложив эту пакость всюду. Напирайте вперед только по следам османов. Не отходите в сторону. Особенно будьте осторожны в домах. Там могут быть дети. Не мне говорить, чтобы мирное население не трогали. Наша задача — их гарнизон. Как выбьем оттуда, сразу будет много хлеба, мяса, вина.

Михаил Илларионович говорил, а голос дрожал: не от волнения, а от стужи. Я подал ему горячую кружку. Солдаты у костров выпили по чарке вина. Последнего, как им сказали. Своеобразные сто наркомовских грамм, как будет потом в Великую Отечественную войну.

— А теперь — вольно! Согрейтесь, покурите, подвигайтесь!

И он сам, потирая озябшие руки, затопал на месте.

Вся солдатская масса охотно побежала к кострам. Плясали, приседали, били друг друга по спине, по плечам, чтобы согреться. Кутузов, закутавшись в плащ, тихо сказал:

— Помни, Гриша… если меня сечет в третий раз — достань табакерку, отнеси императрице. Только ей. Она поймёт.

Я кивнул, сжал в кармане прохладный металл — табакерка казалась ледяной печатью судьбы.

Потом над лагерем взлетела ракета. Егеря тотчас поспешили встать на места. Минута — и русские войска с криком «ура!» кинулись на штурм.

— За Кутузова! За матушку-государыню! Россия вперед!

Грохнуло первым разрывом снаряда. Земля дрогнула. Сверху посыпалась мерзлая крошка. Именно в этот миг я понял, что не только Кутузов под прицелом. Я тоже.

Глава 7

Будучи уже его адъютантом, я заметил, что Кутузов привык быть в бою всегда впереди. Он и сегодня побежал вместе с первой шеренгой, звучно зовя за собой солдат. Бежать было трудно: правый глаз почти ничего не видел. Иван Ильич уговаривал генерала не торопиться — да куда уж там: мой хозяин был неумолим в своей храбрости.

Пушки усиленно молотили по Очакову крупными ядрами. Стоял запах гари и обожженного мяса. Турки загорались пляшущими факелами, а лошади заживо сгорали в бушующем пламени. Крик и ржанье перемешались между собой. Артиллерия так удачно пристрелялась, что уже в нескольких местах города горели дома с пороховыми складами. Один из них взлетел на воздух с оглушительным взрывом. Столб пламени и густого дыма на минуту затмил ясное, морозное солнце, только что вставшее над степью. С моря вторили пушки русского флота, обстреливая неприступный каменный форт. Замолчала гарнизонная батарея, которую атаковала соседняя колонна Ивана Ильича. Атака егерей и астраханских гренадеров была так стремительна, что передовые турецкие укрепления были смяты вчистую. Солдаты пробивались штыками сквозь лавины турецких сабель. Слышались крики:

— Алла!

— Ура-а!

А кто был где — один бог разберет. Смешались в кучу каски, чалмы, киверы, шпаги. Сверкали искривленные сабли. Свистели пули. Грохотали раскаты взрывов. Конница давила пехоту. Ручьи крови заполняли рвы, где прежде стояла замерзшая вода. Михаил Илларионович вместе со мной очутился внутри турецкого ретраншемента. Егеря, пробивая штыками дорогу, продвигались все дальше: теперь уже не было холодно никому.

— Гриша! Хватай знамя, водрузи его на башне! — он остановился передохнуть: бежал слишком быстро, устал. Мороз и не думал уменьшаться, а

Турки защищали башню минарета особенно фанатично. Взяв десять егерей, я пробил себе дорогу, рубя шпагой вправо и влево. Солдаты кололи штыками, палили из ружей. Всюду валялись убитые, стонали раненые. К дверям минарета мы пробились сквозь горы трупов. Интересно, что все это время, пока две армии рубились друг с другом, с башни не переставал выть муэдзин, вещая над крепостью исламскую молитву. Защищали минарет с остервенением. Я вспорол живот фанатичному турку. Срубил половину руки второму. Всадил пулю третьему. Вокруг меня дрались наши солдаты. Пробились к площадке башни. Муэдзин спрятался в нише — его мы не тронули.

— Ур-ра-а!!! — разнеслось над крепостью вместо исламской молитвы. — Россия! Очаков наш!

Водрузив знамя, я глянул вниз. На земле валялись сотни трупов. Когда спустился назад и подбежал к Кутузову, он ужаснулся их непривычному виду. На сильном морозе кровь запеклась, как сургуч. А на лицах убитых застыла последняя страшная гримаса, в которой соединились боль, ужас, отчаяние. На лицах убитых были оскалы улыбок. Погибая, они восхваляли своего визиря.

В штурме участвовала вся армия Потемкина — рядовые и командиры. Бой перекинулся в самый город Очаков, в его тесные, узкие улочки. Враг был сломлен. Раздавлен. Избит. Но не сдавался. Здесь и там рвались мины. Гренадеры теряли много людей. Русские с еще большим рвением выбивали турок из переулков, улиц, домов. Штурм оказался более стремительным и яростным, чем можно было предполагать: он длился лишь час пятнадцать минут. Я засек это мысленно. После того, как было водружено знамя России, я неотлучно был подле начальника. Михаил Илларионович очищал с егерями последние дома на большой площади. Он командовал, стоя под той самой мечетью. От других батальонов подбегали с докладами ординарцы. Сюда же вели и турецких пленных. Развернули первые палатки. В кучу согнали женщин, детей, стариков. Рыночная площадь огласилась плачем и криком. Турецкие женщины визжали, кусались, не даваясь в руки русским солдатам. Иные фанатично вспарывали себе вены. Одна смуглая турчанка пронесла под платьем мину — там и взорвалась вместе с ней. Раненых пришлось относить к обозу. Кругом стояла суматоха, граничащая с паникой. Кутузов послал меня успокоить гражданских людей. Кое-как я объяснил им на пальцах, показывая жестами, что им не грозит никакой опасности.

— Русский солдат воюет только с гарнизоном, но никак не с мирными жителями, — пояснял я, а кто-то из пленных переводчиков переводил им по-турецки.

Привели других пленных. Среди группы турецких командиров оказался небольшой человек с рыжей остроконечной бородкой. На голове у него была зеленая чалма.

Михаил Илларионович догадался, что это сам сераскир. Невзрачный, худощавый Гуссейн-паша был больше похож на торговца, чем на твердого и упорного сераскира.

Кутузов приказал мне окружить пленных военачальников цепью охранников.

Раздалось громовое «Ур-ра-а!!!». На площадь, заваленную трупами турок и русских, усеянную битым стеклом и выброшенным из домов имуществом, въехал победитель — князь Потемкин.

Михаил Илларионович пошел навстречу главнокомандующему, которого окружала свита генералов и прочих военных чиновников. Я краем глаза заметил, что в самом хвосте, затерявшись среди светских офицеров, не участвовавших в битве, маячит силуэт Говорухина. Значит, он тоже не принимал участия в бое. Напрасно я боялся за свою спину. Этот трусливый подлец отсиделся в штабе, дождавшись, когда можно будет въехать в город после кровопролитной атаки.

Кутузов доложил, что пленили самого сераскира Гуссейна-пашу.

— Где он? — оглянулся Потемкин.

— А вот, ваше сиятельство, в зеленой чалме, — указал Кутузов.

Потемкин подъехал к группе пленных. Закричал в гневе:

— Твоему упрямству мы обязаны таким изобилием трупов! Ты безмозглый фанатик! Мог бы спасти кучу народа!

Один из приближенных сераскира тотчас перевел.

— Останови реку своих упреков, — ответил Гуссейн-паша. — Я исполнил свой долг, как ты свой. Судьба решила в твою пользу. Так угодно аллаху! — и презрительно отвернулся в сторону.

Офицер-толмач, ехавший позади главнокомандующего, перевел ему эти горделивые слова сераскира. Взбешенный Потемкин ударил нагайкой коня и помчался в узкую улочку, из которой доносились крики сражающихся. Тянуло гарью и дымом близкого пожара. Рвались пороховые склады. Всюду ржали раненые кони. Хлебный магазин был окружен цепью охраны. Кутузов распорядился сделать опись запасов. Я приступил к обязанностям. Предстояло раздать продукты мирному населению, накормив при этом и наших солдат.

— Гриша, позаботься! — крикнул Кутузов, направляя лошадь вслед за Потемкиным. В хвосте его свиты я снова увидел фигуру Говорухина. Этот злой ангел, похоже, преследует меня с самого начала моего пребывания в теле Довлатова.

Между тем турецкая крепость пала. Подогнали кухни. Связали оставшихся пленных. Принялись разбирать завалы взрывов. Санитарные части перевязывали раненых. Хоронили убитых. К концу дня крепость Очаков перешла в наши руки. Как выяснится позднее в истории, обрадованная Екатерина Вторя даже написала по этому поводу:

О пали, пали с звуком, с треском

Пешец и всадник, конь и флот,

И сам, со громким верных плеском,

Очаков, силы их оплот!

Потемкин стал героем. Кутузова впервые приметила вся Европа. А я был частью его начинающегося триумфа.

Когда отгремели фанфары победы и солдатам раздали вино с мясом, ко мне подошел Иван Ильич.

— Григорий, а не ты ли имел зуб на секунд-майора Говорухина?

— Имел. Имею. И буду иметь. А что?

— Да, просто он обмолвился своему ординарцу, что уложит тебя одним выстрелом, если дело коснется дуэли. А тот ординарец поделился с моим. Так до меня и дошел ваш конфликт. Что думаешь делать?

— Дуэли здесь на фронте запрещены. Дождусь, когда Михаила Илларионовича отправят в столицу. Туда же с Потемкиным в свите уедет и Говорухин. Вот там мы и встретимся.

— Хм-м… Забавно. А Кутузов знает, что у вас назначена дуэль?

— Знает. Но не приветствует.

— Хорошо. Поставь меня в известность, когда будет намечаться событие. Чем смогу — помогу.

— Спасибо, Иван Ильич. Право, не берите в голову. Говорухин не стоит вашего внимания.

— Это мы еще посмотрим, — загадочно молвил приятель моего хозяина. — Сдается мне, что этот майор тот еще подлец!

Фигура Говорухина снова мелькнула в хвосте свиты Потемкина. Мне показалось, что он даже обернулся, выискивая меня взглядом среди суматохи. Погрозил пистолетом? Скорчил ехидную мину? Или просто показалось?

* * *

Прошло время. В моем реальном мире проходили мгновения. Здесь же, куда я попал в тело Григория Довлатова, месяцы сменяли друг друга, образуя года.

Суворов и Кутузов, оба небольшие, но Суворов — худощавый и подвижный, а Кутузов — полный и

Самая сильная турецкая крепость на Дунае лежала сейчас вот тут, у меня впереди, верстах в пяти на восток. Ночная темнота скрывала ее очертания. Высокие стены и глубокие рвы можно было разглядеть в зрительную трубу. За эти дни, что прошли после победы в Очакове, я уже подумывал предложить Кутузову свою схему бинокля двадцатого века. Об усовершенствовании оружия я тоже подумывал, но рисковать было рано. Кутузов еще не обладал той безграничной властью, что придет к нему, когда он сам станет фельдмаршалом. Вот тогда, в канун Бородинской битвы, я, возможно, и рискну предложить ему военные разработки своего времени. А пока остановимся на бинокле, сказал я себе. Невинная вроде бы технология. Однако даст первые преимущества. Так и поступил. Вспомнил строение корпуса. Нашел подходящие линзы, а вместе с ними и двух умельцев на все руки. Вместо пластиковой оболочки применили тот материал, из которого изготавливались подзорные трубы. По сути, я просто соединил несколько линз, придав им форму двух окуляров. Теперь можно было осматривать местность двумя глазами. Преподнес разработку хозяину. По этому поводу он пошутил:

— У меня-то и один глаз не приспособлен к трубе. А ты сразу на два глаза сделал.

Этого я не учел. Сконфузился. Действительно, как это я дал маху, совершенно не приняв во внимание его ранение?

— Ничего, Гришка! — похлопал он по плечу. — Вещь очень полезная. Даже весьма. Не знал, что ты у меня обладаешь такими учеными знаниями. Отдадим на первых порах, хм-м… — он задумался, вертя в руках диковинный прибор, — отдадим… ну, хотя бы Александру Васильевичу. А я пока буду приспосабливаться. Выходит, ты у меня еще инженер? Сможешь и другое что-нибудь изобрести?

— Попробую, Михайло Ларионыч, — скрыл я улыбку. Изобрести я смогу сотни вещей двадцатого века, ссылаясь на свою память. Вот только разработать их в техническом плане мне представлялось запутанным. Внешний вид того или иного оружия, прибора, предметов бытовой техники, я, положим, знал — помнил на вид. Но вот что внутри, какая начинка — тут нужны были специалисты узкого профиля. А я ведь просто мастер-станочник завода — там, в своем измерении. Скажем, предложи я Кутузову… ну, например, простейший автомат Калашникова — сколько из него можно было бы уложить неприятелей одной очередью! Сколько бы жизней русским солдатам сохранил один простой автомат. Другой вопрос — внешний вид я знал, но саму внутреннюю сборку не помнил. Это была одна из причин, по которым я не мог предложить Кутузову разработки двадцатого века. Повторюсь — внешний вид мне был знаком, а конструкцию я не знал. В общем, остановился пока на простейшем бинокле.

На мое удивление, Суворов обрадовался подарку. Долго осматривал местность в новый прибор.

По его приказу в придунайской степи был вырыт ров: почти такой же, как в Измаиле. Здесь каждую ночь оба полководца лично обучали войска, как штурмовать турецкую крепость. Учили забрасывать рвы фашинами, минировать, а затем по лестницам быстро карабкаться наверх. Там, на валу вместо турок стояли соломенные чучела. Их надо было колоть штыком, рубить саблей, попадать в мишень из ружья.

Генералы Суворова удивлялись: зачем самому командующему, почтенному человеку, заниматься таким бесполезным делом? Любой старый капрал мог показать, как надо влезать на стены!

— Добрейший сударь, — отвечал на это Суворов, — мне, прежде всего, важен солдат, который умеет в бою все: и на стены влезть, и штыком уколоть, и врага подстрелить.

Михаил Илларионович считал, что Суворов прав: вложить в это обучение столько задора мог только он один.

Я сверился со своими записями, которые тайком вел от хозяина.

Война с Турцией тянулась уже четвертый год. После падения Очакова турки были разбиты при Фокшанах и Рымнике. В обеих битвах участвовал и я в качестве все того же Григория Довлатова. Был всегда рядом с Кутузовым. Моя дуэль с Говорухиным откладывалась, так как ни он, ни я не побывали после Очакова в Петербурге. Говорухин и сейчас был где-то тут, рядом, в войсках. На глаза пока не попадался, но я знал по разговорам — секунд-майор все так же продолжает слать доносы в столицу.

А между тем у турок не хватало средств на войну, но они не хотели мириться. Султан надеялся на помощь европейских держав. Он велел казнить каждого защитника Измаила, если и эта сильная крепость сдастся русским. На Измаил в Порте очень надеялись. Константинополь видел в нем свой оплот на море. Он был удобно расположен — на возвышенности, спускающейся к Дунаю крутыми обрывами. Турки согнали к нему тысячи невольников, которые сделали семь бастионов с каменными башнями, вырыли ров. Часть рва была наполнена водой. Измаил имел двести орудий разных калибров. У его стен оказалась армия в сорок тысяч сабель, снабженная достаточным количеством продуктовых обозов.

Разгромив османцев и покончив с мелкими крепостями на Дунае, мы подошли к Измаилу. Здесь находились войска Суворова, Кутузова и флотилия Осипа де Рибаса. Наши армии обложили Измаил, ожидая, что турки, устрашенные когда-то сдачей Очакова, капитулируют. Но крепость была неприступна. Кроме того, опять приближалась зима. Солдаты, жившие под открытым небом, сильно страдали от холода. Недостаток провианта ощутимо сказывался на всевозможных болезнях. Восемь месяцев не получали жалованья. Стали скучать. Генералы решили: осаду крепости — снять.

В Петербург пошли доносы от Говорухина. Не знаю, в чьи руки они попали, но стало известно: Екатерина решила испробовать последнее средство — поручить штурм Измаила Суворову.

Недолго думая, рвясь, загоняя коней, Суворов прискакал к Измаилу. Вот тогда-то в русском лагере вновь ожило веселье. С приездом столь неординарного командира вернулась утраченная бодрость, вернулась вера в победу. Гренадеры, гусары, уланы, четыре недели окоченевшие в холоде, знали: этот полководец долго тянуть не станет.

На совете с Кутузовым, где я присутствовал в качестве стенографиста, они так и решил: брать Измаил, пока не грянула зима. Взять немедленно, но подготовиться к штурму как следует.

С этих пор Михаил Илларионович не жалел себя, не жалел трудов, спешил обучить, подготовить солдат к небывалому штурму.

Я находился подле него. Здесь, на учениях, он все изображал сам: показывал, как спутывать ноги внизу и как колоть турка в живот. Хоть и был немного тучноватым для своего возраста, он, тем не менее, старался показать себя прытким, как и Суворов. Не всегда выходило, но было забавно смотреть на его усердия. Потом

— Ура! За Россию-матушку, братцы! — и колол шпагой чучела, изображавшие турок.

Мне было видно — Суворов в шестьдесят был легче и проворнее, чем Кутузов в сорок пять. Ну, что тут поделаешь… Каждому уготована своя судьба.

Пользуясь краткой передышкой, я подал Суворову бинокль. Окружавшие его генералы с изумлением смотрели, как он приставил к глазам диковинную вещицу. А он, между тем, минуту посушив у костра пропотевший мундир, снова сорвался: пошел ходить от одной группы солдат к другой — проверять отдыхающих.

— Спи-спи, не вставай. Солдату нужен сытый желудок и крепкий сон. Тогда победим.

Разговаривал, шутил, подбадривал.

Короткий отдых быстро закончился. Неугомонный генерал-аншеф вновь стал учить:

— Бросай фашины, спускайся в ров! Ставь лестницы. Помогай другу. Лети через стену на вал! Ударь в штыки, коли, гони, бери в плен!

В гуще офицеров я увидел ехидную улыбку Говорухина. Наконец ты мне попался, скрыл я улыбку. Он махнул мне рукой. Погрозил пистолетом? Тогда я готов. Не буду больше ждать, когда оба попадем в Петербург. Тем более намечается штурм, а этот подлец мог запросто выстрелить в спину.

Поправив для надежности шпагу, я решительно направился к нему.

Говорухин стоял неподалеку от генералов, лениво переговариваясь с каким-то молоденьким поручиком, словно нарочно стараясь казаться беззаботным. Но стоило мне подойти ближе, как он обернулся — и в его холодных, выцветших глазах я заметил то самое: вызов.

— Ну что, Довлатов? — прошипел он, чуть склонившись ко мне. — Всё ещё таишь обиду?

Я кивнул. В ответ он усмехнулся — и медленно, очень медленно, вытащил из-за пояса тонкий перчаточный кинжал.

— Тогда после учений. За амбарами. Без свидетелей. Или ты, может, передумал?

В этот момент Суворов закричал где-то позади:

— В рвы! Фашины на стены! Через полчаса пробный штурм!

Говорухин сунул кинжал за пояс, сжал мои пальцы в крепком, как кандалы, рукопожатии и исчез в толпе.

Я остался стоять, глядя ему вслед. Сердце колотилось. Где-то впереди начиналась генеральная репетиция великой атаки, но я знал: моя собственная битва тоже когда-то начнется. И закончится либо его смертью, либо моей.

Глава 8

— Погоди, — перехватив мой взгляд, остановил Иван Ильич. Я не сразу заметил, как он вдруг возник рядом. — Дай-ка сперва мне побеседовать с ним. Я видел вашу перестрелку глазами. Давно наблюдаю за этим майором. Мой денщик часто рассказывает, как Говорухин шлет доносчиков в столицу.

— Он на Михаила Илларионовича поклеп написал. И у палатки нашей подслушивал. Еще под Очаковым.

— Знаю и это, Григорий. Потому тебе не стоит спешить. Он наверняка предупредил своих ищеек. Будут ждать тебя из засады. Такой может и в спину стрельнуть.

— Я того же мнения, Иван Ильич. Но Суворов, как и Потемкин, не жалует в войсках дуэлей. Что же делать? Если его не остановить, он на моего хозяина еще столько доносов напишет, — развел я руками. — А вы же знаете, как может в пылу гнева Кутузов отозваться о бездарных правителях. Императрица не в счет, но вокруг нее полно прихлебателей. Многие имеют зуб, что он такой молодой, а уже генерал.

— Вот тем более, сначала мне нужно поставить Говорухина на место. Если не выйдет, возьму вашу дуэль на себя. Наш Александр Васильевич сам остер на язык. Уверен — поймет.

Оставив меня под присмотром своего денщика, чтобы я не выкинул какую-нибудь непростительную глупость, Иван Ильич пробрался в гущу офицеров. Друга Кутузова всегда приветствовали с почтением. Многие поклонились, иные пожали руку. Со своего места мне было видно, как он подошел к майору, который сделал вид, что не заметил появления офицера. Стоял, небрежно разговаривая с кем-то из свиты. Когда Иван Ильич положил руку тому на плечо, он как бы от внезапности вздрогнул. Предложив отойти в сторону, Иван Ильич в резких словах что-то высказал майору. Тот ухмыльнулся. Издевательски отвесил поклон. Что-то ответил. И вновь отошел к офицерам. Возвращаясь ко мне, Ивана Ильич сжал кулаки. Лицо пылало от гнева.

— Плохо дело, Григорий, — выдохнул он с яростью, отослав денщика. — Я ему предложил перестать писать доносы на Кутузова. Остальные генералы меня не интересуют. Сказал ему, что уже всем известно, как он шпионит по чьей-то указке двора. В противном случае ты готов вызвать его на дуэль. А я представился ему как твой секундант. И знаешь, что этот мерзавец ответил?

Я мотнул головой. По губам мне не был виден из-за расстояния их разговор.

— Ответил, что донесет на тебя, если случится дуэль. Мол, это разлагает войска и противоречит приказам главнокомандующего.

Мы оба с презрением посмотрели на майора, но тот уже затерялся среди штабных писарей.

— Так что же делать, Иван Ильич? Штурм намечается, а этот проходимец может пальнуть мне в спину.

— Это уже моя забота, Григорий. Сделаем так: ты, как всегда присматривай за нашим Михаилом Илларионовичем, а я буду присматривать за тобой.

— А удастся ли в пылу боя? Штурм будет нелегким. Вы-то сами должны быть впереди своих солдат.

— Предупрежу денщика, ординарца и своего адъютанта. Считай, сразу три человека будут охранять твой тыл, — шутя, хлопнул он меня по плечу. — Поставлю им задачу, если увидят позади тебя Говорухина, не дать ему выстрелить. Секунд-майор сразу бросится в глаза, если будет штурмовать Измаил в числе задних рядов.

— А вы не знали, что при Очакове он вообще не участвовал в битве? Въехал в крепость в числе свиты Потемкина, когда Очаков был уже взят. Причем, самым последним из штаба. А орден за взятие получил.

— Знал и это. Еще знал, что ты наше знамя водрузил на минарет.

Мы проследовали к землянке. На том и решили. Михаил Илларионович ночевал у командующего. Ученье егерей кончилось поздно, а наутро Суворов решил поехать вместе с Кутузовым разведать Измаил с восточной стороны, где располагался кутузовский корпус. Оттуда нам предстояло идти на приступ в общем штурме турецкой крепости.

Сам Суворов жил в крохотной мазанке, которая чудом уцелела из всей разоренной дотла деревни. Поместить вторую постель в мазанке было негде, и Михаил Илларионович лег в палатке. Я постелил себе

Мне было не привыкать, хотя, признаться, ощутимо веяло холодом.

Когда чуть забрезжил рассвет, из мазанки послышался голос Суворова. Михаил Илларионович мгновенно проснулся. Я был уже на ногах. На дворе стоял холод. Сквозь легкий туман вся земля покрылась инеем: ночью морозило. Вставать из-под шинели все-таки не хотелось. Я бросил взгляд на хозяина. Михаил Илларионович лежал, облокотясь на руку, и смотрел сквозь отдернутый полог палатки на мазанку командующего.

— Э-эх, ухнем!

Из мазанки выскочил в одних туфлях Александр Васильевич. За ним — с ведром в руке и мохнатым полотенцем на плече угрюмый, всегда чем-то недовольный денщик Прохор. Мы часто оставались вдвоем, когда хозяева были чем-то заняты. Прохор был своего рода ангелом-хранителем Суворова. За хмурым денщиком скрывалась добрая душа. Он по-отечески опекал своего барина, никого не подпуская, когда тот отдыхал. Вестовой вынес к завалинке одежду и сапоги генерала. Александр Васильевич легко согнулся, и денщик, не торопясь, вылил на голову ведро воды. Тот выпрямился, встряхиваясь, подпрыгивая на одном месте, а Прохор неласково сунул ему полотенце.

Наблюдать за ними было холодно, но забавно. Не каждый день мне предоставлялась возможность увидеть своими глазами командующего в минуту его пробуждения. А он, что-то весело приговаривая, стал энергично растирать полотенцем лицо, поясницу, ноги. Бросив полотенце, стал бегать вокруг мазанки:

— Хорошо-то как! Э-эх, расея, матушка-царица! Погоним турок сегодня! А потом устроим жаркую баньку!

Михаил Илларионович знал, что Александр Васильевич считает баню лучшим средством против всех болезней. Сам завидовал Суворову, что тот может закаляться. Но сейчас, в это промозглое декабрьское утро, когда и без обливания сыро и зябко, видеть, как человек окатывается студеной водой, было не по себе даже мне — уроженцу грядущих веков.

Молодец Александр Васильевич! Говоря откровенно, я, как и мой хозяин, тоже не всегда приветствовал закалку по утрам. Живя в своем времени, я, по сути, занимался зарядкой каждый день. А здесь — смешно сказать — обленился до крайности. Точнее, наверное, просто времени не хватало. Ведь я оказался в гуще такого круговорота событий, что и пожелать некому. Но обязанности исполнял. Денщик подал Кутузову форму, а я зачитал последнюю сводку. Не надевая мундира, Михаил Илларионович, поеживаясь, вышел из палатки.

Лагерь еще спал. Над тлеющими кострами кое-где вился слабый дымок. Замерзшие часовые, засунув руки в рукава шинелей, приветствовали командира. Вдали, как горная гряда, высился Измаил.

* * *

Я подал хозяину собственноручно изготовленный эспандер. Когда несколько недель назад я ему преподнес эту дивную для него штуковину, он рассмеялся.

— Кроме приборов ты еще и спортивные снаряды можешь изготавливать, Гриша? Да ты у меня настоящий кладезь!

Помнится, я выкрутился тогда шуткой. Говоря откровенно, я уже несколько раз предлагал ему различные простейшие приспособления своего века. Кроме бинокля и эспандера, он уже имел у себя в арсенале незатейливые вещи обихода, которые были в употреблении моего времени. С высоты своих знаний я постепенно, медленно, но неуклонно, почти незаметно, пополнял своими «изобретениями» его коллекцию. Кроме этого, благодаря мне, войска Суворова и Кутузова были лучше оснащены теплой одеждой, обновленной обувью, подсумками, капюшонами, рукавицами и прочими необходимыми деталями. До оружия я пока не решался добираться. Те же унитарные патроны, даже если бы я «изобрел», опять же в кавычках, то где бы я их мог изготовлять?

А Кутузов меж тем выскочил с эспандером на мороз, присоединяясь к Суворову.

— Здравия желаю, Александр Васильевич!

— А-а, Мишенька! Здравствуй, дорогой. Сбрасывай все да обливайся!

— Нет, благодарствую, Александр Васильевич, я не умею!

— Наука невелика! — крикнул Суворов, пробегая мимо.

— Я уж лучше со своим спортивным снарядом. Вот, Гриша мне какой изготовил — полюбуйтесь!

Суворов на миг приостановился, бросил удивленный взгляд на меня. Вспомнил, очевидно, подаренный мною бинокль.

— Да у тебя адъютант, что ученый в академии! Мне бы такого. А то мои лентяи совсем от рук отбились. Вон, денщик Прохор, и тот норовит мне все время какую-нибудь гадость устроить. Я бегать по снегу хочу, а он мне валенки сует. Я хочу облиться студеной водой, а он мне шубой в лицо тычет!

Я мысленно рассмеялся. Кутузов стал ритмично приседать, растягивая эспандер на груди. Потом за спиной. Тела двух генералов отличались друг от друга. Суворов был сух, подтянут, худощав. Его сослуживец был полной противоположностью — упитан, со складками жира и уже рано опухающими ногами.

Прохор, денщик Суворова, подошел к Кутузову с ведром, кружкой, полотенцем — стал лить на руки воду, продолжая бурчать:

— Нет того, чтобы умываться по-человечески, а все, прости господи, полощется, как воробей в луже. Спасу на него нет. Того и гляди заболеет.

— Это самый лучший способ дышать воздухом, Прохор, — рассмеялся командующий, выхватывая полотенце. — Советую тебе, Мишенька, заняться, а то вон как ты, помилуй бог, раздался!

— Да, брюхо у меня действительно есть… — утирая лицо, сердито оглянулся на меня Кутузов. — Гришка вот меня откармливает. А бегать я, Александр Васильевич, отяжелел.

— Ничего. Вот сейчас мы напьемся горячего чайку, согреемся — и в путь! Пока осман почивает, — сказал Суворов, думая уже о другом.

Прохор поспешил накрыть ранний завтрак. Если посудить — очень ранний, даже по моим меркам своего времени. Часов у меня не было, но по сумрекам можно было определить, что Суворов разбудил нас никак не позже четырех. А легли спать мы вчера в половину двенадцатого. Не надо быть математиком, чтобы вычислить то короткое время, что занял наш сон накануне штурма Измаила.

А он, этот штурм, вот-вот должен был начаться…

* * *

Турки не обратили внимания на всадников, подъехавших к крепостным рвам у восточных ворот. Они не боялись русских: если «неверные» не смогли ничего сделать Измаилу за четыре недели, то чего же бояться их теперь, когда запахло зимой? И тем более не страшными были эти четверо верховых, которые с высоких крепостных валов казались им просто букашками.

Суворов и Кутузов медленно ехали вдоль рва. Я с адъютантом Суворова следовал сзади. Кругом запорошило инеем, вот-вот должен был выпасть снег. Полушубки военного покроя спасали нас от холода. Проснувшийся за нашими спинами лагерь быстро подкреплялся, натягивал капюшоны, проверял амуницию. Все происходило в полном

— Глубок, проклятущий! — смотрел ров Кутузов. — Придется бросать по две фашины.

— Не меньше, — согласился Суворов.

— У них вон сколько орудий, а у нас маловато…

— До рвов мы пройдем колоннами тихонько, чтобы турок не слышал. А чуть спустимся в ров, ихние пушки станут нам не вредны. Тут, Мишенька, все дело будет решать штык! — уверенно ткнул Суворов рукой, изображая выпад. — Учтите: все ворота в Измаиле завалены камнями и бревнами — пусть солдаты зря не ломают прикладов! Де Рибас поддержит нас пушками с Дуная. Лодки с паромами доставят полторы тысячи казаков и три с половиною тысячи пехоты. Рибас займет берег. Осип Михайлович поможет вам. А вы не упускайте из виду соседнюю казачью колонну Платова: у казаков, помилуй бог, одни пики!

Здесь, у рва, я впервые услышал в их разговоре фамилию Платова — будущего легендарного командира. Потом мне не раз придется с ним встретиться.

— Платову будет трудновато! — вздохнул Кутузов, натягивая крепче удила, поворачивая коня.

— Ваша колонна, Михайло Ларионович, и правофланговая генерала Львова — самые важные в штурме. Платов будет лишь ширмой. Отвлекающим маневром. Сераскир не дурак, но тут мы его обведем вокруг пальца. Помилуй бог наших солдат. Надеюсь на вас! — сказал на прощание Суворов, протягивая руку Кутузову.

— Будьте спокойны, Александр Васильевич, не посрамим! — ответил Михаил Илларионович, крепко пожимая руку командующего. — Все сделаем. Измаил будет наш!

Суворов глянул в мой бинокль на стены крепости. Хлестнул коня нагайкой и помчался к себе в штабную палатку. Там его уже заждались генералы.

Кутузов с минуту задумчиво смотрел вслед командующему. Он понимал его мысли. Сейчас генерал-аншеф висел на волоске, обласканный Екатериной, но тайком презираемый доброжелателями. Среди них, я не сомневался, был и секунд-майор Говорухин.

Если Ларга, Кагул, Кинбурн и прочие баталии — славные победы, то такие же триумфы бывали и у других полководцев. А вот если Суворов возьмет этот неприступный Измаил, тогда с ним не сможет равняться никто! Даже Потемкин будет вынужден подавать ему руку, а не ждать поклона, как от других военачальников. Чего уж тогда говорить о злопыхателях, которых у моего хозяина было достаточно. Вот, казалось бы, парадокс: два великих стратега, которым скоро предстоит войти в истории, собрались вместе на погибель туркам. Однако, каждый поодиночке был еще слаб при дворе — любой донос был им во вред. Правильно рассудил Иван Ильич — нужно пресечь все попытки Говорухина донести до двора любое неосторожное замечание из уст обоих полководцев.

Утро еще не начинало брезжить рассветом, когда Михаил Илларионович, проверив, все ли готово к штурму, подъехал к своей палатке.

В палатке догорала свеча. Второй адъютант занимался бумагами. Денщик кипятил самовар.

Вместе с Кутузовым, кроме его старого приятеля Ивана Ильича и капитана Павла Андреевича Резвого, жил еще полковник Первого батальона егерей Иван Иванович Глебов — рубаха-душа, веселый и скромный.

Михаил Илларионович слез с коня, передав поводья вестовому, вошел в палатку.

У опрокинутой бочки, которая заменяла стол, закусывали Глебов и Павел Андреевич.

— Напрасно едите перед боем, господа! — заметил Кутузов. — Легче, если ранят в пустой живот, а не в полный. Так учит Александр Васильевич. Солдат сунет сухарь в рот — и в атаку. А ежели каши наестся, то воевать будет лень. Разморит от сытости.

— Вы правы, Михайло Ларионович, да коли не поесть перед боем, так и ног не потянешь: измаильские стены вон какие! Когда еще бог приведет позавтракать, — ответил Глебов. Намазал маслом хлеб. Протянул с улыбкой. — Милости просим.

— Благодарю. Я лучше у карты посижу; день-деньской вчера на ногах, чертовски устал. А тут еще Александр Васильевич ни свет ни заря чуть было не заставил водой обливаться. Потом отправились с ним осматривать стены и рвы. Вон, Гриша, не даст соврать — за Суворовым не поспеешь!

Я кивнул. Глебов передал хлеб с маслом мне.

Молчали. Каждый думал о своем, но все мысли неизбежно сводились к одному: штурм Измаила! По замыслу Суворова главный удар должен быть направлен на придунайскую, наиболее доступную часть крепости. Здесь Кутузов сосредоточил лучших своих егерей. Остальные колонны, в том числе кавалерия Платова, отвлекают турецкие силы. Гарнизон турок должен был уверовать, что атака будет в другом месте. Суворов остерегался, как бы турки не узнали о его замысле, и потому хитро составил диспозицию, тщательно замаскировав основную идею штурма: каждая колонна могла полагать, что ей поручена главная роль.

— Сюда и ударим с моими егерями, — ткнул в карту Кутузов. Прищурил здоровый глаз. Присмотрелся к начерченным стрелкам. — Вот тут у них слабое место в каменной кладке. Можно бить ядрами. И ров уже, ты заметил, Григорий? Показал тебе Александр Васильевич, когда возвращались?

— Показал. Считаю, там и нужно ударить.

— Фашины готовы? Проверил? — обратился он ко второму адъютанту.

— Все готово. Ждем команду на штурм.

Далеко от крепости грохнуло пушечным взрывом. Я вышел из палатки, прихватив второй бинокль. Навел на стены крепости. Заспанный канонир с перепугу стрельнул из пушки по воронам.

Утро обещало быть кровавым. Сейчас все и начнется. Тишина перед боем была пугающей. Даже птицы будто замерли. Я сделал шаг к палатке, когда ощутил на себе взгляд.

Обернулся — никого. Только замерзший лагерь и белая изморось над траншеями. И все же… что-то было не так. Я снова поднял бинокль и навел на восточный фланг. Вроде пусто — но там, в самой тени земляного вала, что-то мелькнуло. Или кто-то. Я задержал дыхание…

Глава 9

Михаил Илларионович, все дни занятый приготовлениями к бою, не успевал написать письмо домой. Было ясно: предстоял кровопролитный штурм, который будет посерьезнее прежних его операций. Рядом Суворов, замечательный командир, но удастся ли остаться живым при атаке? Не настигнет ли пуля? Не ранит ли снова?

Там, далеко в Петербурге, его милая сердцу Катюша. А он здесь. Он солдат. Видя его, как он задремал у свечи

— Михайло Ларионыч, пора: уже сумерки бледнеют, — осторожно тронул я за плечо.

Кутузов встрепенулся. Стал разминать затекшие ноги. Прищурился зрячим глазом.

Сигналом был дан подъем. Суворов приказал до первой ракеты не бросать войска в атаку, чтобы, нагрянуть всей армией сразу — со всех сторон.

Выйдя с командирами из палатки, оглядел в мой бинокль алеющее заревом небо. Все вокруг еще покрывала предрассветная мгла, но восток уже светлел потихоньку. Тысячи костров русского лагеря ярко светились в тумане. К этой ночи войска заготовили большие запасы камыша, чтобы турки думали — в русском лагере спят. Все приготовления велись скрытно. Даже наша утренняя поездка к стенам крепости не вызвала у караульных на башнях каких-либо подозрений. Турки спали и видели сны. Иные молились. Другие бездельничали. Все привыкли, что русский солдат медлителен и вял на подъем. Этим и воспользовался Суворов, усыпив бдительность сераскира.

Но Измаил не спал. Лазутчики дали знать врагу о предполагающем штурме. Может, мои домыслы были необоснованны, но позднее, уже после штурма, я спросил себя: а не был ли причастен Говорухин к тому, что об атаке узнали во вражеском стане? Не мог ли этот мерзавец донести до врага наши планы? Не послал ли шпиона, надеясь на награду от турок?

Пока же в крепости слышался тихий шум. Тревожно лаяли собаки. На башнях мелькали караульные с факелами. Неприятное движение, предупредил я себя.

— Что-то осман зашевелился, Михайло Ларионович, — показал я на огни башен. — Как бы кто не донес о нашей атаке. Злопыхателей много в лагере, а сераскир назначил награду лазутчикам.

— Так всегда при войне, Гриша, — не меняя лица, ответил Кутузов. Он уже был готов выступить с егерями в первую схватку. — Так всегда. Если много войск, то и развязанных языков не меньше будет.

Присмотревшись в наступающем рассвете, Кутузов различил штурмовые лестницы с кучами фашин, приготовленных для забрасывания рвов.

— Вот к тем рвам, что мы недавно ездили, они и приготовлены, Гриша. Кликни-ка Ивана Ильича. Пускай поднимает свой отряд. Выступаем.

Я бросил взгляд в небо. Вверх взвилась ракета. Повисела, расшвыривая искры, потом стала медленно опускаться, словно привязанная к парашюту. Казалось, она падает над самой крепостью, над самим Измаилом. Сразу вспомнились сюрреалистические картины Сальвадора Дали. Что-то мистическое было в этом сиянии. Что-то беспокойное, теребящее душу. А если тело Григория Довлатова пронзится турецкой пулей — куда унесет меня, мою сущность? Если телесная оболочка адъютанта восемнадцатого столетия подвергнется смерти — куда денется внутреннее сознание? Куду улечу я, человек грядущих веков?

Вся череда мыслей проскользнула, пока выступали в поход. Путь в четыре версты нам предстояло преодолеть одним быстрым броском. Иван Ильич уже был в седле. Подозвал меня. Потрепал по плечу:

— Главное, Гриша, следи за Кутузовым. Спину твою будут прикрывать мой ординарец с денщиком. Я велел им глядеть за этим мерзавцем, как мы с тобой и условились. Когда пойдет штурм, назад не оглядывайся. Держи все время хозяина в поле своего зрения. Упадет — сразу кричи. Кутузов нам дорог не только как друг, а и как полководец. Знаю, человек он отважный, но не хватало нам еще третьего ранения. С богом!

Пришпорив коня, ускакал к своим батальонам.

* * *

Я поставил коня рядом с хозяином.

— Колонновожатые на месте? — спросил Михаил Илларионович.

— На месте.

— Не собьются в такой суматохе? Выведут к Измаильским воротам?

— Выведут. Вчера опять делали пробу; пришли точно по времени. А вчера было пасмурно, почти ничего не видно.

— Хорошо. — Кутузов сел на коня, которого я держал под уздцы. — Друзья! — голос был тихим, передавался по цепочке от солдата солдату. — Величественную речь произносить не время, поэтому только скажу: Россия за нами! Возьмем Измаил — покроем себя честью и славой.

Немного подумал, тряхнул головой. Обвел ряды застывших солдат зрячим глазом.

— Следить друг за другом. Упал — поднимись. Ранен — кричи. Руби турка с плеча. Коли штыком, пали из ружья. Бери в плен, если сдается. Внутри Измаила не громи, не взрывай. Крепость нам нужна невредимой.

Подозвал знаменосцев.

— Штандарты пока зачехлить. Как возьмем башни — тогда водрузить. Фашины!

— Здесь фашины! — тихо откликнулись в толпе.

— Вам идти первой колонной. Подойдем ко рвам — закидать внутрь. Саперы!

— Здесь, ваше благородие!

— Вам идти следом. Как войска переправятся через рвы, заложите фугасы. И зажигательные бомбы. Кавалерия!

— Тут мы, Михайло Ларионыч!

— Ваша лавина казаков двинется на крепость сразу за пехотой.

Он бросил последний взгляд на шеренги солдат.

— Ну, что, братцы? За Россию. За матушку. С богом!

Колонна пришли в движение. Тихо всхрапнули кони, будто чувствовали важность момента. Скрытно, едва ли не след в след, батальоны с полками тронулись с места. Впереди шли сто пятьдесят стрелков, а за ними двигалось что-то большое, темное, плотное: это обозные солдаты несли четырехсаженные лестницы и восемьсот фашин. Сзади выступали три батальона егерей. За ними кавалерия. Потом гусары и войска резерва — два батальона херсонских гренадер и казачий полк Платова в тысячу человек.

Здесь я впервые увидел Матвея Ивановича — будущего легендарного генерала, командира партизанского движения России времен Отечественной войны 1812 года.Пока колонны тронулись в путь, он подскакал ко мне на резвом жеребце, дышащем паром.

— Ты, что ли, Гришка Довлатов? Адъютант Михайло Ларионыча?

Я отдал честь, приложившись рукой к виску.

— А вы Матвей Иванович?

— Давай сразу на «ты». Не люблю фамильярностей. Мы, братец, не при дворе государыни-матушки. Ты равен мне, я тебе.

С первых минут мне стало уютно с таким забористым командиром. Рубаха-казак, лихой и отважный. Молодой, веселый, открытый.

— На ты, так на ты, Матвей Иванович. Очень рад знакомству.

Мы двинулись легкой рысью вдоль идущих на крепость колонн.

— Наслышан о тебе, Гриша. Это ж ты наше знамя водрузил над Очаковым?

— Было дело, — скромно потупился я, польщенный столь высокой похвалой из уст самого Платова. — Не велика заслуга…

— Ну, братец, не скажи! Водрузить знамя России над минаретом османцев — геройский подвиг.

Мне сразу вспомнилось из моего времени, какими почестями были удостоены Егоров с Кантарией, водрузившие советское знамя в Рейхстаге. А ведь верно! Не просто так же мне подарил золотую табакерку сам Потемкин! Она до сих пор хранилась в кармане. Прошло столько времени, а я продолжал всюду таскать ее с собой в качестве оберега. Как раз представился случай блеснуть золотом в сумраке наступавшего утра. Извлек из кармана. Раскрыл. Протянул через седло.

— Угощайтесь табачком, Матвей Иванович.

— Потемкин с барского плеча отвалил? — хохотнул он, беря щепотку.

— Так точно. За то самое знамя над Очаковым.

За спиной Платова потянулась рука ординарца.

— Позвольте?

И еще две руки. И еще. Каждый из сподвижников будущего генерала хотел взять табаку именно из золотой табакерки Потемкина. По его указанию на ней после победы в Очакове была выгравирована надпись: «Григорию Довлатову от князя Потемкина. Честь и слава за Очаков!».

Табакерка пошла по рукам. Вертели, рассматривали. Лошади сравнялись в одну небольшую шеренгу. Каждый гусар норовил подержать в руке золотой талисман.

— Ну-ну, отдайте назад, шельмецы, — тихо рассмеялся Платов. — Вот возьмем Измаил, тогда вас награждать будет уже не Потемкин, а Суворов.

Обернулся ко мне:

— Я чего подскакал: где Кутузов, не видел?

— Двинулся в голове колонны. Мне приказал следить за пехотой. А когда подойдем ко рвам, я его догоню.

— Хорошо. Двину к нему. Рад был знакомству, Григорий!

— Я тоже, Матвей Иванович.

— Еще в карты поиграем, медовухи попьем. Врежем по чарке за победу!

Кивнув ординарцу и другим гусарам, поскакал вперед. Тут-то я и увидел в толпе знакомую фигуру. Секунд-майор Говорухин в меховой накидке смешался с офицерами пехоты. Однако его присутствие сразу напомнило мне о безопасности собственной личности. Невольно и почти машинально я бросил взгляд за спину: следует ли за мной денщик Ивана Ильича? Поблизости ли его адъютант?

И тот и другой оказались идущими по бокам. Растворились в колонне пехоты. Я выискал их по условным знакам. Оба несли не фашины, а длинные жерди, на которых были привязаны красные тряпки. Такими своеобразными маячками пользовалась пехота, когда предстояло перейти рвы по фашинам. Красные тряпки указывали направление. Денщик махнул в ответ рукой, давая понять, что он наблюдает. Адъютант подмигнул, указав взглядом на Говорухина: дескать, вижу, слежу, все в порядке.

— Колонна, стой! — разнеслось по цепочке от солдата солдату.

Впереди был первый ров. Теперь Измаил высился над нами огромными каменными кладками. На башнях суетились караульные. Внутри беспокойно выли собаки. Стали загораться факелы один за другим. Послышались сонные крики всполошившихся турок. С высоты зубчатых стен была видна темная масса, хлынувшая из русского лагеря. Там продолжали гореть сотни костров, а внизу, у вырытых рвов уже слышались звуки сбрасываемых фашин. Теперь враг встрепенулся не на шутку.

— А-я-лла-а! — разнеслось по стенам крепости.

— А-а-улла-а… — донеслось с минарета.

Грохнули первыми залпами пушки. Спросонья, в полной растерянности, турки лихорадочно стали забивать ядрами жерла. Им ответили залпами наши гаубицы. Штурм Измаила был в полном разгаре, когда ко мне подскакал Иван Ильич. Первый ров мы уже взяли. Пехота колышущейся массой двинулась на вторую преграду.

— Гриша, где Кутузов? — вздыбил Иван Ильич своего жеребца.

— Впереди! — махнул я обнаженной шпагой.

Уже приходилось кричать. Тайный подход к Измаилу был обнаружен. Кругом выло, грохотало, свистело пулями. Ядра носились в воздухе туда и обратно. Наша артиллерия бомбила стены, турецкая отвечала по лагерю. Там было пусто, лишь обозные телеги остались, но турки усердно поливали огнем. Воздух дрожал от несмолкаемого гула, беспорядочной ружейной трескотни и людских криков. От ярких вспышек крепостные стены вырисовывались как днем.

— Ты следишь за ним? — осаживая коня, крикнул на ходу Иван Ильич.

— Вижу, как отдает приказы. Вон он! В бой пока не вступает.

— Ядро, оно такое, брат мой. Зацепит, и в бой не надо вступать. Следи, чтобы не ранило!

Я невольно бросил взгляд за спину: нет ли там Говорухина?

— Не беспокойся, — перехватил он мой взгляд. — Твой майор в резервном отряде. Еще за рвами остался. Мне денщик доложил.

— Он не мой, Иван Ильич, — обиделся я не к месту. — Просто тревожусь, как бы пулю не всадил исподтишка.

— Да он трус, Гриша! Мы уже второй ров берем, а он еще к первому не добрался. Денщик мне докладывает, я его конем обеспечил. Мотается туда и обратно. Говорухин якобы командует отрядом резерва. Устроился за нами в тылу, сволочь! — махнул шпагой. — Ладно, следи за Кутузовым. Я поскакал к своим солдатам. — Развернув коня на ходу, внедрился в наступающие колонны пехоты.

Жестокий огонь турецких батарей со стен крепости не остановил кутузовские части. Мы продвигались к бастиону Килийских ворот. Колонна подошла к следующему крепостному рву. Под прикрытием стрелков стала забрасывать глубокий, семисаженный ров фашинами, собираясь преодолеть и его. Михаил Илларионович верхом на коне скакал среди батальона егерей, готовившихся идти на штурм. Турецкие пули, картечь и ядра косили солдат, столпившихся перед рвом.

То тут, то там падали убитые. Охая и стеная, тащились назад к своему лагерю раненые. Там их встречал санитарный обоз. Девушки из маркитанток помогали медсестрам. Перевязывали, отправляли в тыл.

Лестницы приставили к стенам. Из узких каменных щелей хлынули толпы турецких спагов. Кутузову из схватки вынесли на плаще чье-то распростертое тело. Конь захрапел, вздергивая шею.

— Кого несете? — окликнул Михаил Илларионович.

— Бригадира Матюшина.

— Сильно ранен?

— Кончился уже, ваше благородие. Спину переломило ядром…

Кутузов перекрестился, осаждая коня:

— Вот те и поужинал в Измаиле!

Предаваться траурной скорби было некогда — его уже не на шутку беспокоила эта задержка батальона у второго рва.

— Чего ждете? — крикнул, оценив обстановку. — Кидайте фашины!

Сам стал слезать с седла: конь

— Хранитель-ангел мой, — благодарно улыбнулся хозяин. И тут же выругался:

— Черт бы побрал этих османцев! То по пустому лагерю бьют, то непонятно куда. А эти уже пристрелялись, — махнул рукой на стены.

С моря ударила артиллерия де Рибаса. Поддержали огнем канонерки.

— Наши бьют! — раздались крики «ура». — Теперь осману глотки заткнут, а то верещат там, на стенах!

Кутузовский батальон посыпался вниз, в ров. Затрещал фашинник — это егеря стали перебегать на другую сторону рва. Я кинулся следом, на ходу пальнув из пистолета. Несущийся на меня янычар с открытым беззубым ртом, рухнул на землю. Сзади него напирала лавина таких же фанатиков.

— Ал-ла-аа!

— Яй-аа, аллах!

Их визг отвратительно вонзался в уши. Казалось, вся крепость встала на дыбы. Зашаталась. Пошла вибрацией. Колыхнулась под ногами земля. Если на небесах существуют боги, то они от грохота зажали уши.

БА-ААМММ!!!

Это ударила сразу четырьмя залпами артиллерия шуваловских гаубиц. Коса смерти пронеслась к Килийским воротам, снося янычар подчистую. В мой камзол ударила пуля. Прошила насквозь меховую подкладку. Кутузов все еще был на коне. Махая шпагой направо налево, косясь зрячим глазом, вклинился в толпу фанатично визжащих турок. Те распознали командира. Сразу трое или четверо бросились коню под ноги. С Кутузова слетела шапка. Выстрелом угодило в шпагу, выбив из рук. Он схватил пистолет. Одним зарядом уложил особо напиравшего янычара. Я возник рядом, когда конь под ним рухнул.

— Гриша! — закричал он в пылу азарта, облитый турецкой кровью, — коня! Коня мне найди, христом богом прошу!

Подсаживая друг друга, наши солдаты карабкались вверх по лестницам, оказываясь под самыми навесам стен. Летели пули, доставали ядра.

Во время суворовских учений мы с Кутузовым не раз лазили по лестницам вместе с солдатами. Теперь им приходилось внедрять эти навыки в жизнь. Где-то там, на правом крыле, рубился саблей Суворов. С берега поливала огнем морская артиллерия де Рибаса.

Я присматривал, чтобы хозяин не оступился, не упал, не был ранен. Идти по качающимся под ногами, скользким фашинам было трудно. В ров сыпались турецкие пули, но Михаил Илларионович спешил — чему быть, того не миновать.

— Не нашел коня? — кричал он, спускаясь. Грохотало, закладывало уши.

— Где его взять? — кричал я в ответ почти в самое ухо. — Кругом ваша пехота. Кавалерия вся у Давыдова!

Одно шипящее ядро, брызгая искрами, шлепнулось прямо под ноги.

Глава 10

Генерал успел увернуться. Меня обдало брызгами раскаленной грязи. Мундир был пропитан кровью турок, свисал дырявыми лохмотьями от пуль. Сапоги чавкали в месиве растаявшего снега. Из крепостных пушек палили по головам егерей. Внезапно в гуще рубящей свалки возник Платов на коне. С лету наскочил на двух янычар, полоснул саблей по горлу одному, снес половину головы второму, воткнул в грудь третьему. Конь топтал остальных визжащих, а Платов уже отдавал честь Кутузову.

— Моя кавалерия взяла правый фланг, ваше превосходительство! Чем можем помочь?

— Оставь фамильярность, друг мой любезный, — восхитился его резвости Кутузов. — Для тебя я Михаил Илларионович. Рвы взяли?

— Перешли по головам басурман.

— Коня бы мне, Матвей Иваныч. Мой подломил ноги.

— Будет сделано! Эй! — обернулся на ординарца сзади. — Отдай, Семен, генералу своего иноходца. Тебе нового сыщем.

— Если уберегу в бое, верну назад, — обнадежил бригадир. — Гриша, прими коня!

Я подскочил, взял под уздцы ретивого мерина. Ординарец с сожалением передал в руки четвероногого друга:

— Каштаном величайте, стало быть.

Мне пришлось подставить только руки, как Кутузов был уже в седле. Платов получил указание пробиваться кавалерией к центральным воротам.

— Басурман сверху смолу горячую льет! — кричали солдаты.

— О, господи помилуй! А Сенька-то наш как раз под смолу попал.

Я глянул вверх на стены.

Й-я-лла-а!.. — визжащие турки подкатили к амбразурам котлы. Густая кипящая масса полилась на головы наших солдат. Весь наступающий батальон егерей огласился криками боли. На лестницах, корчась, цеплялись русские войны. Срывались вниз, в самую гущу кровавой сечи. Тут и там вспыхивали факелами обожженные тела. Вскидывались руки, подламывались ноги, люди теряли рассудок от боли. Тучи стрел сыпались со стен бастионов. Ординарца Платова пронзило стрелой прямо в грудь. Теперь конь ему будет без надобности. Я не забывал следить за Кутузовым, рубя с плеча направо, налево. Осман наседал своей численностью. Из раскрытых ворот выбегали все новые и новые толпы в пестрых шароварах, с чалмами на головах — орущих, визжащих. Несколько турок навалились на меня с двух сторон. Один сразу упал, пронзенный выстрелом — это пальнул ему прямо в упор денщик Ивана Ильича. Оказывается, во время сечи он все время присутствовал рядом, у меня за спиной. Помнил указ своего хозяина, не спускать с меня взгляда.

— Потом выпьем по чарке! — крикнул я ему слова благодарности, разнося саблей в куски второго турка. Потом третьего. Четвертый упал на колени, обхватив чалму руками, когда конь Кутузова подмял его под себя.

— Где твоя лошадь, Гришка? — в азарте крикнул он, отмахиваясь шпагой от наседавших османцев.

— Там же где и ваша, — в ответ крикнул я. — Убита!

Кутузов соскочил с седла, передал лошадь солдату.

— Береги Каштана. Хозяин погиб, так пусть животное выживет.

— Теперь вместе на ногах, Гришка! — подзадорил меня. На секунду обвел зрячим глазом побоище. Остался доволен. Перевел дух. Я подал грязный, красный от крови платок. Протерев лицо от черного с гарью пота, он сразу поспешил к каменным стенам. Солдаты благополучно перешли через ров, а затем по лестнице взобрался и сам командир, к черной глыбе измаильской стены.

— Ребята, ставь лестницы вон там! Да-да, там! Где смола не льет. Увидели? Да, вон там, справа!

Грянуло пушечным залпом. Со стен посыпались камни, попадая в головы егерей. Каждый наседал сзади, подбадривая лезущих впереди.

— Прошка, а ты тут откуда? — изумился Кутузов, заметив в пылу боя своего денщика. Тот был как всегда хмур, озабочен. Скосил мрачный взгляд на меня. Протиснулся

— Не доверяю я молодежи, — буркнул в ухо хозяину, имея в виду, очевидно, меня. — Не уследит за тобой, Ларивоныч.

Прохор всегда называл хозяина «Ларивоныч». Был с ним на «ты». Каким чудом оказался в передовой линии атаки — одному богу известно.

— Вот получишь у меня! — с долей шутки пригрозил командир. — Чего лагерь покинул? Аль не сидится на месте?

— А присматривать кто будет? — обиделся тот. — Гришка молод, горяч, рубит с плеча, а о тебе может забыть.

Перепалка бы еще продолжалась, но тут грохнула залпом батарея де Рибаса. Конус крыши главной башни разнесло в куски: каменная кладка посыпалась на головы самим янычарам.

— Вперед! — приказал мой хозяин. Я поддерживал его под локоть. Натруженные ноги Кутузова давали о себе знать уже в этом возрасте. Длинные, неуклюжие штурмовые лестницы немедленно поползли вверх по валу, обсыпая землю. Турки всполошились: в ход пошли бревна, шесты, но лестницы продолжали продвигаться все выше и выше. Вот уже их верхние концы стали вровень с воротами. Защитники крепости пытались их оттолкнуть, в ярости рубили шашками, но лестницы крепко уперлись в арку, и по ним лезли проворные егеря. Впереди поднимались более опытные, те, кто принимал участие в очаковском штурме. Их вел отважный полковник Глебов — тот самый, что жил с нами в землянке.

— Суворов на левом фланге! — крикнул он командиру.

— Понял тебя! — в ответ крикнул Кутузов, отмахиваясь шпагой от настырного турка. Мне пришлось пронзить его сзади. Подломив ноги, рухнул вниз. Из беззубого рта хлынула кровь.

— Как у него дела? — выискивая Глебова в свалке, кричал мой хозяин. — Держится Александр Васильевич?

Гвалт со стонами перекрывал все звуки. Приходилось в буквальном смысле рвать глотку, чтобы перекричать грохот, шипение ядер, гул артиллерии. Глебов протиснулся сквозь поголовную рубку. Встал рядом. Отдышался. Было несколько секунд передышки.

— У него все в порядке. Просил передать, чтобы твои егеря уже брали ворота.

— Ты к нему?

— Да.

— А где конь?

— Подбили.

— И как попадешь к Суворову?

— Буду искать другого коня.

— Бери моего! — подозвал солдата Кутузов. Тот подвел всхрапывающего жеребца. Бока дрожали от нетерпения. Из ноздрей валил пар.

— Каштаном зовут. Не забудь вернуть.

— Не забуду. Спасибо!

Глебов вскочил в седло, даже не спросив, а где старый конь Кутузова. И так было ясно.

* * *

Казалось, туркам легко было сбить русских, но егеря отшвырнули часть гарнизона от лестниц. Один егерь вскочил на вал, за ним другой, третий, десятый. Наверху закрепилось целое капральство. Потом рота. Лестницы были в безопасности. По ним спешили на помощь десятки новых солдат. Тащили длинные пики, передавая из рук в руки. Стреляли с плеча. Первые висели на весу, цепляясь за перекладины, вторые поддерживали снизу. Многие срывались и падали в суматохе, но еще больше поднимались наверх. Вскоре первая площадка была занята. Рубились так, что летели на землю окровавленные огрызки рук, ног, а за ними и турецкие головы.

— А ну, ребята, пусти вперед! — крикнул Кутузов, подбегая к лестнице.

Я видел, что он хотел сам руководить штурмом. Он хотел подбодрить егерей, а денщик Прохор вцепился в руку — не пускал. Раненые, слезавшие вниз, сказали, что полковник Глебов убит. Там командовал Иван Ильич. Дело было жаркое.

— Эх, Глебов… — навернулась слеза у Кутузова. — Не уберегли тебя в схватке!

Было плохо видно. Кровавым туманом застилало глаза. Смешались янычары и егеря, спаги и казаки. Лестничные перекладины — скользкие от крови. Кутузову мешала меховая накидка. Вспотевший от боя, кинул ее Прохору. Отогнал. Пригрозил, что отошлет назад, в отцовское имение. Полез на первый пролет. С непривычки дрожали ноги. Мешала тучность. Приходилось торопился: уж очень яростно кричали наверху:

— Ал-ла!

— Й-я-ауу!

— Не опрокинули бы наших! — крикнул мне сверху. Я поднимался следом за ним. — Это тебе не Очаков, Гриша! Тут они бьются не на живот, а на смерть! Вот и Глебов убит. А какой был рубака-гусар!

Отдувался. Кашлял. Ругался. Опухшие ноги не слушались. Но все лез, лез и лез.

Наконец последняя перекладина.

Ротмистр Кошелев, бывший при генерал-майоре для поручений, подхватил его под руки, помогая подняться на вал. Вместе мы поставили Кутузова на ноги. Крупно дыша, выпуская пар изо рта, Михаил Илларионович встал на валу, вытер вспотевшее лицо, осмотрелся. Здесь, наверху, было свежо. Сквозь волны порохового дыма снизу от Дуная тянуло речной влагой.

— Дай-ка твой прибор, Гришка. Хочу с высоты глянуть побоище.

Я протянул второй бинокль своего образца. Первый был у Суворова. Где-то на левом фланге, за рвами у бастионов, он вел бой с оставшимся гарнизоном.

Кутузов присмотрелся зрячим глазом. Справа и слева шла рукопашная битва. Турки отбивались шашками и ятаганами, егеря стреляли и кололи штыком. Крики, лязг оружия, ругань, стоны. Ржание покалеченных лошадей. Грохот артиллерии со стороны де Рибаса.

— Во дают шуваловские гаубицы! — удовлетворительно цокнул языком. — Это тебе, Гриша, не единороги. Тут покрупнее калибром будет. Глянь, как снесло купол минарета! — показал рукой.

Наверху бился Первый батальон егерей. У бастиона, который так азартно они штурмовали, слышался звучный крик молодого командира:

— Бей их, ребята! А ну, смелее, братцы!

— Виват, Екатерина! — кричали в ответ.

— Виват, Кутузов!

— За батюшку Суворова! Урр-ра!

Михаил Илларионович глянул влево, на башни, примыкающие к Дунаю. Там, в этой немыслимой свалке, где-то рубился Иван Ильич, поднявшийся на вал в числе первых.

Снизу по штурмовым лестницам все лезли и лезли наверх егеря — уже поднимался Второй батальон. Занимали площадки. С визгом и стонами вниз срывались турки, сбитые копьями. Ко мне подбежал командир второго батальона, подполковник Меллер-Закомельский. Весь вспотевший, в крови. Кровь была не своя, но одежда изорвана саблями.

— Где Михайло Ларионович?

— За спиной у меня. А что?

— Куда пленных вести?

— Сюда! — указал Кутузов налево. — Здесь пока их оставим. Свяжите, чтобы не визжали — слушать тошно, помилуй бог!

Кутузова охватило знакомое волнение боя. Ему казалось, что офицеры подают мало примеров храбрости; к тому же их число сильно уменьшилось. Он вынул шпагу из ножен и хотел идти к куртине, но я удержал. Денщик Прохор был тут как тут, взобравшись по лестнице следом за нами. Кряхтел, чертыхался угрюмо, продолжая держать в руках меховую накидку хозяина. Мне пришлось официальным тоном удержать генерала, рвущегося

— Ваше превосходительство, без вас справятся!

Он взглянул на меня как-то странно. Зрячий глаз забавно смерил с ног до головы. Потом расхохотался:

— Ну, уморил, Гришка! Ну, стервец…

Я пододвинул турецкий барабан. Он машинально сел, беспокойно поглядывая одним своим глазом то на бастион, то на зубчатые стены.

Ядра русских батарей прочерчивали небо, падая в город. В Измаиле уже начались пожары. Паника охватила все улицы. Пламя ярко плясало, придавая всему зловещий оттенок. Из взбудораженного города доносились тревожные крики женщин, вой собак, плач детей.

У бастиона дела шли как будто успешно, но слева егеря вдруг стали отступать.

— Куда⁈ — всполошился Кутузов, подскакивая. Барабан откатился под ноги. Крики «Й-ял-ла!» усиливались и приближались.

— А ну-ка, Гриша, подсоби, — облокотился на меня.

Я подставил плечо. Опираясь рукой, он взобрался на каменную кладку карниза. Зычно крикнул бойцам:

— Солдаты мои! За нами Россия! Измаил уже взят. Суворов добивает сераскира! Османец сдается в плен!

Голос был резвым, азартным. Два батальона на стенах послушались. Хлынувших из амбразур янычар встретили саблями, копьями.

— Сомнем! Сбросим вниз! Опрокинем! — кричал он, подбадривая.

Противный холодок прошел у меня по спине.

Действительно, турки прижимали нас к самому краю. Егеря пятились, спотыкаясь о трупы. На Кутузова вылетел из ниши озверевший защитник. В глазах читалось безумство. Что-то орал, раздирая глотку. Верещал, визжал, изо рта текла пена. Я сделал выпад шпагой — турок упал.

— Молодец, Гришка! С меня чарка водки!

Мимо Кутузова с криком «ура!» бросился на неприятеля Второй батальон. Те не устояли, начали срываться вниз.

Кутузов облегченно вздохнул. Вздохнул и я, а точнее — Григорий Довлатов. Моя сущность уже настолько сроднилась с его телом, что я сам путался — где он, молодой адъютант, а где я — человек грядущих веков.

Между тем Михаил Илларионович не забыл, что его колонне выпало самое ответственное дело. От быстроты успеха здесь, у Килийских ворот, зависел успех всего штурма. Не пробейся он на стены, не могло быть победы. Соседняя колонна Платова, составленная только из казаков, не успевала пробиться в город. Казаки были вооружены одними пиками, которые легко перерубались турецкими шашками. Платов отважно рубил с плеча, окруженный безумными янычарами, словно попал в муравейник. С визгом они наседали на казаков со всех сторон — мне было видно сверху, как на головы сыпались стрелы. А время не ждало — утро уже наступило.

— Светлеет, Михайло Ларионыч, — крикнул я. — Скоро турки увидят, как нас немного! Поймут, что тут, наверху, всего два батальона.

К нему подбежал незнакомый гусарский корнет.

— Его сиятельство граф Суворов назначает ваше превосходительство комендантом Измаила. Уже послан гонец к ее величеству о взятии крепости! — весело прокричал он.

Кутузов кивнул суворовскому гонцу.

Я понял: Суворов, находясь в нескольких верстах от Килийских ворот, почувствовал заминку шестой колонны и прислал офицера подбодрить генерала.

— Ну что ж, комендант так комендант, — без всякой радости ответил Кутузов. — Передай, братец, что возьмем всеми силами. И будешь спускаться, будь добр, проберись к Платову. Скажи, чтоб поддержал меня снизу конницей. Казаки у него лихие — пробьются!

Корнет поспешил вниз по лестнице. Некоторые солдаты, поднимаясь наверх, недовольно пропускали мимо себя. Странное дело, думали они: вниз летят только турки, а этот спускается. Уж не струсил, собака?

Пришлось мне свесится вниз. С высоты бастиона крикнул:

— Братцы, это вестовой. К Суворову!

Крик возымел действие. Корнета тотчас спустили вниз по рукам, передавая как куклу. Очутившись на земле, он рассмеялся. Помахал мне рукой. Скрылся в гуще рубящей свалки. Я глянул, нет ли в этом кровопролитном месиве знакомой фигуры секунд-майора Говорухина?

Какой там! Где отвага со смелостью и где Говорухин? Это два взаимоисключающих понятия. Трусливым офицером в схватке и не пахло. Въедет в Измаил после боя, когда город уже будет взят. Войдет с триумфом вместе с тыловыми офицерами штаба. Примет почести при дворе государыни-матушки, которая будет совершенно не знать о его позорной трусости.

Мысли отвлек хозяин:

— Надо торопиться, Гриша. Если Платов не возьмет ворота снизу, мы будем отрезаны здесь, наверху.

— Что прикажете?

— Ох, уйди Прохор, богом прошу! — разъярился он на денщика. — Не до тебя, братец, прости!

Прохор, гневно бурча, пытался накинуть на плечи хозяина меховую накидку. Попытка не увенчалась успехом. А я на долю секунды вспомнил денщика Ивана Ильича. Что-то нет его рядом. И адъютанта, что должен был присматривать за Говорухиным.

Огляделся. Турок оттесняли к амбразурам наши солдаты. Рубка продолжалась яростно. Впрочем, нет. Денщика я увидел. Он стоял с саблей, следя за моим взглядом. Подмигнул. Подошел.

— Все в порядке, Григорий. Я здесь.

— А майор Говорухин?

— Внизу. До рва еще не дошел со штабными офицерами.

— Адъютант Ивана Ильича неподалеку от Говорухина?

— Да. Глаз не спускает. Мы час назад с ним пересеклись, еще перед воротами. Подскакал, просил передать, что переживает за своего хозяина. Бой идет, а он должен присматривать за каким-то трусливым майором.

— Доносчиком и предателем, — пояснил я. — Как в следующий раз встретишься с адъютантом, передай, что он исполняет важное дело. Раз Иван Ильич приказал — значит, знает что делает.

— Я сейчас прямо к нему и вернусь. Здесь пока Говорухина нету.

Я отпустил денщика. Михаил Илларионович поспешил к егерям, штурмующим бастион.

— Вперед, орлы! Вперед, егеря! Ура! — кричал он, размахивая шпагой.

Солдаты, увидав генерала, с еще большим ожесточением кинулись на турок. Уже вдвоем, плечо к плечу, мы рубили направо налево. Хлестала кровь. Отсекались руки и головы.

Резкая боль пронзила грудь. Карем глаза я глянул вниз — из груди, заливая мундир кровью, торчало оперение стрелы.

Глава 11

Поднимавшийся на стены Третий батальон сразу вступал в бой. Кутузов посылал к бастиону отряд за отрядом, пополняя солдат резервом. Сераскирцы уже не визжали: они выли, будто волк на луну, прося пощады. Русские не добивали их, а всех скопом брали в плен. Один турок припал к моим ногам, обнажив голову. Мне стало отвратительно смотреть на его лысый череп.

— Брось плешивого, Гриша, — в пылу азарта опустил шпагу Кутузов. У его ног ползал второй, а за спинами нашими становились на колени другие фанатически преданные защитники. Омерзительное зрелище.

— Осман сдается! — слышались радостные крики солдат.

— Стены наши, ребята!

— Ух, и дадим жару басурману!

— А ты, Никита, врежь

— Негоже, братцы бить пленных, — осадил Михаил Илларионович, вытирая платком пот. Его мундир был продырявлен пулями в нескольких местах. Рукава висели хлопьями. Лицо измазано турецкой кровью. В пылу боя он только сейчас сумел отдышаться. Обвел зрячим глазом выступ карниза. — Что там внизу, Гришка?

Я свесил голову через каменную кладку.

— Вижу кавалерию Платова, Михайло Ларионыч. Рубятся, аж пух от турок летит.

— Это хорошо. Помилуй бог, хорошо! Взяли ворота, молодцы! Матвей Иваныч бравый вояка!

Он был прав. Хотелось поведать ему, обладая знаниями своего времени, что Платов станет его ближайшим сподвижником против Наполеона. Он, Денис Давыдов, Багратион и другие. Но до Отечественной войны 1812 года было еще далеко, поэтому я промолчал.

Бастион пал. Турки беспорядочно отступали, бросаясь ниц на колени.

Уже рассветало.

Командиры батальонов подошли к генералу.

— Ваше высокопревосходительство, не пора ли слать парламентеров? Сераскир, поговаривают, бежал без оглядки. А вас назначили комендантом крепости.

— Обождем, братцы. Сначала предстоит очистить все улицы. Гляньте на их безумные лица.

— Они одурманены каким-то ядом, Михайло Ларионыч, — усмехнулся командир Второго батальона. — Почти все в исступлении поминают аллаха.

— А некоторые не сдаются, продолжая драться до смерти, — вставил командир Третьего батальона, недавно забравшегося на стены.

Вдруг снизу и, правда, изо рва, послышались крики:

— Йя-аал-ла! Акбар!

Я бросился к амбразуре. Турки спустились в ров, пытаясь ударить на штурмующих платовцев с тыла. Из-за грохота артиллерии де Рибаса все равно был слышен их визг. Лавина янычар в пестрых шароварах, с кривыми саблями и обезумевшими лицами, хлынула как тараканы из щелей. Казалось, Платов сейчас будет окружен. Вот тут пришлось двинуть последний резерв — два батальона херсонских гренадер. Раскатистое «ура!» покрыло все турецкие крики. Схватка платовцев продолжалась недолго: на валах показались гренадерские шапки херсонцев:

— За Россию!

— За матушку!

— За Суворова!

— Кутузов с нами!

Последняя попытка турок отбить Килийский бастион провалилась. Отступая, они бросали оружие на землю. На коленях молили своего бога, который, покинув их, не смог остановить наши колонны. Подкрепленные свежими силами гренадер, егеря смяли защитников крепости. Янычары посыпались вниз, в город. Сверху мне было видно, как улицы наполнились бегущими «воинами Аллаха» — как они себя называли. Успех шестой кутузовской колонны помог соседней, пятой колонне Платова. Турки, сжатые с двух сторон, начали отступать и там.

— Гришка, спустись к Матвею Ивановичу, — попросил Кутузов. — Скажи, бастионы взяты. Пусть пробивается к улицам. Мы будем драться уже внутри.

— Я вас не покину, Михайло Ларионыч. Пусть, вон, Прохор — денщик ваш. А то уже зуб на зуб не попадает.

Мы оба рассмеялись. Отважный Прохор крепился изо всех сил, но он же был не вояка. Продолжая держать в руках меховую накидку хозяина, неистово крестился. А когда подползал кто-то из турок, пытаясь льстиво облобызать его ноги, он отпихивал испуганно:

— Изыди, нечистая сила. Прочь, басурман проклятущий…

И все норовил надеть на плечи Кутузова ту самую накидку.

— А и то верно, — смеясь, окликнул его хозяин. — Прошка, братец мой. Двигай-ка к Платову. Передай все, что я сказал Григорию. — Немного подумав, добавил. — И чтоб ноги тут твоей не было. Возвратись в лагерь, собери все наши с Гришей пожитки, сложи в телегу. Придется, братец, нам переехать. Надеюсь, мне как коменданту выделят какой-либо угол уже в самом Измаиле.

Мне стало до того весело при виде удрученного денщика, что слезы покатились из глаз. Он как-то сразу сжался, приуныл. Что-то стал бурчать под нос. Хохотом взорвался Кутузов:

— Да мы ж только на полдня расстаемся, Прошка! К вечеру свидимся уже в Измаиле. Заодно отужинаем в новых покоях.

Прохор оставил накидку. Чертыхаясь, крестясь, переступая через ползающих турок, подошел к карнизу стены. Там, под общий смех, его и спустили. Свесив голову вниз, я увидел, как он коснулся ногами земли. Стал пробираться среди русских солдат к лошадям Платова. Те стояли без всадников, привязанные у ворот. Вся масса платовских казаков втекала в распахнутые ворота. Как в такой кутерьме найти самого командира, я не имел представления. Но Кутузов был уверен в своем денщике. Прыткий Прохор только на вид был неповоротливым хмурым стариком. А когда дело касалось приказаний хозяина, хоть и бурча недовольно, он исполнял их до конца.

Меня отвлекли крики:

— Ур-ра!

— Кутузову слава!

— Государыне-матушке виват!

К восходу солнца русские знамена колыхались над всеми стенами Измаила. Сбив турок с крепостных стен, мы с егерями скатились в тесные улочки города.

Теперь предстояла зачистка.

* * *

Я пошел впереди, держа пистолет в вытянутой руке. Турки засели в домах, ханах, мечетях, продолжая отчаянно защищаться. Приходилось брать с бою каждую улицу, отвоевывать каждый шаг, каждый метр. Солдаты забегали в дома, распахивали настежь двери. Кричали:

— Выходь, басурман! Не бойся, бить не будем. Руки подымай, рожа гнусавая!

— Петруха, выводи османа.

— Брыкается, вашбродие.

— А ты его волоком. Не хочет — тогда и в зубы врежь. Разрешаю.

Некоторые сдавались без боя. Другие норовили даже кусаться, когда теряли оружие. Я впервые видел такой безумный фанатизм в глазах неприятеля. При Очакове мне подобное состояние ополоумевших турок не попадалось. Сразу в памяти всплыло из своего времени, как нацисты боготворили своего Гитлера. При защите Берлина они также вгрызались зубами в каждую пядь его земли, даже тогда, когда Гитлер уже покончил с собой. В том, моем времени, это были эсэсовцы. Здесь янычары. И те и другие были одурманены не то наркотиками, не то еще какой-то дрянью. Два янычара вцепились в казака Платова, готовые растерзать его, пока в них не разрядили пистолеты.

— Ах ты, сволочь мусульманская! — яростно пинал ногами извивающегося турка гренадер.

— Зачем бьешь, Тихон Васильевич? — подбежал сослуживец.

— Да мину хотел подорвать под ногами, собака! И себя разнести к чертям собачьим, и других рядом.

Из-за угла тащили за волосы визжащих полоумных сераскирцев. Эти были особенно рьяными. Каждый пытался зубами вырвать кусок мяса, а иные хотели подорвать себя динамитными шашками. Суворов впустил через городские ворота артиллерию. Она вкатилась и била по улицам продольным огнем.

БА-ААМ! БА-ААМ! — вторили друг другу единороги. Крупнокалиберные шуваловские гаубицы остались за стенами крепости — здесь они были уже бесполезны.

К исходу морозного кровопролитного утра, наши части подошли к центру Измаила. В окнах появились белые флаги. Оказывается, сераскир не

— Вот бы моя Матрена увидела такой срам!

— А моя Серафима им бы волосы повыдирала.

— Братцы! А бабенки-то басурманские, глянь, какие худенькие! И поживиться-то нечем!

— То ли дело, наша русская баба! Есть за что ухватиться!

Хохотали, подзадоривали, иные тайком щипали ниже пояса. Я видел, как благодарны были невольницы, что русские освободили их от гаремного гнета. Казалось бы, живи — не хочу. Кушай изюм, плескайся в фонтане, пой серенады под турецкую флейту. Но было видно, что наложницы страдали неволей. Теперь, по всем правилам атакующих войск, они были свободны. Могли разойтись по домам.

Тем временем, из сарая вышло и положило оружие около двух тысяч янычар. Сераскирцы сдались. Они поняли — кровопролитие бессмысленно. Организованное сопротивление турок в Измаиле прекратилось. Небритый, но бодрый, счастливый великолепной победой, Суворов принял в штабной палатке командиров колонн. Обнимал каждого генерала, поздравлял с викторией и каждому говорил одно и то же:

— Если бы не ты, нам крепости не взять! Помилуй бог, молодец! И солдаты твои!

Были накрыты столы. Солдатам раздали вино, мясо, хлеб. Обозами подвезли табак, квас, водку, другую закуску. За стенами крепости, прямо перед воротами, сразу за рвом, разожгли сотни костров. Лагерь переместился под стены Измаила. Растянули палатки. Из фашин понастроили шалашей.

После всех поздравлений мы с Кутузовым подошли к Суворову последними: я остался стоять чуть в стороне. Михаил Илларионович, выслушав такой же комплимент, спросил, почему Александр Васильевич назначил его комендантом Измаила еще тогда, когда крепость не была взята.

— Суворов знает Кутузова, а Кутузов знает Суворова, — с хитрецой в глазах ответил командующий. — Если бы Измаил не был взят, я бы умер под его стенами! — подмигнул, поднося кубок с вином. — Комендантствуйте, Михайло Ларионович! Помилуй бог, отпишу императрице, как вы геройски заняли стены!

Повернулся ко мне.

— Из рук князя Потемкина тебе, Григорий, была дарована золота табакерка. А теперь из моих рук прошу принять орден.

Поднесли подушечку с орденской лентой. Я стал обладателем высокой почетной награды из рук самого Суворова! Чудеса! Выходец грядущих веков получил награду из прежних столетий! Парадокс, черт возьми!

— За взятие крепости! — пожал он мне руку.

Было забавно увидеть, как Кутузов подмигнул мне зрячим глазом. Сам потом рассмеялся. В этот день многие командиры получили награды. Суворов поименно составил список участвовавших в бое. Оригинал послал государыне, копию оставил себе. Позднее мне удалось ознакомиться с копией. К моему удовлетворению Говорухин, как триумфатор, в списке не значился. Денщик Ивана Ильича, а потом и его адъютант, доложили мне, что секунд-майор вошел в Измаил одним из последних.

— В составе тыловых офицеров штаба, — пояснил адъютант. — Я с него глаз не спускал. А мог бы быть вместе с вами на стенах. Черт бы побрал этого труса. Из-за него пропустил всю битву!

Мы пожали руки. По сути, адъютант выполнил приказ Ивана Ильича. Спасибо, что наблюдал за омерзительным типом. По всем понятиям теперь выходило, что обделенный наградами Говорухин, еще более рьяно начнет строчить донос за доносом — куда-то туда, в кулуары дворцовых покоев Петербурга.

— Да плюнь ты на него, Григорий! — поздравил меня с орденом Иван Ильич. — Придет время, я самолично призову его к совести. Прилюдно выложу факты, как он вас с Михайлом Ларонычем подслушивал и отправлял гонца с доносами. А может, и шпионил в пользу турок — это мы еще выясним.

После праздничных поздравлений Кутузову не оставалось ничего, как выполнять приказ командующего: принимать должность коменданта.

С разрешения бывших властей я выбрал в центре Измаила дом, а он принялся за трудные, хлопотливые комендантские обязанности.

Дом был просторным. Комнаты выходили окнами в сады с аллеями. Улицы приводили в порядок. Пленных погрузили на флотилию де Рибаса. После трех дней победы, она отправилась по Дунаю к нашим землям.

Как адъютант, я принял обязанности еще и камердинера. Как полководец, Кутузов был неприхотлив, подражая Суворову, своему учителю: никаких ковров с громоздкой мебелью не требовалось. Весь штат прислуги состоял из меня, второго адъютанта по документам, денщика Прохора, личного писаря, ординарца и вестового. Была еще Груня, прачечная. Всем им выделили по комнате. Кутузову кабинет со спальней. Я уместился в каморке — уютной и светлой, из которой вынесли все турецкие вещи. Справили скромное новоселье, на которое пригласили Ивана Ильича, ротмистра Кошелева, атамана Платова и пару-тройку офицеров частей Кутузова. После вина и жареной баранины Михаил Илларионович наутро приступил к обязанностям коменданта.

— Из военного стратега превратился в чиновника, — жаловался он, когда вызвал меня к себе в кабинет.

Прежде всего, полагалось учесть пороховые погреба и разные провиантские склады турок. Поставить к ним часовых. Разместить гарнизон. Спешно позаботиться о тысячах раненых — своих и неприятельских, о пленных, об уцелевших жителях Измаила: женщинах и детях. Собрать трофеи. Переправить их в Петербург. Составить списки уцелевших солдат. Перебрать и классифицировать различную утварь. Заново отстроить после бомбежки дома. Некоторые солдаты уже щеголяли, обвешанные турецкими знаменами, сорванными с древков. Казаки гнали сотни турецких лошадей. Надо было не допустить послабления дисциплины — за этим он поручил присматривать нам со вторым адъютантом. Опьяненные победой, счастливые уже одним тем, что остались в живых после такого кровопролитного штурма, солдаты готовы были пировать, забыв о приличии. Такое разложение войск было недопустимо. К тому же, надо было предпринять срочные меры, чтобы уберечься от эпидемии: все дворы, улицы и площади Измаила убирались от турецких трупов.

В первый день в качестве коменданта Михаил Илларионович работал до ночи, не имея ни минуты покоя. Поздно вечером поехал к себе в лагерь, чтобы хоть несколько часов отдохнуть на своей постели, в степи, а не в новом непривычном доме. Я сопровождал его, когда он был встречен криками:

— Ур-ра! Батюшка наш, Михайло Ларивоныч!

— Виват!

— Виктория, ваше благородие!

— С победой, ваше высокопревосходительство, — приветствовали офицеры.

Мы заночевали под стенами крепости. Прохор постелил на лежанке.

На следующий день, 12 декабря, Михаил Илларионович встал, чуть поднялось солнце. Вышел из палатки. Потянулся. Размялся гимнастикой. С ног за ночь сошла опухоль. Предстояли новые хлопоты.

Зрячим глазом

Сейчас это все еще казалось немыслимым, непостижимым.

— А? Гришка? — с озорством, по-мальчишески, окликнул меня. — Как мы вчера турок сбросили вниз? И кипящая смола не помогла басурманам. Молодцы мои егеря. Молодец и Платов и Суворов! И ты мне два раза жизнь спас — я не забыл. Прими вот, братец, от меня — от души.

Протянул золотой медальон, раскрывающийся створками, внутрь которого можно было поместить портрет близкого человека. Медальон висел на массивной цепочке. Такой в бою не оборвется.

— Сердечно благодарствую, Михайло Ларионыч!

— Да чего уж там. Носи! Заслужил. К орденской ленточке за пазуху приспособь. Есть, чей портрет туда спрятать? Помню, Прасковья у тебя где-то в душе была.

— Была. Да не отписался ей ни разу.

Сразу захотелось поместить в медальон фотографию своей супруги с дочкой — оттуда, из моего времени. Но где сейчас возьмешь снимок? В теле Григория Довлатова, когда фотографий еще не существовало?

С такими мыслями я пошел бродить под стенами крепости, прижимая к груди медальон.

И что-то сразу привлекло мое внимание. Метнувшаяся от палатки фигура? Черт возьми! Неужели снова Говорухин — этот зловещий доносчик?

Силуэт мелькнул и пропал, затерявшись среди лошадей, телег, костров.

Но я решительно последовал за мерзавцем, намереваясь отыскать его…

Глава 12

А между тем, Михаил Илларионович, позавтракав, решил здесь же, в спокойной лагерной обстановке, написать письмо домой. Вчера он успел послать из Измаила с курьером в Петербург только коротенькую записку, что жив, здоров, чтобы дома не беспокоились.

Он диктовал, а писарь скрипел пером по бумаге:

'Любезный друг мой, Екатерина Ильинишна!

Я, слава богу, здоров и не ранен. Век не увижу такого дела. Волосы дыбом становятся. Вчерашний день до вечера был я очень весел, видя себя живого и такой страшной город в наших руках, а ввечеру приехал домой, как в пустыню. Иван Ст. и Глебов, которые у меня жили, убиты; кого в лагере ни спрошу — либо умер, либо умирает. Сердце у меня облилось кровью, и залился слезами. Целой вечер был один; к тому же столько хлопот, что за ранеными посмотреть не могу; надобно в порядок привесть город, в котором одних турецких тел больше пятнадцати тысяч… Корпуса собрать не могу, живых офицеров почти не осталось…

Деткам благословение.

Верный друг Михайла Кутузов'.

Писарь кончил писать под диктовку. Отложил перо, запечатал сургучом пакет. Второй адъютант подозвал посыльного. Тот грузил почту в телегу. Говорухина я не догнал. Тешился мыслью, что его образ мне просто мерещится. Когда вернулся с дурными предчувствиями и хотел все рассказать хозяину, застал его в меланхолии.

— Стало быть, братец Гришка, дома я не был уж сколько времени, — с горечью поделился со мной.

«А уж сколько я не был дома, знали бы вы…» — хотелось ответить. Но как? Рассказать, что ты человек будущего времени, а точнее всего лишь «начинка» в теле его адъютанта, было полнейшим абсурдом. Себе дороже. И в моем измерении меня подняли бы на смех: чего тогда говорить о том отрезке эпохи, куда я попал? О Говорухине я тоже предпочел умолчать. Зачем забивать мозги новому коменданту Измаила, когда у него своих проблем более чем достаточно. Вместо этого спросил:

— Когда собираетесь попасть в Петербург?

Он грустно посмотрел на меня единственным глазом. Вздохнул.

— Мало победить в битве, Гриша. Потом надо все восстанавливать заново. Вот меня Александр Васильевич и поставил комендантом.

Чертыхнулся. Потряс головой. Добавил с печалью:

— Будто я не военачальник, а интендант какой-то. Вот князю Потемкину это пришлось бы по душе. Его характер таков, чтобы строить, восстанавливать, начинать все сызнова. А я кто? Мое дело военные битвы. Теперь вот приходится заниматься не стратегией, а какими-то складами с продуктами.

Жалко было смотреть на будущего великого полководца в эту минуту. Без своих солдат он как-то сник, предался философским мыслям. Отправляться в новый дом в Измаиле ему чертовски не хотелось. Здесь, в лагере, он чувствовал себя как дома.

— А там хоронить трупы надо, — делился со мной. — Расписывать хлеб по городу. Чистить улицы, отстраивать турецкие бани, — в этот момент позволил себе улыбнуться. — Кстати, о банях. Прошка! — позвал денщика. — А закатай-ка нам с Гришей русскую баньку, а? Иван Ильича позовем. Матвея Платова — уж больно он мне приглянулся в нашей битве. Ты как, Григорий? Али не хочешь? — обратился ко мне. — Тебя тоже что-то гложет на душе? Помилуй бог, ты же еще совсем молодой! Вот я семью свою не видел, а у тебя-то и нет никого…

О своих тревогах по поводу Говорухина я не стал забивать ему голову. Пусть в минуты меланхолии пофилософствует. Завтра в Измаил, а сегодня можно попариться в баньке.

Вестовой от имени Кутузова пригласил попариться Ивана Ильича, а за ним к ужину прибыл Платов. Под моим присмотром Прохор умудрился раздобыть дров, организовав для военачальников настоящий банный день. Перед ужином мы растянулись на полках в жарко натопленной землянке. Поливали горячей водой с ушатов. Били себя вениками, которые каким-то чудом сохранились у Прохора в обозе. Кутузов делился с Платовым стратегической схемой взятия Измаила.

— Все хорошо мы с тобой сделали, Матвей Иваныч. Честь по чести взяли бастионы с воротами. Я на стены забрался, ты с казаками путь Суворову проложил. Да и пушками с лимана помог де Рибас. Помилуй бог, все свершилось. В Петербург Александр Васильевич отписал, что викторию мы вырвали у сераскира великую. Измаил не Очаков! Здесь отныне будет стоять наш оплот земли русской!

Иван Ильич облил всех горячей водой. В раскаленном пару я подал по чарке холодного кваса. Прохор подносил к печи разрубленные фашины — огонь был жарким. На улице промозгло и сыро, а здесь настоящие тропики, отметил я про себя.

— Знатную викторию мы одержали, — согласился Иван Ильич. — Вся заслуга вам, Михайло Ларионыч. Не ваши бы егеря на стенах, то и мои гренадеры не взяли бы бастион. А так, общими усилиями крепость теперь наша.

Кутузов вздохнул в клубах пара:

— Ума не приложу, с чего начинать свое комендантство? Мы с вами люди военные, а тут нужен хозяйственник. Помилуй бог, ну какой из меня комендант? Вон, мой

Денщик пробурчал что-то хмуро в ответ. Поддал пару. Я хлестал себя веником. Если коротко — баня удалась на славу. По существу, мы смыли с себя всю турецкую кровь.

— Завтра же распоряжусь, чтобы в Измаиле открыли общий доступ в бани, — решил новый комендант. — Пусть солдаты вспомнят русский пар с медовухой. Эй, Тимоша, друг любезный, запиши мой указ! — позвал писаря. — Отныне, окромя бань турецких, бывать в Измаиле баням русским!

Немного подумал. Прищурил единственный глаз. Окатил себя из ушата водой. Отфыркался. Рассмеялся.

— Помилуй бог, друзья, чем приходится теперь заниматься. Банями! Не пушками и атакой, а какими-то банями!

Мы поддержали веселье. Попарившись, отправились ужинать. В близком кругу друзей Кутузов провел последний день в лагере. Завтра предстояло возвратиться назад, в крепость.

Что, собственно, с утра Михаил Илларионович и сделал.

* * *

Иван Ильич отправился к своим гренадерам. Платов вызвался сопровождать нас с Кутузовым в Измаил. Сели в коляску. Они завели разговор, а я по дороге стал вспоминать: что знаю о Платове из источников своего времени? Пока катили к воротам крепости, в памяти всплыло все, что учил на уроках истории, а позже попадалось в различных книгах. Прежде всего, я утвердился во мнении, что передо мной сейчас в коляске сидит один из самых отважных и легендарных полководцев эпохи Кутузова. По сути, он будет его сподвижником до краха Наполеона, когда тот покинет Россию с жалкими остатками французских армий. Память исправно выдала мне, что Матвей Иванович Платов получил золотую медаль из рук Екатерины еще задолго до Измаила. Было это вроде бы как в 1774 году. Потом он принял участие в разгроме Пугачева в 1775 году. Позднее сражался с ногайцами на Кубани. Два года назад, уже при мне, отличился в сражении под Очаковым. Там я его видел мельком, и познакомиться ближе не удалось. Сейчас, спустя два года, он еще полковник, возглавляющий Пятую штурмовую колонну, но уже в январе 1793 года будет произведен в генерал-майоры.

— Трофим, сворачивай к левым воротам, — сквозь мысли донесся до меня голос Кутузова, велевшему кучеру проехать через запасной вход. Не хотелось рано утром быть узнанным на улицах. Пока въезжали в Измаил, я поспешил вспомнить еще. Что там дальше о Платове? В 1796 году участвовал в персидском походе. Был заподозрен императором Павлом Первым в заговоре и в 1797 году сослан в Кострому, а затем заключён в Петропавловскую крепость. В январе 1801 года был освобожден и стал участником самого авантюрного предприятия Павла — Индийского похода. Что он собой представлял, этот поход, память мне не подсказала — все школьные уроки истории выветрились. Лишь со смертью Павла Платов был возвращён Александром Первым — это я знал из учебников. Потом что? Потом настала эпоха Наполеона. В Тильзите, где был заключён мир, Платов познакомился с императором, который в знак признания боевых успехов атамана подарил ему драгоценную табакерку. Наверное, не менее изящную, чем подарил мне Потемкин. Надо будет при случае спросить разрешения, посмотреть.

Ну, а потом настали дни Отечественной войны. Точнее, в моем случае, они будут еще впереди, и наступят нескоро. В моем реальном времени пронеслись, возможно, мгновения, а я в качестве «начинки» Довлатова нахожусь сейчас где-то на стыке восемнадцатого с девятнадцатым веком. Во время кутузовских сражений с Наполеоном, Матвей Иванович командовал сначала всеми казачьими полками на границе, а потом армия Платова разгромила французов, взяв в плен полковника из армии маршала Мюрата. Потом наступит эпопея преследования наполеоновской армии. После победы будет одним из послов Российской империи. Умрет в 1818 году в своем имении уже с титулом графа, обласканный славой при Александре Первом…

Тут мои воспоминания прервались самым бесцеремонным образом. Нахальный Прохор влез в коляску у самого крыльца нового жилья Кутузова.

— Вот вам, барин, наденьте на ноги, — стал натягивать валенки. Кутузов рассмеялся. Платов спрыгнул с подножек на землю. Потянулся. Подмигнул мне, не подозревая, что я только что мысленно провел инвентаризацию его славных побед.

— Чего заскучал, Григорий? — молодецки попрыгал на припорошенном инее. — Хороша вчера была банька? Теперь возьмемся с новыми силами за восстановление крепости. Михайло Ларионыч предложил мне заняться пленными турками. Нужно составить отчет императрице.

Хлопнув дружески по плечу, будущий генерал, а отныне и близкий друг моего хозяина, поспешил удалиться. Михаил Илларионович в это время забавно отпихивался от Прохора, который все норовил натянуть валенки.

— Надоел ты мне, Прошка! Отошлю в Петербург, — с наигранным гневом сокрушался Кутузов.

На крыльцо вышел второй адъютант. Доложил:

— Ваше высокопревосходительство, с утра уже два раза от Суворова прибегал вестовой.

— Я нужен Александру Васильевичу?

— Похоже, что так.

— А что вестовой говорил?

— Что главнокомандующий отбывает в столицу, на прием к государыне. Хотел обсудить с вами текущий план работ.

— Сейчас навещу. Да отстань ты от меня, Прохор! — в гневе оттолкнул настырного денщика. — Помилуй бог, ни шага без тебя не ступить!

Потом мне:

— Гриша, приготовь парадный мундир. Идем в суворовский штаб.

— А тебе я не доверяю! — осадил бросившегося исполнять Прохора. — Отныне будешь чистить самовар и мои сапоги.

— Я и так их чищу, — обиделся мрачный денщик.

Мы расхохотались во весь голос. Удрученный Прохор предпочел скрыться с глаз долой, прихватив один валенок. Второй так и остался лежать у коляски.

* * *

Штаб командующего, несмотря на раннее утро, был полон сослуживцев. Командиры полков рапортовали о наличии состава, представляли списки убитых и раненых. Писари с адъютантами Суворова отмечали солдат, кому положены награды. Стол для завтрака ломился от закусок. Здесь же стояли самовары, кувшины с молдавским и турецким вином. Человек двадцать офицеров разного ранга толпились у приемной Суворова. Кто сидел на турецких диванах, кто прохаживался, дымя трубками; иные сверяли списки, а еще больше просто слонялись без дела. Война закончилась — чем теперь себя занять? Все привыкли, что при Суворове отдых совсем не такой, как при Потемкине. Там оркестры, танцы, женщины, карты; здесь же все было подвержено строжайшей дисциплине.

— Михайло Ларионыч, просим сюда, — завидев Кутузова, расступились перед ним ординарцы командующего. Многие офицеры посторонились, пропуская вперед главного героя взятия Измаила. Мне пожимали руки, хлопали по плечу. Поднесли чарку вина, будто я тоже был полководцем. Потом понял столь высокую честь. Всех смущала орденская лента, которой наградил меня Суворов. У многих офицеров выше

— Позвольте поздравить с наградой, — льстиво осклабился секунд-майор Говорухин, подойдя и протягивая руку в перчатке. Даже не потрудился снять ее нахальным образом. — Слышал, вы получили ее из рук самого Александра Васильевича?

Глаза завистника так и бегали по ленточке, пожирая ее алчным взглядом. Руку в перчатке я не пожал, чем заставил майора немного сконфузиться. На миг его лицо перекосилось бешенством, но он тут же овладел собой.

— Я, любезный, не забыл о нашем уговоре, — напомнил он язвительным тоном. — Помню, как вы соизволили бросить мне перчатку. Где угодно вам встретиться? Я к вашим услугам. Слышал, что секундантом у вас будет Иван Ильич?

— Он самый, — холодно ответил я, ища глазами Кутузова. Тот уже вошел в приемную главнокомандующего, затворив за собой дверь. Офицеры снова принялись за прерванные беседы. Кто курил, кто потягивал вино из бокалов, другие склонились над картами местности. На нас пока никто не обратил внимания. Лишь в дальнем углу, за портьерами, у камина, я приметил адъютанта Ивана Ильича. Наблюдая за нами с майором, он едва заметно подмигнул. У меня повеселело в душе: значит, сам Иван Ильич где-то рядом, где-то среди толпы офицеров. А они все прибывали и прибывали с докладами. Появились командиры уланов, кирасир, гусаров, прочих частей. Раннее утро было в самом разгаре, а у Суворова, казалось, был полдень. Многие командиры подавали писарям списки раненых. Кругом раздавались поздравления, смех, улюлюканье.

— Турок теперь надолго притихнет.

— Осман узнал мощь наших армий.

— А слыхали, ваше превосходительство, сераскир-то ихний предлагает выкуп в миллион золотых червонцев?

— Миллиона для нашей матушки-государыни будет мало, любезный корнет.

— Потемкин бы выудил из него миллионов десять!

— Погодите, ротмистр, будет вам еще и Потемкин. Наш Александр Васильевич не политик. Скоро сюда нахлынут дипломаты всех рангов. Вот тогда и примется князь за Порту.

— А слыхали? Кутузов-то наш, комендант новый, остается здесь вместо Суворова.

Разговоры офицеров долетали до меня, пока я стоял напротив Говорухина. Тот по-прежнему скалился в ехидной улыбке.

— Я к вашим услугам хоть сегодня, — отвесил я презрительный поклон. — Уже много написали доносов на моего хозяина?

— Помилуйте бога, любезный Григорий! Какие доносы? О чем вы?

— Не о чем, а о ком. Ваши курьеры почти ежедневно отправлялись с доносами во дворец государыни-матушки. Михаил Илларионович не знает о них, но зато знаем мы — я и Иван Ильич. Потрудитесь сейчас же, прилюдно, здесь, при господах офицерах дать ответ. Посылали гонцов?

Я стал наступать на него в гневе, повысив голос. Некоторые господа обернулись в нашу сторону. Двое-трое прервали беседу. Удивленные взгляды устремились на нас. В глазах читался вопрос: как это адъютант Кутузова мог позволить себе поднять голос на вышестоящего по рангу офицера?

— Потрудитесь ответить перед господами! — навис я над трусливым майором. Откуда ни возьмись, вдруг возник пылающий гневом Иван Ильич.

— Полностью подтверждаю претензию! — привлек он внимание командиров частей. — Господа, вы меня знаете. Слова Григория не лишены смысла. Секунд-майор Говорухин! — бросил он яростный взгляд на мерзавца. — Не вы ли слали донесения лазутчикам сераскира?

В гуще офицеров послышался нарастающий ропот. Майор сразу сник, съежился, что-то промямлил.

— Громче! — приказал Иван Ильич. Рядом с ним выросли два гренадера громадного роста.

— Громче! Чтобы слышал весь офицерский корпус!

— Помилуйте, господа… — стал пятиться Говорухин. — Это самый настоящий поклеп. Не слал я сераскиру никаких донесений.

— И плана захвата крепости не слали?

— Это навет. Злые домыслы! — стал оправдываться майор. — Клевета! Меня оклеветали, господа!

Раздались смешки.

Настала та самая минута, которой я так ждал еще со времен Очакова. Выступил вперед. Поднял вверх руку с перчаткой. Яростно кинул в лицо.

— Мои пистолеты к вашим услугам, секунд-майор Говорухин! В любом месте, в любое время. Назначьте час и день. Секундант перед вами — известный всем своей кристально чистой репутацией Иван Ильич.

— Дуэль! Дуэль! — зашептались в кругу офицеров.

Вызов был сделан.

Глава 13

Говорухин в смятении стал выискивать глазами сочувствующих. Ряды его сослуживцев как-то внезапно поредели. Ропот возмущений стоял гулом в помещении штаба.

— Поручик Ковалевский, будьте любезны, — поманил к себе дрожащим пальцем. — Внесите в протокол, что мне наглым образом было нанесено оскорбление. Поставите подпись?

— И не подумаю! — хохотнув, отвесил поклон честный поручик.

Все офицеры, столпившись вокруг нас, ожидали с интересом развязки. Слышались перешептывания:

— Дуэль, господа!

— Но они ведь запрещены во время военных действий!

— Ошибаетесь, ротмистр. Война прекратилась со взятием крепости.

— Порта мир подписала, господа. Теперь разгуляемся!

— Так что? Значит, дуэли теперь разрешат?

— Суворов не приветствует их.

Говорухин в панике искал хоть кого-то, кто мог подписаться под его жалобой. Никто не сомневался, что жалоба будет официальным образом отправлена вместе с доносом в Санкт-Петербург. А кому попадет в руки — никто не мог знать. Тайный покровитель доносчика был даже мне неизвестен — сколько я не пытался узнать. Не знал и Иван Ильич. Загадочный потакатель интриг был засекречен. Может, это был кто-то из ставки уже набирающего силу Платона Зубова — такого же мерзавца, последнего фаворита Екатерины? Тут мне память из истории ничего не выдавала. Таких доносчиков как майор Говорухин при особе Платона Зубова было не счесть.

— Кто из вас, господа, поможет составить жалобу? Моя честь подверглась клевете. Кто подпишет?

Офицерский корпус штаба Суворова стал отступать от Говорухина шаг за шагом. Вокруг майора образовалась пустота. Земляной пол под шатром штаб-палатки был истоптан сотней сапог, и теперь виднелись отчетливые следы: все они пошагово отступали в стороны от Говорухина.

— Признайтесь! — наседал Иван Ильич. — Имейте честь русского офицера государыни-матушки, признать за собой вину. Посылали янычарам план взятия крепости?

— Ваш долг, господин Говорухин! — послышалось роптание.

— Не посрамите мундир русский!

— Заявите прямо — дело рук моих, господа.

— Да он будет брехать.

— Гляньте, капитан, он трясется от

Кругом раздавались смешки. Говорухин был посрамлен. Раздавлен. Уничтожен в глазах сослуживцев. Испепеленный гневными взглядами, поджав хвост как собака, он едва всхлипнул:

— Не признаю вины. Нет на мне греха супротив русской армии. Не посылал донесений туркам.

— А доносы во дворец императрицы? — донеслось из толпы.

— Я тоже видел, господа, как он посылал курьера в Петербург.

— А вы, ротмистр?

— Позволю заметить, что три дня назад мой адъютант видел, как от майора в столицу поскакал вестовой.

— И я видел.

— И я, господа.

Отовсюду раздавались гневные возгласы.

Говорухин стал пятиться к выходу. В глазах стоял страх унижения. Бросая на меня свирепые взгляды, он, тем не менее, трусил. Когда до двери оставалась пара шагов, и майор уже повернулся чтобы броситься прочь, выход ему преградил все тот же поручик Ковалевский. Будучи честным офицером, он пожелал, чтобы майор дал ответ моему вызову.

— Не так быстро, господин Говорухин. Вы приняли условия дуэли?

Тому ничего не оставалось делать, как просто кивнуть. Словно загнанный зверь он оскалил зубы, выразив негодование:

— Вы все здесь под Суворовым совсем обнаглели. Позволяете низшему чину оскорблять вышестоящих по рангу офицеров.

В рядах командиров зашумели. Послышалась ругань. Кто-то погрозил кулаком, кто-то схватился за шпагу. Раздались возгласы:

— Господа, а это уже нахальство! Нас обвиняют! Готов заменить адъютанта Кутузова в дуэли!

— Я тоже!

— Майор, я к вашим услугам! — выступил кто-то вперед.

— Довлатов, мы с тобой!

Видя, что дело принимает скверный оборот, Говорухин протиснулся мимо Ивана Ильича вперед, напоследок выкрикнув злобно:

— Я обо всем доложу куда надо!

— Не сомневаемся! — хохотнули из группы офицеров. — Поспешите, майор, а то курьер заждался.

Раздался взрыв веселья. Говорухин скрылся в полной ярости. Теперь я стал для него не просто личным врагом. Я публично нанес ему оскорбление. Я вызвал его на дуэль. Он бежал. Если кратко — мы стали смертельными врагами друг другу. Отныне я должен был каждый день думать о своей спине — не раздастся ли исподтишка выстрел? Не наткнусь ли на предательскую шпагу? Не упадет ли камень на голову со стен бастиона? Не преподнесет ли турчанка отравленное вино?

И вот, когда уже Говорухин покинул зал офицеров, как бы в довесок к столь неприятному факту, от стены отделился незамеченный никем подпоручик Дубинин. Во время всей перепалки он скрывался в тени. Отблески огня в походном камине не давали его разглядеть — да в ту сторону, в общем-то, никто не смотрел: все внимание было приковано к нам. Проводив взглядом скрывшегося бегством майора, я успел мельком рассмотреть лицо подпоручика. Оно показалось мне каким-то злорадным: не то хищным, не то предательски льстивым. О Дубинине отзывались нелицеприятно. Он был внесен в список подхалимов и прихлебателей еще при Потемкине. Офицеры сторонились его нудного общества. Покидая вслед за майором штаб офицеров, он, как мне показалось, одарил меня уничтожающим взглядом. И при этом заискивающе подмигнул. Так ведет себя шакал на тигриной тропе.

— Поздравляю, товарищ Довлатов, — в сердцах прошептал я сам себе. — Теперь у тебя целых два смертельных врага.

И тут же мысленно спросил: «А Дубинину-то этому, что я мог сделать»?

Однако, как покажут дальнейшие события, кое-что я все-таки ему сделал…

…

Суворов на следующий день отбыл в столицу. Провожали скромно. Никаких праздничных фейерверков, ни оркестров, ни фанфар. Невзрачного вида карета в сопровождении двух десятков гусар — вот и вся свита Суворова, покорителя Измаила. Командующий не любил праздной пышности. Сторонился триумфа и почестей. Был чужд льстивым речам подхалимов. В этом плане он отличался от Потемкина.

Проводив эскорт, Кутузов остался в крепости полновластным хозяином. Формальным образом я был теперь его заместителем. Так оно, в общем-то, и выходило. Адъютант — значит помощник. На меня навалилась сразу куча второстепенных обязанностей. Кутузов сам был слегка недоволен своей теперешней должностью. В обсуждениях текущих дел нередко вздыхал:

— Прежде всего, Гриша, нам надобно заняться восстановлением руин в городе. Артиллерия де Рибаса нанесла много урона. Вот этим ты и займешься в качестве моего заместителя.

Вздохнул.

— А мне, братец мой, помилуй бог, еще сколько дел надобно переделать. Трупы с улиц убрали. Склады с продуктами опечатали. Женский гарем сераскира распустили по домам. Тоннели в катакомбах закрыли, дабы не распространить полчища крыс. Теперь на очереди очистка колодцев, раздача провианта, перепись населения, открытие бань… — тут он выругался, вытерев платком слезящийся глаз. — Помилуй бог, чем приходится заниматься! Бани, трупы, гаремы, колодцы…

Повернулся к писарю:

— Пиши первый указ по Измаилу, Степан. Пишешь?

— Так точно.

— Как комендант крепости, повелеваю…

Дальше шли перечисления распорядка строительных работ с прочими техническими деталями. Слушать я не стал — и так знал по пунктам каждую мелочь. Вместо этого, пользуясь свободной минутой, предался размышлениям. Заварил чай. Спустился к себе в каморку. Зажег свечу, раскрыл походный блокнот, где записывал текущие события. Глазами пробежался по записям, датам. Взгляд уткнулся в давно забытый адрес. Волна теплой ностальгии хлынула душевным порывом.

А где сейчас Проша? Милая сестра милосердия Прасковья? Взяв ее адрес, я так ни разу и не написал ей письмо. Совершенно забыл о ее существовании. Чудная девушка, вероятно, ждала от меня любовных признаний, да, видать, так и не дождалась.

Точнее, нет. Гдесейчасмилая моему сердцу супруга? Как там дочка моя, милый мой человечек? Вот ведь парадокс природы: тело Григория Довлатова вспоминало Прасковью, а моя душа внутри тела вспоминала семью. Уже несколько лет по меркам этого времени, куда я попал, я не видел своих домочадцев. В реальном мире моего времени, там, по всей видимости, пронеслись часы и минуты, а здесь моя жизнь в теле адъютанта Кутузова растянулась на годы и годы. Старик Эйнштейн голову бы сломал, пытаясь осмыслить суть этого парадокса — чего уж говорить обо мне…

Перебрав в памяти кое-какие детали, я сделал новую пометку в блокноте. Обмакнув перо в чернила, дописал события последних дней:

'Измаил взят (число, месяц).

Кутузов назначен комендантом. Суворов отбыл в Санкт-Петербург. Я приступил к обязанностям помощника коменданта…'.

Немного подумав, дописал, вспомнив вчерашний конфликт в штабе офицеров:

«Необходимо взять на заметку подпоручика Дубинина. Вызов на дуэль Говорухина, я каким-то образом привлек его внимание к себе. Если он играет в этом деле неизвестную мне роль, нужно быть предельно с ним осторожным».

Конец записи. Обвел пером, поставив три восклицательных знака. Покусал кончик пера,

А что? — спросил я сам себя. — Вполне возможно. Тогда все становится на свои места. Тогда очевидны оправдания майора, что он не причастен к серасирцам.

Дубинин, Дубинин, Дубинин…

Нужно непременно держать его в поле зрения. Как освободится Иван Ильич, сразу поспешу к нему. Обсудим. Обмозгуем. Примем меры. Кутузову докладывать пока ничего не буду — у него забот и без меня хватает.

Размышления прервал недовольный голос Прохора. Из прихожей донеслось бурчание:

— Его превосходительство господин Платов просят принять.

Загасив свечу и уложив блокнот под подушку, я поспешил навстречу гостю.

— Здорова, Григорий! — густым басом приветствовал атаман кавалерии. — Смотрю, ленточка блестит в сумраке — а это ты! — бросив взгляд на «солдатского Георгия», сгреб меня в охапку. С его приходом сразу посветлело на душе.

— Чайком угостишь? А то я только из лагеря. Отправлял караван пленных в столицу. Грузились на канонерки. Тыщи две отправил, не меньше. Императрице-матушке будет приятно видеть плененного врага.

Еще раз глянул на ленточку «солдатского Георгия». Потрепал по плечу:

— Как там наш Михайло Ларионыч?

— Удручен. Сидит над бумагами. Обложился документами. Печален.

— А вот мы его сейчас и развеем. Доложи, что я прибыл.

Усадив в кухне будущего легендарного генерала, я постучался в кабинет хозяина.

— Не тревожить! — раздался из-за двери уставший голос.

— Михайло Ларионыч, к вам Платов прибыл.

— Матвей Иванович? — повеселел сразу голос. — Проводи ко мне, Гриша. Я заканчиваю.

Когда Платов вошел в кабинет, в глаза бросился полный беспорядок, чего раньше с Кутузовым не было. Он всегда любил педантичность. Походный стол во время боевых действий ежедневно содержался в полном порядке. Сейчас же на нем царил настоящий хаос. Свитки, схемы, планы крепости свалены кучей вперемежку с другими документами. Два сломанных пера валялись на полу. Опустевшая чернильница лежала опрокинутой. Обложенный бумагами с ног до головы, Кутузов виновато пожал руку гостю:

— Видишь, Матвей Иванович, чем приходится теперь заниматься?

Голос был жалобным. Великий полководец явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Эх, судьбинушка! Помилуй бог, променял шпагу на перо с чернилами.

Мы с Платовым невольно рассмеялись. Жалобный тон и испачканная чернилами щека привела кавалериста в веселье.

— Вам бы атакой сейчас командовать, Михайло Ларионыч!

— А я об чем, милый мой Матвей Иванович! — оживился Кутузов. — Ну, какой из меня чиновник? Какой комендант? Мне бы бригадой командовать, или ротой на худой конец. А тут реестры, подписи, бумаги, картотеки… — безнадежно махнул он рукой. — Представляете, друзья? Мне приходится еще о женских гаремах думать — куда их расположить. Не все невольницы по домам отправились. И это я — командир славных егерей!

Удрученно опустившись на стул, он безвольно свесил руки. Единственный зрячий глаз выказывал уныние.

— А я вот как раз и решил вас немного развеять, ваше превосходительство, — подмигнув мне, заявил Платов, не скрывая улыбки.

— Снова баня? Так мы были давеча. А чем еще можно развеять себя в этих турецких стенах?

— Учения, Михаил Лариныч. Учения! Отбывший в столицу Александр Васильевич не позволял солдатам киснуть без дела.

— Так ведь и я не позволяю, голубчик! Правда, вот немного запутался во всех этих чертовых бумагах…

— Вот и кликнем командиров! — махнул рукой Платов. — Пусть играют сбор. Войска под стенами Измаила заскучали, предаваясь праздности. Как бы разложения не было в частях.

— А вот это дело, милейший голубчик! — еще больше оживился Кутузов. Смахнул со стола кипу бумаг. — Степан! Прохор! Кликните сюда двух писарей. Да им помогите. Пусть разберут всю эту чертову макулатуру. Смотреть тошно.

Повернулся ко мне, радостный, весь цветущий.

— Гриша, клич командиров. Пусть играют сбор батальонам. Решено! Завтра объявляю учения. А вам, Матвей Иванович, построить все полки кавалерии.

— Есть, ваше высокопревосходительство! — азартно озарился улыбкой будущий генерал. — Есть, построить кавалерию!

В доме засуетились. Хозяин вызвал второго адъютанта:

— Мы с Довлатовым отбываем в лагерь. Учения, братец мой. А ты, голубчик, уж не посрами мою честь комендантскую. Возлагаю на плечи твои всю техническую сторону вопроса. Теперь ты за старшего. Перебери документы. Разошли вестовых, куда надо. Прими прошения и послов. Отряди рабочие команды на разборы завалов. Контролируй все строительные работы — тебе и карты теперь в руки. Помощниками у тебя остаются Степан с Прохором. Еще привлеки ординарцев, посыльных — в общем, справишься?

— Так точно! — вытянулся в струну второй адъютант. — Не первый раз, Михайло Ларионыч. Не извольте беспокоиться — все будет в порядке. Кого надо, привлечем. Куда надо, пошлем. Где надо, начнем строить.

— Вот и отлично, голубчик. Аж камень с плеч. Ты не представляешь, от скольких хлопот вы меня избавляете!

Повеселев впервые за последние дни, Кутузов с радостью в голосе распорядился седлать коней. Прохор недовольно стал прибирать разбросанные бумаги. Второй адъютант тотчас стал давать указания. В прихожей выросли два ординарца, писари, вестовые. Дом огласился шумами голосов. Закипела работа. Кутузов, влезая в седло, оценил зрячим глазом рабочую суету:

— Надо же! Как быстро все завертелось. А я тут корпел над бумагами три ночи подряд…

Во все концы города помчались посыльные. Груня, домохозяйка, расчистила прихожую от хлама, ожидая посетителей. Многие занимали очередь с различными прошениями на имя коменданта, и теперь им представилась возможность. Второй адъютант резво взялся за свое дело. Писарь Степан стал вызывать по спискам прихожан. В доме настал рабочий день. Мы втроем, усевшись в седла, с лихим задором стегая коней, помчались к лагерю.

— Виват, виктория! — счастливым голосом кричал Кутузов, сбросив с себя волокитную бумажную работу.

Спеша за ним, подстегивая коней, мы с Платовым перемигивались озорными взглядами. Наш бравый полководец снова обрел тот вид, что ему полагался. Чиновник из него был никакой, а вот командиром он слыл легендарным.

— Виват Кутузову! — встретили его войска.

— Да здравствует Россия!

— Заждались вас, вашбродие!

— Кашу с мясом надоело хлебать!

Кутузов сиял от счастья.

— Все наверстаем, братцы

Пришпорив коня, ворвался в расположение штаба. Сонные перепуганные писари высыпали из палаток. Кругом заиграли трубы. Забили барабаны. Взвились расчехленные флаги. Оркестр заиграл сбор. Весь русский лагерь пришел в движение. В глазах командиров, встретивших Кутузова едва ли не объятиями, читался настоящий восторг.

— С возвращением, Михайло Ларионыч!

— Заждались, ваше высокопревосходительство!

— Пожалуйте в штаб!

Кутузов соскочил с коня, отдав мне поводья.

— Карту, барабан вместо стола, вестовых ко мне! Играть полный сбор, господа! Как говаривала наша матушка-императрица — дадим звону Европе!

По всему лагерю загремели барабаны. Настал первый день учений. В толпе офицеров я приметил мелькнувшую спину Говорухина. За ним куда-то спешил подпоручик Дубинин.

Ну, вот вы и вместе, — мелькнуло у меня.

Глава 14

Учения начались с раннего утра следующего дня. Присутствующие в стенах Измаила европейские послы поспешили наружу, на простор, в гущу солдатских палаток. Если посудить моим взглядом, армия Суворова, а вместо него теперь и Кутузова, обладала несравненно большей мощью на фоне других армий Европы. Недаром императрица Екатерина вставляла свое выражение при послах во дворце:

— Эх! Дадим звону, господа! Дадим так, что все иноземные государства узнают о России-матушке!

После кратких приготовлений полки выстроились в знаменитые суворовские каре. Мимо меня мелькали гусары, гренадеры, уланы, драгуны. Отдельные части егерей Кутузова составляли элиту войск. Кавалерия Платова растянулась в степях, а у побережья лиманов выстроился флот де Рибаса. Заскучавшие в безделье солдаты с новым азартом взялись за ружья. Кругом гремело:

— Ур-ра Кутузову!

— Батюшка, веди нас в атаку!

— Виват Екатерина!

— Суворов, виктория!

Из учебников истории я помнил, что Суворов в те дни после взятия Измаила докладывал Екатерине о Кутузове:

«Показывая собою личный пример храбрости и неустрашимости, он преодолел под сильным огнем неприятеля все встреченные им трудности; перескочил чрез палисад, предупредил стремление турок, быстро взлетел на вал крепости, овладел бастионом и многими батареями… Генерал Кутузов шёл у меня на левом крыле; но был правою моей рукою».

Сейчас, в отсутствии командующего, Михаил Илларионович как раз и был его правой рукой. А я, исполняя роль адъютанта, был правой рукой Кутузова.

Полки разделились на условных противников. Холмы и расщелины по краям крепости заняла конница. Расстановка сил была равной. Три дня бились защитники и нападающие, три дня молотили себя деревянными саблями, в то время, как Кутузов со штабом корпели над картами. Мне была отведена роль такого себе своеобразного инспектора. Я должен был оценивать действия обоих противоборствующих лагерей как бы со стороны. Иными словами, как эти действия смотрятся глазами дипломатов, послов и прочей европейской политики.

К концу третьего дня, когда отгремели последние пушки, в расположение штаба на взмыленном коне прискакал Платов. Лицо атамана кавалерии сияло от радости. Кутузов встретил соратника объятиями:

— Молодец, Матвей Иванович! Молодец, голубчик! Как ты лихо со своими казаками окружил пятый корпус полковника Радецкого! Всенепременно отпишу Александру Васильевичу твои успехи. А сейчас милости прошу откушать. Грязный ты, весь в пыли. Солдаты накормлены?

— Так точно, ваше высокопревосходительство!

— Давай без церемоний, братец мой. Ты же знаешь — я, как и Суворов, не люблю фамильярностей. Раз войска отдыхают, то и мы отведаем чаю турецкого. Смотрю, ты спешил. Есть какие-то новости?

— Есть! Еще и какие! — загадочно подмигнул мне Платов, украдкой показав на грудь. Кутузов сделал вид, что не распознал одним глазом жест генерала.

Я провел их к столу, где расположились за чаем несколько командиров частей. Тут-то Платов и выдал всем радостную новость, подняв бокал с вином.

— Я спешил поздравить вас первым, Михайло Ларионыч. Моими казаками перехвачен курьер, который вез вам приказ Екатерины. Внимание, господа! — он поднял выше бокал. — Отныне Кутузов Михаил Илларионович произведен государыней-матушкой в чин генерал-поручика!

Раздались бурные аплодисменты восторга. Зазвенел хрусталь. Денщик Прохор в углу за походной печкой пустил слезу умиления. Сам я был несказанно обрадован, потеплело в душе.

— Виват!

— Ур-ра, господа!

Кутузов скромно отмахнулся, хотя мне было заметно, как повлажнел его зрячий глаз. Платов добавил:

— А ко всему прочему, наш командир награжден Георгием третьей степени. Прошу ввести курьера, — повернулся он к ординарцам.

В помещение штаба вошел степенный посыльный, увешанный регалиями. Золотая цепь императорского двора придавал ему статус неприкосновенности при любом неприятеле. Следом вошли два пажа. Один нес в руках свиток грамоты с императорской печатью, второй в руках держал подушку, с которой свисала орденская лента. Подойдя к генералу-поручику, курьер поклонился. Под всеобщую бурю восторга, крики «Ура!» и овации, Иван Ильич, приняв из рук курьера орден, прицепил его к другим наградам Кутузова, среди которых уже красовался ранее заслуженный Георгий четвертой степени. Таким образом, я, как его адъютант, был обладателем «солдатского Георгия» из рук Суворова, а теперь мой хозяин стал кавалером высшей награды из рук самой императрицы. Скрепленная печатью грамота была тут же зачитана курьером под громогласные крики поздравлений. Прицепив орден, Иван Ильич обнял прослезившегося друга. Праздничный стол по такому случаю был накрыт всевозможными яствами. После грамоты курьер зачитал поздравления от Потемкина, князя Репнина, Суворова и прочих лиц императорского двора.

Когда гости разошлись, я вышел на улицу — перевести дух. В отдалении у палаток, где располагалась одна из егерских рот, заметил подпоручика Дубинина. Он стоял, сцепив руки за спиной, и пристально глядел в мою сторону. Секунду спустя он резко отвернулся.

Что-то в этом взгляде мне не понравилось. В нем было не просто раздражение — скорее холодная, выверенная неприязнь. Словно в этом человеке копилась затаенная обида. Но за что?

Я попробовал припомнить. На учениях Дубинин командовал фланговым отрядом и поначалу действовал слаженно. Однако на второй день учений его люди допустили критическую ошибку — выдвинулись преждевременно, чем сорвали замысел «обороны» и попали под «артиллерийский огонь». Кутузов сдержанно выразил неудовольствие, а я, как наблюдатель, лишь зафиксировал это в рапорте. Мог ли он затаить зло на меня — просто за объективность?

А может, дело было в другом? Накануне учений один из солдат его роты был замечен за разговорами с подозрительным типом — вроде бы ни о чем, но я донес Кутузову, и тот дал команду следить за передвижениями. После чего трое лазутчиков были задержаны у старого рыбачьего причала. Один из них, истекая кровью, признался, что схему расположения наших постов им передал некий «молодой русский офицер с лихим усом». Тогда мы

Я внезапно понял — надо быть начеку. И вспомнить, с кем он связан, откуда прибыл, кто его рекомендовал. Что-то в этой истории складывалось в тревожный узор. И я чувствовал — за этой тенью скрывается угроза, которая может ударить не только по мне, но и по Кутузову.

Вечером я попытался заговорить с Михаилом Илларионовичем, но тот был устал, пил чай с лимоном и просил не тревожить его до утра. Я отложил разговор — и тем хуже для меня.

Ночью меня разбудил шум шагов и голоса у палатки. Я выскочил в мундире. Сабля сама оказалась в руке — и тут же столкнулся с денщиком Прохором.

— Барин, беда! В карауле поднята тревога! Утром при проверке отсутствует целая смена егерей. Пропали вместе с лейтенантом, которого к ним приставили на ночь. Следов нет — как сквозь землю!

Я застыл. В голове пронеслось одно имя — Дубинин.

* * *

До рассвета оставалось не больше двух часов, когда я снова оказался у штаба — полуодетый, с сумбурными мыслями и липкой испариной на лбу. Караульные действительно подтвердили: исчезла вся смена егерей — семеро человек, вместе с молодым лейтенантом Вышеславцевым. Ни следа боя, ни крика, ни выстрела. Просто исчезли, словно провалились под землю.

— Проверили рвы? Близлежащие овраги? — спросил я унтер-офицера в дозоре.

— Всё прочесали, господин Довлатов. До последней ямы. Ни трупов, ни крови, даже гильз пустых нет.

Кутузова я поднял сам. Прохор укоризненно проворчал, наливая воду в таз. Михаил Илларионович в качестве коменданта спал сейчас мало — тревожили заботы. Он быстро оделся, промыл лицо и, не дождавшись доклада, вышел ко мне:

— Говори, Гриша.

Я изложил все, что знал. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Только после короткой паузы он произнес:

— Действовать нужно быстро. Не верю я в такие совпадения. С чего начнешь?

— С Дубинина, ваше превосходительство. Прошу разрешения допросить его первым.

Кутузов на секунду задержал на мне взгляд:

— Действуй. Только осторожно. Если это не он — подорвем доверие к офицерам. А если он… — Михаил Илларионович чуть помедлил, — … тогда ты знаешь, что делать.

Я знал. И еще до конца не верил, что это действительно возможно.

К палатке подпоручика я подошел на рассвете. Он не спал. Сидел, не раздеваясь, и читал какую-то записку при свете фитиля. Услышав шаги, вздрогнул и попытался спрятать бумагу в вещмешок. Я вошел без стука.

— Доброе утро, господин Дубинин.

Он тут же вскочил, подтянулся, но взгляд его скользнул куда-то в сторону.

— У нас неприятность. Исчезла смена егерей. Вы ведь несли службу поблизости?

— Так точно. Но ничего странного не заметил.

Он говорил ровно, а пальцы мелко подрагивали. Я знал, на что смотреть. И главное — знал, как давить.

— Это плохо. Потому что Кутузов приказал собрать все свидетельства. И начать с тех, кто был вблизи места исчезновения. Вы, к слову, в числе первых. А еще я хочу понять, как в ваши руки попала вот эта записка.

Я вынул клочок, который едва успел вытащить из его вещмешка. Текст был короток, на турецком. Языка я не знал, но знал шифры. Один из таких текстов мы уже перехватывали зимой — у лазутчика. Иван Ильич тогда сделал перевод с помощью турецкого перебежчика.

Дубинин побледнел.

— Вы не имеете права… Это личное!

— Это предательство, если вы не объясните.

Он бросился к выходу. Я был готов. Удар ногой по колену — и подпоручик рухнул с коротким криком. У палатки появились казаки. Я приказал заковать его в кандалы и доставить к Кутузову.

Той же ночью мы узнали: Дубинин действительно вел переписку с турками. Его завербовали, когда он служил при одном из петербургских канцеляристов. Он передал туркам схему лагеря, расписание смен, и, главное — планы маневров. Именно по его наводке лазутчики проникли в Измаил до начала учений.

Однако допрашивать мы его не стали. Иван Ильич после беглого изучения записки сменил решение.

— Не годится, Григорий! Если он завербован, он молчит намеренно. Надо проследить, кто выйдет на связь. Сам подумай: курьера не ловят — ловят адресата.

Устроили ловушку. Записку переписали, припрятали в плащ Дубинина и пустили слух, что его перевели в тыл — якобы под домашний арест по подозрению в контрабанде. На самом деле его держали в отдельном подвале в башне. Михаил Илларионович в это время занимался рутинной работой. Через два дня взяли лазутчика. Он пришел ночью, по условному знаку, который Дубинин сам и предложил за несколько дней до этого. Курьер был турком, но говорил на хорошем русском языке. И главное — при нем оказалась карта. Наша. Схема лагеря, смены часовых, направления маневров.

Вот теперь сомнений не осталось. Но казнить Дубинина сразу — значило бы потерять нить. Мы объявили, что его перевели под стражу в Бендеры. На самом деле — оставили в подземелье.

— Он еще пригодится, — сказал Иван Ильич. — И если с Говорухиным он заодно, то скоро проявится нечто большее.

В тот вечер я смотрел на тьму над Дунаем и думал: сколько таких, как Дубинин, среди нас? Сколько молчат, ждут момента? Война продолжается, но теперь она уже не только снаружи, но и внутри.

И самое тревожное: я понял, что под удар может попасть не только армия — но и сам Кутузов. А с ним — и Россия.

* * *

На следующий день Иван Ильич лично направился к лазарету, где лежал майор Говорухин. Оказывается, во время учений он был якобы ранен. Кто-то из гусар условного «противника» заехал ему в плечо деревянным прикладом, заменяющим настоящие ружья. Под скрытые улыбки офицеров Говорухина отправили в лазарет. Его ушиб на плече заживал, но лицо оставалось бледным, а в глазах — настороженность.

Я остался стоять у двери, не выказывая своего присутствия. Иван Ильич сел рядом, не снимая перчаток, пристально посмотрел на мнимого больного:

— Дубинин под арестом.

Майор не сразу отреагировал. Только слегка приподнял бровь:

— По какой причине?

— Обоснованное подозрение в передаче сведений неприятелю. Его не казнят. Пока. Мы следим за развитием событий.

Пациент лазарета на секунду опустил взгляд. Почти всхлипнул по-детски:

— Вы думаете, он действовал один?

— Не думаю. Но пока он молчит. И мы дадим ему повод продолжить молчание. Нам

Говорухин выдержал паузу и тихо произнес:

— Я понимаю. И я не он.

— Это вы нам докажете делом. Вы нужны нам, господин Говорухин. Но не ошибитесь в следующем шаге.

Иван Ильич поднялся. Обернулся на выходе:

— В нашем деле, господин майор, предательство — это только первый слой. А второй слой — те, кто предателям верит. Я надеюсь, вы не из них.

Иван Ильич с помощью писаря составил документ о переводе подпоручика «по болезни», передав его одному из старших адъютантов графа Зубова, чтобы при случае тот передал бумагу Потемкину. В дороге Дубинин не проронил ни слова.

Я вернулся в канцелярию уже под вечер. Сумерки ползли вдоль стен, пряча лица солдат за пятнами света от факелов. Канцелярская рутина вернулась с удвоенной силой — Кутузов поручил мне разобрать донесения за последние трое суток. Десятки бумаг, рапорты от дозоров, от коменданта порта, от дежурных по гарнизону, — все это ложилось на мой стол, как осенние листья на мокрую мостовую.

Я почти машинально перечитывал очередной рапорт, когда в палатку вошел Матвей Иванович Платов. Иван Ильич рассказал ему всю историю с подпоручиком. С долей шутки спросил:

— Как самочувствие, господин Довлатов?

— Работа лечит, Матвей Иванович.

— Верно. Только не забудь при этом ужинать. А то у нас с тобой одна беда — голова работает лучше, чем желудок. — Он усмехнулся, пододвинул ко мне поднос. — Повар передал. Суп, хлеб и компот. Уверяет, что с вишней.

Я благодарно кивнул. В жестяной миске пахло чем-то домашним.

— Что скажете по поводу почерка Дубинина? — спросил я после паузы, протягивая шифрованную записку.

— Умело. Не солдат. Слишком осторожен. Значит, писал не сам. Или же — профессионал.

— Значит, он не один?

Платов взглянул на меня так, будто уже слышал эту мысль в своей голове.

— Конечно, не один. Но если мы поторопимся, выпустим из рук сеть, не вытащив ни одной рыбы. Потому вы и отправили его в Петербург. Там он будет изолирован, но не мертв. А мертвые не делают ошибок. — Он поднял палец. — А вот живые — делают.

Он развернулся к выходу. В дверях добавил:

— И не забывай, Григорий. Петербург — это тоже поле боя. Только без барабанов.

На четвертый день после отправки Дубинина прибыл гонец от Зубова. Бумага, скрепленная личной печатью графа, подтверждала прием подпоручика в секретную канцелярию по распоряжению Потемкина. Все было устроено гладко. Даже слишком.

Я задумался: если Говорухин связан с Дубининым, каков будет его следующий шаг? Он слишком осторожен, чтобы действовать сгоряча. А если догадывается, что мы не поверили в случайность?

Тем временем Кутузов все больше погружался в роль коменданта. Он принимал донесения, проверял снабжение, лично обходил склады с провиантом и боеприпасами. Несколько раз в день навещал госпиталь — короткие, молчаливые визиты, больше для себя, чем для офицеров.

— Я не привык бросать своих, — сказал он однажды. — Ни в бою, ни после.

Иногда мы с ним просто сидели вечером над картами. Камин потрескивал, у стен стояли заряженные ружья, за шторами посапывал ветер. Я смотрел, как он проводит пальцем вдоль Дуная, вырисовывая новую линию укреплений.

— К весне турки не отступят, — сказал он вдруг. — Их надо будет вытеснить. Жестко, бесповоротно. Ты готов?

— Я уже на этой войне, ваше сиятельство.

— Быть на войне и понимать ее — не одно и то же, — пробормотал он. — Учись, Григорий Николаевич. Время у нас еще есть.

Вечером того же дня я зашел в лазарет. Говорухин лежал, глядя в потолок. Бледный, с выбритой головой и свежей повязкой на плече, он больше напоминал монаха, чем офицера.

— Как ваше плечо?

— Лучше. Врач говорит, недели три — и снова в строю.

— Надеюсь, к тому времени вы определитесь, по какую сторону вы в этом строю, — тихо сказал я.

Он перевел взгляд на меня. Лицо не выражало ни гнева, ни страха. Только усталость.

— Вы считаете меня предателем?

— Я ничего не считаю. Пока. Но у меня есть глаза. И память. Вы были слишком близки с Дубининым. Слишком часто говорили о Петербурге. Слишком точно знали, где проходит линия наших егерей в ночь их исчезновения.

Он отвернулся к стене. Промолчал.

— Я дал вам слово, что его не казнят, — сказал я. — И я сдержал его. Но вы должны понять: я не ваш союзник. Я ваш наблюдатель.

Он тихо кивнул. Не открывая глаз.

— Мы еще увидимся, — добавил я и вышел в ночь.

Сумерки все гуще ложились на Измаил. Вдали плескалась река. Где-то далеко в степи перекликались дозоры. А я стоял на бастионе, глядя в черноту, за границей которой едва виднелись костры лагеря. Внутри я чувствовал, что за ней, за этой границей темноты, скрывается что-то неведомое. Более опасное. Более глубокое.

Но пока — тишина. И только факелы у стен шептали о предстоящей опасности.

Глава 15

К утру следующего дня я заметил, что Михаил Илларионович переменился. Он вновь стал собранным, решительным — таким, каким я его знал еще во время штурма. Утренний чай он выпил в одиночестве, перечитывая донесения, а затем приказал позвать меня.

— Надо привести бумаги в порядок. И отослать, наконец, рапорты в Петербург. Меня всё это начинает утомлять.

Я уселся напротив и стал вписывать под его диктовку подробности: итоги учений, распределение заслуг, жалованье офицерам, состояние запасов, потребности в лошадях. Порой он злился на собственную забывчивость, а порой вдруг вставал и подходил к окну:

— Вот ты думаешь, зачем они молчат? Ни турки, ни австрияки. Тишина. Так не бывает…

— Может, перегруппировка?

— Может быть. Но мне не по себе от этой паузы. Тихо бывает только перед бурей. Запомни это.

В это утро к нам заглянул Платов. С порога он начал громко:

— Здравия вам и долгих лет, Михайло Илларионович! А ты, Григорий, тоже тут? Хорошо. Послушайте…

Он заговорил с необычной для себя горячностью: рассказывал о движениях отрядов в глубине степи, о том, как казаки засекли новых лазутчиков, как несколько обозов с боеприпасами двинулись в сторону береговой линии.

— Это мы знаем, Матвей Иванович, — ответил мой хозяин в лице коменданта. — Дозоры постоянно докладывают. — Повернулся к писарям.

Так началась последняя неделя нашего пребывания в Измаиле — неделя тревог, догадок и скрытой подготовки к следующему шагу.

А через неделю, ранним утром, под звон подкованных копыт, глухие выкрики денщиков и скрип телег, мы покинули Измаил. Со мной ехали Иван Ильич, Платов, денщик Прохор, а позади нас — в крытой повозке, молча, с повязкой на плече — майор Говорухин. Его переправляли в столицу отдельно от нас. Кто переправлял, по чьему указанию? Этого не ведал ни я, ни Платов, ни Иван Ильич. Видимо, тайный потакатель из свиты Платона Зубова имел всесторонние связи.

Кутузову мы ничего не сказали.

* * *

Весь город облетела необычайная новость: императрица назначила генерал-поручика Кутузова чрезвычайным послом в Турции!

— Слыхали? — судачили обыватели на улицах. — Тот Кутузов, что взял с Суворовым Измаил, теперь у турок послом значится.

— Сменил мундир на чалму? — хохотала дворовая прислуга.

— Саблю повесил на гвоздь, а сам в гарем турецкий подался?

— Эх, братцы, хороший бы вышел из него полководец, — роптали в войсках. — А теперича что же? Будет как наш Светлейший Потемкин политикой заниматься?

— А тебе, Петро, чтолица было плохо при князе? Чай не Долгоруков. Букли отменил, мундиры новым покроем побаловал. Кашу с салом едали. Забыл?

— Токмо Кутузова жалко. Одноглазый батюшка, генерал — и тоже в политику.

Так судачили на улицах, так роптали в войсках. Хотя дома и знали, что Михаил Илларионович должен приехать из армии в Петербург, но так скоро его не ждали. Перед этим он командовал частью Украинской армии, которая с весны находилась в Польше, стоял с войсками у самой Варшавы. Я, как всегда, находился подле хозяина. Покинув Измаил, моя одиссея продолжилась у границ Российской империи. Прибыли в Петербург поздней осенью. Мокрые брусчатки блистали под серым небом, как металл. Ветер с Финского залива резал лицо, а в переулках пахло гарью, углем, свежеиспеченным хлебом и немытыми телами. Петербург встречал нас угрюмым молчанием. Кутузов с дороги был хмур и молчалив. Его не радовали ни купола соборов, ни арки Адмиралтейства, ни суетливая стража у Зимнего дворца. Он сразу заметил перемену в настроении столицы — холод, не тот, что в воздухе, а тот, что прятался в глазах придворных, в сглаженных фразах встречающих.

Михаил Илларионович отправился с визитом к Потемкину, а нас с прислугой временно разместили в одном из казенных домов на Васильевском острове. Комнаты были просторны, но холодны, с низкими потолками и тяжелым воздухом. Иван Ильич в первый же вечер собрал бумаги, распорядился разослать рапорты, а потом надолго замолчал, сидя у печи, глядя, как огонь облизывает сырые поленья.

— Пиши, — наконец сказал он мне. — Будем докладывать обо всем. Пусть Потемкин читает между строк.

Мы писали до полуночи. Я скрипел по бумаге пером, Иван Ильич диктовал, иногда поправляя выражения, делая их чуть язвительнее. Он играл, как опытный музыкант, тонко, на грани, чтобы никто не мог упрекнуть, но все поняли.

Наутро Кутузова вызвали ко двору. Я не присутствовал на приеме. Возвратился он в дурном расположении духа.

— Придворная муть, — сказал он, сбрасывая перчатки. — Все в улыбках, но смотрят, как на выжившего из ума. Матушка-государыня приблизила к себе. Я поцеловал руку, а кругом раздались завистливые вздохи. Тьфу! — плюнул он под ноги. — Ежели так при каждом визите к императрицы будет, то у меня врагов во дворе будет больше, чем и турок. Срам да и только!

Пожаловался Ивану Ильичу:

— Представляешь, милый Ванюша? На меня уже успели донести, что я плохо исполнял обязанности коменданта Измаила!

Вечером того же дня пришел Платов — живой, веселый, будто и не было дороги. Он привез с собой бурю свежих вестей: кого повесили в Бендерах, где отравили турецкого шпиона, как отряды казаков наводят страх на всю Молдавию.

Кутузов слушал, не улыбаясь. Потом спросил:

— А ты чего не боишься? Ведь и на тебя могут донести. За лишнее слово. За лишний успех.

Платов махнул рукой:

— Пусть. У меня, кроме правды и сабли, ничего нет.

С того вечера они много говорили вдвоем. А я… я стал тем, кем всегда мечтал быть: свидетелем. Довлатов бы понял. Я стоял рядом, слушал, записывал. И знал, что время пошло на убыль. Петербург втягивал Кутузова, как топь — медленно, тяжко. Но он еще держался.

И в эти дни я впервые увидел его — старого, уставшего, но все еще способного на решимость. Он стал приходить к себе не поздно, ложился в темноте, подолгу не засыпая. Без боев и славных баталий он угасал. Придворные интриги, где критиковали его и Суворова, выбивали из колеи. Заговоры, сплетни, взгляды завистников. Нет. Это не воинская доблесть. Это не геройская почесть. Все низко, подкуплено, льстиво. Императорский двор для Кутузова стал олицетворять осиное гнездо. Иногда говорил мне, не открывая глаз:

— Все запоминай, Гриша. Все, что тут происходит. Потом когда-нибудь посмеемся вместе в войсках. — Вздыхал. — Э-э, черт возьми! Как мне не хватает моих братцев-солдат! Как не хватает Александра Васильевича, батюшки-полководца моего. Вот так бы сейчас оголил шпагу, и вместе с Суворовым порубили бы всмятку половину прихлебателей матушки-царицы.

Я кивал. Мне и не нужно было говорить. Я и так все записывал. В себе.

* * *

Над городом тяжело плыли низкие тучи. Летний сад стоял голый и неуютный. Неприветливо и хмуро глядела широкая река.

Тройка, звеня бубенцами, проехала мимо пустынного и черного Царицына луга и завернула на набережную.

Когда коляска остановилась у подъезда, в окнах мелькнули удивленно-обрадованные лица прислуги.

В прихожей Михаила Илларионовича встретила жена Екатерина Ильинишна и старшая дочь, тринадцатилетняя Прасковья. При виде ее у меня всколыхнулись воспоминания о моей милой Проше, которой я так ни разу и не написал. Точнее, воспоминания всколыхнули тело Довлатова, в котором я находился, а вся моя сущность, мой разум, моя память, была навсегда связана с дочкой и супругой. Они сейчас где-то там, в моем собственном времени…

Екатерина Ильинишна, небольшая и худенькая, выглядела моложе своих тридцати восьми лет. Как я помнил по прежним встречам, она всегда следила за собой и теперь, несмотря на ранний час, была причесана и одета так, словно собралась в гости.

— А-а, добро пожаловать, господин посол!

— Здравствуй, мой дружок, здравствуй! Прости, что не поспел ко дню твоего рождения, — ответил Михаил Илларионович.

— А ты все растешь, Прасковьюшка! — сказал он, целуя дочь.

Девочка смутилась: она в самом деле была уже ростом выше маменьки. Почти мне по плечи.

Все направились в гостиную.

Навстречу им спешили две средние дочери: десятилетняя Аня, такая же худенькая, как мать, только с голубыми глазами, и девятилетняя, черноглазая, по-кутузовски крепкая, плотно сбитая, папина любимица Лиза.

Михаил Илларионович обнял их. Ко мне приласкался домашний кот. Потерся о ноги.

Из дальних комнат с радостными криками уже бежали самые младшие — пятилетняя Катя и четырехлетняя Даша.

Девочки облепили отца.

— Погодите, вот я достану вам варшавские подарки, — сказал Кутузов. — Эй, Прохор!

— Чего изволите, ваше превосходительство? — выглянул из прихожей денщик, как всегда хмурый, успевший уже занести из кареты вещи.

— Принеси-ка сюда меньшой чемодан.

— Подарки! Папа привез подарки! — прыгали вокруг отца девочки.

Екатерина Ильинишна улыбалась.

Денщик внес чемодан. Я перенес корзину гостинцев для слуг. Михаил Илларионович открыл его.

Дети с любопытством заглядывали в чемодан: что там?

Прасковья стояла поодаль. Ей тоже хотелось заглянуть, но было неловко: как маленькая!

— Вон что-то…

— Красивое… Золотое… — тараторили дети.

— Ух, ты!..

— Это не ваше, это мой парадный мундир. Вот, получайте! — сказал папенька.

Вынул из чемодана четыре совершенно одинаковые куклы — я сам их выбирал на ярмарке. Помню, хотелось еще взять вязаного Петрушку, но в Варшаве его было не отыскать. Зато куклы были одеты в польский национальный костюм — юбку и шнуровку. Всем детям досталось по большому шоколадному барашку.

— Спасибо, спасибо, папенька! — защебетали девочки. Тотчас же занялись куклами. Отошли в сторонку и стали рассматривать, у кого красивее цвет юбочки, у кого какой корсетик. Только Лиза не отходила от отца. Держалась за его руку, восторженно глядя на папеньку снизу вверх.

— Почему это не зайчики или медведи, а барашки? — заинтересовалась Екатерина Ильинична.

— Это польские рождественские подарки, милая моя. Агнец непорочный. Видишь, возле каждого — хоругвь. А вот, Прасковьюшка, и тебе гостинец, — кивнул мне. — Гриша, подай нашей красавице.

Я протянул старшей дочери золотое колечко.

— Может, велико будет? Я не знаю, какие у тебя пальцы. Брал на свой мизинец.

— Спасибо, папенька, как раз впору, — зарделась от удовольствия Прасковья.

— А это тебе, дружок! — передал жене сверток Кутузов.

— Ты очень мил, мой дорогой. Это что же такое? — говорила, поспешно разворачивая подарок, Екатерина Ильинична. Сейчас она напомнила мне тот день, когда я вынес ее на руках после наводнения к ступенькам причала. Нева тогда разбухла, затопив немало домов. Взгляд хозяйки был таким же, как прежде, когда я сопровождал их на гуляниях в Масленицу. Помню, как они тогда на каруселях поцеловались первый раз.

— С цветами! Ох, какое красивое! — восхищались девочки.

— Это итальянский флер на бальное платье. В Париже и в Варшаве все знатные дамы носят, — пробурчал недовольно мимо проходящий Прохор. Чемодан за чемоданом, узел за узлом, корзину за корзиной, он продолжал выносить из кареты. Вскоре прихожая стала похожа на сказочную пещеру Аладдина.

— Правда, хорошенькое! Какие красивые розаны! И дорогой этот отрез, Мишенька? — спросила супруга.

Кутузов беспомощно глянул на меня единственным глазом. Оно и понятно, все подарки-то покупал я, а не он.

— Шестнадцать червонцев заплатили, — признался я честно.

— Ох! Ну и зачем было тратиться? — притворно недовольным тоном говорила Екатерина Ильинишна, с восхищением разглядывая тонкую материю. Видно было, что подарок ей нравится. — А каким же покроем шьют в Варшаве? Парижским? Открытая грудь и плечи?

— Парижским, парижским. Все открыто, — бурчал расстроенный Прохор. — Таким покроем, как Федька Ростопчин смеется с нашим Гришкой: словно с вывески торговых бань — дамы чуть ли не нагишом ходят!

— А рукава, папенька, носят одинакового цвета с юбкой? — закидали вопросами девочки.

— Разные.

— Папенька, а туфельки с пряжками? На каблучках? А платьица из парчи или кружев?

Кутузов, улыбаясь, потрепал дочек по щекам:

— Не помню, дружочки мои. Я, право, как-то не присматривался… Чепцы и косынки весьма разнообразны.

Я едва сдерживался от смеха, видя, как конфузится глава семьи, когда дело коснулось модных нарядов.

— Мишенька, а какие носят прически? — не унималась Екатерина Ильинична. — Высокие или взбитые, вроде лебяжьего пуха? Гнездом или кораблями заморскими?

— В большинстве случаев высотой с башню, — уже полностью растерялся Михаил Илларионович. — И наверху еще разные фигурки — пастушки, мельницы, зверушки разные…

— А какие башмаки: остроконечные?

— Да, да, клинышком вперед! — окончательно сбился с толку хозяин домочадцев, нетерпеливо поглядывая на дверь в столовую.

— Ты, верно, озяб в дороге, Мишенька? Такая отвратительная погода, — зябко передернула плечами Екатерина Ильинишна. — Пойдемте, там уже стол накрыт.

Михаил Илларионович умылся и сел завтракать. Прохор снес все вещи в гостиную. Я сел в конце стола вместе со вторым адъютантом Федей Ростопчиным. Скоро он станет фаворитом императора Павла и генерал-губернатором Москвы во время наполеоновского нашествия. А пока для всех нас был просто Федей — по-дружески, по-кутузовски, как и я для всех Гришей. Доверительная домашняя атмосфера не позволяла здесь называть кого-то иначе. Прохор был Прошкой, Григорий Николаевич Довлатов — Гришей, а Ростопчин — просто Федей. Как для нас генерал-поручик был простым Михайлом Ларионычем.

— Весь город удивлен, почему государыня назначила тебя послом, — рассказывала за столом Екатерина Ильинична.

— Она всегда была заботлива и добра ко мне. А что же удивительного в моем назначении? Я ведь, считай, уже был комендантом Измаила. Едва выбрался из этих проклятущих бумаг.

— Ты ведь никогда не был дипломатом.

— Официальным — не был, но вести переговоры мне приходилось неоднократно.

— Но ты же военный человек! Генерал.

— В том-то и дело! В прошлый раз, в тысяча семьсот семьдесят пятом году, ездил послом в Турцию князь Репнин, генерал-аншеф. А наш поверенный в делах в Константинополе теперь — полковник Хвостов. Ты, вероятно, о нем не слыхала. Командовал Троицким пехотным полком. Помилуй бог! Видишь, все военные. «Если хочешь мира, готовься к войне» — говорили древние римляне. Мы хотим мира. Так кому же и думать о нем, как не нам, военным!

— Может быть, в этом и правды.

— Куда уж боле, Катенька? Вон, Гриша Довлатов, всегда следит за моей фигурой. Не то, что наш хитрый Прохор, — махнул вилкой в сторону денщика. — Тот все время норовит сунуть мне на тарелку лишний кусок мяса.

Прохор обиженно что-то буркнул в ответ.

— Ты турок знаешь, всю жизнь имел с ними дело, и они тебя должны помнить, — заметила хозяйка стола. Девочки, меняя приборы, не забывали сравнивать под столом свои куклы. Щебетали о чем-то восторженно.

— Если уже позабыли Кагул, Очаков и Измаил, то не могли еще забыть Мачин, — насаживая на вилку угря, заметил Кутузов. — Всего полтора года тому назад я неплохо побил у Мачина их великого визиря. Правда, Григорий? — кивнул в мою сторону. — Вон, и Федор не даст соврать вместе с Гришей. Думаю, потому и назначили меня послом: с победителем приходится больше считаться! Тем более что великий визирь остался тот же.

— А кто он?

— Юсуф-паша, по прозвищу «Коджа» — большой. Прозвали за высокий рост. Высотой с колокольню. Борода у него, словно у пророка — так и стелется по пояс, но талантов никаких. Торговал на фрегатах с лотка. Разбогател, купил чин паши. Почти как у нас.

— Кто?

— Меншикова забыла? А сколько у нас министров хуже любого лоточника!

Я хотел осадить его взглядом, услышав критику в адрес двора, но вспомнил, что мы в кругу семьи, доносить тут некому. Говорухин с Дубининым где-то в городе, но где именно, мне еще предстояло узнать.

— Да, как воевать с турками, я знаю, а вот как удержать их в мире — еще не пробовал! — тем временем продолжил хозяин стола. — Восток любит лесть, но больше любит подношения, бакшиш. Не зря Фридрих Второй говаривал: «Турок за деньги готов продать даже своего пророка!»

— Представляю, какие чудесные вещи вы везете в подарок султану и всем этим пашам. Драгоценные камни, меха, золото…

— Надо будет выбрать верного человека для надзора за дарами. Я вообще наберу в свиту побольше своих людей.

— Кому же ты поручишь хранение подарков, папенька?

— А хотя бы вон, Феде Ростопчину. Знаете, как он вел у меня канцелярию в Измаиле? Пока мы с Гришкой Довлатовым скакали на конях во время учений, так Федор от таких макулатурных дел меня уберег, что век буду ему благодарен.

— А-а, это верно. Он вполне подходит, папенька, — защебетали дочки, отчего получили от адъютанта преисполненный благодарностью взгляд. — Он у тебя порядочный и преданный человек.

Я про себя мысленно усмехнулся. Знали бы вы, девчата милые, каким он станет со временем могущественным повелителем всей Москвы! Как он будет править градоначальником при нашествии Наполеона! А начинает ведь, по сути, сейчас при Кутузове. Вот ведь, парадокс истории. Зная все будущие события из школьных учебников своего времени, я мог позволить себе улыбнуться.

— А как чувствует себя новый любимчик императрицы Зубов? — мимоходом спросил супругу Кутузов.

— С каждым днем все больше входит в силу и все больше наглеет. И как ему не наглеть, если придворные льстецы уже уверяют, что этот Платон достойнее древнего Платона.

При упоминании Зубова у меня на душе скреблись кошки. Из истории я знал, что его подозревали в отравлении Потемкина. Что-то смутно-тревожное зашевелилось у меня на душе. Что-то отвратительное и мерзкое. Где звучало имя Платона Зубова, непременно в моей памяти всплывали два других ненавистных имени: Говорухин с Дубининым.

А ведь они были где-то здесь, где-то в столице. И я не забыл, что у нас условлено с майором место дуэли. И местом этим был сам Петербург.

Глава 16

Разговор за столом продолжался. Услышав о Зубове, хозяин домочадцев всплеснул руками. Прохор принес самовар. Федор Ростопчин удалился в кабинет к канцелярским бумагам. Я хотел тоже откланяться, оставив семью наедине, но остановили слова Екатерины Ильиничны:

— Льстецы и просители стараются попасть к Зубову в уборную, когда он одевается и причесывается.

— Ну, знаете! — возмутился Кутузов. — Это что ж, каким надо быть высоким вельможей, чтобы принимать как императрица в уборной?

— Наш Федя Кутузов пошел к нему с прошением — хотел перевестись в гвардию, но вынужден был уйти ни с чем.

— Зубов не принял его?

— Не совсем, папенька, — принялась докладывать новости старшая дочь. — У Зубова тоже есть своя фаворитка — обезьянка. Зверушка противная. Все время старается гадости делать. Живет у него на свободе. Прыгает по ширмам, столам, диванам. С печки на люстру, с люстры на плечи посетителей. Увидит у кого-либо из дам высокую прическу, прыг на плечи и ну теребить ее. Льстецы и просители терпят, а наш Федя испугался за свой парик и убег. Теперь в казармах живет, в гости вот редко заходит.

Кутузов немного подумал. Отпил чаю с блюдца. Закусил по-солдатски сухарем.

— А как наследник Павел Петрович? Все в том же небрежении?

— Да. По-прежнему живет у себя в Гатчине. Возится со своим гатчинским гарнизоном. До других дел императрица его не допускает. А сама она сейчас занята женитьбой старшего внука, Александра.

— Не рановато ли ему жениться? Позволь, а сколько же Александру лет? — вдруг задумался Михаил Илларионович. — Он, кажется, на год старше нашей Прасковьюшки.

— Да, он родился вскоре после наводнения; значит, ему только пятнадцать. Помнишь, как вы меня на лодке с Гришей вытаскивали из бурлящей Невы? Почитай, пятнадцать годков стукнуло с того наводнения. Молодыми тогда еще были.

— Помню.

— И ты помнишь, Гриша?

— А как же, — откликнулся я. — И Масленицу помню, и как у балаганов цыгане медведей водили. Потом вы на каруселях катались. С вами еще тетушка была.

— Царство небесное, благослови господь тетушку, — скорбно перекрестилась хозяйка. — Уж пять годочков, как почует на погосте.

— Матушка императрица наша сыну подыскивала невесту, когда ему еще пятнадцати лет не было, теперь за внука взялась. А кто же невеста? — сменил тему Кутузов.

— Дочь графа Баденского. Графиня прислала в Петербург двух дочерей на выбор: Луизу тринадцати лет и Фредерику одиннадцати.

— Кого же выбрал Александр?

— Старшую.

— А что, какова она?

— Прелестна. Портреты с ее стана пишут. Греческий профиль, большие голубые глаза, чудесные белокурые волосы, приятный голос. Она сразу же всем понравилась.

— Императрица зовет

Новости двора так и сыпались на отца семейства.

— И вот теперь Екатерина со всем двором изо всех сил стараются помочь неопытным возлюбленным, — засмеялась хозяйка стола. — В прошлое воскресенье на придворном театре ставили нарочито для молодого князя комедию «Новичок в любви». Александр громче всех бил в ладоши, а бабушка сияла от удовольствия, что комедия так трогает ее внука.

— Избалует она его. Посмотрим, какой из Александра получится человек, когда подрастет. Сына держит в черном теле, а с внуком бог невесть как нянчится!

— Знаешь, Миша, мне очень жалко Павла Петровича, — прижала руки к груди Екатерина Ильинична.

— Да, его положение незавидное: человеку без малого сорок лет, а он все еще в наследниках ходит.

— Ты, Мишенька, съезди и в Гатчину. Во-первых, надо поздравить их: у Марии Федоровны летом родилась пятая дочь. А во-вторых, Павел Петрович всегда так внимателен ко мне на балах: подойдет, поговорит. Спросит о тебе. Не забыл, как мы детьми вместе играли на придворном театре, как танцевали и он всегда робел. Павел Петрович тепло вспоминает покойного братца Василия — Вася ведь частенько бывал у наследника. И к тебе Павел Петрович хорош. Он всех Кутузовых жалует. Съезди!

— Конечно, съезжу, — ответил Кутузов.

Встал, поцеловал всех. Предстоял визит во дворец.

— Прохор, парадный мундир мне! Гриша, ты тоже оденься по протоколу. К императрице идем на прием.

* * *

Государыня Екатерина встретила Кутузова по-простому очень радушно. Была внимательна, даже ласкова по-особому, как мне показалось. Я присутствовал в числе второстепенных офицеров, толкущихся во время выхода императрицы у задних стен огромного золотого зала. Приняв его благодарность за столь ответственное назначение, ее Величество участливо справилась о здоровье, не забыла спросить о семье, сказав, что видела недавно «свою тезку», Екатерину Ильиничну.

— Прекрасно выглядит супруга посла, — пошутила государыня. — Дадим звону Европе, как надобно одеваться столь высоким особам! Дадим звону, господа?

В бальном зале раздалась буря аплодисментов. Генералы, полковники, дамы, ухажеры, кавалеры орденов и прочие придворные особы с благоговением внимали каждому слову хозяйки России.

Кутузов не считал удобным спрашивать о самочувствии императрицы: она любила хвастать своим железным здоровьем и всегда подчеркивала, что ни разу в жизни не падала в обморок, как другие женщины. Как Елизавета Петровна к примеру.

Михаил Илларионович только как бы вскользь скромно заметил:

— Ваше величество одни знаете секрет вечной молодости…

Тут он лукавил. Сравнивать двух Екатерин не приходилось. Императрице было шестьдесят три года, а Екатерине Ильиничне — тридцать восемь.

Это замечание императрица приняла с признательной улыбкой.

Когда Кутузов в свою очередь спросил о Павле Петровиче, императрица с долей шутки ответила:

— Благоденствует у себя в своей любимой Гатчине, милейший Михаил Илларионович. Пока вы были вне Петербурга, целую осень каждый день палил из пушек… Расстучал мне всю голову своей пальбой!

— Его высочество всегда имел пристрастие к артиллерии, — с такою же улыбкой ответил Кутузов, вспомнив, как однажды в его присутствии Павел Петрович возмущенно говорил императрице о революции во Франции: «Не понимаю, чего толковать с этим сбродом людским? Я бы их тотчас усмирил пушками!»

А Екатерина тогда резонно заметила сыну: «Пушки не могут воевать с идеями!»

Михаил Илларионович знал, что Екатерина недолюбливает своей красивой, молодой, добродетельной невестки, жены Павла — Марии Федоровны, но вынужден был справиться и о ней. В толпе зашушукались. Золотые стены огромного бального зала отдавали эхом беседу.

Императрица досадливо махнула рукой:

— Что ей сделается? Рисует цветики да рожает детей! Она на это мастерица! Всюду таскает свой живот под юбками.

Екатерине было не по душе, что великая княгиня хорошо играет, рисует и вышивает на пяльцах.

Кутузов не стал углубляться в эту тему — и так было достаточно ясно: между «большим», петербургским двором и «малым», гатчинским по-прежнему лежит глубокая пропасть раздора.

Чтобы доставить императрице удовольствие, он спросил ее о внуках Александре и Константине.

Вот тут, как я заметил из своего угла, Екатерина сразу оживилась. Стала превозносить Александра — его красоту, обходительность, ум, его необычайные способности и таланты.

— Учителя и наставники не могут нахвалиться Александром, что он любит ученье. Много читает и никогда не бывает праздным. Мой Сашенька представляется необыкновенным, замечательным мальчиком, равных которому нет на свете.

Неглупая, рассудительная женщина, а вот об Александре судит, как всякая бабушка о родном внуке, — подумал я. — Впрочем, она ведь не знает, каким он покажет себя императором после ее смерти и краткого правления Павла. Из всех присутствующих на этом приеме, о таких фактах знал только я. Ну, или Григорий Довлатов, в теле которого мне приходилось жить в этом веке. Кому как.

О Константине императрица предпочла ничего не говорить: этого внука, как я заметил, она не любила. Зато точно такие же дифирамбы, как Александру, пела она его невесте, принцессе Луизе, которой исполнилось тринадцать лет.

— Вот милости просим, Михаил Ларионович, сегодня отобедать с нами, увидите эту восхитительную юную пару. Это Амур и Психея, — восторженно говорила Екатерина, провожая гостя, который уже стал откланиваться. — Нет, вы еще побудете с нами. Пожалуйста, генерал-поручик, не лишайте нас удовольствия. К тому же вы теперь господин посол.

В зале, смежной с «бриллиантовой», где обедала императрица, Кутузов застал несколько вельмож, приглашенных к царскому столу.

У окна стоял маленький, в тщедушном теле Николай Иванович Салтыков, главный воспитатель великого князя Александра Павловича, нервный, желчный человек. Его желтое лицо всегда кривила гримаса, которая сразу мне напомнила Говорухина. Уж не ему ли он посылал доносы? — мелькнуло в голове. Несмотря на нервозность, Салтыков считался самым ловким, пронырливым придворным. Отличительным свойством его характера была угодливость. Вот поэтому Екатерина сносилась с великим князем Павлом Петровичем через Салтыкова, а наследник через него же пересылал матери свои ответы. Салтыков имел свойство сглаживать семейные конфликты. В личной жизни Салтыков был беспомощен. Им безраздельно командовала его старая, своенравная, сварливая жена. Стоя у окна, он беседовал с генералом Протасовым.

У стола сидели, разговаривая, обер-гофмаршал князь Барятинский, вежливый, обходительный человек, и бездарный полководец граф Валентин Платонович Мусин-Пушкин. За нерешительность на поле брани императрица называла его «мешок нерешимый».

Когда Кутузов вошел в залу, одновременно с ним как бы вкатился толстый обер-шталмейстер Лев Александрович Нарышкин. Насколько я знал из истории, Екатерина считала веселость самой сильной стороной своего характера и любила веселых, остроумных людей. Она

Он подошел к Кутузову, поздравил его с новым назначением, пошутив:

— Завидую вам. Увидите султанский гарем.

Кутузов в тон ему ответил:

— Я думаю, Лев Александрович, гаремов и в России не занимать стать! А вот расскажите, какие веселые истории приключились за последнее время при дворе? А то я отстал от светской жизни.

— Вы слыхали, как адмирал Чичагов докладывал ее величеству о своих победах над шведским флотом у Ревеля?

— Нет.

— Так извольте. Императрица захотела послушать об этой виктории от самого Чичагова — ведь он разбил втрое превосходящий флот шведов. Ей очень понравилось, что Чичагов, узнав о превосходстве шведов, сказал: «Ну что ж? Авось не проглотят! Подавятся!» Я Василия Яковлевича давненько знаю. Он — морской волк, ничего пресного не любит и в беседе тоже не жалеет соли. Предупредил об этом императрицу, но она отвечает, знаете что?

— Что? — рассмеялся Кутузов:

— Не извольте, Лев Александрович, мерить всех на свой аршин! Вот что. А я думаю, коли так, слушайте ж, ваше величество! Вот усадила она Чичагова рядом с собой и приготовилась слушать его рассказ. Сперва у адмирала был, так сказать, штиль — он вел рассказ спокойно и вполне пристойно. А как дошел до самой драки, то попал в шторм: пошел чесать по-морскому, по-боцмански. Ругательства так и поперли не к месту. Да еще при матушке.

— И чем же он сквернословил?

— Дескать, шведский король, распросукин сын, такой сякой, думал улизнуть от нас, ан не тут-то было. У меня не улизнешь, ублюдков сын! Я его, такого-растакого, как хряснул! Выпалил сгоряча и вдруг спохватился. Упал перед царицей на колени: «Виноват, матушка, прости меня, дурака! Я привык с матросами…»

— А императрица что?

— И виду не подала. 'Ничего, говорит, Василий Яковлевич, я ведь ваших морских речений не разумею.

На этой веселой ноте беседа их прекратилась. Нарышкина отозвал в сторону князь адъютант Зубова. Сам фаворит появился в блистающем золотом зале вслед за адъютантом. Прошествовал со свитой мимо притихших дворян, припал к руке государыни. Атмосфера в бальном зале сразу изменилась. Кутузов спешно откланялся. После первого приема мы возвратились домой.

* * *

В Петербурге зима вступала в свои права. Воздух стал плотным, ледяным, пронизывающим. По утрам с крыш свисали прозрачные иглы, в переулках пахло дымом и копотью, а на улицах все чаще попадались шубы, в которые прятались отцы семейств, разносчики и чиновники.

Кутузов все еще оставался мрачным и молчаливым. Дни складывались в однообразную цепочку визитов, донесений, докладов. Назначение послом, которое так оживило придворные круги, самого Михаила Илларионовича не радовало. Он не любил суеты, тем более в городских покоях. Здесь все казалось ему фальшивым — лица, фразы, хлопоты. Даже золото обивки на креслах казалось не настоящим.

— Куда же девалась слава Измаила? — как-то буркнул он, сбрасывая сапоги. — Раньше у меня под командой был весь гарнизон, а теперь мне подсовывают список танцующих на приёме.

Прохор снял с него шинель, аккуратно повесил на крючок:

— Может, чаю, ваше превосходительство?

— Нет. Подай вина.

Мы сидели в казенном доме на Васильевском острове. Утро прошло в письмах, вечером нас ожидал очередной прием — на этот раз в доме канцлера Безбородко. Кутузов вытирал платком пот со лба, хотя в комнате было зябко.

— Гриша, — повернулся ко мне, — я ведь знаю, зачем меня шлют в Турцию. Думаешь, дипломатия? Черта с два. Им надо убрать меня отсюда.

Я промолчал. Он уже давно не ждал от меня ответов, только присутствия.

— Здесь стало слишком тесно для военных. Они боятся нас. Думают, если рядом с троном стоят те, кто с саблей в руке, то и трон качнётся. А мы, Гриша, не про трон. Мы — про честь. Про дело. Но им этого не понять.

В этот вечер Кутузов не пошел на прием. Вместо него отправили Федора Ростопчина. Михаил Илларионович заперся в кабинете и приказал никого не впускать.

Наутро к нему пришел с визитом Платон Зубов.

Он вошёл без стука, вежливо, почти любезно. На нём был модный сюртук с высоким воротом, обвешанным кучей орденов и регалий.

— Михаил Илларионович, — проговорил он, — отчего так поспешно покинули двор? Уж не я ли стал причиной тому?

И сразу без предисловий:

— Государыня надеется, что вы не станете медлить с отъездом. Турецкая дипломатия ждет, как мы понимаем.

— Порта всегда ждет, — отозвался Кутузов. — Но мои сборы зависят не от турецких политиков, а от Петербурга. Пока не будет доверенного списка сопровождающих и инвентаря подарков, я не сдвинусь с места.

— Разумеется. Все будет. Государыня просила также напомнить, что миссия чрезвычайно важна. От нее зависит мир на юге.

— Я сражался за этот мир, — мягко сказал Кутузов. — Теперь мне предстоит его уговаривать.

— Сражаться проще?

— Честнее.

Зубов улыбнулся — так улыбаются банкиры, отказывая бедняку в ссуде. Эта хитрая улыбка потом наделает еще много бед.

— Мы рассчитываем на вас. И, между прочим, на вашу… сдержанность. В Константинополе не любят резких жестов.

— А в Петербурге, выходит, любят?

— В Петербурге любят порядок.

Они смотрели друг на друга несколько секунд. Я стоял за портьерой, не попадаясь всесильному графу на глаза. А Зубов смотрел на будущего великого полководца, словно богомол на мелкую блоху. В этом взгляде было все: презрение, осторожность, расчет и что-то еще — будто бы Зубов проверял Кутузова на износ.

Когда фаворит ушел, Кутузов долго стоял у окна. Я вышел из-за портьеры.

— Нет, ты видел его, Гриша? Этот проходимец командует полками. Этот закулисный прихлебатель правит придворной службой! А нас отправляют туда, где нас не видно. Не потому, что не нужны — а потому, что помнят.

— Вы не один, ваше превосходительство. Хорошо, что нас не слышит никто.

Он посмотрел на меня и впервые за несколько дней слабо улыбнулся:

— Знаю. Потому и сдерживаюсь.

Пока Кутузов готовился к выезду, я пытался найти Говорухина. В канцелярии сказали, что майор покинул лазарет по выздоровлению и уехал в уездный госпиталь — якобы подлечиться окончательно. Мне это показалось подозрительным. Бывая на приемах во дворце вместе с хозяином, я часто слышал мельком, как адъютанты других генералов пересказывают друг другу нелестные заявления Суворова и Кутузова о высших чинах. Доносы

Однажды я заметил, как за нами шел человек в темном кафтане с перебинтованным плечом. Он держался на расстоянии, не приближаясь, но ни разу не свернул. Когда я оглянулся — исчез. Случайность? Может быть. Но я знал — в Петербурге случайностей не бывает.

Прохор, которому я велел держать ухо востро, однажды вечером сказал:

— Господин корнет… Кажется, я видел его.

— Кого?

— Того самого. Говорухина. В подворотне у дома Зубова.

У меня похолодело внутри.

— Он один был?

— Один. Стоял. Курил.

— Гляди в оба. Он еще даст о себе знать.

Вечером того же дня Кутузову принесли список подарков, утвержденный Канцелярией двора. Там были сабли, ткани, редкие меха, и даже часы с боем, отлитые в Туле. При каждом пункте — вес, стоимость, получатель. Все было учтено.

Кутузов передал мне бумагу.

— Посмотри, Гриша. Все как по учебнику. Только вот знаешь, чего тут нет?

— Чего, ваше превосходительство?

— Не чего, а кого. Нас с тобой тут нет. Нас списали в приложение. А ведь мы — главные подарки. Точнее, я подарок для Порты, а ты сувенир со мной в придачу.

Он хмыкнул. Потом помрачнел:

— Вот только не знаю — для султана ли, или для тех, кто хочет, чтобы мы туда не добрались. Кажется, нам готовят проводы.

Он сжал бумагу со списком подарков.

— Осталось узнать — кто именно из них не хочет, чтобы мы вернулись.

Глава 17

— Осталось узнать — кто именно из них не хочет, чтобы мы вернулись, — повторил Кутузов и сжал бумагу со списком так, что та хрустнула.

За окнами свистел ветер. Свет в комнате дрожал от огня в камине. Стены казенного дома скрипели под напором ветра. Все было чужим — даже тепло.

— Будь моя воля, я бы и не ехал, — сказал он вдруг, откинувшись в кресло. — Но воля давно не моя. Я теперь — шелковая лента на бархатной коробке с часами. Подарок. Украшение. Гриша, не нравится мне все это. Политика и посольство не моя стихия. Мне бы шпагу в руки, да коня резвого под ядрами…

Я не отвечал. В глубине души знал: Кутузов чувствует приближение чего-то большого. Тяжелого. Такого, что не описать словами. Он всегда чувствовал.

Вошел Прохор с очередным списком. За ним — письма из канцелярии. Один конверт был не запечатан.

— Что там? — спросил Кутузов.

— Ответ из штаба Платова. Донцы прибыли в Петербург, ждут вас. Просили передать, что с ними и Иван Ильич.

— Поехали к ним. Я лучше с живыми людьми побеседую, чем с бумажками.

На улице вьюга била в лица, будто нарочно старалась выбить нас из столицы. К утру замело лестницы, в подъездах щелкали двери, кряхтели извозчики, отряхивая лошадей от снега. Мы пробрались на Мойку, в дом Ивана Ильича, где у камина грелись донские офицеры.

Платов сидел у окна, как всегда в плаще, закутанном по-гусарски. Рядом с ним — мой старый знакомец, хозяин жилища. Подошел ко мне с радостью, будто мы не за одним столом пили в августе, а пережили вместе осаду где-то на другом краю света.

— Гриша! Да ты совсем обрусел. Жива ли еще табакерка от Потемкина?

Раскрыл объятия Кутузову, пока тот здоровался с Платовым. Перекинулся парой слов с Ростопчиным, и мы все уселись за длинный стол с рюмками и жирными пирогами. Говорили о дороге, о зиме, о том, что султан якобы обещал принять наше посольство лично. Потом все перешло на разговоры об оружии, лошадях, людях.

Я молчал. Пока Кутузов спорил с Платовым о французских шпагах, у меня в голове вертелась мысль. Простая, рабочая. Станочная. Удобный винтовой зажим. Мы в своем времени использовали такие на каждом сборочном столе. А тут — даже зажимы в повозках держатся на шпеньках и закрутках, которые ржавеют и летят при первой встряске. Надо ведь постепенно, незаметно, внедрять идеи своего века, верно? — напоминал я себе. Но не знал, как подать ту или иную разработку, хотя бы простейшую. Просто так — нельзя. Напрямую — опасно. Но вот как бы в полушутку, как будто «вспомнил»… и сам не понял, откуда.

Когда разговор сошел на походные инструменты, я вставил, будто невзначай:

— Вот у нас в Курске был один умелец, Григорий Протасов, мой тезка. Так он такую штуку придумал: вместо гвоздей — винтовая муфта. Берешь два кольца, в них — резьба, как на винтовке. И все — закрутил, держит намертво. Даже колеса так крепил.

Платов присвистнул.

— Штука-то полезная. А ты, брат, чертеж помнишь?

Я пожал плечами:

— Эдак, на память… если дать перо — набросаю. Сам не знаю, откуда в голове.

Кутузов посмотрел на меня внимательно. Как-то иначе. Словно услышал не слова — подтекст.

— Гриша, — сказал он тихо. — А ты, смотрю, голова у меня. Придется тебя не только к бумагам приставить, но и к сундуку с железом.

— Не дай бог, ваше превосходительство, — рассмеялся я.

Когда вышли от Ивана Ильича, снег уже перестал. Вечер был ясный, хрустящий, как стекло. По фонарям пробегали отблески, дворники махали метлами, очищая мостовую, а в окнах все еще горели огоньки — Петербург не ложился спать даже в холода.

Прохор ждал нас у экипажа. Шепнул:

— Опять был тот человек. Все в том же темном кафтане. Сидел у трактира напротив. Как вы вышли — ушел.

Я молча кивнул. Кутузов, влезая в карету, обернулся:

— Гриша, завтра с утра — к графу Завадскому. Надо утрясти бумаги по маршруту. А потом — заедем к часовщику.

— Часовщику?

Он усмехнулся.

— Уговорили меня подарить султану астрономические часы. Сложные, с кукушкой. Хочет знать, сколько звезд над Стамбулом — пускай смотрит.

Я понял намек. Сколько звезд — столько глаз, черт побери. И не все смотрят с небес.

А утром я проснулся от скрежета. Оказалось, Прохор точил нож. Он делал это с такой сосредоточенностью, будто готовился к балу.

— Ты чего?

— Привожу в порядок. Все должно быть в порядке в дороге, господин корнет. Я нож не точил с Фокшан, сам подумал — дурной знак.

Я пожал плечами, так как в своем времени суеверий на дух не переносил. Но что-то в его тоне заставило меня собраться.

— Ты еще про того своего мастера мне расскажи. Как там его… Протасов?

— Да, Григорий Протасов. Он не только с зажимами… Он как-то… придумал подставку для столов с «плавающим» винтом. Чтобы ножки не шатались даже на кривом полу.

Кутузов усмехнулся.

— Гриша, да ты кладезь изобретений! Может, тебя к корпусу инженеров сослать?

Я развел руками.

— Да я и сам не знаю, откуда все это. Будто сам Протасов мне во сне шепчет.

Он посмотрел на меня чуть дольше обычного. Протер платком зрячий глаз. Коротко кивнул:

— То прибор мне двухлинзовый какой-то чудной подсовываешь, как бишь его название?

— Бинокль.

— Вот-вот. Потом предлагаешь такие вещицы, о которых мы тут слыхом не слыхивали. Точно что отправлю тебя после посольства в инженерный корпус!

И прищурил здоровый глаз. Вышло комедийно, да так, что я едва не прыснул от смеха.

Вечером меня остановил Иван Ильич. Он пригласил пройтись до Преображенской площади — якобы за новой курткой. Но я видел: неспроста.

Мы прошли по набережной. Воздух был сухим, колючим. Где-то лаяли собаки. Иван Ильич курил трубку, выпуская кольца пара в темноту.

— Слушай, Гриша, — сказал он. — Ты осторожней. Ты у Кутузова на глазах, это хорошо. Но и на мушке. Кто-то хочет, чтоб он в Турции остался. Навсегда.

— Доказательства?

— Только глаза. Но мне их хватает. Вчера за нами следили. А ночью кто-то копался у двора. Прохор спугнул.

— Думаете, Говорухин?

— Думаю, — кивнул он. — И не один он.

Я сжал кулаки. Внезапно понял, как тонко мы балансируем. Одна ошибка — и все.

— Что будем делать?

— Пока — наблюдать. Но если будет совсем туго — я рядом. Только ты мне знак дай. Шарик железный из кармана брось, и все пойму.

Я усмехнулся.

— Договорились.

Поздним вечером Кутузов читал отчёты. Я, сидя за вторым столом, чертил на листе от руки схему винтового домкрата. Казалось бы — мелочь. Но если поставить такой в повозку, можно без усилий приподнять борт или укрепить лафет. В нашей артели это было бы за счастье. Откуда была такая способность, чертить схемы, чертежи? Впрочем, я же в своем времени был мастером-станочником. На заводе числился в передовиках. Снимок висел на Доске Почета. А здесь рука сама выводила линии. И когда Кутузов подошел — я замер.

Он взял бумагу. Посмотрел. Хмыкнул.

— Что это?

— Сам не знаю, Михайло Ларионыч. Память что ли шутит. В детстве видел, может. Или приснилось.

Он кивнул.

— Не выкидывай. На Востоке любят хитрости. А вдруг пригодится.

Он вышел. А я смотрел на бумагу и понимал — началось.

Я начал внедрять технологии своего века. Тихо, незаметно. Почти незримо. Шаг за шагом. Медленно. И теперь пути назад не было.

* * *

На следующее утро перед нашим домом собрались подводы. Загруженные ящики, плотники, денщики, кучера. Все ходили с важным видом, перекладывали и сверялись со списками. Ростопчин лично проверял, как упакованы часы и меха, серебряные подносы и прочие подарки от государыни — все это должно было задобрить Порту в нашем посольстве.

Прохор в очередной раз поднимал ящик с меховыми накидками, когда произошла странность.

— Смотрите! — крикнул он. — Вот этого здесь не было!

Из-под подкладки на дне ящика выпал туго свернутый свиток. Я подхватил. Пахло серой и маслом. Развернул — внутри оказался небольшой металлический цилиндр, обмотанный фитилем. На боку — клеймо частной мастерской.

— Что это? — спросил Кутузов, выйдя на шум.

Я подал ему находку. С опаской, но все же подал. Иначе это показалось бы подозрительным.

Он осмотрел, понюхал, и, побледнев, отдал мне:

— Вынеси. Подальше. И потуши. Только осторожно.

Ступая на ватных ногах, я вынес сверток в сад и, накрыв одеялом, залил водой из ведра.

К вечеру стало известно: один из плотников — новенький, имя и записка — подделка. Сбежал, едва мы заметили находку. Больше его никто не видел.

— Это предупреждение, — мрачно сказал Кутузов. — Кто-то спешит проводить нас как можно скорее.

В тот же вечер приехал Платов, в походном мундире, весь в снегу, как с дороги.

— Ну здравствуйте, голубчики! — крикнул с порога, как будто не произошло ничего тревожного.

Обнялись с Кутузовым.

— Михаил Ларионович, я решил: поеду с вами. До самой границы, а там — видно будет. Нечего вам одним ехать с Григорием под шепот за спиной.

— Благодарю, Матвей Иванович. Только не угоди ты этим шептунам!

— Угождать не привык. И не начну.

Прохор подал чай. В камине трещали поленья. Пахло березой и дымом. Разговор шел неторопливо, с длинными паузами.

Кутузов достал тот самый список с подарками, обратившись к другу по оружию:

— Нас там нет. Зато есть меха, сабли и туляки.

Платов усмехнулся:

— Мы — особая графа. Нас не дарят. Нас боятся.

Позднее, когда гости разошлись, я стоял в конюшне. Прохор чистил сбрую, а я возился с фонарем. Свеча внутри коптила, свет мигал. Я чертыхнулся — опять дым. Все из-за короткого фитиля и слабой тяги.

И вдруг меня осенило. Я встал, отложил фонарь и, взяв лист бумаги, набросал простейший регулятор тяги — крошечную заслонку, которую можно двигать рычажком. Такой механизм я когда-то видел в детстве на заводе, когда меня водил туда мой отец. Механизм регулировал поток воздуха в печах.

В конюшню вошел Кутузов. Бросил взгляд на схему.

— Что теперь, Гриша?

— Да вот. Чтобы пламя регулировать. А то коптит.

Он кивнул. Подумал.

— Твоя голова — это копилка. Только ты сам не знаешь, что в ней лежит. Но мне нравится: все по делу. Без лишнего.

Я снова промолчал. Мы оба понимали: дело не в лампе. Дело в том, что я что-то знал такое, чего не мог знать никто в этом веке. Что я обладал какими-то чудными знаниями, неподвластными разуму обывателя прежних веков. А он понимал — что идеи мои берутся отнюдь не из вещих снов. Не провидцем я был. Не волшебником.

Тогда кем я был в его единственном зрячем глазу?

* * *

На следующий день, уже к полудню, к дому подъехала пара — роскошные сани, шуба из серебристого соболя, шапка

Своим появлением при дворе он был обязан хитрой лисе Николаю Ивановичу Салтыкову, у которого отец Зубова управлял поместьем.

Молодой конногвардейский ротмистр понравился стареющей, но пылкой императрице и в 1789 году, после Рымника, вошел в фавор. Двадцатипятилетний ротмистр Платон Зубов был в один день пожалован с великим Суворовым: Суворов за Рымникскую победу над турками — графом Рымникским, а Платон Зубов за «бескровную» победу во дворце — генерал-майором.

Зубов был небольшого роста стройный брюнет с злыми карими глазами. Я уже третий раз увидел всесильного графа вблизи, но предпочел опять скрыться за портьерой. Этот проходимец вровень не стоял с великим Потемкиным, о котором у меня сложилось приятное впечатление. После его внезапной кончины в пути, мы с хозяином горестно пребывали несколько дней в трауре. Вот потом-то и настали дни Зубова.

Без приглашения, без предупреждения, как и полагается фавориту, он вошел в прихожую, стряхнул с мехов снег, бросил лакею шапку и прошел прямо в гостиную.

— Простите за внезапность, Михаил Илларионович, — произнес он. — Я подумал, что вы не откажетесь от последнего слова. Ведь скоро дорога.

Кутузов поклонился. Вежливым жестом указал на кресло:

— Благодарю.

— Я всего на минуту.

Он сел, глядя в окно.

— Петербург провожает вас с почестями. Корабли уже готовы. Погода стоит славная. Двор — в ожидании. Вы ведь понимаете, насколько важна ваша миссия?

— Напомните, если я забыл, — отозвался Кутузов.

Зубов слегка усмехнулся:

— Вы — не просто посол. Вы — сигнал. Символ. Мир или война. Баланс весов. И если кто-то из весов вдруг дрогнет — последствия могут быть необратимы. Не хотелось бы, чтобы случилось недоразумение. Понимаете меня?

— Разумеется.

— Тогда поезжайте спокойно. Без героизма. Без… неожиданностей.

Он встал, поправил перчатку. Потом подошел вплотную и, будто между делом, произнес:

— Кстати, у вашей повозки колесо разбирал вчера чужой мастер. Мы его так и не нашли.

— Спасибо за заботу, — сухо сказал Кутузов. — Прошу вас: впредь не чините мои колеса.

— О, я не чиню. Я лишь сообщаю. До свидания, Михаил Илларионович. Ждем вас сегодня на прощальном ужине во дворце. Государыня лично изъявила желание проводить вас в дорогу добрым словом.

И вышел, не оглянувшись.

Дверь мягко закрылась.

Вечером я снова нашел Кутузова у окна. Он стоял, опираясь на трость, и смотрел на серое небо, где за крышами домов едва заметно клубился сизый дым.

— Гриша, — сказал он, не оборачиваясь, — этот прохвост точно не прост. Я не знаю, откуда он появился. Но чувствую: он играет в длинную игру. И в этой игре я — лишь фигура. Надо быть осторожным.

— Я с вами, — сказал я.

Он кивнул, будто сам себе.

— Завтра выйдем чуть раньше. Мне нужно успеть кое с кем проститься. И быть уверенным: колесо все-таки на месте.

Вздохнул. Стал надевать поданный Прохором парадный мундир. Подмигнул косящим глазом:

— А пока нам с тобой на прощальный ужин пора. Готов, Григорий Николаевич, сопровождать меня во дворец?

* * *

За столом императрицы, Кутузов увидал обоих великих князей — Александра и Константина.

В одном государыня оказалась права: Александр был рослый, красивый мальчик. Походил лицом на мать. Его брат и неразлучный друг Константин больше напоминал своего отца Павла и деда Петра Третьего: был так же мал, курнос и порывист.

Александр держал себя за столом по-светски, а Константин вертелся, как юла, барабанил ножом по золотой тарелке, что-то выделывал ногами, — видимо, лягал своего соседа — Льва Александровича Нарышкина. Мне было видно со своего отдаленного места в числе офицеров низшего ранга, что Салтыков, сидевший напротив, не сделал проказнику ни одного замечания. Старый увертливый царедворец старался никогда не высказывать своего мнения. Он считал, что главная задача его как воспитателя состоит в том, чтобы уберечь молодых князей от сквозняка и засорения желудка. Бабушка-императрица тоже, казалось, не видела ничего: она была увлечена зарождающейся на ее глазах молодой, неопытной любовью внука. Екатерина откровенно восхищалась Александром.

Мне было странно видеть рядом две несовместные, несуразные пары: двух детей, всерьез стремящихся играть в любовь, и шестидесятитрехлетнюю женщину со своим двадцатипятилетним возлюбленным. Хотя, чему удивляться? Все это я знал из источников своего времени.

Во время перемены блюд, когда лакеи выставляли на столы новые столовые приборы, я заметил, как Платон Зубов с большим оживлением говорит с прелестной молоденькой принцессой, чем с величественной, но старой императрицей.

Александр же был всецело поглощен своей красавицей невестой, которая держала себя скромно, с достоинством.

В детских голубых глазах Александра уже играли совсем не детские огоньки.

В конце ужина Екатерина тепло попрощалась с Кутузовым. В честь него заиграл тушью оркестр.

Мы отбыли на санях домой.

На рассвете Петербург был бледен, как больной после горячки. Снег мягко ложился на крыши, а в переулках уже слышались деревянные полозья — город просыпался.

У нашего дома на Васильевском острове стояли готовые сани. Прохор хлопотал с багажом. Федор Ростопчин проверял бумаги и сопровождающих. Кутузов стоял у крыльца, застегивая меховую шубу.

— Все ли погрузили? — спросил он у Прохора.

— Все, ваше превосходительство. И коробку с часами, и карту шелков, и тот турецкий кинжал, что вы указывали.

— Хорошо. Где Гриша?

Я подошел, поправляя воротник.

— Здесь. Готов.

Кутузов смотрел на сугробы, на серое утро. Хмыкнул:

— Вот раньше, перед штурмом — сердце гудело. А сейчас — будто льдом стянуло.

— Справимся, ваше высокопревосходительство!

— Значит, поедем через Новгород. Потом — по зимней дороге до Ярославля. А оттуда — на юг, через Курск. В Одессе нас ждет фрегат. Но сначала заедем на Гатчину. Мне там надобно кое-кого повидать.

Подошел Федя Ростопчин:

— Все готово. Можем ехать.

Простившись тепло с родными и близкими, мы тронулись.

Глава 18

На следующий день Михаил Илларионович поехал к «гатчинскому помещику» — так называл себя великий князь Павел Петрович после того, как в 1783 году поселился в Гатчине.

Екатерина купила у братьев Орловых мызу, расположенную в сорока двух верстах от Петербурга, и подарила ее наследнику. Со своими живописными озерами, холмами и прекрасным парком, местность была действительно недурна.

Как я помнил из истории, Павлу Петровичу Гатчина пришлась по душе, и он зажил здесь, уйдя в личную жизнь, потому что мать ревниво не допускала его ни до каких государственных дел. Поселившись

— Собирать войско! — командовал он с утра свите. — Палить из единорогов! Вести каре, как водил великий Фридрих!

Во всем этом мне казалось, что наследник подражает некогда безумному Петру Третьему — у того тоже были солдаты, правда, оловянные. А Павел Петрович был помешан на всем прусском. Он боготворил прусского короля Фридриха, копировал его одежду, походку и даже посадку на лошади, но ездил хуже короля: робел. Свое гатчинское войско он обучал на старинный прусский лад. Солдаты роптали на букли, смазанные воском. Узкие мундиры мешали движениям. Весь стиль, введенный Потемкиным, был убран к чертям. Каждый въезжающий в гатчинские владения Павла словно попадал на другую планету. Все дороги перегораживали черно-красно-белые шлагбаумы. В полосатых будках окликали часовые:

— Кто едет?

— Куда?

— Откуда? Показать документ!

Там и сям торчали такие же полосатые дорожные столбы. Встречные солдаты резко отличались по виду от солдат русской армии: они носили смешные, точно крысиные хвосты, косички, громоздкие, нелепые треуголки и были одеты в тесные, неудобные прусские мундиры времен фельдмаршала Миниха.

Когда миновали первый заградительный шлагбаум, Гатчина встретила нас промозглой тишиной. Сквозь замерзшие ветви парков едва просматривались тусклые огни дворца. Было в этом всем что-то театральное, будто натянут занавес, и вот-вот начнется представление.

— Пожалуйте, барин, формуляр проезда, — перекрестили штыки караульные.

Кутузов сидел в карете, закутанный в шинель, временами бросая взгляд на окна дворца. Платов, нахохлившись, глядел в сторону. Иван Ильич перекладывал за пазухой письма и что-то шептал себе под нос. Я мерз. Протянул бумаги. Начальник караула посветил масляным фонарем. Сверился со списком. Увидев в глубине кареты регалии генерала, козырнув, пропустил.

— Гриша, — тихо сказал Кутузов, — запомни этот день. Сюда возвращаются нечасто. И неохотно. Как в дурной сон.

Карета подкатила к мрачному огромному зданию. Черные окна зияли провалами глазниц. На лестницу высыпала придворная челядь. Великий князь Павел Петрович ждал нас. Мы шли через анфилады комнат, почти пустых, в полумраке, и дворец казался музеем, забытым сторожем. Все тут было каким-то бутафорским на мой взгляд, ненастоящим. Как будто с чужого плеча: мундиры на вешалках, картины — фальшивые, лица у слуг — застывшие, деревянные. Тишина такая, что шаги отдавались у меня внутри гулким эхом.

Войдя в приемную, Кутузов не изменился в лице, но я заметил, как он сжал кулак.

— Михаил Ларионович! — Павел Петрович почти бросился к нему, — да вы загорелы! От крымского солнца или от северного ветра?

— От собственной стыдливости, ваше высочество, — поклонился Кутузов. — Стал краснеть от каждого комплимента.

Павел усмехнулся, повел в кабинет. Платов и Иван Ильич остались ждать. Я — за генералом. При свете лампад павловское лицо было изможденным, но глаза — живыми, цепкими.

— Слышал, Михаил Ларионович, что вы теперь посол. Ну-ну. Сила духа — в умении молчать, когда лучше прокричать, — сказал он, будто сам себе.

Кутузов чуть кивнул.

— Григорий — мой адъютант, — представил меня. — Мозги у него острые. Иногда пугает.

— Что ж, — Павел смерил меня взглядом, — такие и нужны в наше время.

Рассмеялся. Я промолчал.

Потом мы прошлись по Гатчине. Павел показывал свои парадные шлагбаумы, солдат в нелепых треуголках. Вновь введенные косички и прусские мундиры, которые казались на них не одеждой, а насмешкой, вызвали и моего хозяина тоску по Потемкину. Все было слишком аккуратно. Чересчур прямолинейно. Чересчур правильно. Даже камни на дорогах — вымощены по циркулю.

— Строю войско, Михаил Ларионович, — говорил он с жаром. — По образцу, как у Фридриха. Вы ведь видали его? Славного моего кумира?

Кутузов едва заметно улыбнулся:

— Видал, ваше высочество. Он тогда чихал и ругался, потому что нюхал табак, а его мундир был весь в пятнах. И в дырках, где моль завелась.

— Но каков был полководец! — Павел всплеснул руками.

— Строг, холоден, расчетлив… и одинок, — тихо сказал Кутузов. — Уроки у него — дорогие. Но полезные.

Вернувшись к обеду из смотра солдат, свита Павла разместилась внутри пустой залы. Нас посадили за скромный стол. Мария Федоровна, мягкая, будто заботливая гувернантка, расспрашивала Кутузова о детях. Платов, хоть и не любил придворных церемоний, держался спокойно. Иван Ильич ел, как на поле — быстро, без шума.

И тут я впервые увидел капитана Аракчеева. Он сидел чуть поодаль, в тени, сгорбленный, как будто стеснялся своего роста. Уши у него торчали, нос был мясистый, и глаза… холодные, как лед на дне колодца.

— Это человек, умеющий носить панталоны, — сказал Павел, кивая на него.

Я не сразу понял, что это комплимент. Кутузов фыркнул.

— Присмотритесь к нему, Михаил Ларионович, — продолжил Павел, — с ним вы уж точно наведете порядок. Он муштру любит. Почти как я фалангу.

Аракчеев чавкал, дул на суп, ел с жадностью. Ложка так и мелькала в руке. Без салфетки, неряшливо. Казалось, он впитывал пищу вместе со звуками. Я не спускал с него глаз. Что-то было в нем… тревожное. Слишком бесстыдное для простого капитана.

После обеда Павел пригласил Кутузова в кабинет. Аракчеев льстиво проводил почетного гостя. Мы остались вдвоем с Иваном Ильичом. Тот налил себе чарку. Поболтал на весу. Пробормотал как бы про себя:

— В этом доме чего-то не хватает.

— Чего? — спросил я.

— Стены дышат не так. Как в старом погребе, где спрятано что-то мертвое.

Оставив меня в размышлениях, ушел к Ивану Ильичу. Когда Кутузов вышел из кабинета наследника, на улице уже темнело. Был задумчив. Я зашагал рядом.

— Гриша… — вдруг остановился он. — Ты чувствуешь, как сгущается тень?

— Где? Вокруг?

— В нас, — тихо ответил он. — Все ближе.

Я не знал, что сказать. На горизонте сверкнула молния. Вслед за ней не пришел гром. Лишь легкий холодок пробежал по спине.

— Мы уезжаем послезавтра, — сказал Кутузов. — В Константинополь. Там начнется настоящее.

— Вы ведь знаете, куда нас посылают?

— Знаю. Но одно дело — знать. Другое — войти в этот лабиринт. Там мы будем одни. Без флангов, без прикрытия. Помилуй бог, только ум и выдержка!

Я кивнул.

— А вы… не жалеете, что согласились?

— У меня

И тогда из-за поворота, где должна быть только пустая улица, шагнула фигура. Высокая, в темном. Лицо скрыто. И — прямо на нас.

Кутузов резко отступил в сторону.

— Назад, Гриша! Не сейчас.

Фигура остановилась. И развернулась. Без звука ушла в темноту.

— Кто это был? — прошептал я, взводя курок пистолета.

— Кто-то, кто придет еще. В самый последний день.

Кутузов смотрел вслед силуэту.

* * *

На следующий день, за завтраком в гатчинском дворце, Павел Петрович встретил Кутузова оживленной улыбкой:

— С дочерьми, Михаил Ларионович, я вас догнал. А вот с сыновьями — перегнал!

— Что ж поделать, ваше высочество, — развел руками Кутузов с притворной виновностью. — Не у всякого генерала хватает мужества и терпения вырастить целый полк у себя дома.

Великий князь поинтересовался здоровьем Екатерины Ильиничны и детей. Михаил Илларионович ответил сдержанно, поблагодарил за внимание. После чего выразил соболезнования по поводу кончины младшего брата Марии Федоровны — вюртембергского принца Фридриха, умершего прошлым летом в Галаце. Павел кивнул, задумчиво:

— А ведь Потемкин пережил его всего на пару месяцев… Был на отпевании. И вот что странно, Михаил Ларионович: вышел из церкви, а вместо кареты ему подали погребальную колесницу — ту самую, на которой Фридриха везли. Представьте себе! Потемкин в ужасе отшатнулся… А ведь он верил в эти знаки. Верил крепко, как старуха в иконы.

— Потемкина любили в армии. Признаться, вот мы с моим адъютантом Григорием, — кивнул мне в конец стола, — тоже были его почитателями. И Суворов уважал Светлейшего. Жаль, рано покинул нас. Но интриги, здесь за столом, я полагаю неуместны. Сейчас вместо Потемкина Платон Зубов всем заправляет во дворце вашей матушки.

Павел нахмурился:

— Не иначе как знамение свыше сгубило Светлейшего.

Он и вправду был падок на странности. Слова «знамение», «предостережение», «рок» звучали в его речи чаще, чем полагается мужчине в генеральском мундире. Переводя тему, наследник с увлечением заговорил о воинских смотрах, жалел, что Кутузов прибыл слишком поздно — не успел на вахтпарад. А потом — как водится — перешел к Фридриху Второму, своему кумиру.

— Вам повезло, Михаил Ларионович. Вы видели этого орла! — повторил он вчерашний восторг. Глаза великого князя блестели. Поднял бокал. Бросил взгляд в сторону Аракчеева. Тот орудовал ложкой, шумно сопел, вгрызаясь зубами в запеченную баранью ногу. Неряшливо вытирал жирные руки о подол камзола.

Мне было забавно видеть такого мужлана, неспособного прилично вести себя за столом, который вскоре станет могущественным фаворитом. С дальнего края стола, где разместили нас с низшими по рангу офицерами, мне были видны его глаза. Их впоследствии назовут «аракчеевскими». А время — «аракчеевщиной», почти как «бироновщиной» при Анне Иоановне.

— Сам Фридрих вас принимал? — между тем донимал вопросами Павел.

Кутузов вспомнил прием прусского короля. Шляпа в одной руке, костыль — в другой. Синий мундир засыпан нюхательным табаком. Голова наклонена, будто не у орла, а у вороны. И все же — повелитель! Считай, половина Европы стояла у него на коленях.

— Был удостоен, ваше высочество, — отозвался сухо Михаил Илларионович. Любовь Павла Петровича к покойному прусскому монарху казалась ему юношеской, почти школьной. Когда наследник принялся расхваливать линейную тактику пруссаков, он только кивал, а про себя, очевидно, думал: «Отстали вы, батенька, от жизни… Много ли толку с этих строевых фокусов?»

Вскоре Павел пригласил нас в танцевальную залу. Она была обставлена крайне скудно: ни золота, ни серебра. Белый саксонский фарфор, вазы без каких-либо растений. Никаких каламбуров, шуточек и прочих матушкинских изысков. Все чинно, все по уставу. Даже люстры с портьерами казались здесь неуместными, будто появились случайно. Все отдавало муштрой. Мне показалось, что бальная зала никогда не видела танцев.

После застолья Мария Федоровна расспрашивала о дочерях Кутузова с материнской основательностью — с таким же видом она, вероятно, проверяла бы куриный насест. Павел же завел разговор о Турции — напомнил о назначении. Помимо знакомых лиц — Бенкендорфа, Плещеева, фрейлин Нелидовой и Аксаковой — присутствовал кто-то новый: молодой капитан с большими ушами, в обтянутом сюртуке.

Павел лично провел моего хозяина в библиотеку. Я последовал за ними в числе дворовой свиты. Сорок тысяч томов, купленных у барона Корфа, стояли стена к стене в зале с колоннами. Павел удобно устроился в кресле, закурил, перебирая темы, как карты.

— Репнин, бывший послом в Турции, рассказывал: у них, турок, книг почти нет. Думают, будто книга — лишь напоминание о человеческой глупости. Читают один Кора́н, — усмехнулся он.

— Да у них, ваше высочество, и грамотного-то не сыщешь днем с огнем, — заметил Кутузов.

На несколько секунд оба замолчали. Затянулись. Сидели только они и великосветские дамы, которым было разрешено присутствовать на этом прощальном обеде в честь генерала-поручика Кутузова, будущего посла от Российской Империи. Даже Бенкендорф предпочитал стоять за спинкой кресла, чего уж говорить об остальных офицерах. Аракчеев, так тот и подавно еще не имел той силы, которая только сейчас начинала набирать свои обороты. Я стоял в числе ординарцев. Иван Ильич мило беседовал в стороне с двумя дамами. Матвея Ивановича Платова окружили генералы из свиты будущего государя. Каждому было интересно знать мнение ближайшего сподвижника Кутузова, который присутствовал еще при взятии Измаила.

— Михаил Ларионович, — неожиданно заговорил Павел, — а со мной ведь тоже однажды случилось… хм… таинственное происшествие. Рассказать?

— Слушаю вас, ваше высочество.

— Было это года три назад, весной. Сидели мы как-то допоздна с Куракиным. Говорили о странностях, о неведомом. И вдруг — голова как налитая стала. Я говорю: «Пойдем прогуляемся, князь. Инкогнито. Чтобы никто не узнал». Вышли. Ночь лунная, тени глубокие. Я посередине, слева лакей, за мной Куракин, потом еще один слуга. И вдруг вижу: в нише дома стоит человек. Высокий, в плаще. Шляпа надвинута. Рядом пошел. Думаю: гвардеец. Шаг-то тяжелый, чеканистый. И вдруг — будто левый бок холодеет. Спрашиваю Куракина: «Кто это идет слева?» А он мне: «Слева — стена, ваше высочество!» Я руку протягиваю — и точно: стена. Холодная. А человек рядом.

Павел затянулся, сбивчиво продолжил:

— И вдруг он говорит. Сквозь плащ. Голос глухой, будто снизу: «Если хочешь умереть спокойно — живи, как следует». На площади у Сената он приподнял шляпу. И я увидел — это был Петр Великий. Мой прадед! Потом исчез. А я увидел его снова — когда матушка поставила памятник…

Павел замолчал.

— Ну, что скажете, Михаил Ларионович?

Кутузов чуть заметно улыбнулся:

— Меньше табаку, ваше высочество. Голове будет полезней.

Павел рассмеялся, но в его взгляде промелькнуло: а ведь не поверил…

Кутузов, видимо, вспомнил, как Порошин, бывший воспитатель наследника, жаловался на впечатлительность юного Павла. Та самая впечатлительность теперь носила мундир и готовилась стать государем.

Вечер окутал Гатчину. Михаил Илларионович откланялся, вышел. Возница подал карету. Старомодный дворец, строгая дисциплина, суеверный, мечущийся хозяин — все осталось за спиной. Уже было совершенно темно, когда мы все вместе выехали из старомодной, странной Гатчины. Иван Ильич впереди на коне, за ним Платов. По бокам кареты взвод кавалергардов. Мы с Прохором на задворках, Михаил Илларионович внутри. Когда миновали заставы с полосатыми будками, к Кутузову присоединились Платов с Иваном Ильичем. Карета трусила по гатчинской дороге, слабо освещенной факелами. Темнело рано. Ветер налетал с сугробов, сдувал с крыш хрупкий иней. Казалось, за каждым поворотом кто-то дышит нам в спину.

Михаил Илларионович молчал. В салоне пахло свечным воском, мехом, сапогами. Иван Ильич рассказывал о каком-то анекдоте времен еще малороссийской кампании, но никто не смеялся. Вспоминали битву при Мачине. Вспоминали, как Кутузова наградили после виктории «Георгием» 2-й степени. Платов выругался вполголоса, прикрывшись шарфом.

— Все же Павел… пугает, — пробурчал он. — Смотрит, будто сквозь.

— Он не опасен… пока, — заметил Кутузов. — Опасны те, кто стоит за ним. Или под ним.

Слыша их разговор на запятках кареты, я вздрогнул: не от слов — от тона. Михаил Илларионович, казалось, уже не здесь, а где-то дальше — за горизонтом. Мы катились в сторону Петербурга, но мыслями он был уже в Константинополе. Или — еще дальше.

— Смотрели на Аракчеева? — вдруг спросил он. — Жадный, хитрый. Но ждать умеет.

— Он за Павлом по пятам, — сказал Иван Ильич. — Собаки тоже ходят следом.

— Собака может вцепиться в глотку, — сказал Кутузов. — Полагаю, господа, нам еще предстоит близко с ним познакомиться. И что-то подсказывает мне, знакомство это будет отнюдь не из приятных.

Карету тряхнуло на ухабе. Лошадей осадили. Через минуту Прохор просунул голову в окно:

— Барин, на мосту — кто-то стоит. Один. Плащ. Рукава пустые.

Я метнулся к дверце. Впереди действительно стояла фигура — тень посреди дороги. Лицо терялось под капюшоном. Шаг — и тень исчезла за мостом, растворившись в метели.

— Опять? — спросил я.

Кутузов смотрел одним глазом туда же, сжав подбородок.

— Та же походка… — пробормотал он.

— Он за нами?

— Нет. Он — перед нами.

— Кто же это?

Иван Ильич, высунувшись из окна, посмотрел на меня пристально:

— Знаешь, Григорий, в жизни каждого есть один человек, которого ты никогда не обгонишь. Он всегда будет на шаг впереди. Как ни старайся.

— Но мы ведь даже не знаем, кто он.

— Узнаем. Рано или поздно. Я позабочусь об этом.

Два дня спустя, побывав у Павла в гостях, мы прибыли в Петербург и начали приготовления к отъезду. Прощания, бумаги, дворцовые визиты — все это было мишурой перед бурей. Нас ожидало Черное море, проливы, зыбкая земля Востока. Там шепчутся в гаремах, там шевелятся ятаганы, а каждое слово может стоить головы.

Кутузов хмурился все чаще. В его молчании было напряжение натянутой струны. Он понимал, что поездка в Константинополь — не дипломатическая прогулка. Это ловушка. Или игра, где правила диктует тот, чьего имени еще никто не осмелился произнести.

В последний вечер перед отъездом я зашел к нему в кабинет. Он сидел у карты, чертил маршрут. Слева лежала стопка писем. Справа — книга. Тот самый том, что он брал в дорогу из Гатчины. На обложке золотом: «Полководцы древности».

— Вы все еще надеетесь научиться у них? — спросил я.

— Уже поздно учиться. Осталось — помнить.

Встал, подошел к окну. Заложил руки за спину — в своей излюбленной позе. Ночь над столицей была непрозрачной. Ветер шумел у карниза, будто что-то выл. Или — звал.

— Гриша, ты был со мной при смерти Потемкина, теперь поедешь со мной к другой смерти. Не моей, — он повернулся, — но очень близкой.

Я не знал, что ответить.

— Как вы узнали?

— Не знаю. Может, почувствовал. В тех глазах… в той тени, что нас ждала на гатчинской дороге.

Он замолчал, и вдруг, будто бы в ответ, где-то вдалеке, за чертой города, прозвучал одиночный выстрел.

Кутузов закрыл глаза.

— Ну, вот. Началось…

Глава 19

За выстрелом последовали другие. Защелкали петарды, загромыхали раскаты. Оказывается, это был прощальный фейерверк в честь отъезжающего Кутузова в качестве посла. Выходит, напрасно мы беспокоились. Императрица повелела выстрелить из набережных пушек прощальным салютом.

Из Петербурга мы выехал в конце февраля 1793 года со свитой торжественного посольства в шестьдесят восемь персон. Это была целая процессия, растянувшаяся по мерзлым дорогам: воинская команда и большой обоз с телегами, колясками — всего в шестьсот человек.

В Петербурге еще была настоящая зима, еще сердито завывали февральские метели, и Екатерина Ильинична, провожая мужа, уговаривала, чтобы он повязал шею пуховым шарфом; Прохор был тут как тут.

Чем дальше продвигались на юг, тем становилось теплее. Из саней пришлось пересесть в коляску. С каждым днем было труднее ехать: снег стаял, дороги раскисли.

По Украине шла бурная, веселая весна.

Посольский обоз еле тащился, а Михаил Илларионович торопился. Только в половине апреля посольство достигло Елисаветграда.

До Константинополя было еще так далеко, а уже обнаружилась вся сложность миссии Кутузова.

Михаил Илларионович помнил обыкновение турок презрительно относиться ко всем иноверным. От мелочно-щепетильных турок можно было ждать любого подвоха. Кутузову рассказали, сколько пришлось его предшественнику князю Репнину в посольство 1775 года выказать твердости, чтобы удержать турок на должном месте.

Ближайшая задача Михаила Илларионовича была: выдержать характер, не отступать ни на йоту от условий, на которых договорился Николай Васильевич Репнин. В дороге он меня поучал:

— Будешь там у меня правой рукой, Гриша. Как тогда в Измаиле. Помнишь?

— Помню.

— А Иван Ильич назначен моим заместителем.

К Михаилу Илларионовичу в дороге приходили посидеть за чайком приятели — генерал-аншеф Пассек и генерал-майор Безбородко, брат министра иностранных дел, старый боевой товарищ Кутузова. Безбородко считался «первым приставом посольства». Обычно они заставали у Михаила Илларионовича его ученика и давнего сослуживца секунд-майора Павла Андреевича Резвого, заведующего в свите царскими

— Вам, Михаил Ларионович, надо уже не чаек попивать, а кофе по-турецки — без сливок и сахара, — шутил кто-то из них.

— Эти турки, словно наши московские барыни, любят кофе, — улыбался Кутузов. — Для мусульман кофе не просто напиток, голубчики, а «капля радости», «отец веселья»'. Турки считают, что кофе открыл Магомет.

— Хорошенькая радость! От кофе только сердцебиение, — кривился Безбородко.

— Да и аппетита никакого…

* * *

Дорога в турецкую столицу тянулась через горы и пыльные равнины, и пока коляска медленно покачивалась на ухабах, я предавался воспоминанием своей прежней жизни. Как там моя дочурка с женой? Как завод? Как полюбившийся цех на работе? Все тонуло в памяти Григория Довлатова, в котором я находился. А что? По сути, я уже вторую жизнь проживал здесь, в чужом для меня времени.

В коляске нас сидело трое: мой хозяин, Иван Ильич и я. Прохор снаружи. Рядом с каретой скакал эскорт сопровождения. Сзади тащился целый обоз вещей и подарков турецким вельможам.

Наконец долгий путь завершился. К вечеру одного из дней мы миновали высокие стены Перы, свернув к российскому посольству. Константинополь дышал летней жарой и чем-то враждебным — смесью ладана, угля и пота, смешанной с тенью надвигающейся Восточной политики. Каменные улицы, испещренные следами лошадиных копыт и босых ног, как будто вели не просто к зданию, а в самый узел старых империй.

— Вот, куда, голубчики, нас занесло… — сокрушался Кутузов, осматривая из окна кареты дивную архитектуру. — Не Петербург, не Москва, и даже не Варшава. Восток перед нами, братцы!

Посольство России стояло особняком. Белое, с колоннами, с выцветшими от солнца ставнями — оно походило на крепость. Кутузова встретили сдержанно. Иван Ильич, поверенный теперь в делах моего хозяина, выслушал доклад текущих событий от управляющего посольством. Михаил Илларионович, кивнув, сразу прошел в кабинет с окнами в сад. Днем здесь пахло жасмином и влажным деревом, ночью — чем-то острым и тревожным.

— Вы, стало быть, новый секретарь по особым поручениям? — спросил меня управляющий, пока новый посол осматривал обстановку.

Я ответил утвердительно, не желая откровенничать, что являюсь еще и адъютантом Кутузова. В дипломатии, как я уже понял, лишние слова не спасают — только портят.

В первое время меня держали в стороне от ключевых разговоров. Моя задача, как Григория Довлатова, сводилась к переписке, сортировке рапортов и расшифровке донесений с Балкан. Но с каждым днем я чувствовал, как в меня втягивается иной воздух, иные обороты речи. Чувствовал это и новый посол. Каждое утро начиналось с доклада о ситуации в Дунайских княжествах. Турецкий визирь усиленно давил на греков, в Сербии шумели восстания. Австрия подглядывала за нами сквозь щель собственной зависти, англичане улыбались слишком вежливо.

Я постепенно вошел в круг бесед, где речь шла не о гайках и не о железках у себя на заводе, а о проливах, флоте, визитах и контрабанде пушек. Один раз, за ужином, мне кто-то заметил:

— Ваш отчет по Валахии читается как донесение старого офицера. Где вы научились такому стилю?

Я пожал плечами. Внутри что-то дрогнуло — я вспомнил, как писал в своем времени доклад о поломке пресса, отчаянно стараясь быть кратким и убедительным, чтобы не пришлось срывать смену. Видать, школа не пропадает. Но Константинополь — не только канцелярия. Михаил Илларионович брал меня на приемы. Я надевал фрак, выданный в Петербурге, и мы отправлялись к испанскому посланнику. У него собиралась самая странная публика: армяне, офицеры французского флота, поляки в изгнании, англичанка с лицом актрисы и глазами шпиона. Там я впервые понял: здесь важны не речи, а то, кто их слышит. Разговоры текли, как вино по бокалам, и я ловил себя на том, что все больше говорю не то, что думаю, а то, что нужно сказать. На одном из таких вечеров ко мне подошел высокий грек с лицом монаха и манерами финансиста.

— Русский? — спросил он.

— Из Петербурга.

— Мы с вами на одной стороне. Но берегитесь, здесь никто не бывает просто наблюдателем. Даже вы.

Он исчез в толпе, оставив за собой запах мускуса и опасности. Я потом спрашивал о нем — звали его Спирос, довольно тайная личность.

Так прошел наш первый месяц в Константинополе.

* * *

В один из дней на приеме после обеда Кутузов смог уединиться с поверенным в делах, полковником Александром Семеновичем Хвостовым. Чиновник познакомил чрезвычайного посла с людьми, с которыми ему предстояло иметь дело, и обрисовал всю обстановку. Кутузов знал, что положение простого народа в Турции ужасное: деревни разорены непосильными налогами и взяточничеством алчных чиновников, а сам Константинополь погряз в коррупции. Такие нищие турецкие деревни мы видели собственными глазами во время трехмесячного пути из Дубоссар в Константинополь. Но Хвостов дополнил эту картину.

— Всего у турок насчитывается девяносто семь разных налогов, ваше превосходительство. Существуют такие нелепые налоги, как «на воздух» или «на зубы» — вознаграждение спекулянтам, что они во время командировок в деревни изнашивают свои зубы. А крестьяне день и ночь изнывают в работе, чтобы только рассчитаться с податями. Многие бегут, бросая все.

Я записывал, сидя в кабинете на кушетке.

— А что же султан? Ведь от него ждут, что он вознесет Порту? — спросил Михаил Илларионович.

— Селим Третий не интересуется, как живет народ. Его больше тревожат военные неудачи и пустая казна. Он реформирует армию с флотом. Тайно лелеет мечту возвратить Измаил. Но я вам этого не говорил.

— И не надо. Тут всякий знает все мысли Поднебесного. Вероятно, он обыкновенный восточный деспот, жестокий и грубый?

— Наоборот, ваше превосходительство: Селим — образованный человек, любит музыку и поэзию, пишет стихи. А характер у него мягкий, безвольный. Играет с детьми. Имеет восемь любимых жен. Одну на каждый день и последнюю для души. А всего невольниц у него больше трех сотен. Шикарный гарем.

— Выходит, как в поговорке: «Вот вам на день сувенирчик, господин»? — улыбнулся Михаил Илларионович. — А кто же пользуется у него влиянием? Наш друг — великий визирь, кажется, не очень в фаворе?

— Да, султан не больно жалует визиря, — ответил Хвостов. — Он мало участвует в делах, живет в свое удовольствие, кутит. Говорят, он уже промотал три миллиона пиастров. У турок испокон веков все дворцовые козни и интриги выходят из недр

Я внимательно записывал доклад Хвостова, а сам думал:

«Надо постараться Кутузову не ссориться с любимыми женами гарема. И хорошо, что Иван Ильич догадался еще из Ясс отправить султану отдельные подарки для них: русские сервизы, побрякушки различный, даже большой самовар тульских умельцев».

— А как турки относятся, что во Франции республика? — спросил Михаил Илларионович немного погодя.

— Расценивают революцию как благоприятный факт: устранена опасность франко-русско-австрийского союза. Великий визирь сказал: «Хорошо, что во Франции республика: ведь республика не сможет жениться на австрийской эрцгерцогине!» По этому поводу хохотала вся Европа. А французские агенты постарались уверить турецкое духовенство, что раз во Франции покончено с христианской религией, то, значит, французы стали ближе к магометанам.

— Недурно придумано, — засмеялся Михаил Илларионович. — Гриша, отметь-ка, голубчик, сей факт для нас на бумаге. Пригодится в политике.

Он беседовал с полковником до ночи. Когда тот ушел, Михаил Илларионович вышел на балкон.

Над Константинополем и проливом взошла полная луна. С балкона открывался великолепный вид панорамы. Внизу, у ног, лежали Пера и Галата. За ними тихо плескались воды залива Золотой Рог. Я стоял рядом и смотрел на эту дивную красоту. Теперь, в свете луны, залив был сверкающим, серебряным. А за ним простерся сам Истамбул: плоские турецкие крыши, высокие минареты, пики, шпили, разнообразные купола, блестящие позолотой, купы деревьев и сады-сады-сады…

Громада сераля — дворца султана — возвышалась над восточной архитектурой.

— Посмотри, голубчик, как прекрасен дворец! — потянулся Кутузов, разминая одутловатые ноги. — В нем живут жены, наложницы, евнухи и бесчисленные слуги, сторожа султанского попугая. А вон купол Айя-Софии, обставленный с четырех сторон стройными минаретами.

Дальше за ними раскинулось Мраморное море, за заливом которого смутно темнели очертания гор.

— Как в сказке «Тысяча и одна ночь», — зевнул мой хозяин.

Прохор был тут как тут. Подал таз с горячей водой, где посол любил парить ноги. Попарив, Кутузов удрученно поднялся:

— Приятно посидеть в такую мягкую лунную ночь, но дела ждут — надо писать письма домой.

Вернулся к себе в кабинет. Взглянул на подарки великого визиря, лежащие на столе, и, вероятно, подумал о жене.

— Как думаешь, Гриша? Табакерка с алмазами ее, пожалуй, не заинтересует. И басурманское, хотя считается лучшим. Катенька моет лицо хлебным мякишем, говорит — лучше всякого мыла. А вот рулоны шелка разных цветов на девять платьев — это доставит удовольствие моим девочкам! Модницы! Кокетки! Пометь у себя, отправить гостинцы с первой оказией. Пусть радуются на балу. Снисходительно улыбнувшись, стал писать письма друзьям с домочадцами.

— Матвею Иванычу Платову отпиши, Гришенька, будь любезен. А то у меня на всех рук не хватит. Сообщи наши новости. И от Ивана Ильича привет передай.

* * *

Прошло несколько дней. Иван Ильич с Кутузовым сидели на террасе, чай был с корицей и мятой, ночной воздух — прохладным. Вдоль улицы проходил караван — ослы, верблюды, и звон колокольчиков слышался за версту. Я чертил в блокноте какую-то схему простейшего прибора в быту. Иногда я исподтишка подсовывал разработки своего времени хозяину, и он уже, похоже, привык к моим чудаковатостям. В его глазах я был Кулибиным или «нижегородским Архимедом», как его называли в России.

— У таких городов, как Константинополь, — отпивая чай из блюдца, поделился Кутузов, — есть одна особенность. Они ничего не забывают. Все, что ты здесь скажешь, милый Иван Ильич, тотчас обрастет слухами. А все, что промолчишь, — догадками. Так что молчи умно.

Иван Ильич усмехнулся:

— Значит, искусство молчания важнее красноречия?

— Молчание — язык дворцовых лестниц. А еще выживания.

На следующее утро Михаил Илларионович сел за стол в кабинете и велел мне взять перо.

— Пиши, Григорий. Для ея величества государыни-матушки.

Прошелся вдоль окна, за спиной у него плясали отблески фонаря с улицы. Голос был негромким, но точным:

— Настроения здесь текучи, но камень под ногой пока русской стороной. Предлагаю не отступать. Кутузов.

— Все? — спросил я.

Он кивнул.

— Всё. В словах — меру. В Турции — слухи. В Петербурге — глаза. Так лаконично учил меня Александр Васильевич. Он знал, что императрица не любит длинных посланий. Но уважала тех, кто в двух строках мог передать политику.

Я вышел на улицу. Воздух был густым, пыльным, с примесью соли и дыма. Где-то в холодной столице крутились интриги, а здесь, в этих кварталах, торговцы раскладывали инжир, дети гоняли тряпичный мяч, старик на углу варил кофе — точно так, как вчера.

Про себя я отметил, как в посольстве, по моей схеме, начались работы над новыми полками для документов. Старый татарин и русский столяр пилили, строгали, отмеряя длину точно по моей бумаге. Никаких слов. Просто дело пошло.

— У вас, корнет, с фантазией, — кивнул Кутузову на меня полковник Хвостов, проходя мимо с кипой бумаг. — Глядишь, наведем тут порядок похлеще немцев.

К вечеру я выехал в сопровождении Прохора на окраину — отвезти бумаги в бухарестскую контору. Все прошло тихо. Мы миновали базар, городские ворота, пересекли мост через цистерну с греческой надписью.

Уже за чертой Галаты, на одной из окраинных улиц, нас остановили. Конный чиновник в красной чалме и с надменным лицом перегородил путь.

— Господин из Русского посольства? — спросил он по-французски.

— Да, — ответил я.

Он протянул сверток.

— Тогда это для вас. От одного старого знакомого. Он велел передать только вам — и немедленно.

Я взял. Бумага была плотной, с печатью, не принадлежавшей ни султану, ни визирю.

— Кто просил передать?

Чиновник пожал плечами и ударил коня. Уже через мгновение его и след простыл.

Я развернул сверток. Прохор удивленно уставился на незнакомые буквы. Читать по-гречески я уже кое-как научился. Как, впрочем, и по-турецки. Должность обязывала. Иногда по ночам зубрил оба алфавита. А еще попутно изучал французский. Английский засел у меня в памяти со школьной скамьи. Записка как раз была на греческом. Внутри короткий текст:

«Скоро вы получите приглашение. Откажетесь — пожалеете. Примете — пожалеете втройне. Но это будет шаг к истине. Спирос».

Опять этот Спирос, — мелькнуло у меня. — Да кто ж, черт возьми, он такой?

Хозяину пока ничего не сказал. А Прохор просто не понял, о чем шла речь в секретном послании.

Тем временем, осмотревшись в Константинополе, Кутузов начал устанавливать непосредственные взаимоотношения с турецкими сановниками. Он делал

Еще в пути приходилось обмениваться сувенирами с местными властями, но там попадалась одна чиновничья мелочь, поэтому дары были незначительные: серебряная табакерка или мех лисицы, а то и наши пресловутые матрешки.

Правда, в Яссах секунд-майору Резвому пришлось вынуть из заветных посольских сундуков золотые вещицы: господарь Молдавский, относившийся неприязненно к русским, хотел теперь подольститься к посольству и не поскупился на подарки. Кутузов приказал отдарить господаря.

— Пускай потешится, помилуй бог! «Дабы не дать ему превозмочь нас в щедрости и великолепии», — так он потом написал государыне.

И все бы шло по устоявшимся восточным правилам — чай, меха, улыбки, если бы в тот же вечер, вернувшись в посольство, я не увидел на письменном столе новый конверт.

Он лежал там, будто давно ждал меня. Печать была та же. Имя — все то же.

Спирос.

Глава 20

В Константинополе жизнь шла своим чередом. Кутузов быстро освоился в роли посла. Прирожденный наблюдатель, он с живым интересом вникал в тонкости восточного этикета, изучал повадки визирей и высоких чинов, запоминал имена и связи, разбирался в интригах, которые плелись тоньше паутины. Каждое утро он начинал с доклада своего переводчика Ахмета-бея — сухого и педантичного, отлично говорившего на всех нужных языках. Ахмет аккуратно перечислял, кто с кем встречался в Порте, кто чем был недоволен, кого подкупили, кого забыли пригласить на ужин.

Кутузов слушал, держа в руке чашку с кофе. Щурил здоровый глаз. Я вносил правки в текущие записи. Не перебивал, но в нужный момент поднимал бровь — и Ахмет уточнял, помня все наизусть. Русское посольство напоминало вавилонскую башню: в коридорах толкался разный люд, пахло специями, мускусом и бумагой. По утрам приходили ходатаи — кто с жалобами, кто с просьбами, кто с доносами. Иногда приносили подарки — корзины фруктов, курительные трубки, дорогие ткани. Кутузов принимал все с невозмутимым лицом, передавая подношения секретарю, а людей — мне, поручая выяснить суть. Доводилось разбирать мелкие скандалы: то наш купец поругался с турком в порту, то кто-то из охраны подрался с янычарами. Кутузов был непреклонен — виновных наказывал, но чужих не выдавал. Потому и уважали его даже враги. Поучал меня в минуты передышек:

— Гришенька, вот так надо себя вести в высокой политике, голубчик. Начинать с низов, а оканчивать верхами.

Особое внимание уделял безопасности. После недавнего покушения на французского посланника, мы с Иваном Ильичем удвоили стражу, запретили ходить по городу без сопровождения и велели готовить пищу только в своем кругу. Турки посмеивались, но знали: «русский паша бдителен, как шакал у костей». Такое выражение я записал себе, услышав его от Ахмета.

Вечерами хозяин принимал гостей — турецких чиновников, европейских консулов, визитеров с Балкан. Все было скромно, по уму. Чисто, сытно, немного вина, пара фраз по-французски, анекдоты, немного политики. Часто гостем становился некий Мустафа-ага, давний знакомец Кутузова по войне. Я помнил его еще по Очакову. Михаил Илларионович ценил его дружбу. Подолгу сидели молча, пили чай и курили. Говорили мало, понимая друг друга без слов. Мустафа хвалил посла:

— Ты в Порте — как камень в воде. Видно, но не сдвинуть.

Кутузов усмехался:

— А ты — как вода в сосуде. Прозрачен, но недоступен, пока не нальешь.

Оба смеялись. Работа кипела. К весне Кутузов уже знал, какие паши находятся под влиянием французов, кто симпатизирует англичанам, кто двуличен, а кто просто жаждет наживы. Он отправлял в Петербург регулярные донесения, из которых складывалась целостная, хотя и тревожная картина: Турция качалась между Россией и Францией, как неустойчивый корабль, и в любой момент могла опрокинуться. Пахло новыми приготовлениями к войне. Тут посол был бессилен. Вся политика решалась на европейском уровне: на уровне государей, королей, императоров.

В один из дней султан Селим Третий принимал нас в Блистательной Порте — при дворе Топкапы, где у ворот стояли янычары в жемчужных тюрбанах. Я открыл дверцу кареты. Посол с поверенным в делах вышли к ступеням. Кутузов, бодрый и опрятный, поправил шарф, повязанный поверх мундира:

— Не переживай, Иван Ильич. Турки любят плавность.

— А если спросят про войну?

— Отвечай, что мы заняты виноградом, а вино пить некому. Так лучше.

Прием был пышен, но короток. Султан, сидя на бархатном троне, кивнул каждому из нас и обратился к Кутузову через визиря:

— Пусть речь твоя будет мягкой, как шерсть ангорской козы, и мудрой, как чаша для розовой воды.

— Я принес только покой, — поклонился Кутузов, — но с запалом от полковой трубы, если потребуется.

Султан рассмеялся, хлопнул в ладони. Дворцовые музыканты заиграли на тамбуринах, евнухи разнесли сладости. Капудан-паша, зять султана, подошел с подарком — пять скакунов, арабских, вороных, с белыми отметинами. Один был особенно хорош. Сбруя так и светилась золотом.

— Этот мне на память о вас, пашам. Буду выезжать по утрам и думать: жив еще мир на Босфоре, — сказал Кутузов, беря повод.

После приема визирь шепнул:

— Падишах велел вас поблагодарить. Вы человек твердой руки. А таких — боятся и уважают.

Мы поклонились и вышли.

Через два дня, в сопровождении евнухов и низкорослого визирного чиновника, Кутузов был допущен в гарем — редкая честь для христиан. Там все было по-другому: шелковые занавеси, тишина, как в бане, и легкий запах ладана. Повсюду мелькали неприкрытые бедра, оголенные животы с округлыми грудями. Мне сразу вспомнилась Прасковья — милая сердцу Довлатова Проша, которой я так ни разу и не написал. Жены султана сидели и полулежали на парчовых диванах, обмахиваясь веерами. Тихо лилась музыка турецких флейт. Одни смотрели на нас с интересом, другие равнодушно. Мы привезли подарки: зеркала в серебре, пудру, матрешки и ленты. Все, как велела императрица — там, у себя, в Петербурге. По ее словам, мало было попасть в доверие к султану — надобно было попасть еще в милость его первым женам.

— Женщины — лучшие союзники мира, — сказал она, провожая посла. — Не забудьте этого, Михаил Ларионович. Подарки женам — самый лучший демарш России. — И рассмеялась как любая простая женщина.

Пока дарили подарки, одна из жен что-то шептала другой — и та засмеялась. Евнух поднял бровь. Мы отвесили последний поклон и вышли через сад, где на деревьях сидели яркие попугаи, а в фонтане плавали алые рыбы. По пути Кутузов вдруг сказал:

— Все. Довольно Константинополя. Скоро домой.

* * *

Никто не

— Турки меня либо отравят, либо перекормят. Но я все-таки доживу до Петербурга.

Только один человек продолжал плести интриги — драгоман Спирос. Кутузов относился к нему как к комару: не хлопал, но морщился. Однажды сказал мне в саду:

— Этот грек хуже чумы. Гибкий, скользкий. Но… с такими надо не спорить, а переигрывать. Забудем о нем.

А мне чем-то Спирос напоминал Говорухина. Тот тоже любил строить козни. И тоже являлся неким злым ангелом, преследующим меня с момента попадания в тело Довлатова. Чуял ли Спирос так как чуял это Говорухин? Так или иначе, вплоть до нашего отбытия в Россию этот грек мне больше не попался на глаза. Говорили, что его где-то утопили в порту, сбросив с пирса под весла. Достойная смерть интригану. А с Говорухиным и Дубининым мне предстояло еще встретиться.

Слухи доходили до Петербурга. Англичане с французами пытались склонить Турцию к повышению тарифа, ограничить русскую торговлю. Но из Петербурга пришел решительный указ: «Никаких уступок». Кутузов передал его Порте. Ответа не последовало.

— Молчание есть согласие, — сказал он. — Сами понимают, что рано бодаться. Ушаков стоит в Севастополе, Суворов — в готовности.

Тогда Кутузов предложил разрешить перегрузку русских товаров на турецкие суда — по-тихому. Султан согласился. Было решено не оглашать. Но суть была ясна: Россия одержала дипломатическую победу.

— Все, что могли — сделали, — подытожил Кутузов. — Остальное пусть докладывает Кочубей.

Кочубей прибыл в начале февраля 1794 года. Молодой, образованный, с лицом ученого и голосом провинциала, он был рад сменить камер-юнкерскую скуку на турецкую суету. Кутузов ввел его в курс дел за два вечера. Показал, кто есть кто.

— Вот рейс-эфенди, — сказал он. — Он против войны, боится потерять место.

— А визирь?

— Его бойся больше всех. Он улыбается, но подсыпает стекло в суп.

Кочубей все записывал в тетрадку. Наутро он уже говорил, что готов продолжать курс, заложенный предшественником. Я с радостью и каким-то даже восторгам передал свои дела его заместителю. Оба, что новый посол, что его адъютант, были молоды, горячи, скоры на руку. Помощник сразу схватил суть, пожав мне на прощанье руку.

— Дело за вами. А я — домой, — с облегчением сказал Кутузов новой делегации. — Петербург ждет нас, правда, Гриша?

Как никогда он был прав. Мне осточертел этот Восток с его гаремами, ишаками, запахами ладана. Душа рвалась домой. В Россию.

При таких мыслях я даже рассмеялся. «Домой» в моих словах означало Петербург. Не мой век, не мое реальное время, где осталась прежняя жизнь, работа, друзья. Где остались дочурка с супругой. А вот, поди ж ты! Домой, это значит в Петербург времен Екатерины Великой. Кому сказать — засмеют. Да и кому говорить-то? В теле адъютанта Довлатова я уже полностью сросся с его душой, с его сущностью. Даже Прасковья вспоминалась мне чаще, чем милая моему сердцу жена.

Парадокс, да и только…

Прощание с Портой было почти будничным. Министры выслали вежливые письма, султан передал шаль для императрицы, Рашид-эфенди сказал:

— Да пребудет ваш путь прям, как тень от шпиля в полдень.

Мы отплывали на русском торговом судне под нейтральным флагом. Ветер был ровный. Сопровождал нас лишь один турецкий фрегат — как жест уважения. На рассвете, уже в море, Кутузов стоял на палубе, глядя, как за кормой тает Стамбул. Его лицо было спокойно.

— Впереди весна, — сказал он. — Петербург ждет. А там, глядишь, и новая служба.

Иван Ильич, стоя рядом на палубе, повернулся ко мне, тихо добавив, чтобы не слышал Кутузов:

— Вот только… Говорухин. Ты думаешь, он забудет?

Я пожал плечами. Секунд-майор не выходил у меня из головы последние несколько дней. И чем ближе наш путь продвигался к столице, тем больше нарастало у меня напряжение.

— Что ж, — кивнул Иван Ильич. — В таком случае — пусть заряжают свои пистолеты. А мы приготовим свои.

И пошел вниз — переодеться к ужину.

* * *

Следующим утром я поднялся на капитанский мостик. Небо было чистое, белые чайки скользили в высоте, поднимаясь и падая над спокойной гладью. Михаил Илларионович уже стоял на палубе, в походном плаще, без знаков отличия. Только трость и повязка на незрячем глазу — все напоминало не великого дипломата, а уставшего, но довольного отца семейства, возвращающегося домой. Там любимые забавы. Там жена, дети, кратковременный отдых.

— Ты чего там застыл, как мачта? — спросил он, щурясь от ветра.

— Глядим, Михаил Илларионович. Запоминаем.

— Запоминать надо не то, что видно, а то, что не успели сказать, — буркнул он и отвернулся к морю.

Пока судно шло по ветр, мы спустились в каюту, простую, с одной койкой и столом, заставленным бумагами. На столе уже лежали запечатанные письма — для императрицы, для Зубова. Рядом аккуратно уложены пакеты с персидскими тканями и ленты из гарема. Подарки семье.

— Все на месте?

— Все, кроме бумаги, — ответил я. — Взяли бы еще два тюка. Мне скоро некуда будет записывать.

Кутузов усмехнулся.

— Пиши не чернилами, а глазами, Гриша. Все, что увидишь, запоминай. А если запомнил — то не забудешь, пока пуля не попадет. Так говорил милый батюшка Суворов. Учил меня, а я тебя.

— Благодарю за доверие, — сказал я, неожиданно смутившись.

— Не доверие. Опыт. Ты стал лучше. Не знаю, что с тобой было до этого… — он взглянул на меня внимательно, с каким-то прищуром, как будто действительно замечал нечто лишнее. — Но сейчас ты такой, как надо.

Я поклонился. Почти как в полку. Он окинул меня одним глазом:

— Но в Петербурге, голубчик, не расслабляйся. Там хуже, чем в Порте. Там улыбаются и бьют в спину.

Кто бы знал, как он был прав в эту минуту! Сам того не подозревая, он вслух огласил мои мысли. Спина! За эту пресловутую спину я тревожился еще под Очаковым. Затем был Измаил. Передышка в Константинополе. И вот, снова, Санкт-Петербург. Чем дальше уходили от Турции, тем меньше я чувствовал себя частью той страны. Словно сбрасывал с себя шелка, специи, восточные выражения, осторожные поклоны с вежливыми льстивыми улыбками.

Имя его теперь звучало у меня внутри, как сверчок в темном доме: негромко, однако назойливо.

Что он сделает, когда я вернусь? Подаст прошение на дуэль? Ударит исподтишка? Или притворится другом, чтобы вонзить нож?

Вспоминал его взгляд. Вспоминал, как он смотрел на меня тогда, накануне отъезда. В нем было что-то… нечеловеческое. Словно в нем сидел кто-то третий. Как в зеркале, где отражается не то, что стоит перед ним, а то, что стоит за спиной. Прав был Иван Ильич — как прибудем, надо сразу заряжать пистолеты…

На второй день пути случилась буря. Корабль мотало, волны били в борт, матросы молились, а мы с Иваном Ильичем стояли внизу и держали карты, спасая документы. Где-то рухнул сундук, потекла вода. Трепало бушующим ветром мачты. В какой-то момент Кутузов сам вышел на палубу, приказав перебить снасти, натянуть грот. Теперь он снова был в своем образе: как офицер, как моряк, как командир.

Буря утихла к ночи. Корабль слегка кренился, но плыл ровно. Мы шли полным ходом. Звезды раскинулись сияющим покрывалом. Небо было низким и черным. Капитан пожал руку Кутузову:

— С вас молебен в Петербурге.

— Обязательно, — кивнул он, улыбаясь единственным глазом. — Сначала Богу, потом императрице. В такой последовательности.

До Петербурга оставались считанные дни. Капитан говорил — если ветер не переменится, мы прибудем в порт вечером четвертого. Я спал урывками. Приснился Дубинин. Он стоял посреди площади, весь в снегу, держал два пистолета и улыбался. Я шел к нему и не чувствовал ног. Пустота, холод, ветер — и его взгляд. Потом — выстрел.

Проснулся в поту. Господи, а Дубинин-то тут каким боком? Подпоручик, конечно, всплывал иной раз у меня в голове, но чтобы вот так — приснится в каюте — такое было впервые. Не пора ли мне, братец, показаться врачу? — спросил сам себя.

Кутузов уже был на ногах. Надевал мундир, поправлял пояс.

— Что снилось? — спросил мимоходом.

— Враг.

— Один?

— Один. Но с двумя лицами.

Прищурив единственный глаз, хозяин ничего не ответил. Просто надел трость на запястье и вышел на палубу.

Пока корабль шел по ветру, я провел час на корме, разглядывая подъемный механизм рулевого управления. Простой, но неточный. Сразу вспомнилась одна из моих старых разработок — когда еще работал мастером-станочником в цехе № 8. Тогда я предложил использовать парные шестерни с мелкой нарезкой, чтобы устранить люфт при передаче усилия. И вот здесь то же самое. Попросил капитана, чтобы дали чертеж, накидал от руки схему. Он, удивленно крякнув, позвал боцмана. Через полчаса мы втроем чертили над бочкой, пока ветер трепал края бумаги. Кутузов подошел, глянул. Сказал:

— Что же ты, Гришенька, мне в Константинополе ничего не предлагал, а? Изобретатель?

Иван Ильич, рассматривая через плечо боцмана чертеж, усмехнулся:

— Да у него, Михаил Илларионович, в голове — целый арсенал хитростей. Не то что у нас, пехотных.

Мы все рассмеялись. Было что-то светлое в этом моменте.

Плыли недолго. Миновали все проливы. Гораздо длиннее оказался путь по суше. Простившись с экипажем и капитаном судна, пересели в коляски. Тащились целым обозом. Если при отбытии из Петербурга нас сопровождали шестьсот человек, то возвращались мы в столицу со скромным эскортом. Восемь колясок, четыре кареты, взвод кавалергардов, шесть телег с сувенирами. Обслуга, помощники, писари. Всего восемьдесят человек, включая носильщиков. Для посла, возвращающегося домой, не так уж и триумфально. Полтора месяца заняла дорога, еще месяц ушел на перекладных станциях. Менялись лошади, экипажи. Вперед посылали гонцов. В один из дней на рассвете показалась береговая линия. Петербург был еще далеко, но сердце уже билось в ожидании. Иван Ильич со счастливым лицом, смотрел вдаль. Грянул приветственный залп — это палили пушки, еще не завидев сам эскорт.

— Нас встречает Россия! — восторженно и с умилением вытер глаз Михаил Илларионович. — Привет тебе, Петербург, великий город Петра!

Глава 21

Петербург встретил нас мягкой слякотью и нескрываемым ожиданием. На пристани у Английской набережной толпились лакеи, офицеры, кучеры. Кони взбрыкивали, блестели вожжи, над головами колыхались шляпы и кокарды. Зимний еще не ждал перемен погоды, но город уже дышал весной — в лицах, в жестах, в этом восторженном крике толпы, где угадывалось: нас ждали. Во главе встречающих стояли чины императорского двора, Платон Александрович Зубов в золотистом камзоле и шляпе с белым пером, несколько гвардейских офицеров и… Платов. Он узнал нас первым, выругался ласково и хрипло, обнял Кутузова с шумом.

— Ну, вы загорели, голуби турецкие! — хлопал меня по плечу. — У нас тут все как было, только Екатерина все худеет, а Зубов толстеет.

Кутузов рассмеялся. Он выглядел иначе. Не только загоревший. Скорее, посветлевший, как будто в Константинополе сбросил с себя кожу опасений. Да и я, признаться, во время дороги немного изменил свои опасения: не озирался, не ждал за каждым углом Спироса или визирской подставы. Все это осталось в Стамбуле, вместе с жарой, интригами и ятаганами.

Грянули вторичным салютом шестнадцать пушек. В небо выпустили из толпы голубей. Дворцовый оркестр не прекращал играть туш. Зубов подошел позже, торжественен, напудрен, но с внимательным взглядом.

— Михаил Ларионович, — произнес напевно. — Вы, как всегда, везете нам добрые вести и дурной характер?

— Характер у меня ровный, — ответил Кутузов. — Только на дела реагирую быстро.

Я стоял в стороне. Меня тоже встречали — коротко, официально. Родные и близкие из мира Григория Довлатова остались в поместье отца Кутузова, зато здесь мне жали руки мои сослуживцы еще со времен Очакова. Вот бы видели моя дочурка с женой — из того, моего времени — как встречают корнета, простого адъютанта Кутузова!

— Гришка! Ты ли это, чертяка загорелый? — сжимал в объятиях поручик Крестовский, с которым мы водружали знамя над минаретом в Очакове.

— А раздался-то как от турецкого чая, господа! — крутили меня во все стороны другие офицеры.

— Да он, поди, из султанского гарема там не вылезал! Ротмистр, гляньте — и медаль новая заморская появилась!

Слышался смех, прибаутки. Петербург принимал нас неспешно, но прочно. Как леденец на морозе —

Прием был не пышен, но значителен. Входя через парадные анфилады Зимнего, я отражался в пылающих люстрах. В углу звучала музыка — кларнеты и гобои вальсировали с оглядкой на утомленные глаза хозяйки. Императрица восседала на кресле с высокой спинкой, в теплом шелковом капоре, руки — некогда тонкие и изящные — теперь были в перчатках. Побледневшее, одутловатое, с полупрозрачной кожей лицо, а голос — все тот же. Постарела, начала чаще жаловаться на головные боли, на слабость в ногах императрица Екатерина. Она с трудом всходила по лестнице. Безбородко устроил в своем доме вместо лестницы пологий скат, на тот случай, если императрица соизволит пожаловать к нему.

Облысел, похудел и пожелтел наследник Павел Петрович. От худобы у него стали заметнее выдаваться скулы и большой рот. Я мельком его видел в карете, когда он после приема укатил в свою Гатчину. А вот великий князь Александр Павлович — этот повзрослел, вытянулся. Пока мы были в посольстве Турции, он уже третий год как обзавелся женой, принцессой Луизой, которая при крещении по православному обряду получила имя Елизаветы Алексеевны. Женившись, Александр стал считать себя взрослым человеком, хотя в день свадьбы ему было всего шестнадцать лет. В таком шальном возрасте он окончательно прекратил все учебные занятия. И даже те незначительные, поверхностные знания, которые урывками давали ему учителя, так и остались незаконченными. Кроме того, Александр оказался близоруким.

Преждевременная ранняя женитьба из-за прихоти бабушки не пошла великому князю на пользу.

Еще до женитьбы Александр и его брат Константин ездили каждую неделю в Гатчину к отцу. Они с удовольствием принимали участие во всех странных и смешных вахтпарадах. Павел Петрович все время увеличивал свои войска. К 1796 году у него уже было шесть батальонов пехоты, рота егерей, четыре полка кавалерии, пешая и конная артиллерия с двенадцатью пушками. Общая численность войск достигала двух тысяч четырехсот человек, со ста двадцатью восемью офицерами в том числе. Молодые князья заразились от отца муштрой, гоняя солдат до седьмого пота.

— На пле-чо! — командовал молодой Александр. — Ряды выпрямить! Есаул, ровняйте строй! Мушкеты впе-ред!

Александр предпочитал часами делать ружейные приемы, нежели читать какую-либо книгу. Он полюбил бессмысленную прусскую шагистику и бездушный фрунт. Капральские обязанности в Гатчине у отца были обоим мальчикам больше по душе, чем скучные уроки важных преподавателей и роскошные балы бабушки.

Им нравилось, что они в Гатчине занимают какое-то положение. Им полюбилась всамделишная игра в солдатики. Так приятно было возвращаться из Гатчины усталыми после целодневной маршировки.

Нравилось, что надо было таиться от бабушки императрицы, чтобы она не увидела их в этих нелепых прусских мундирах.

Константина на приеме я не увидел, а вот Александр на миг заглянул, поздороваться с Кутузовым. Без всяких церемоний заявил:

— Ваше превосходительство, вы были лучшим послом в Европе за все это время.

И, не дождавшись поклона, спешно покинул зал. Екатерина проводила его теплым взглядом, которым не удостаивался даже сын Павел.

— Михаил Ларионович, — поманила моего хозяина. — Вернулся, как уходил, — умный и опасный. А вот кого вы привезли мне с Востока? — перевела взгляд на меня. — Что-то не припомню я у вас такого красавца. Адъютант?

Кутузов представил меня спокойно, с легкой улыбкой.

— Григорий Довлатов, мастеровой, а теперь и дипломат поневоле.

Екатерина усмехнулась, приподняла веки. У меня задрожали колени. Впервые за всю свою жизнь в теле Довлатова, моя сущность была так близко у ног государыни.

— А у вас, господин Довлатов, глаза как у финикийца. Может, и караваны бы водили, случись вам родиться южнее?

Смерив ласковым взглядом, перешла к почестям других офицеров свиты посла. Я остался стоять с отрытым ртом под завистливыми взглядами придворных. Еще бы! С каким-то адъютантом соизволила говорить сама государыня!

А она между тем подошла к Ивану Ильичу. Его знали во дворце, он не раз присутствовал на великосветских балах. Одарив его золотой табакеркой, государыня принялась за расспросы. Платон Зубов вальяжно развалился в кресле по правую руку императрицы. В зале для церемоний становилось душно. Пахло кардамоном, лавандой, чуть камфорой — кто-то из придворных исподтишка ронял капли на платок. Мы чувствовали, что императрице тяжело, но она не отпускала нас — будто оттягивала что-то известное лишь ей.

— Турция, — говорила она задумчиво. — Ах, Константинополь… Когда-то я мечтала посадить туда русского царевича. Мечтала — теперь довольствуюсь послами. Хорошими послами, заметьте, Михаил Илларионович. — взглянула на Кутузова лукавыми глазами. — Надеялась, что из вас выйдет прелестный наставник. Не только у турок, но и у тех, кто будет править после меня.

Кутузов слегка поклонился, не споря.

Мы простояли у трона не более двадцати минут, но у всех осталось чувство: это прощание. Не формальное, не дипломатическое — а человеческое. Екатерина прощалась с тем, кого воспитала сама — не в академии, не указами, а жестами, доверием, тем воздухом двора, в котором ее фавориты и генералы учились искусству править без истерик и крови. Кутузов, по сути, был вскормлен государыней. При ней он достиг первых высот. При ней стал послом. А теперь она уходила от нас. Медленно, но неуклонно. Вскоре ее заменит сын Павел.

Я вздохнул. Когда вышли из зала, на коврах осталась легкая пыль.

— Она покидает эту бренную славную жизнь, — сказал Кутузов тихо, будто себе. — Но покидает так, как уходит солнце в дымке. Россия будет помнить ее через десятки веков.

Как он был прав в этот момент!

* * *

* * *

Несколько месяцев пролетели в бесконечных визитах, разъездах, докладах и запросах. Кутузов принимал гостей, писал отчеты, рассказывал поклонникам истории о Стамбуле, а я с Иваном Ильичем бегал по зданиям Коллегии иностранных дел и Сената, заново вписываясь в ритм столичной жизни. Петербург оказался как ледяной омут — красивый, блестящий, но холодный. Он не прощал слабостей.

И вот однажды, выйдя с Иваном Ильичем из здания Казенной палаты, мы свернули на Миллионную, почти лоб в лоб столкнувшись с двумя фигурами, шедшими по направлению к Зимнему. Я сразу узнал их.

— Смотрите, Иван Ильич, — шепнул я вполголоса, — это он.

Говорухин, высокий, с вытянутым лицом,

Мы остановились. Иван Ильич бросил взгляд мне в лицо:

— Они за тобой следили, Григорий. Эти двое — змея и гадюка.

— Вы думаете, они заодно?

— Больше чем. Смотри, как идут. Уверенные. Что-то затевают.

В тот же вечер мы передали Кутузову нашу встречу. Он выслушал, не перебивая, а затем сказал:

— Понятно. Если так, это дело чести. Гришенька, уладим по-старому. Без писем и донесений.

Он написал записку. Наутро я передал ее Платову, которого встретил у Академии Наук. Матвей Иванович ничего не сказал, но вечером явился к нам сам. Вошел без стука, снял меховую шапку и, поставив саблю у двери, сказал:

— Место выбрано. За Нарвской заставой, на рассвете. Говорухин согласен. Его секундант — подпоручик Дубинин. Все по правилам. Ваша очередь назначить секунданта, господин адъютант.

Я встал. Не дрожали ни руки, ни колени. Все было решено.

— Иван Ильич будет моим секундантом.

Потом навалилось все сразу. События последних дней затмила смерть государыни. По принципу домино, эти события выстроились для меня и Довлатова в такой вот хронологический порядок:

…Дуэль, в общем-то, не принесла ни славы, ни утрат — только ясность. Мой выстрел был первым. Секунд-майор упал, но выжил. Я подошел, посмотрел в его глаза, полные боли и удивления. Он больше не шептал про бумаги, не вспоминал прежние обиды. Говорухин остался там — на снегу, в рытвине, где растекалась кровь вперемешку с его амбициями. С прошлым было покончено. Говорухина увезли в лазарет. Для меня он перестал существовать. Подпоручик Дубинин скрылся. Его не стали искать. Больше об этих мерзавцах я не слышал. Позднее до меня дойдут слухи, что Говорухин отбудет после лечения куда-то за Урал. Дубинина и след простынет. Через два года его найдут в подворотне убогого кабака, с перерезанным горлом. Очевидно, не только нам они оба доставляли неприятности. Глав жизни их для меня была закрыта. События с этой минуты после дуэли начали развиваться с поразительной быстротой. Матвей Иванович Платов с Иваном Ильичем поспешили в город. Там происходили волнения. Вернувшись следом за ними, я застал молчание. Ни звонков, ни шагов. Лишь глухой удар колокола с Петропавловки и дрожащий шепот на улицах.

— Государыня-матушка Екатерина скончалась в половине третьего пополудни, — объявил нам в прихожей заплаканный денщик Прохор.

— О, господи! — вырвалось у Платова.

— А Кутузов где? — тут же с порога надвинулся на денщика Иван Ильич.

— В Зимнем уже. Просил вас поспешить.

Прохор стал по-старчески причитать:

— Накануне собрания Совета, стало быть, наша матушка покинула сей мир, возносясь на небеса. Бабки судачат на рынках, что слуга нашел государыню без чувств, письмо так и не было дописано.

— Империя осталась на пороге, — перекрестился Платов.

Даже я, зная историю с высоты своего времени, признаться, был ошарашен. Эта чертова дуэль с двумя негодяями начисто выбила меня из колеи. Хоть и готов я был к смерти императрицы, но подготовка к поединку за последние несколько дней затмила весь мой рассудок. Хорошо, что обошлось без собственных ран.

Мы поспешили к дворцовой площади. Казалось, вся Россия оплакивала сейчас императрицу.

Как позднее рассказал мне второй адъютант Федор Ростопчин, Кутузов, узнав о ее кончине, не удивился. Он лишь прикрыл лицо ладонью. Расплакался. Скупо, по-мужски. Из здорового глаза выкатилась слеза. Вздохнул — и сказал:

— Все начинается сызнова. Россия-матушка отныне станет обескровленной. Слава великой женщине!

* * *

…На улицах слышались всхлипы. Купцы стояли с обнаженными головами. Старухи целовали иконки в холодных лавках. Гренадеры в караульных будках стояли как статуи, но я видел, как у них вздрагивали плечи — и совсем не от холода. В их лицах скорбела сама Россия. На Сенатской площади толпа собралась плотной стеной. Вся знать в черном трауре. Шубы, шляпы, меха — все тускло и неприметно, как велит протокол скорби. Кутузов стоял чуть в стороне, в свите покойной, с застывшим лицом, словно еще не верил. Лишь по морщине между бровей можно было понять — он уже знал, к чему все идет. Знал и я. История правления государыни отложилась в моей памяти еще со школьной скамьи.

— Не подведем память государыни-матушки, — тихо сказал мне Платов, приблизившись. От золотого гроба нас отделяли ряды караульных. — Время меняется, а человек должен оставаться, Гриша. Попомни мои слова, — вздохнул он.

Мы проводили тело государыни в Петропавловский собор. Вся процессия растянулась до глубокого вечера. Шли и шли. Заполонили улицы, кварталы, площади, набережную. Нева тоже прощалась с государыней. С кораблей салютовали залпами пушек. Церемония была суровой, сдержанной, почти без слов. Только всхлипывали придворные дамы, да плакал Фаворит. Зубов вышел в траурной мантии, с багровыми от бессонницы глазами. Когда подошел к массивному гробу, рухнул на колени, поцеловал холодную руку и, кажется, вымолвил:

— Прости меня…

Я не слышал, стоя в толпе офицеров, но это излияние всесильного графа передали шепотом по цепочке.

Павел прибыл не сразу. Он ждал. Говорили — хотел все обдумать, не торопясь. Его прибытие было как удар грома. Колесницы, солдаты, офицеры на взводе. Появился во дворце с видом, будто ему уже давно было все известно. Лицо закрытое, тяжелое, губы тонкие. Первое, что он сделал — сменил караул. Потом вызвал всех к присяге.

Еще не утих плач придворных и простого люда, как заиграли фанфары. Мы стояли у трибуны, когда принесли знамена с регалиями. Павел держал скипетр. Рука дрожала — от холода ли, нетерпения ли, не знаю. Но когда он заговорил, голос был восторженным:

— Я не Екатерина. И не буду ею. Я буду собой!

Кто-то ахнул. Кто-то перекрестился. Парочка дам лишились сил, падая в обморок.

Начиналась новая эпоха.

Уже к вечеру Петербург изменился. С улиц исчезли охранники Зубова. Были отменены указы, подписанные в последние дни императрицей. Из Синода пришли новые предписания. Сменился состав гвардии. Павел приказал выдать новое обмундирование и очистить улицы от праздношатающихся. Появились первые полосатые будки. На мостах, переулках, площадях возводились шлагбаумы.

На следующее утро Кутузов прошел в свой кабинет. Был бодр, причесан

— Гриша, — сказал он, — теперь все иначе. Дальше — только вперед. И ты со мной.

Я не ответил. Где-то в глубине понимал: тучи сгустились, но грозу мы уже пережили. Теперь — только действовать.

Глава 22

Прошло всего три дня со дня восшествия Павла, как нам стали известны первые назначения. Нововведения Павла поражали своей несообразностью. Все возмущались, негодовали, но не смели говорить об этом открыто. Лишь один Суворов не побоялся сказать:

— Пудра не порох, букли не пушки, коса не тесак, я не немец, а природный русак!

Эти слова дошли до Павла, и он немедленно уволил Суворова из армии.

Отставка знаменитого фельдмаршала произвела на всех тягостное впечатление. Двор роптал, но втихомолку. Не больше здравого смысла заключалось и в других распоряжениях нового императора. Как я узнал, он, например, приказал вынуть из склепа гроб своего отца Петра III, поставить его на один катафалк с гробом Екатерины и похоронить их рядом. Он хотел соединить после смерти то, что не соединялось при жизни. Вообще, на мой взгляд человека грядущих веков, Павел всеми мерами старался уничтожить, переделать или хотя бы опорочить то, что было сделано его матерью. Он не мог простить ей того, что она отстранила от престола его отца.

Он возвратил из ссылки Радищева, но сделал это не потому, что разделял их вольнолюбивые убеждения, а только чтобы поступить вопреки воле покойной Екатерины. А еще, к удивлению всех, он никак не расправился с последним любовником матери Платоном Зубовым. Даже оставил его в прежней должности генерал-фельдцейхмейстера, несмотря на то, что Зубов ничего не смыслил в артиллерии.

Кроме того, Павел подарил Платону Зубову роскошно обставленный дом вместо его комнат в Зимнем дворце, которые тотчас же занял Аракчеев.

25 апреля 1797 года Павел короновался в Москве. Кутузов получил приглашение во дворец, но задержался ненадолго. Вернувшись, молча снял сюртук, прошел в кабинет и подозвал меня жестом.

— Не стану вдаваться в подробности, — сказал он, — но, похоже, Павел намерен расставить все по-новому. Старые связи ничего больше не значат. Все решает порядок, армейская выправка и лояльность. Он уже велел перепроверить реестры гвардии и приказал явиться всем, кто бывал у Зубова чаще, чем у исповеди.

Я молча кивнул. На душе было неспокойно, но не от страха — от ощущения, что прежний мир, с его интригами, притворной учтивостью и закулисной иерархией, ушел окончательно. Начиналась армия. Дворец превращался в казарму. Но мне это было даже по душе.

Павел, как выяснилось, был точен и неумолим. Уже к середине недели он подписал распоряжение о реорганизации офицерских училищ. В кадетский корпус стали поступать требования на предмет укрепления дисциплины и приведения учебных программ к «истинно германскому образцу».

— Видно, ты все же не зря приглядывался к инструментам, Гриша, — сказал мне Кутузов, когда я показал ему эскиз собственного приспособления для быстрой установки прицельной планки на мушкетон. — Такие вещи пригодятся не только в Петербурге. Отправь в арсенал, пусть там глянут.

— Да и в слесарной в Измайловском полку, думаю, смогут наладить.

Он одобрительно кивнул. Я чувствовал, как внутри нарастает прежняя легкость, та, с которой я работал у станка. Только теперь мой станок — государство.

Февральский Питер замерз. Фонари подмигивали желтыми слезами, арки обрастали снежными муфтами, лошади фыркали паром у парадных. Мы провожали Кутузова в Сенат — его ожидали слушания по новому положению о Финляндских крепостях. По дороге он шепнул:

— Если удержимся до весны — удержимся и до конца.

Полковник Резвой прислал письмо: его готовили к новому назначению — предположительно на юг. Говорил, что не привык к петербургским холодам, и с уважением отзывался о Павле: «Умен, но не прощает. Шаг влево — пулю в лоб. Такой человек может завоевать Европу или проиграть Россию».

А Петербург гудел, словно вставший на дыбы улей. Новая власть шагала широким сапогом по скрипучим мостовым, оставляя после себя грязь, слякоть, вмятины. Утром я вышел на Невский проспект и едва не потерялся — все, что еще вчера казалось привычным, вдруг изменилось. Лавки закрыты. Толпа колыхается морем неприкрытых голов. Чины в новых мундирах хлюпают каблуками по месиву жижи, не глядя по сторонам. Платов, повстречав меня у Литейного, шепнул:

— Чистка. Павел не тянет, а сразу метет. И по-бабски злопамятен.

Во дворце меня встретил Иван Ильич. Он уже успел переговорить с Кутузовым. Был мрачен с утра.

— Помнишь, Гриша… тех двоих? — произнес он, отводя глаза. — Майора Говорухина после лазарета сослали в Пермь, на инспекцию. Подальше. А вот Дубинин… Только что пришли слухи: его нашли в кабаке за Смоленским рынком. С ножом под ребром. Без кошеля, без чести. А ведь эти два паршивца могли сделать себе отличную карьеру при новом царе. Один бог знает, что случилось бы тогда с нами, братец.

Я ничего не сказал, сразу вспомнив, как до меня доходили слухи, что и тот и другой негодяй заслужили себе кару, каждый по-своему. Эти имена больше не вызывали во мне ничего, кроме холодной пустоты. Как обрывки дурного сна — тусклые, но липкие.

Во Дворцовой канцелярии теперь все было иначе. Павел редко звал к себе кого-либо дважды. Но Кутузов стал исключением. Его не только не тронули — напротив, назначили исполняющим обязанности генерал-губернатора столицы. За пару дней в кабинетах прибрали бумаги, повесили новые портреты, поставили круглые столы — по распоряжению императора.

— С сегодняшнего дня — только порядок, — молвил Павел на одном из первых военных советов. — Служба — не балаган, а государева лестница. Кто не держится — падает. Все, что было при моей матушке, искоренить до тла. Возвращаемся в строй, господа!

И, казалось, Кутузов почувствовал в этом ветер возможностей. В его глазах — впервые за все время после посольства — зажегся азарт. Не тот, что при дворе, а иной: чистый, рабочий, похожий на мой, когда я в своем времени размышлял у станка о механизмах.

И вот тут я решился…

Как-то вечером, уже после смены караулов и совещаний, мы остались наедине. Я постучал в дверь кабинета:

— Ваше превосходительство, можно слово?

Он кивнул. Но как преподнести ему задумку из моего времени? Нужен оригинальный подход, чтобы он не заподозрил моего внутреннего существования в теле Довлатова. Вещие сны или пророчества отпадают сразу.

— Тут… мысль одна. Помню, у вашего батюшки в поместье, еще когда был молодым, мы там с конюхами мастерили подъемный механизм — чтобы канаты не перетирались,. Я тогда предложил вставку из кожаного ободка с медным обручем. За счет трения и формы ход стал мягче, а износ вдвое меньше. Я тут прикинул: а что, если такое применить на блоках флагштоков или в складских лебедках?

Он поднял бровь.

— Ты мне это еще в Кинбурне шептал. Но теперь — поди ж ты — говоришь по-настоящему. Молодец! Подай записку, схему. Попробуем через полковую мастерскую. А если дело пойдет — доложу выше. Нужна нам не только армия, но и ум. А ум у тебя, как я посмотрю, голубчик, очень уж плодовитый!

Я кивнул и, возвращаясь в казармы, чувствовал, как щека подергивается дрожью. Это был первый, почти неуловимый шаг. Дальше я начну постепенно предлагать ему технологии своего времени. Медленно. Постепенно, исподтишка, но неуклонно. К началу Аустерлица я уже могу снабдить армию кое-каким передовым оружием. А к Бородину, как я надеялся, мы сможем обогнать французов по всем показателям вооружения. Эффект бабочки? — спросил я себя. — А, ну его к черту! Потом разберемся.

Тем временем Павел утвердил перечень чиновников и начал принимать делегации. Он лично вручил Кутузову знак ордена Святого Иоанна Иерусалимского, отметив:

— Для тех, кто видел Восток и вернулся с честью. Принимайте, ваше превосходительство. Надеюсь, вы в моих рядах?

Церемония прошла в Георгиевском зале. Все было четко, по минутам. За орденом последовало назначение: инспектор Финляндской инспекции. Затем Петербургский и Выборгский губернатор. За три недели — четыре новых чина. Императору нужен был человек, которому он мог бы доверять, хоть и с опаской.

Кутузов принимал все молча, сдержанно. Лишь по вечерам, закрыв дверь, произносил устало:

— Работы будет много. А времени — мало. Готовься.

— К чему?

Он повернулся:

— К будущему, Гриша. Настоящее уже позади.

* * *

С восходом новой власти жизнь пошла, словно в другую сторону.

Казалось бы, те же улицы, тот же иней на фонарях, те же фигуры в шинелях у заиндевевших подъездов. Но воздух стал иным. Густым, тревожным. Как перед подземным толчком. Из каждой полосатой будки торчали штыки. Каждый шлагбаум, каждый столбик, каждая улица и площадь были отмечены печатью императора. Сам Петербург, некогда цветущий, сверкающий, превратился в осадную крепость. Балы заменялись военными советами. Светские визиты сменились парадами. Гирлянды убрали. Бассейны с утками иссушили, а вдоль Невы выстроились почетные караулы. Вместо танцев и музыки по всей России теперь слышалась поступь чеканных сапог. В один миг все, что принадлежало Екатерининской эпохе, было упразднено под корень.

Утром Кутузова вызвали во дворец. Я сопровождал как всегда, отстав на два шага. По коридорам шептались. В анфиладах стояли чужие. Те, кого мы не знали. Те, кого еще вчера не существовало в близком окружении.

Пришлось ожидать в зеркальной зале. Гул шагов отдавался эхом в пустых коридорах. Павел вошел без предупреждения — шаг быстрый, глаза навыкате, губы поджаты.

— Князь Голенищев-Кутузов? — бросил он, хотя, конечно, знал, с кем говорит.

— Слушаю Ваше Императорское Величество, — ответил Кутузов с холодной вежливостью.

— Вам поручена Голландия. Экспедиционный корпус. Все войска. Крепости. Порядок, отчеты — ко мне. Не к Зубову. Его больше нет.

Он говорил резко, словно отрубал лоскуты прошлого. Слова обрывались, как сабельный взмах.

— Приказы будут вам направляться не через Сенат, а напрямую. О Платоне Зубове рекомендую забыть.

Мой хозяин кивнул. Ни удивления, ни радости. Он понимал — за этой щедростью скрыт прицел. Если по существу, то Кутузов, на мой взгляд, успел войти в доверие бывшему фавориту. Иногда, оставаясь в гостях, даже варил ему кофе по утрам, за час до его пробуждения. Это выглядело в глазах прислуги неким кощунством. Я несколько раз оставался с ним во дворце Зубова. Видел все своими глазами. А теперь Зубова нет. Сейчас Кутузов склонился перед новым императором.

Павел пристально вгляделся в него, потом вдруг шагнул ближе.

— Вас хвалила матушка. Но вы служили ей. А я — другой. Вы мне верны, Михаил Илларионович?

— Я верен России, — тихо произнес Кутузов.

— Посмотрим, — сказал Павел. И вышел.

В последующие недели город менялся на глазах.

Новый правитель огромной России ненавидел роскошь и свободу суждений. Он пересажал комедиантов, закрыл несколько театров, запретил мужчинам носить фраки французского покроя. Любой нарушитель — к аресту. Фонари по ночам гасли, хотя при государыне они горели всегда до утра. Участились публичные порки, демонстративные высылки, новые уставы. Отныне в гвардии нельзя было не только курить, но даже иметь при себе табак. Кутузов, поморщившись, убрал табакерку в ящик. Я вспомнил о своей табакерке, подаренной мне еще князем Потемкиным.

— Куда мне ее, Михайло Ларионыч?

— Прохору отдай, — вздохнул хозяин. — Уж он сбережет до лучших времен.

* * *

Прошло время. До Голландии мы так и не доехали — приказом Павла нас вернули назад. Платов сопровождал нас в пути.

Сам Кутузов не жаловался. Наблюдал. Ждал. В парадных залах, где звучал немецкий акцент и шагали шпицрутенами наказанные, он держался в тени. Его фамилия больше не звучала с прежним весом — но и не исчезала. Он преподавал в Кадетском корпусе. На его занятиях стояла гробовая тишина.

— Знание — это оружие, — говорил он юнцам. — И чем лучше вы им владеете, тем реже враг будет шагать по нашим просторам. Так учил меня великий Суворов. Так преподавал мне истину Александр Васильевич.

Однажды вечером, когда я возвращался от плотников, с которыми проектировал новый станок для крепостных ворот, на крыльце окликнул Иван Ильич:

— Слышал новости, Гриша?

— Какие?

— Зубов арестован. Братья под следствием. А Павел лично сегодня утвердил список генерал-губернаторов. Кутузов — в Казань и Вятку. С поручением надзора за кадетским корпусом.

В тот же вечер в доме было необычайно тихо. Только Екатерина Ильинична прошлась по залу и, остановившись у окна, сказала:

— Он не счастлив, наш новый царь. В каждом шаге у него страх, Мишенька. Попомни мои слова, дорогой. Нынешнему правителю недолго осталось.

— Откуда такое мнение, Катечка?

— Все говорят. Тайком. По секрету.

В марте, на одном из приемов, Павел неожиданно подозвал Кутузова и спросил:

— Михаил Илларионович, вы ведь варили

— Варил, — просто ответил тот. — И императрице — тоже.

— А мне сварите?

Кутузов кивнул. В зале повисла напряженная тишина. А потом Павел рассмеялся, хлопнул его по плечу и сказал:

— Выживем, Михаил Илларионович. Даже с таким кофе.

Смех прокатился по залу. И в этот миг я увидел, как Кутузов снова становится тем, кем должен быть — человеком, что умеет выживать при любых властях.

* * *

До нас дошла трагическая весть. После победного Итало-Швейцарского похода Суворов вернулся на родину тяжело больным. По пути в Петербург он остановился в своем кобринском имении. Кутузов надеялся, что крепкий организм Суворова поборет болезнь, но вышло по-иному. Из Кобрина Суворов переехал в Петербург, где и умер 6 мая 1800 года.

Михаил Илларионович не видал своего учителя и друга: Суворов, едучи в Петербург, миновал Вильну, где мы в тот момент находились по указу императора. В его действиях все так же было мало последовательности и логики, как и раньше. Он дал Суворову звание генералиссимуса, а потом вдруг, неизвестно почему, резко переменил свое отношение к нему. И когда Суворов скончался, то Павел велел хоронить его не как генералиссимуса, а как фельдмаршала.

— Ох, Гришенька! — сокрушался хозяин, выплакивая единственный зрячий глаз. — Ты помнишь нашего Александра Васильевича — какой был душевный человек! Жалко-то как, братец мой. Какой был великий полководец! Учитель!

Три дня Кутузов скорбел. Три дня был хмурым, печальным. А Павел тем временем, обозленный на своих недавних вероломных союзников Австрию и Англию, стал готовиться к войне. Он сформировал две армии — в Литве и на Волыни — и назначил командовать первой графа Палена, а второй — моего хозяина. Желая испытать полководцев в действии, Павел назначил на 1 сентября 1800 года осенние маневры в Гатчине. Здесь Пален должен был выступать против Кутузова.

Маневры прошли великолепно. Кутузов внутренне потешался над всеми эволюциями войск, которые следовали не петровским и суворовским, а прусским канонам, но не перечил им, понимая, что это лишь маневры. В сентябре 1800 года, в день окончания военных маневров в окрестностях Гатчины, император лично вручил ему Орден Святого Андрея Первозванного. В декабре Павлу пришла на ум оригинальная мысль.Так как европейские государства не могли прийти к соглашению, то он предложил организовать между главами государств поединок.

— Пусть по примеру древних рыцарей государи решают споры на поле! — говорил Павел.

Своими секундантами в этой дуэли он выбрал генералов Кутузова и Палена.

Из рыцарского поединка царей не получилось ничего, но Михаил Илларионович еще раз убедился, что император Павел ценит его. Хотя и был своеобразно безумен.

И в этом же году, благодаря интригам своих сторонников, братья Зубовы были возвращены ко двору. Платон Александрович получил чин генерала от инфантерии, возглавив Первый кадетский корпус. Я краем уха слышал, как был недоволен Иван Ильич, а еще больше был огорчен Платов. Но Кутузова эта новость не удивила.

— Все мы знаем переменчивость характера государя, — усмехался он в кругу друзей. Подслушивать тут было некому. Говорухин с Дубининым канули в вечность. — Сумбурность решений нашего императора всем известна, господа. Потому Зубов опять на коне. Но, надолго ли?

Глава 23

С начала февраля Петербург будто застыл в тревожном оцепенении. Павел Петрович, не дождавшись весны, торопливо переехал из Зимнего дворца в новый, еще пахнущий сырой штукатуркой Михайловский замок, воздвигнутый по его личному замыслу и распоряжению на месте старого Летнего дворца.

Процесс переезда занял несколько дней. В основном перевозили военное имущество, и как мне потом стало известно, даже шлагбаумы с полосатыми будками.

«Дому Твоему подобает святыня Господня в долготу дний», — значилось над входом, будто в напоминание и самому царю, и всей России: этот дом должен быть вечным. Однако красная, резкая краска фасада, избыточная бронза, коридоры без логики, лестницы без меры — все в этом дворце казалось Михаилу Илларионовичу архитектурным беспокойством, перенесенным в камень. И, кажется, не он один так думал. Но, разумеется, никто не решался сказать это вслух.

Кутузов, как человек государственный, не жаловался. Он снова стал лицом приближенным. С первых же дней Павел приглашал его к обедам, иногда к ужинам. Случалось, звали и Платова с Иваном Ильичем. Павел благоволил, выказывал расположение, а однажды даже при встрече подал Михаилу Илларионовичу руку — жест, который сам по себе уже заставлял встрепенуться столицу. Император подал руку простому полководцу? Да не просто государь, а сам Павел? Этот сумасбродный правитель, у которого семь пятниц на неделю? — судачили на рынках, в лавках, в артелях.

Однажды утром, возвращаясь из замка, Кутузов на Невском случайно столкнулся с каким-то чиновником. Фамилии я не помнил, он был еще при свите турецкого посольства, редко попадаясь мне на глаза.

— Что ж ты, друг мой, не навещаешь? — спросил его в шутку Михаил Илларионович, хлопнув по плечу.

Тот ответил, что теперь, при новом режиме, почти каждый день проводит либо в Главном штабе, либо на парадах со смотрами.

Вечером на Смольной объявился Платов. После утренней разводки, с военной прямотой заявил, что у него есть к Михаилу Илларионовичу и ко мне «дело особое, почти по душевной части».

— Надо бы, — сказал он, — кое-кому честь вернуть, а кое-кому — сбить спесь. Будет переворот. Не сегодня. Не завтра. Через пару дней, пока все соберутся у Зубова. Место уже подыскали. Так мне доложил один из приближенных графа.

— А что думает царь? — осторожно спросил я.

— Павел Петрович не знает. Если узнает — сочтет военной подготовкой, — усмехнулся Платов. — А у тебя, кстати, перочинный пробойник в трости — из твоей выдумки?

Я кивнул. Простенькая штука — разметить кожу или бумагу — но полезна. Всякие такие мелочи Кутузов теперь упоминал и при Павле, вскользь, за столом, между устрицами и каштанами.

И вот настал вечер 11 марта.

Михаил Илларионович пригласил меня сопровождать его на ужин к императору. Сначала я хотел отказаться. Слишком холодно было смотреть в глаза этому нервному человеку, держащему в руках судьбу половины Европы. Но Кутузов настаивал.

— Надо тебе это видеть, Гриша, — сказал он. — Понять, как меняется Россия. А потом мы с тобой потолкуем. У Платова на раннее утро дела намечены.

Дворец встретил нас сквозняками. Полосатые будки торчали на каждом углу. Сырые стены отливали влажным блеском. Люстра коптила. В углах наметало инеем. И как парадокс, все

Император говорил о своем сне, о тесном кафтане, в который будто бы его одевали. Александр, не смутившись, ответил, что к прибыли. Павел улыбнулся.

— Как бабушка твоя надвое сказала!

И вдруг, уже под занавес ужина, когда разговоры стали мельчать, а камер-пажи начали собирать посуду, Кутузов услышал тихий голос у себя за спиной. Я за столом сидел рядом с хозяином, поэтому кое-что уловил:

— Михаил Илларионович… завтра с утра будьте особенно осторожны, — прошептал незнакомец. Его лицо виднелось мне в зеркале. То ли Пален, то ли кто из зубовцев. Успел только мельком разглядеть фигуру в мундире с тугими пуговицами. А когда мы уже прощались у парадной лестницы, где привычный холод пробирал до костей, вдруг раздался чей-то голос в толпе офицеров:

— А Зубов уже вернулся в Петербург, не слыхали?

Кутузов посмотрел на меня. И в глазах его было все: досада, тревога, азарт. Мы возвращались, когда Иван Ильич нагнал нас на углу у Марсова поля. Лицо бледное, губы сжаты.

— Михайло Ларионович! — Он перехватил друга за локоть. — Есть то, чего ты еще не знаешь. Слушай.

Отошли чуть в сторону, в портик дома статского советника, где было темно и тихо. Там он, продолжая держать моего хозяина за локоть, проговорил хриплым голосом:

— Один из камердинеров Зубова… ты его видел, в синих лентах… был в Михайловском. Видел все, когда это случилось. Рассказал мне только что. Считай, как исповедь.

— Ну? — спросил Михаил Илларионович. — Помилуй бог, Ванечка, не тяни, голубчик. Что произошло?

Вот оно! — мелькнуло у меня стремительной мысль. Убийство императора. Переворот! Колесо истории не сошло со своей колеи. Хронологически все происходило, как подобает. Пресловутый «эффект бабочки» еще не вступил в свое существование. Мои внедрения простейших разработок своего времени пока не нарушили ход истории.

Иван Ильич глубоко вдохнул, словно ныряя, как когда-то нырял я на пари. Точнее, не я, а Довлатов.

— Все началось около одиннадцати вечера, — лихорадочно быстро заговорил Иван Ильич, оглядываясь с опаской. — Когда вы ушли и прием закончился, Павел уже лег спать. Замок охраняли плохо — многие были в заговоре. Граф Пален, Зубов, Панин, Бенигсен — все они действовали в одну ночь. Офицеры, перебравшие в казармах водки, прошли в замок, прикрываясь ложным приказом. Они кричали, что идут по воле императора — сам Платов, кстати, их не видел и не ведал, что там творится. Или притворялся. Скорее всего второе, поскольку он принимал участие потом в избиении Павла.

— Что дальше? — весь подобрался Кутузов.

— Открыли дверь опочивальни. Павел вскочил. В одной ночной рубашке, в чепце. Попятился. Заорал: «Что вам нужно? Я — ваш государь!» А Бенигсен ему: «Вы — арестованы!»

— И что же?

— Павел бросился к камину, хотел схватить шпагу. Не успел. Кто-то ударил табакеркой по затылку. Сильно. Он упал, застонал, начал звать Александра, сына. Его стали душить. Шарфом. По другим слухам — ремнем от мундира. Брыкался. Вскрикнул один раз, потом только хрип. А один, мерзавец, сказал: «Хватит. Он уже в аду». Вот так и умер.

У Михаила Илларионовича вырвался тоскливый вздох.

— Как и шептал мне тот незнакомец. Переворот, братцы мои!

— А Зубов? — спросил я Ивана Ильича.

— Говорят, не прикоснулся. Только смотрел. Но это он всех собрал. Он, Пален и Панин. Без них не было бы ничего. Потом Зубов сам открыл окно, вышел в галерею и сказал стражам: «Император более не нуждается в охране». И ушел. Как будто из театра.

Я молчал. Слова в горле стали чем-то вязким, почти физически ощутимым. История продолжала свои обороты. В этот миг, мне отчего-то не к месту вспомнилась моя дочурка с женой. Пока Иван Ильич вводил Кутузова в курс дела, я мысленно поблагодарил судьбу, что «эффект бабочки» еще не свершился. Все совпадало по датам. Убийство и свержение Павла произошло строго в хронологическом порядке. А что это значит? Это значит, что я когда-нибудь смогу вернуться назад в свое время, и застать ту минуту на море, когда меня накрыла штормовая волна. Дорогие моему сердцу жена и дочурка ничего не поймут, где я пробыл столько лет. Там для них пронесется минута.

Так, собственно, я утешал себя, пока Иван Ильич добавил тихо:

— Все решилось за пять минут. Пять минут, и нет империи. Все начинается сызнова.

Мы стояли в темноте. Мороз пощипывал пальцы. Где-то вдалеке скулила собака. А потом тишина. Петербург уже знал. Но не все. Знали лишь те, кому положено знать.

* * *

На следующий день, 12 марта, Кутузова подняли с постели в нижнем белье. В седьмом часу утра к нему приехал офицер от петербургского генерал-губернатора графа Палена с извещением о том, что в десять часов утра надо явиться в Зимний дворец для присяги императору Александру Первому. Я присутствовал, проводив гонца к хозяину.

— А где же император Павел? Что с ним? — притворно спросил Кутузов.

— Скончался апоплексическим ударом! — весело ответил офицер и заторопился к выходу: ему нужно было успеть оповестить еще половину столицы.

Услышав ответ офицера, из спальни в халате выбежала к мужу Екатерина Ильинична:

— Что случилось?

— Императора убили, — ответил Михаил Илларионович, в раздумье расхаживая по кабинету.

— О боже! — всплеснула руками она. — Когда?

— Сегодня ночью. Как только мы вернулись с приема. Вон, Гриша, не даст мне соврать — мы нечто подобное предполагали давно.

Я кивнул.

— Кто убил? — зашлась она женскими слезами. Впрочем, не такими уж откровенными — чисто для проформы.

— А вот это мы скоро узнаем. Должно быть, гвардейцы, кто же еще? Как нам показывает история с тремя государынями, только гвардейцы способны на такой переворот.

Екатерина Ильинична опустилась на стул. Не могла справиться с потрясением. Михаил Илларионович продолжал ходить по комнате.

Заговор против императора Павла как-то прошел

Мы, как и все, видели недовольство придворной аристократии Павлом, не раз слышали, как в кругу гвардейской молодежи высмеивались, порицались его странные нововведения и порядки.

На рынках говорили, что в императоре средневековый рыцарь уживается с прусским капралом. Смеялись меткому выражению Чичагова, который прозвал Павла «курносый чухонец с движениями автомата».

В последние месяцы недовольство императором заметно усилилось, но никто не посвятил Михаила Илларионовича в готовящийся заговор. Точнее, посвятил Иван Ильич с Платовым, но уже перед самым событием. И плюс тот незнакомец с медными пуговицами на мундире, которого я мельком разглядел в зеркале на приеме государя. Какой ему-то резон было посвящать Кутузова в дворцовый переворот? Он-то какую пользу имел от этого? Для меня так и осталась загадкой его таинственная личность. Больше я того незнакомца нигде не встречал.

— Как это Пален недоглядел? — между тем спросила Екатерина Ильинична.

Михаил Илларионович только хихикнул.

— Палена голыми руками не возьмешь: хитер. Еще неизвестно: то ли недоглядел заговора, то ли сам участвовал в нем. Павел Петрович зря уволил Аракчеева: тот был бы при нем как цепная собака! Охранял бы ценой своей жизни.

Екатерина Ильинична махнула рукой и вышла из комнаты. А Михаил Илларионович продолжал ходить из угла в угол, думая о случившемся.

…Еще не было девяти часов, когда Михаил Илларионович, спешно позавтракав и надев парадный мундир, направился в Зимний дворец. Мы ехали заранее, чтобы разузнать подробности «апоплексического удара». Новый адъютант Петр Петрович Коновницын остался за старшего во всех делах нашего общего хозяина. К Зимнему дворцу со всех сторон спешили приглашенные и неприглашенные, в экипажах и пешком. Ехавшие уже не боялись, что встретят на улице дозоры. Не боялись палок и обысков. Все безумства прежнего государя, казалось, испарились за одну ночь. Я с удивлением увидел, как дворянская молодежь уже сносит будки, ломает шлагбаумы. Караульные сами были рады помочь им. Весть о смерти неугодного никому царя мгновенно облетела Россию. На пересадочных станциях мчались гонцы во все стороны огромной империи.

Вот бы когда пригодилась глобальная связь, — мелькнуло у меня в голове, пока рассматривал из коляски, как сносят столбы ограждений. — Хотя бы тот же старомодный телеграф. Не предложить ли Кутузову? И тотчас оборвал себя. С ума сошел, корнет Довлатов? О каком, к чертям собачьим, телеграфе может быть речь, если не изобрели еще электричества? До Эдисона нам еще по истории, как рыть тоннель чайной ложкой до Китая.

А между тем площадь перед Зимним дворцом была сегодня похожа на потревоженный муравейник. Кареты, экипажи, коляски, кибитки курьеров, верховые лошади полицейских и ординарцев, столпились впритык друг к другу. К главному подъезду тянулась длинная вереница карет. Пришлось ждать очереди, медленно продвигаясь в толпе.

Над площадью висел немолчный гул голосов, слышались веселые возгласы, смех. Смерть царя не печалила народ.

К нам протиснулся Иван Ильич. Сразу выдал новость:

— Вот вам дополнение к слухам, что я уже рассказал вчера. Как оказалось позднее, из братьев Зубовых особенно отличился старший, Николай. Когда заговорщики, найдя императора Павла спрятавшимся за ширмой, на секунду растерялись, Николай Зубов ударил императора.

— Хм-м… — поделился мыслью Кутузов. — А ты знаешь, Ванечка, когда-то он первый принес Павлу императорскую корону. — Вздохнул, махнув рукой обреченно. — А теперь первым принес ему смерть.

— Так точно, — подтвердил Иван Ильич. — Следом за Николаем Зубовым на царя кинулся полковник Яшвиль. Мстил за то, что Павел огрел его на вахтпараде палкой. Представляешь, Михайло Ларионович? Просто за то, что государь шлепнул тому по макушке.

— А что потом?

— А потом бросились все. И пошло-поехало! — сказал, улыбаясь, Иван Ильич. — Но версий сейчас много. Все заговорщики укрылись на время, а рассказы ходят такие: якобы государь вечером после нашего приема перенес постель в малую комнату на первом этаже — ту, где теперь бюро хранят. Стал бояться, запираться изнутри.

— Он не без оснований боялся, — заметил Кутузов.

— Да. Дверь заговорщикам открыл офицер из дежурной смены. В замке тогда был Пален, Зубов, Панин, и Беннигсен — этот немец в нашей службе, человек прямой, но не жалостливый. Ворвались без объявления. Павел спал. Проснулся от топота. Попытался спрятаться — одни говорят, за камином, другие — за портьерой.

— А стража? — спросил я.

— Кто-то успел договориться заранее. Подкупили. Оставили проход.

Он помолчал, оббил сапог об угол коляски. К дворцу по-прежнему было не протолкнуться.

— Павел не кричал сначала, — продолжил Иван Ильич, отпуская своего денщика. — Молчал. Лишь потом, когда Беннигсен начал зачитывать текст отречения, Павел будто прозрел. Вцепился в обивку кресла, заорал: «Я — отец отечества! Что вы делаете!» Зубов в ярости ударил его табакеркой. В лоб. Павел упал, но дышал. Тогда один из них — не знаю точно кто — набросил пояс. Начали душить.

— Душить? — переспросил я.

— Поясом. А может, офицерским платком. Тут уж кто как передает. Версий много, а с течением времени будет еще дольше, Гриша. Все происходило быстро, как мне потом передали через третьи уши. Кто-то пытался вырвать руку, кто-то бил его в грудь. Но умер он тихо. Без сцены. Потом уложили тело на постель, будто инсульт.

Иван Ильич перевел взгляд на толпу у дворца. Я открыл дверцу, помогая хозяину выбраться из коляски.

— И вот, знаешь, Михайло Ларионыч, — подал ему руку друг. — Никто из них так и не дрогнул. Ни Пален, ни Панин, ни этот немец. Только Зубов, когда уходили, выронил трость. А потом наутро все обернулось как нельзя красиво: «апоплексический удар». Как у простолюдинов бывает от жары или водки.

— А что Александр?

— Его вызвали сразу после трагедии. Подвели к покойному отцу. Якобы кто-то сказал: «Смотри, государь, вот теперь ты на престоле!» Говорят, он бледнел, шатался, как на ветру. Он ведь не ожидал смерти. Только отречения. И теперь эта вина — будто осела на нем, как пыль после пожара. Оттереть невозможно.

— А заговорщики?

— Все целы. Молчат, будто в рот воды набрали. Ждут своего часа, когда Александр призовет их к себе.

У меня воспоминания выстроились в хронологическом порядке. А ведь верно. Не пройдет и три дня,

Но на этот раз сияние будет иным — резким, холодным, почти ослепляющим. И кто знает, кого ослепит первым…

Глава 24

Официально из истории, которую нам преподавали на школьной скамье, последствия убийства государя выглядели так:

Убийцы покинули замок в полной тишине. Была объявлена тривиальная версия — смерть от апоплексического удара. Наутро, 12 марта 1801 года, на престол вступил Александр I. Тело Павла было похоронено в Петропавловском соборе рядом с гробом его матери — Екатерины. Легенда гласит, что гроб Екатерины распечатали, чтобы символически примирить мать и сына. Заговор не был официально расследован. Заговорщики были либо отправлены в отставку, либо получили щедрые награды и посты. Александр I до конца жизни испытывал вину за смерть отца, что оказало влияние на его психологическое состояние. А убийство Павла стало первым успешным государственным переворотом в России XVIII–XIX века, завершившимся физическим устранением монарха.

Вся эта информация всплыла у меня в голове как бы сама собой. Откровенно говоря, я и сам не знал, откуда она появилась — мозг просто сгенерировал ее из какого-то давно забытого источника. Ведь, по сути, работая на заводе в своем времени мастером-станочником, я ко всему прочему еще и много читал. Интересовался историей, правителями, их приближенными и вообще всей жизнью России, начиная со времен Ивана Грозного. Вероятнее всего, какой-то материал убийства Павла отложился когда-то на задворках моей памяти, а сейчас просто всплыл в подсознании.

А события тем временем продолжали развиваться с поразительной быстротой.

…Прошло всего три дня. В Петербурге еще не смолкли траурные колокола, не остыл в морге труп убитого императора, а в малом зале Михайловского замка уже царил новый порядок. Александр Павлович, с лицом смертельно бледным, но держащим осанку, сидел в кресле, склонив голову. Братья Зубовы стояли по бокам, чуть в тени, а граф Панин и князь Пален маячили позади, за портьерами. Все напоминало закулисье театра, где спектакль еще не окончен, но роли уже расписаны для других.

Мы с Кутузовым вошли в зал с позволения охраны. Иван Ильич первым шагнул вперед, поклонился. Александр вздрогнул, на секунду, едва заметно. Михаил Илларионович молчал. Он не улыбался, как я заметил, не выражал ни скорби, ни сочувствия. Лишь встал, как стоял бы во время боевых действий — ровно, навытяжку. Не закрытый повязкой глаз смотрел прямо в лицо нового правителя.

— Ваша светлость, — тихо произнес Александр, — я счастлив, что вы остались.

— Я всегда там, где Россия, — спокойно ответил Кутузов. — И где ее можно удержать от падения.

Никто не ответил. И, пожалуй, это был самый честный момент за все пребывание при новом дворе.

На следующий день мы отправились на похороны. В воздухе висело что-то глухое, тоскливое. Говорили вполголоса. Звучало много: и «убили», и «грешный был», и даже «слава Богу». Придворные шли чинно, но уже обвешанные новыми орденами. Аракчеев, невесть откуда взявшийся, уже командовал как-то безапелляционно. Павел лежал с закрытыми глазами, но казалось — слышал все.

— А что теперь? — спросил я у Ивана Ильича, когда мы вышли на Неву.

— Теперь — Александр. Теперь Зубовы будут пробовать вернуться. Но не сразу. Подождут. Погреются. Понаблюдают, — он сплюнул под ноги.

— А мы?

— А мы, Григорий Николаевич, тоже пока обождем. Осмотримся. Что нам сулит новое правление? Но и про дела не будем забывать.

В последующие недели начался период невидимой войны. Александр, несмотря на юность, не был наивен. Он прекрасно понимал, кто и зачем приближался к его особе. Пален исчез первым — его отпустили «в отставку». Панин поседел в один вечер и ушел добровольно. А Зубовы — особенно Платон — вели себя так, будто не было ни заговоров, ни убийства, ни бессонных ночей накануне трагедии. Отвешивал поклоны, шутил с придворными.

— Набирает новую силу, — подметил перемены Иван Ильич.

Мой хозяин в эти дни был занят разбором скопившихся документов. Некоторые уже не имели действия. Я сжигал их в камине.

В один из дней мне пришла мысль. Я подал Михаилу Илларионовичу чертеж — простой, но интересный. Там была схема колесного домкрата, приспособленного для установки тяжелых орудий без использования команды из шести-семи человек. Идея родилась у меня еще в Константинополе, когда мы грузили ящики с посольскими дарами. Теперь, с инженерной проработкой, она выглядела вполне применимо.

Кутузов, переложив чертеж с руки на руку, передал его Ивану Ильичу.

— Можем собрать прототип?

— Если выделите мастерскую, то за неделю.

— Выделим, — сказал Кутузов. — А потом испытаем. Если выдержит пушку — примем. Ты головой думаешь, Григорий, — повернулся ко мне, как всегда дружески потрепав по плечу. — Не отказывай себе в этом.

Так начиналась новая глава моей альтернативной жизни попаданца в теле Довлатова — техническая, военная, государственная. Теперь я не опасался этого пресловутого «эффекта бабочки». Напротив, мне стало интересно — чем может все обернуться, начни я внедрять в девятнадцатый век, пусть и простые, но неведомые им разработки своего времени? Что произойдет? Что свершится, если история пойдет иным витком развития? Настал тот момент, когда от простейших механизмов я стал исподтишка предлагать Кутузову все, что касалось вооружения. Впереди маячил Аустерлиц, за ним нашествие Наполеона, и необходимо было укреплять российскую армию: своим умом, своими знаниями грядущих веков. Укреплять постепенно, без рывков, неуклонно и неотвратимо. Тем самым я, вероятно, избегу этого чертового «эффекта бабочки».

* * *

А между тем простой народ не слишком поначалу веселился: он не предвидел для себя никаких благоприятных изменений. Петербург стал неузнаваем. Еще несколько дней назад никто без особой нужды не выезжал из дому, боясь встречи с пьяными гвардейцами. Павел нередко и сам принимал участие в ночных облавах, переодевшись в капитана какой-либо части. С девяти часов вечера жизнь в столице вообще замирала: у шлагбаумов пропускали только повивальных бабок да фельдъегерей. А с восхождением Александра на престол, по петербургским улицам за два-три дня стали разъезжать кареты, всадники. Появились дамы в дорогих нарядах. Днем какой-то шальной гусар въехал на тротуар Невской набережной на коне, радостно крича:

— Теперь все позволено! Теперь нам свобода, господа корнеты!

Я проходил мимо в контору сенатских чиновников, и он помахал мне рукой. В петербургских салонах, в гостиных — всюду главной темой разговоров оставалась одна: будет ли так, как при матушке Екатерине?

Михаил Илларионович только улыбнулся, когда впервые услыхал эти слова. Он

— Пометь-ка, Петр Петрович, — диктовал он новому штаб-адъютанту Коновницыну, — запиши чернилами в наших ведомостях: «Государь снял запрещение на ввоз в Россию товаров и на вывоз за границу русского хлеба».

— Записал, ваше превосходительство.

— Понимаешь, братец мой, ржи и пшеницы у помещиков сейчас предостаточно. Они не думают о хлебе насущном, а мечтают о ланкаширском сукне, о голландском полотне, о фарфоре и бронзе, которые можно получить из Англии за русский хлеб.

Потом от Александра последовали другие указы. Он разрешил ввоз книг из-за границы. Это распоряжение было очень живо принято в столичных гостиных. Одной из первых почитательниц нового государя стала Екатерина Ильинична. С восторгом заламывала руки:

— Подумать только: четыре года не знать о новых парижских песенках, не прочесть нового романа госпожи Радклиф! Не видеть новых нарядов парижских красоток! А тут сразу все нам — и мода и стиль и театры!

Александр уничтожил страшную Тайную экспедицию. Из Петропавловской крепости было освобождено сто пятьдесят три человека, но я знал, что кроме них, по всей России томилось в крепостях и монастырских тюрьмах еще около семисот человек невинно арестованных.

По доброй воле Александр снял эмбарго с английских судов. Россия снова восстанавливала добрые отношения с Англией. Пока все шло так, как и надеялись заговорщики, в духе Екатерины.

В июне 1801 года последовал его указ, в котором говорилось: «Снисходя на прошение графа Палена, он увольняется за болезнями от всех дел». И назначил вместо Палена губернатором Петербурга Кутузова. Мой хозяин был уже в чине генерала от инфантерии.

Михаил Илларионович чувствовал, что этим назначением он обязан Марии Федоровне, а не Александру.

— Вот тебе, Ванечка, склад женской натуры, — делился он со своим лучшим другом. Я подавал им чай, а Иван Ильич смеялся:

— За нашего нового государя правят все кому не лень. Это тебе не Павел. Тот был сумасбродом, а нынешний хитер и скрытен.

— Думаешь, пока притворяется?

— Полагаю, что так. Дай ему время. Он себя еще покажет в Европе.

А я думал: «Как же ты прав, Иван Ильич! Знали бы вы оба, какими я обладаю историческими фактами! Александр еще себя покажет — тут попадание в точку!»

Собственно говоря, отношения между Александром и Кутузовым были всегда натянутыми, принужденными. С генералом, которого уважал Павел, и которого Екатерина называла не иначе, как «мой Кутузов», Александр Павлович был вежлив, даже почтителен, но сух.

Император проводил дни в манеже. Он стоял в углу и, качаясь с ноги на ногу, как маятник, командовал изможденным солдатам:

— Ать-два! Р-раз, р-раз! Выше головы, орлы! На пле-чо!

В его кабинете в Зимнем дворце, как в лавчонке, лежали на этажерках из красного дерева образцы различных щеток для усов и сапог, дощечки для чистки пуговиц, солдатские ремни и пряжки. В этом он был похож на отца. Армия стала его самым больным местом. Выбирая головной убор для солдат, он остановился на круглой шляпе, потому что она прикрывает глаза от дождя и солнца, а треугольная «делает помешательства в разных строевых оборотах».

Кутузов сокрушался, но предпочитал пока молчать. Как посоветовал ему друг Иван Ильич, нужно сперва осмотреться. Новая власть и метет-то по-новому.

Низкие отложные воротники павловских мундиров заменились стоячими, очень высокими, доходящими до ушей. В таком воротнике голова была словно в ящике. Плотный, жесткий воротник больно резал шею и уши: невозможно было повернуть голову в сторону — приходилось поворачиваться всем корпусом.

Новая форма по-своему была не менее уродлива и неудобна, чем павловская, но такую же носили в Пруссии, Австрии и других странах, она была модной, и потому ее находили красивой.

А еще я обнаружил, что Александр не терпит сравнений и сопоставлений своего царствования не только с павловским правлением, но и с екатерининским тоже. Он оказался очень самолюбивым, всегда и во всем хотел быть первым.

* * *

В августе Михаил Илларионович все чаще задерживался допоздна — теперь он не просто губернатор столицы, а доверенное лицо в вопросах военных реформ. Александр по-прежнему не спешил сближаться, но в его поведении чувствовалось признание заслуг. Порой он словно забывал, кто перед ним, и в разговоре даже позволял себе сдержанное уважение.

— Будем строить новую Россию, милейший Михаил Илларионович! — говорил он на приемах, выделяя губернатора из числа других высших сановников. — Европа скоро услышит о нас по-новому. Там, говорят, из Франции поступают неприятные вести. Что ж… — притворно льстил он ласковым голосом, — с вашей помощью в дипломатии, мы осилим любую опасность.

Хозяин стал чаще брать меня с собой — то в канцелярию, то на смотры, то к инженерам. Он не говорил вслух, но я чувствовал: теперь я вхожу в узкий круг его доверенных. С прототипом домкрата, предложенного мной, все вышло удачно: при испытаниях он выдержал не только трехфунтовую пушку, но и гораздо тяжелее. Иван Ильич, как всегда был немногословен, кивнув:

— Работает. Это главное.

Постепенно я стал выдвигать и другие идеи. Иногда — осторожно, набрасывая на бумаге, иногда — в разговорах. Говорил об осветительных системах, о винтовых креплениях, о подвижных лафетах. Кутузов выслушивал, качал головой, но не отмахивался. Он все еще был осторожен. Безграничной власти как у Суворова или Потемкина в войсках пока не имел. Но уже не сомневался, что мои идеи не из воздуха.

— Привыкай, Григорий, — говорил Иван Ильич, закуривая трубку, — скоро тебя будут спрашивать не «что ты думаешь», а «что ты придумал». Вот и думай, заранее.

Тем временем в столице происходили перемены. За парадной чистотой чувствовалась тревога. Люди улыбались новому царю, но не верили, что все пойдет как при Екатерине. Старики смотрели с опаской, молодежь. Аракчеев усиливал свое влияние, и было непонятно, к чему приведет его жесткая, почти механическая прямота. Даже Платов, заглянув однажды к нам в гости, сказал:

— Этот человек строит порядок, но в нем нет ни грации, ни жалости.

Кутузов пока не вмешивался. Он ждал.

А я чувствовал: начинается время, когда и мне нужно перестраиваться. Из адъютанта я становился чем-то большим — частью механизма. Частью кутузовской системы. И в этом механизме отныне появлялись детали, которых в истории еще не было. Постепенно, но неотвратимо, я подсовывал ему проект за проектом. Вспоминал свои навыки работы в цеху завода. Чертил на

* * *

А пока в октябре к Кутузову зачастили курьеры. Письма шли из Гатчины, Таллина, Берлина, даже из Лондона. Многие приходили запечатанными сургучом, с незнакомыми гербами, на иностранном наречии. Михаил Илларионович, хмурясь, читал, откладывал, снова перечитывал. Часто молчал, а иногда вслух говорил:

— Французы слишком далеко зашли. Революция их разодрала, но теперь они шьют себе новую форму, достаточно прочную, чтобы шагать по Европе.

Однажды вечером, вернувшись из дворца, он позвал меня в кабинет. На столе лежала карта, засыпанная крошками от пряников. Денщик Прохор с бурчанием смахивал их со стола. Был как всегда недоволен. Хозяин указал пером на западную часть континента:

— Вот тут все начнется, Гриша. Не в Париже, нет. Скорее, на Рейне, в Альпах, может, в Северном море. Запах войны уже летит сюда. А мы все еще нюхаем пудру.

Я улыбнулся про себя: как же все точно он предугадывает! Как же чувствует перемену политического ветра! А хозяин взглянул на меня с усмешкой, щуря единственный глаз, будто читая мысли:

— Если нам дадут год-два — мы успеем. Если нет — придется отбиваться тем, что есть.

В эти недели я все чаще ходил к инженерам. Один пожилой механик, поляк по имени Станислав, с которым я сдружился еще при Екатерине, помогал мне с чертежами. Мы обсуждали новую конструкцию амортизированного колеса для пушек. Другая моя идея — переносной навинчивающийся подъемник для мостов — заинтересовала военных в Петергофе. Пока только на бумаге, но уже просили объяснить принцип. Удивлялись, откуда у простого адъютанта такие глубокие знания в механизмах?

— Откель у вас, господин корнет, столь неведомые нам чертежи?

— Сорока на хвосте принесла, — пришлось мне отшучиваться. — А если серьезно, братцы, то я учился у Кулибина. — Пришлось и здесь соврать. О каком-то Кулибине простые мастеровые не знали, но мой веский тон внушил им доверие. — Сможем наладить серийное производство?

— Что такое «серийное»?

Слово было явно не из обихода девятнадцатого века. Как смог, пояснил.

— А-а… Стало быть, вы, господин корнет, хотите наладить сразу целый поток своих изобретений?

— Так точно, братцы мои. Кутузов поможет. Какие нужны отрасли задействовать? Сколько цехов, сколько людей?

После обсуждения деталей, мы пришли к обоюдному согласию. Работа должна была вот-вот закипеть. Несколько мастерских и цехов в Петергофе стали работать на военную промышленность. Другие мои мелкие разработки ушли по разным заводам страны — об этом договорился Иван Ильич.

Кутузов лишь сказал, засмеявшись:

— Григорий Довлатов, если у тебя в голове теперь не только поршни и шпильки, но и стратегия — тогда ты стал опасен. Для врагов. А может, и для начальства. Но главное, наша безопасность государства. Молодец, голубик!

Матвей Иванович Платов был где-то в войсках. Письмо от него пришло в конце ноября. Красные чернила, крупный размашистый почерк, синие росчерки на полях. В нем было всего несколько строчек:

«В войсках все ждут вас, Михайло Ларионыч! Ваши прежние победы вселяют уверенность солдатам, что на театре военных действий в Европе мы победим. Ваш глубоко уважающий друг, Платов».

А от государя поступило донесение:

«Генерал Кутузов должен быть готов к отправке на западный театр. Ожидается дипломатическая миссия. Не разглашать. Быть наготове».

Я прочел это, как всегда, стоя у двери, пока Михаил Илларионович, развернув письмо, облокачивался на подоконник. Подмигнул мне здоровым глазом, и как всегда это у него получилось забавно: незрячий глаз скрыт перевязкой, а уцелевший подмигивает. Сунул бумагу с печатью императора в карман. Сразу воспрянул духом:

— Все начинается, Гриша! Э-эх! Наконец-то избавлюсь от рутинных бумаг. Надоело! Саблю хочу и коня!

По-юношески бодро развернулся и ушел вглубь кабинета, где за стенкой уже готовили чемоданы. Крикнул оттуда:

— Вечером поедешь со мной. Проститься бы надобно с Екатериной Ильиничной. И с детьми, разумеется.

Тем временем Аракчеев в эти дни набирал силу. Его люди, жесткие, дисциплинированные, по-немецки точные, занимали должности в канцеляриях, в гарнизонах, в казенных конторах. Его имя произносили вполголоса. Говорили, что даже сам государь теперь не подпишет ни одного приказа без его визы.

— Все становятся перед ним по линейке, — сказал как-то Иван Ильич. — Только вот линейка — это хорошо в арифметике, а не в жизни придворной.

Я как-то мимоходом вспомнил Говорухина: ведь он где-то жив, в отличие от Дубинина с перерезанным горлом. Майор, как кто-то говорил в среде офицеров, после ранения отбывал за Уралом. Будто бы его заслали в Тобольск, и что он вернулся на службу, но под другим именем. Что ж, в армии такие перевертыши не новость. Так или иначе, из прежних врагов у меня не осталось ни одного.

Но кто знает, появятся ли новые?

* * *

Снег в Петербурге выпал резко, ночью. К утру улицы покрылись хрустящей коркой, и первые кареты гвардейцев резали его, как лезвия. Мы стояли с Кутузовым у окна, пока за спиной упаковывали ящики и тюки: дипломатическая миссия нам предстояла нешуточной.

— Не война, а разговор о войне, — пробормотал Михаил Илларионович. — Но такие разговоры чаще заканчиваются пальбой, чем соглашениями.

Он подал мне тяжелую папку с печатями и чертежами — моими, со штампами военного ведомства.

— Помни, Гриша: с этого дня все, что ты придумал, будет либо работать на империю… либо против нее.

Толкнул локтем, шутя, в бок:

— Готов возложить на себя такую обузу?

— Готов, ваше превосходительство!

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА.Продолжение здесь: https://author.today/work/486261