1623.Порох и свинец

Глава 1

Дождь. Он просачивался сквозь ветхий брезент навеса, холодными каплями падал на шею Олафа Торстенсена, стекал по потертому воротнику его когда-то дорогого, а ныне безнадежно выцветшего камзола. Влажный запах гнилой соломы, конского навоза и немытых тел висел в воздухе датского лагеря под Гамбургом густым, почти осязаемым туманом. Где-то вдалеке ржала лошадь, слышались приглушенные ругательства, лязг железа. Но главным звуком был монотонный стук дождя по лужам и потрескивание редких костров, пытавшихся бороться с сыростью.

Олаф сидел на ящике из-под провианта, скрестив длинные ноги. Перед ним, на грубо сколоченном столе, лежало его сокровище: тщательно вычищенный колесцовый пистолет с причудливой насечкой на прикладе – последний отголосок былого богатства рода Торстенсенов; пороховница из рога, аккуратно обтянутая кожей; мешочек со свинцовыми пулями; масленка; тонкий стальной шомпол. Его пальцы, несмотря на холод, двигались уверенно и бережно. Он наносил каплю масла на трущиеся части замка, вытирал излишки тонким льняным лоскутом. Одежда его была бедна – камзол с протертыми локтями, штаны из грубого сукна, сапоги, давно требовавшие починки. Но все было чистым, насколько это возможно в походных условиях, пуговицы застегнуты, отвороты аккуратно подогнуты. Это был его доспех, его защита от полного погружения в грязь и хаос войны.

— Эй, барон! — хриплый голос разорвал тишину. Из-под соседнего навеса вынырнула коренастая фигура в прожженном дырами кафтане, с лицом, изборожденным шрамами и морщинами, как старая кора. Сержант Жиль. Он нес два деревянных котелка, из которых валил пар. — Суп горяченький. Пока жижа не превратилась в лед. Держи.

Олаф кивнул, отложив пистолет. «Барон». Ирония сержанта была беззлобной, но постоянной. Настоящие бароны командовали полками, а не кучкой в три десятка оборванных застрельщиков. Он принял котелок. Густой запах репы, лука и какой-то неопределенной птицы ударил в нос. Жиль плюхнулся на корточки рядом, с шумом принялся хлебать свою порцию.

— Завтра движемся, — пробурчал сержант между глотками, не глядя на Олафа. — Слух по лагерю ползет. Имперцы не дремлют. Опять к Гамбургу жмут. Генерал твой… наш… уже у командующего совещается.

Олаф почувствовал, как под ложечкой похолодело, но лицо сохранил неподвижным. Альбрехт фон Валленштейн. Имя этого полководца, набиравшего силу в Имперской армии, наводило ужас не только своей жестокостью, но и безжалостной эффективностью. Его армия – сборище наемников со всей Европы, спаянное железной дисциплиной и алчностью, – была грозной машиной. Датчане, измотанные годами войны и нехваткой денег, почти ничего не могли противопоставить .

— Куда? — спросил Олаф, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Жиль пожал плечами, вылавливая из котелка мутный кусок жира.

— Кто их знает ? Может, навстречу, может, фланг прикрывать. Наше дело – свинец отправлять по адресу, когда скажут. Ты свой инструмент приготовил? — Он кивнул на пистолет.

— Всегда готов, сержант.

— И молодцов своих проверь. Особенно этого щенка, Эрика. У него замок на аркебузе вчера заел, чуть себе пальцы не отстрелил. Говорил ему – чисти регулярно, а он как барышня, боится испачкаться. — Жиль фыркнул. — Война – грязное дело, барон. Чем раньше поймет, тем дольше проживет.

Олаф молча кивнул. Он знал цену чистоте оружия. Одна осечка в заварухе – и ты труп. Он допил свою похлебку, ощущая ее теплую тяжесть в желудке. Мысли неотступно возвращались к дяде – генералу Хенрику Торстейну. Тот пригрел его, бедного родственника, дал шанс. Шанс восстановить честь семьи, обесчещенной не столько бедностью, сколько прошлыми неудачами и интригами при дворе. Олаф горел желанием доказать, что он достоин имени Торстенсенов, что он не просто обуза. Он мечтал о подвигах, о славе, о возвращении утраченного положения. Война казалась ему путем, жестоким, но единственным. Пока что этот путь пах гнилью, потом и пороховой гарью.

Штаб генерала Торстейна располагался в единственном каменном здании унылой деревушки, на которую опирался лагерь – полуразрушенном пасторате. Олафа провели в комнату, служившую кабинетом. Воздух здесь был чуть теплее, пахнул воском, старым деревом и дорогим парфюмом.

Генерал Хенрик Торстейн сидел за массивным столом, заваленным картами и бумагами. Он был широк в кости, с седеющей щеткой усов и пронзительными, усталыми глазами цвета стали. Его мундир сидел безупречно, пуговицы блестели. Он олицетворял ту военную доблесть и порядок, к которым стремился Олаф.

— Племянник, — голос генерала был низким, без особой теплоты, но и без неприязни. Деловой. — Садись.

Олаф сел на краешек предложенного стула, выпрямив спину.

— Положение, — генерал ткнул толстым пальцем в раскинутую карту, — хуже грязи. Валленштейн маневрирует. Его авангарды – вон здесь. — Палец скользнул к условным значкам у берегов Эльбы. — Конные разъезды, легкая пехота. Цель – разведка и запугивание местных. И конечно самое главное перерезать наши коммуникации к Гамбургу. Командующий приказал… прощупать. Узнать силы, состав, намерения. И по возможности… задержать.

Генерал поднял взгляд на Олафа. В его глазах читалась тяжесть решения.

— Твой отряд, Олаф. Застрельщики. Легкие, мобильные. Знаете местность лучше многих. — Он сделал паузу. — Нужно выдвинуться сюда. — Палец лег на точку у слияния двух речушек, в десяти милях к востоку. — Тут есть старая мельница, стратегический пункт. Разведка донесла: там замечены имперцы. Небольшой отряд. Возможно, наблюдательный пост. Ваша задача: скрытно подойти, оценить силы, по возможности выбить их оттуда и удерживать до подхода роты арекбузиров и лёгкой пушки. Хотя бы сутки. Это даст нам время перегруппироваться и занять более выгодную позицию в предстоящем сражении.

Олаф почувствовал, как кровь приливает к лицу. Первый настоящий боевой приказ! Не патрулирование, не охрана обоза, а реальная боевая задача. Шанс отличиться!

— Мы выполним, господин генерал! — выпалил он, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Торстейн усмехнулся уголком губ, но в глазах не было веселья.

— Не спеши клясться, племянник. Валленштейнцев, даже маленький отряд, голыми руками не возьмешь. Они волки. Жестокие и опытные. Сержант Жиль пойдет с тобой. Слушай его. Каждое его слово на вес золота, а не на вес твоего титула, которого де-факто уже нет. — Голос генерала стал жестче. — Цель – мельница. Удержать ее. Минимальные потери. Я не хочу объяснять твоей матери, как ее сын угробил себя и своих людей из-за юношеской горячности. Понятно?

— Так точно, господин генерал! — Олаф вскочил, щелкнув каблуками. Гордость боролась с горечью от слов о титуле и упоминания матери.

— Снаряжение получите на складах, порох и сухари на три дня. Выступаете на рассвете. Если что… — генерал махнул рукой, — рассчитывайте только на себя. Удачи.

«Рассчитывайте только на себя». Эти слова звенели в ушах Олафа, когда он вышел на промозглую улицу. Дождь не утихал. Шанс… и смертельная ловушка. Он сжал кулаки. Он докажет. Докажет всем.

Рассвет застал отряд Олафа уже в пути. Двадцать восемь человек. Не солдаты в полном смысле – сборная солянка из обедневших крестьян, городских оборванцев, пары бывших солдат, помнивших еще более ранние кампании, и самого Олафа с Жилем. Их оружие – длинноствольные аркебузы, тяжелые, с фитильными замками, требовавшими постоянного внимания к тлеющему фитилю, и пара мушкетов. У Олафа – его колесцовый пистолет и шпага. У Жиля – надежная, тускло поблескивавшая алебарда и тяжелый пистоль за поясом.

Шли лесом, стараясь держаться подальше от дорог. Дождь сменился моросящей изморосью, пробирающей до костей. Земля под ногами хлюпала, ветви хлестали по лицам. Жиль шел впереди, двигаясь с удивительной для его комплекции легкостью, его зоркие глаза сканировали чащу, уши ловили каждый звук.

— Тише, черти! — шипел он, оборачиваясь, когда кто-то из молодых слишком громко шлепал по грязи или задевал ветку. — Хотите, чтобы вас услышали за милю? Имперцы не спят. У них уши – как у лис, глаза – как у сов.

Олаф шел рядом, стараясь подражать осторожности сержанта. Его ноги горели в промокших сапогах, спина ныла под тяжестью аркебузы, пороховницы и мешка с жалким скарбом. Романтический флер войны окончательно развеялся, уступив место усталости, холоду и липкому страху неизвестности. Он вспомнил слова дяди: «Волки. Жестокие и опытные». Что их ждет у мельницы?

— Сержант, — тихо спросил он, поравнявшись с Жилем, когда тот остановился, прислушиваясь. — Какие они… наемники Валленштайна?

Жиль хмыкнул, вытирая влагу с лица.

— Какие? Голодные. Злые. Закаленные. Служат не за веру, не за короля, а за талер и право грабить. У них дисциплина – железная. За ослушание – смерть. За трусость – смерть. За кражу у своего – смерть. А вот убить и ограбить врага – это святое дело. — Он плюнул. — Не щадят никого. Солдаты, крестьяне, бабы, дети… все одно. Для них война – ремесло. Холодное и прибыльное. Наш брат… — он кивнул на бредущих сзади людей, — воюет потому что призвали, или от безысходности. Они воюют потому что хотят и умеют. Бойтесь больше их кавалерии – рейтары, черти с пистолями. Но и пехота… особенно их «древогрызы»… — Он имел в виду ветеранов, вооруженных алебардами или мечами-кацбальгерами. — Костоломы. Лезть на них в чистом поле – самоубийство. Потому мы, застрельщики, и нужны. Бьем издали, из засад. Сея панику. Не даем спокойно спать. — Он снова прислушался. — Тише. Кажется, ручей близко. Мельница должна быть рядом.

Они вышли на опушку. Внизу, в ложбине, петляла речушка с вздувшимися от дождей берегами. И на ее крутом повороте, на пригорке, стояла она. Старая водяная мельница. Массивное, почерневшее от времени деревянное здание с огромным, ныне неподвижным колесом. Крыша местами провалилась. Рядом – полуразрушенный сарай и покосившийся дом мельника. Казалось, мертво. Ни движения, ни дыма из трубы.

— Слишком тихо, — прошептал Жиль, прищурившись. — Как мыши в церкви. — Он указал рукой. — Видишь? У окна второго этажа мельницы. Мелькнуло что-то. Как будто луч света на металле. Подзорная труба?

Олаф напряг зрение. Да, что-то было. Мигнуло и пропало.

— Сарай, — продолжил сержант. — Дверь приоткрыта. И следы на грязи у входа. Свежие. Кони? Или много людей?

Сердце Олафа забилось чаще. Адреналин смешался со страхом. Они здесь. Задача начиналась. Теперь нужно было решить: как подойти? Как атаковать? От его решения зависели жизни двадцати восьми человек. Он почувствовал тяжесть этой ответственности, давящей на плечи сильнее мокрой шинели. Он посмотрел на Жиля.

— Что делать, сержант?

В глазах старого солдата мелькнуло одобрение. Он не рвался командовать. Он ждал решения командира.

— Обойти с тыла. Со стороны леса, что за мельницей. Местность там бугристая, кусты есть. Подобраться ближе. Разделим отряд. Десяток самых метких – со мной, наверх, к сараю и дому. Попытаемся засечь стрелков. Ты возьмешь остальных и вон за тот пригорок, напротив мельницы. Дистанция приличная, но пули долетят – по силам. Как услышите нашу перестрелку – открывайте стрельбу по окнам мельницы. Главное – не дать им спокойно целиться. А мы… — Жиль оскалил редкие зубы, — попробуем к ним в гости прорваться. Ближний бой – дело опасное, но иначе не выкуришь крыс из норы.

Олаф кивнул. План был рискованным, но логичным. Он выбрал своих стрелков, в том числе и юного Эрика, старательно чистившего замок своей аркебузы.

— Помни, Эрик, — шепнул Олаф, — целься не спеша. Выбирай видимую цель. И держи фитиль подальше от пороховой полки, пока не будешь готов стрелять. — Парень бледно кивнул.

Отряды разделились. Олаф повел свою группу в обход, по мокрым кустам, к низкому пригорку, откуда открывался вид на фасад мельницы. Каждый шаг казался невероятно громким. Каждый шорох – криком предательства. Он чувствовал, как руки дрожат, но сжимал аркебузу крепче. Вот они заняли позиции за валунами и стволами поваленных деревьев. Мельница стояла в двухстах шагах – огромная, мрачная, молчаливая мишень. Окна на втором этаже зияли черными дырами. Ждут ли они? Заметили?

Тишина. Только шум речушки и капающая с веток вода. Минуты тянулись как часы. Олаф прильнул к ложу аркебузы, пытаясь разглядеть хоть что-то в темных проемах окон. Ничего. Только тревожное ощущение чужого взгляда, ползущего по спине.

И вдруг – резкий, сухой звук выстрела из-за мельницы! Еще один! Крики! Голос Жиля, хрипло командующий: «Вперед! К двери!»

Замерзший воздух взорвался. Окна второго этажа мельницы ожили. Блеснули огоньки выстрелов, белые клубы дыма. Пули с противным воем ударили по земле перед пригорком, срезали ветку над головой Олафа.

— Огонь! — закричал Олаф, забыв про страх. Его собственный выстрел слился с залпом его людей. Грохот оглушил. Дым застил глаза. Он видел, как ошметки дерева отлетели от оконной рамы мельницы, как кто-то темный отшатнулся внутри. Эрик выстрелил, потом лихорадочно начал перезаряжать, роняя порох из мерки. Кто-то из его стрелков вскрикнул и схватился за руку – пуля имперца нашла цель.

Внизу, у дома мельника, кипела рукопашная. Мелькали фигуры, слышался лязг стали, крики боли и яростные вопли. Жиль с его алебардой был в самой гуще. Имперцы – их было человек пятнадцать, в темных, безликих мундирах – отчаянно отбивались из-за угла сарая, из окон дома. Олаф видел, как один из них, высокий, в шляпе с пером (офицер?), метко выстрелил из пистолета, и один из датчан упал, не вставая.

— По тому, в шляпе! — скомандовал Олаф, целясь сам. Его выстрел, выстрел еще одного стрелка. Пули ударили в стену рядом с офицером, заставив его отпрыгнуть. Но не убили. Перезарядка аркебузы занимала вечность. Олаф лихорадочно засыпал порох в ствол, досылал пулю шомполом, сыпал порох на полку, прижимал тлеющий фитиль…

Внезапно грохот выстрелов у дома стих. Олаф услышал хриплое: «Сдаемся! Пощады!»

Имперцы, те, кто уцелел, человек шесть-семь, бросали оружие, поднимая руки. Бой за мельницу был выигран. Цена: двое убитых у Олафа на пригорке (один – тот самый, раненый в руку, добитый второй пулей), трое тяжелораненых у Жиля, и еще несколько легкораненых с обеих сторон. Имперцы потеряли восьмерых. Тела грузно лежали на грязной земле, смешивая свою кровь с дождевой водой. Запах пороха перебивал запах сырости, но теперь к нему добавился новый, медный и сладковато-тошнотворный – запах крови и открытых ран.

Олаф поднялся. Его руки все еще дрожали, но уже от иного чувства – дикого, первобытного возбуждения. Они сделали это! Они взяли мельницу! Он, Олаф Торстенсен, повел людей в бой и победил! Он шагнул вперед, чтобы присоединиться к Жилю, к победе. Его первая кровь… и его первый триумф. Гордость захлестнула его, почти заглушая вид мертвых тел и стоны раненых. Он даже не заметил холодного, оценивающего взгляда имперского офицера в шляпе с пером, которого теперь вели под конвоем.

Победа оказалась пирровой и кратковременной. Мельницу взяли, но удержать… это была другая задача.

Раненых кое-как перевязали в доме мельника. Пленных – офицера и пятерых солдат – загнали в темный, сырой подвал мельницы. Сержант Жиль, перемотав окровавленную царапину на предплечье, сразу занялся укреплением позиций.

— Работы – по горло! — рявкнул он, окидывая критическим взглядом здание. — Окна второго этажа – лучшие позиции для стрелков, но их надо прикрыть мешками с зерном, камнями, чем угодно! Двери – забаррикадировать! Сарай – слабое место, но там можно устроить засаду. И копать! Рвы у входа! Хоть по колено!

Олаф, еще окрыленный успехом, с энтузиазмом взялся за дело, подгоняя людей. Но энтузиазм быстро угас под тяжестью реальности. Мешков с зерном не было – только пыль да мышиный помет. Камни – тяжелые, их таскать издалека. Лопат – две почти сгнивших на всех. Люди, только что пережившие бой, были измотаны, раненные стонали. А главное – время. Его катастрофически не хватало.

Едва успели завалить камнями и обломками главный вход на первый этаж мельницы, как с опушки леса показались всадники. Несколько, потом еще, еще… Десятка полтора. Легкая кавалерия имперцев – кроаты или венгры, в характерных доломанах и меховых шапках. Они остановились в отдалении, внимательно изучая мельницу. Потом один отделился и поскакал обратно в лес.

— Разведка, — мрачно констатировал Жиль, наблюдая с верхнего этажа через щель в завале окна. — Теперь они знают, что мельница в наших руках. И что пленные у нас. Скоро придут основные силы.

Олаф почувствовал, как ледяная волна страха смывает остатки эйфории. Пятнадцать всадников – это лишь предвестники. Сколько их придет? Рота? Две? Они были в каменной ловушке.

— Что делать? — спросил он, стараясь скрыть панику.

— Делать? — Жиль усмехнулся. — То, что приказано. Держаться. Ждать подмоги. И молиться, чтобы генерал Торстейн не опоздал. А пока – экономь порох и пули. Стрелять только наверняка. И следи за пленными. Они теперь – наш козырь. Может, не станут штурмовать, пока их офицер у нас.

Но имперцы не стали ждать. Через пару часов из леса показалась пехота. Рота. Не менее сотни человек. Стройные, дисциплинированные ряды. Пушки! Два небольших фальконета на легких лафетах. Олафу стало дурно. Против аркебуз – пушки!

Имперцы развернулись с холодной методичностью. Пехота рассыпалась в стрелковую цепь, заняв позиции за деревьями и кустами на противоположном берегу речушки. Фальконеты установили на небольшой возвышенности, с хорошим обзором мельницы. Кавалерия заняла фланги, отрезая пути к отступлению.

Первый выстрел фальконета грохнул, как удар грома. Ядро – не самое большое, но страшное в своей неумолимости – пролетело низко над крышей мельницы, снесло верхушку старой сосны позади и с ревом ушло в лес.

— Укрыться! — заорал Жиль. — Никому не стоять в полный рост! Стрелки – к окнам! Бейте по канонирам!

Началось. Ад. Ядра били по стенам мельницы с мертвящей регулярностью. Деревянные стены трещали, разлетались щепки. Одно ядро пробило стену первого этажа, убив двоих датчан, прятавшихся за баррикадой. Другое угодило в угол дома мельника, обрушив часть крыши. Пыль, дым, крики раненых, рев пушек – все смешалось в кошмарной какофонии.

Стрелки Олафа отвечали. Выстрелы аркебуз звучали жалкими хлопками на фоне пушечного грохота. Но иногда они находили цель. Олаф видел, как упал один из канониров, перезаряжавший фальконет. Эрик, дрожащими руками, но метко, сразил имперского офицера, слишком высунувшегося из-за дерева. Но потери росли. Пули имперских мушкетеров свистели в щели окон, находили свою жертву.

Олаф стрелял, перезаряжал, снова стрелял. Его лицо было черным от копоти, руки обожжены порохом. Его красивый камзол был порван, испачкан грязью и кровью. Романтизм войны умер окончательно и бесповоротно. Остался только животный страх, грохот, боль в ушах и отчаянное желание выжить. Он уже не думал о славе, о восстановлении чести рода. Он думал о том, чтобы пуля не попала в него, чтобы стена выдержала следующий удар ядра.

Жиль, казалось, был вездесущ. Он подбадривал людей, перевязывал раны, указывал цели, сам стрелял с убийственной точностью из своей тяжелой аркебузы. Его алебарда была теперь не нужна – бой шел на расстоянии.

— Держись, барон! — крикнул он Олафу, когда то присел перезаряжаться, прижавшись спиной к дрожащей от удара ядра стене. — Они пойдут на штурм, когда решат, что нас достаточно ослабили. Вот тогда будет жарко!

Олаф только кивнул, с трудом переводя дыхание. Он смотрел на своих людей. На мертвых. На умирающих. На тех, кто еще стрелял, но в глазах которых уже читалось отчаяние. Они удерживали мельницу. Но какой ценой? И долго ли?

Бомбардировка длилась несколько часов. Солнце склонилось к горизонту, окрашивая клубы порохового дыма в кровавые оттенки. Мельница представляла жалкое зрелище. Стены изрешечены ядрами и пулями, крыша дома мельника обрушена, сарай горел, отбрасывая зловещие тени. Потери датчан были ужасны: из тридцати человек (включая раненых после первого боя) в строю оставалось не больше пятнадцати, способных держать оружие. Боеприпасы таяли.

Имперцы, понеся потери от снайперского огня защитников, прекратили обстрел. Наступила зловещая тишина, нарушаемая только треском пожара в сарае, стонами раненых и навязчивым жужжанием мух, слетавшихся на кровь.

— Готовятся к штурму, — хрипло проговорил Жиль, вытирая сажей и потом лицо. Он выглядел изможденным, но не сломленным. — Видишь, пехота строится. Идут на прорыв. Будем встречать, как дорогих гостей. — Он попытался усмехнуться, но получилось плохо.

Олаф смотрел на стройные ряды имперской пехоты, подтягивающиеся ближе к речушке. Солдаты поправляли алебарды, проверяли фитили мушкетов. Их было много. Слишком много. Шансов отбить штурм не было. Никаких. Они все умрут здесь, в этом каменном мешке. Мысль была холодной и четкой.

— Сержант… — начал Олаф, голос его сорвался. — Мы… мы не удержимся.

Жиль посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом.

— Приказ – удерживать, барон. Пока не подойдут наши. Или пока последний не падет. — Он помолчал. — Но… пленные у нас. Офицер. Может… торг возможен.

Олаф встрепенулся. Да! Пленные! Особенно офицер! Имперцы дорожат своими офицерами. Это был шанс! Пусть маленький, призрачный, но шанс выжить.

— Переговоры? — спросил он.

— Можно попробовать. Выведи офицера на видное место. Поговори с ними. Предложи обмен: свободный проход нам – жизнь их офицеру и солдатам. — Жиль вздохнул. — Шансы… невелики. Но попытка – не пытка.

Олаф кивнул. Он спустился в подвал. Запах сырости, мочи и страха ударил в нос. Имперский офицер сидел на гнилой соломе, спиной к стене. Его мундир был помят, лицо бледно, но взгляд – холодный, высокомерный, полный ненависти. Пленные солдаты жались в углу.

— Встать, — приказал Олаф по-немецки, который знал с детства . — Вы выйдете со мной. Ваши люди хотят с нами поговорить.

Офицер медленно поднялся, отряхнулся с преувеличенной небрежностью.

— Говорить? С бандой датских оборванцев? — его голос был презрителен. — Вы обречены. Граф фон Альтринген уже здесь. Он не оставит камня на камне от этой развалюхи. И вас всех перевешают, как собак.

Олаф почувствовал, как гнев закипает у него внутри. Оборванцы? Собаки? Он схватил офицера за грудь камзола.

— Сейчас ты выйдешь, и ты скажешь своим, что если они пойдут на штурм, я перережу твою заносчивую шею! Понял?

Офицер усмехнулся, но в его глазах мелькнул страх.

— Убьете меня – вас растерзают. Не убьете – тоже. Ваш выбор, щенок.

Олаф вытолкнул его наверх, к заваленному окну первого этажа. Жиль был рядом. Они подняли офицера так, чтобы его было видно снаружи.

— Командир имперцев! — закричал Олаф, высовываясь на мгновение из-за укрытия. Голос дрожал от напряжения. — Видите вашего офицера? Мы предлагаем перемирие! Отведите ваших солдат! Дайте нам свободный проход! И он, и его люди останутся живы! В противном случае… — он приставил лезвие ножа к шее офицера, — он умрет первым!

На противоположном берегу воцарилась тишина. Имперцы перестали строиться, наблюдая. Потом из их рядов выехал всадник. Не молодой офицер, а мужчина средних лет, в темном, без излишеств мундире, но с орденом на груди. Его лицо было бесстрастным, как маска. Граф фон Альтринген? Сам командир отряда?

— Датчанин! — его голос, громкий и властный, легко преодолел расстояние. — Ты требуешь невозможного. Сдай мельницу и пленных немедленно. Сложи оружие. В этом случае я гарантирую тебе и твоим людям жизнь. Как военнопленным. Это – мое последнее слово.

Жиль тихо выругался.

— Плен? В лапы наемников? Лучше смерть, барон. Они сдержат слово, только пока не разоружимся. Потом… — он сделал жест, словно перерезая горло.

Олаф знал, что сержант прав. Истории о зверствах имперских наемников ходили по всей Европе. Плен означал медленную смерть от болезней, голода или пыток. Но штурм… штурм означал смерть здесь и сейчас. Он посмотрел на своего пленника. Тот ухмыльнулся.

— Слышишь, щенок? Сдавайся. Может, граф будет милосерден.

Милосердие. Слово казалось насмешкой в этом аду. Олаф посмотрел на Жиля. В глазах старого сержанта читалась готовность умереть, но не сдаться. Он посмотрел на своих оставшихся людей – изможденных, испуганных, но все еще державших оружие. Они ждали его решения. Его, Олафа Торстенсена, обедневшего барона, который хотел славы. Что он им может предложить? Славную смерть?

И тут его взгляд упал на горящий сарай. Огонь уже перекидывался на сухие балки самой мельницы. Идея, страшная и отчаянная, мелькнула в его сознании. Тень Валленштейна – не только в его солдатах, но и в той жестокой прагматике, которой они служили. Нужно было сыграть по их правилам, но хитрее.

— Граф! — закричал Олаф, собрав все силы. — У нас не только ваш офицер! У нас – документы! Важные бумаги генерала Тортстейна! С планами маршей! Они спрятаны в мельнице! Если вы пойдете на штурм, мы сожжем все дотла! И офицера вместе с бумагами! Вы получите только пепел!

Он солгал. Никаких бумаг не было. Но он видел, как граф фон Альтринген на мгновение замер. Идея сработала! Для имперцев информация могла быть дороже жизни офицера.

— Какие бумаги? — холодно спросил граф.

— Те, что мы должны были доставить в штаб армии! — блефовал Олаф, сильнее прижимая нож к шее пленника. Тот замер, глаза его расширились от ужаса и непонимания. — Они у нас! Сдайтесь или сожжем все! Дайте нам уйти! И вы получите и офицера, и бумаги целыми!

Наступила пауза. Тяжелая, напряженная. Граф совещался с кем-то рядом. Имперские солдаты перешептывались. Огонь в сарае полыхал с новым треском, языки пламени уже лизали нижние венцы мельницы. Дым становился удушающим.

— Договор! — наконец прокричал граф. — Выпустите офицера и передайте бумаги сейчас! И я дам вам час. Час, чтобы убраться отсюда на восток. Через час мои всадники начнут преследование. И горе вам, если бумаг не окажется или они будут повреждены!

Жиль схватил Олафа за руку.

— Барон! Это ловушка! Он не отпустит нас! Как только офицер будет у них, а бумаг они не получат...

— А мы их получим! — резко прошептал Олаф, глядя на пленного офицера. В его голове созрел чудовищный, отчаянный план. — Слушай, сержант. Мы отпускаем солдат. Сейчас. Пусть идут. А офицера... — он посмотрел на пленника, — он нам нужен. Чтобы написать эти "бумаги". Под диктовку. Быстро!

Понятие Жиля отразилось в его глазах. Он кивнул, коротко и жестко.

— Ты, — Олаф ткнул пистолетом в офицера, — будешь писать. Все, что я скажу. О планах, о силах Валленштейна в этом районе. Все, что знаешь. Иначе... — он посмотрел на пылающий сарай.

Офицер побледнел еще больше.

— Это безумие! Я не...

— ПИШИ! — рявкнул Олаф, и в его голосе впервые прозвучала не юношеская горячность, а холодная, взрослая жестокость. Жиль достал из-за пазухи обрывок бумаги и обугленную палочку.

Под дулом пистолета, под вой пламени и крики отпускаемых солдат (которые бросились бежать к своим), офицер начал дрожащей рукой выводить что-то. Олаф диктовал бессмыслицу, перемежая ее реальными названиями местностей и отрядов, которые он слышал от дяди или Жиля. Главное было – создать видимость. Главное было – выиграть время.

Через пятнадцать минут "документ" был готов. Клочок бумаги, исписанный неразборчивым почерком. Олаф сунул его в карман.

— Теперь – слушай, граф! — крикнул он. — Мы выпускаем офицера! Он несет тебе бумаги! Как только он перейдет речку – мы уходим! Начинай отсчет часа!

Он грубо вытолкнул офицера из-за укрытия. Тот, оглядываясь с ненавистью, побежал по склону к речушке, держа в руке злополучный клочок бумаги. Имперцы замерли, наблюдая. Граф фон Альтринген нетерпеливо подъехал к самому берегу.

— Жиль, — шепнул Олаф, не отрывая глаз от бегущего офицера. — Готовь людей. Раненых... всех, кто может идти. Выход через заднюю дверь мельницы. В овраг. Потом вдоль ручья, на восток. Быстро и тихо.

— А ты?

— Я прикрою. Отведу их внимание. — Олаф поднял свою аркебузу.

Офицер уже переходил речушку вброд, почти у своих. Граф протянул руку за бумагой...

— НАЧИНАЙТЕ ОТСЧЕТ! — заорал Олаф во весь голос. И выстрелил.

Он целился не в офицера, не в графа. Он выстрелил высоко в воздух. Но эффект был нужный. Имперцы инстинктивно пригнулись, офицер упал в воду, роняя бумагу. Началась неразбериха.

— ВПЕРЕД! — скомандовал Жиль, и остатки отряда ринулись к заднему выходу мельницы, унося с собой тех, кто мог идти, и бросая умирающих (жестокая необходимость, о которой Олаф не смел думать).

Олаф выстрелил еще раз из пистолета – в сторону имперцев, не целясь. Потом бросился вслед за своими. Он бежал по дымному коридору, мимо пылающих балок, выскочил в заднюю дверь. Свежий, дымный воздух ударил в лицо. Внизу, в овраге, мелькали фигуры его людей. Он прыгнул вниз, скатился по мокрому склону.

Сзади раздались яростные крики, выстрелы. Имперцы опомнились. Час отсчета не начался. Их обманули. Но датчане уже исчезали в густых сумерках и дыму, вдоль петляющего лесного ручья.

Олаф бежал, спотыкаясь, задыхаясь. Он чувствовал не триумф, а пустоту и леденящий ужас от того, что он только что сделал. Он обманул, он рискнул жизнями своих людей, он приказал бросить умирающих. Он сыграл по правилам имперцев. И выиграл им время. Но какой ценой для своей души?

Он оглянулся. Мельница пылала огромным факелом, освещая небо багровым заревом. Как погребальный костер по его невинности, по его рыцарским идеалам. Тень Валленштейна накрыла и его.

Бегство было кошмаром. Они шли всю ночь, продираясь сквозь чащу, падая, поднимаясь, поддерживая раненых. Каждый шорох, каждый крик ночной птицы заставлял сжиматься сердце. Они ждали погони каждую минуту.

Жиль вел их безошибочно, как старый волк, знающий лесные тропы. Он молчал, сосредоточенный на пути. Олаф шел рядом, его ноги были свинцовыми, разум – пустым. Он видел перед собой лицо имперского офицера, полное ненависти. Видел горящую мельницу. Слышал стоны брошенных. Чувствовал горячий металл аркебузы. Его собственная рука, давившая на спуск… не для защиты, а для обмана.

Они не встретили погони. Либо имперцы потеряли их след в темноте и дыму, либо граф фон Альтринген счел преследование мелкого отряда нецелесообразным после потери времени и офицера (судьба того была неизвестна – утонул ли он, был ли убит в суматохе, или выжил, но бумага-то была фальшивкой!).

На рассвете они вышли к знакомой местности – к ручью, впадавшему в более крупную реку, по которой проходила линия датских постов. Силы покинули их окончательно. Они рухнули на сырую землю у воды. Из пятнадцати человек, вырвавшихся из мельницы, до этого места добрались двенадцать. Трое раненых умерли в пути. Их похоронили наспех, без слов, без крестов. Просто закидали землей и камнями.

Олаф сидел, прислонившись к дереву, глядя, как Жиль и еще один солдат черпали воду котелками, поили раненых. Солнце вставало, разгоняя туман. Оно освещало изможденные, почерневшие лица его людей. Лица, в которых не было радости спасения. Только пустота, усталость и глубокая, немудреная скорбь. Они выполнили приказ? Технически – да. Мельницу они "удерживали" до подхода основных сил? Нет. Они сбежали. Но они выжили. Ценой обмана, ценой оставленных товарищей.

Жиль подошел, протянул Олафу котелок с водой.

— Пей, барон. Живые. Это главное.

Олаф взял котелок, но не пил. Он смотрел на сержанта.

— Мы… мы бросили их, Жиль. Раненых. В мельнице.

Жиль тяжело опустился рядом. Его лицо в утреннем свете казалось вырезанным из старого дуба.

— Да, бросили. — Его голос был усталым, но без колебаний. — Не было выбора. Тащить их с собой? Они бы замедлили всех. Имперцы настигли бы и перерезали как кур. Так они… так они хотя бы не мучились долго. Огонь или нож имперца… все едино. — Он посмотрел прямо на Олафа. — Война, барон. Она не про рыцарство. Она про выбор между плохим и очень плохим. Ты выбрал. Мы живы. Значит, выбрал правильно. Не кошмарь себя.

"Правильно"? Олаф не чувствовал ничего правильного. Только грязный осадок на душе. Его красивая мечта о славе и восстановлении чести утонула в грязи, крови и лжи под Гамбургом. Он смотрел на свои руки – запачканные сажей, в ссадинах. Руки не героя, а человека, который выжил любой ценой. Он вспомнил холодные глаза графа фон Альтрингена. Он стал таким же? Частично?

— Что теперь? — глухо спросил он.

— Теперь идем к своим. Докладывать генералу. — Жиль встал, потянулся, кости хрустнули. — Расскажем… как было. Как держались. Как отступили...

Он посмотрел на Олафа многозначительно. Некоторые детали лучше опустить. Для всех. Для него самого.

Лагерь генерала Торстейна они нашли через день. Он разросся, к нему подтягивались новые силы. Видимо, дядя получил подкрепления. Увидев их – грязных, израненных, оборванных, с пустыми глазами, – солдаты в лагере замолкали, расступались.

Их провели к генералу. Хенрик Торстейн сил за тем же столом, но теперь на нем лежали другие карты. Он выглядел усталым, но собранным.

Олаф отдал рапорт. Сухо, по-военному. О взятии мельницы. О столкновении с превосходящими силами имперцев (он назвал графа фон Альтрингена). О тяжелой обороне. О потерях. О невозможности удержать позицию. О прорыве с боем. Он умолчал о пленных, о своем блефе, о брошенных раненых. Жиль стоял рядом, молча подтверждая его слова кивком.

Генерал слушал молча, не перебивая. Потом долго смотрел на карту.

— Мельница… — проговорил он наконец. — Да, важная точка. Ваше сопротивление сковало силы Альтрингена, дало нам время перегруппироваться здесь. — Он ткнул пальцем в новую позицию на карте. — Мы избежали флангового удара. Ваш отряд… выполнил свою задачу . Вы проявили мужество, лейтенант Торстенсен. — Он поднял взгляд на Олафа. В его глазах не было прежней холодной отстраненности. Было… уважение? Признание? — О вашем подвиге будет доложено командующему. Рекомендую вас к награде.

Награда? Подвиг? Олаф почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Это был не подвиг. Это был кошмар, из которого они чудом вырвались ценой лжи и предательства.

— Но, дядя… мы не удержали позицию… мы отступили… — вырвалось у него.

Торстейн махнул рукой.

— Война – не игра в солдатики, племянник. Иногда стратегическое отступление ценнее героической гибели. Вы спасли людей. Часть людей. И добыли ценную информацию о силах противника. — Он имел в виду те отрывочные сведения, которые Олаф все же включил в рапорт, основываясь на реальных наблюдениях, а не на блефе. — Теперь идите. Отдохните. Вы заслужили.

Их отпустили. На выходе из палатки Олафа окликнул адъютант генерала.

— Лейтенант Торстенсен! Вам выделена палатка. И… генерал приказал выдать вам вот это. — Он протянул Олафу сверток.

Олаф развернул его. Внутри лежал новый, добротный шерстяной камзол , добротный плащ и… пара хороших сапог. Вещи, которые он так отчаянно нуждался, но не мог позволить себе. Знак признания. Знак того, что он теперь "свой", заслуживший доверие дяди-генерала.

Он стоял, держа в руках подарок, и смотрел, как Жиль ведет уцелевших бойцов к кострам, где им наливали горячую похлебку. Его люди. Выжившие. Благодаря его решению. Его обману. Его жестокости.

Он поднял глаза на небо. Оно было серым, бесстрастным. Где-то там, далеко на западе, все еще тлели угли мельницы. Триумф? Да. Он добился признания. Он доказал, что он не обуза. Он получил шанс на возвращение. Но внутри было пусто. Горело только чувство стыда и леденящее осознание: война не сделала его героем. Она сделала его другим. Человеком, способным на ложь, на жестокий выбор, на предательство во имя выживания.

Он надел новый камзол. Ткань была грубой, но теплой. Он снял свой старый, пробитый пулей, прожженный искрами, пропахший порохом, кровью и страхом. Он бросил его в ближайший костер. Пламя жадно лизнуло ткань. Олаф Торстенсен смотрел, как сгорает его прошлое. Его невинность. Его иллюзии. Оставался только пепел. И холодное, тяжелое знание цены победы.

Впереди была еще долгая война. И он теперь знал, как в ней выживать.