1616

Глава 1

1616. Вариант.

ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС…

…Я встаю и направляюсь к выходу, продираясь сквозь вонь кислого пива и выкрики кабацких пьянчуг. Подгнившие доски пола вяло пружинят под каблуками ботфортов. Тележное колесо, подвешенное под потолком и уставленное догорающими и погасшими свечками, жалким светом провожает меня - как каждого, нашедшего силы покинуть это гнусное место. Сквозь двойную кожаную спину дублета я ощущаю взгляд заказчика, остающегося позади. Надеюсь, навсегда, ибо дело сделано и расчет произведен. У дверного проема меня догоняет его вопрос:

- Эй, Алонсо! А как твое настоящее имя?

Моя правая рука на эфесе, как и должно быть, другая, деревянная, уже упирается в плохо тесаную дверь, кошель с заработанным золотом на поясе – я спокоен и готов ко всему. Слегка поворачиваю голову и отвечаю:

- Сначала назови себя, умник.

- Меня должны бы величать Уильямом Шекспиром, как ты знаешь, - усмешка вялых губ под тонкими усиками. Впалые дряблые щеки. Наверно, был красавчиком в юности. Подонок… – А зовут Кристофером Марло. Не слыхал?

- Нет. Не люблю бриттов. Под любыми именами. – Рука на эфесе, другая толкает дверь (дерево к дереву…). Что-то не так… в животе раскаленный булыжник, он давит и жжет, разбухает и не дает дышать…

Заказчик смотрит на меня с интересом, склонив голову набок – будто пес. Пес и есть, понимаю я. Фляга, из которой он наливал мне, лежит на столе, накрытая его аристократической рукой. Пальцы с опухшими суставами выстукивают по оловянной посудине какой-то медленный ритм. Воздух уже вовсе не попадает в отравленные легкие - и на последнем выдохе я хриплю:

- Меня зовут…

ЗА ДВЕНАДЦАТЬ ДНЕЙ ДО ЭТОГО…

Иди-ка в "Кривую собаку", - раздумчиво сказал один из стражников ворот, предваряющих предместья Лондона. – Тот еще притон, и клопы кишат, зато как раз тебе по средствам.Второй подтвердил, ковыряя щепкой в зубах:

- "Король Артур" почище будет, но соваться туда - не с твоим кошельком.

- И счастьем, - добавил я. Едва наскреб сарказма на эти слова...

Стражники, оглядев меня еще раз, молчаливо кивнули: точно, не с моим счастьем… Я и сам не стал бы спорить, увидав себя со стороны.

Потрепанная кожа знававших лучшие времена ботфортов, дубленая выцветшая кожа штанов и куртки, дубленая кожа лица – ветра и солнце постарались на славу. Похожая на испанскую бородка на давно не бритых щеках. Холодные глаза, не поддавшиеся трем годам солнца Африки и не согревшиеся на нем. Хорошая шпага в кожаных ножнах, ухватистые рукоятки двух засапожных ножей. Тощий кошель на поясе – будто ссохшаяся к зиме груша. Заскорузлая кожаная шляпа на когда-то соломенных волосах. Одно слово – наемник.

Наемник-калека, потому что вместо левой руки от локтя - у меня деревяшка. Обтесанная, с медным крюком на конце. Очень удобно, клянусь ранами Спасителя…

Ирония – оружие слабых, сказал кто-то когда-то.

- Значит, "Кривая собака", - вздохнул я и, разузнав дорогу, двинулся туда.

За три медных гроша угрюмый кабатчик с рыжей бородой и почему-то черными волосами накормил меня бурдой на первое и жарким из неведомого зверя на второе. К этим блюдам полагался еще кувшин пива, которое я и выхлебал. Не потому, что понравилось, а чтоб деньги не пропали, это, надеюсь, понятно. Еще грош купил мне койку на ночь.

- Соломенный тюфяк входит в цену. Клопы - бесплатно… - вроде как пошутил рыжебородый. – С девками, ежели охота, сам договаривайся, они подойдут к ночи. Вообще как: останешься подольше или завтра я тебя уже не увижу?

- Как пойдет, – пожал я плечами. – Мне работа нужна. Не знаешь кого поспрошать?

- А что ты можешь? – Взгляд на деревяшку. Осторожный взгляд, не унизительный. Правая-то рука в порядке… И шпага на поясе.

- Раньше больше мог, - примирительно усмехнулся я. – Слышал о битве при Лепанто?

Кабатчик понимающе кивнул.

- Ну вот. С тех пор солдат из меня никакой, а охранять какого-нибудь дона – вполне по силам.

- Сэра, - поправил собеседник. – Доны в Испании. У нас тут сплошные сэры – и все жаждут, чтобы их охраняли, ага.

Внимательно взглянув в его маленькие спокойные глазки, я решил рискнуть:

- А можно и наоборот.

- Это как? – приподнял одну бровь кабатчик.

- Сам говоришь – развелось у вас сэров… Проредить не помешает. Я бы мог.

Рыжая борода мотнулась в стороны.

- Не-а. Не ко мне. У меня серьезное заведение.

- Забудь, - холодно сказал я. – Мы не поняли друг друга. Верно?

- Конечно, - спокойно согласился хозяин кабака. – Я с детства туповат.

Он занялся протиранием кувшинов и мисок, а я заказал еще отвратительного пива и устроился в уголке. Просижу там два-три дня – глядишь, кто и наймет. Уж больно у меня вид такой – подходящий для найма…

ЗА ВОСЕМЬ ДНЕЙ ДО ЭТОГО…

Он появился только на четвертые сутки – заказчик. Монет у меня оставалось на пару дней, а там, глядишь, пришлось бы и на ночной разбой решаться. По мелочи, не до смертоубийства – просто, чтобы было чем платить за постой и харчи.

Он появился вечером, брезгливо ступая по полу, который вряд ли был чище уличных тротуаров. Экий щеголь - в парчовом камзоле, нос прикрыт кружевным платком, вышитый шелковый пояс… Тип серьезно рисковал, явившись в низкопробный кабак в подобной одежде. Или был уверен в своих силах.

Как оказалось – второе.

Проходя мимо здоровущего парня по прозвищу Эд Докер, с которым мы вчера познакомились за пивом, хлыщ ножнами случайно смахнул на пол недопитый Эдом стакан. Налившиеся кровью глаза Докера сначала изумленно проследили за потерянной выпивкой, а потом уткнулись в спину виновника этакой беды.

- А ну, стой, милорд! – прорычал Эд. – Ты оставил меня без вина!

Щеголь остановился и, обернувшись, с любопытством взглянул на здоровяка.

- И? – вкрадчиво спросил он из-за платка.

Докер начал было привставать из-за стола – да напоролся на шпагу, которую его визави довольно умело выхватил, уткнув кончик прямо в кадык верзиле.

- Что ты собирался сделать?.. – вежливо развил свой вопрос мой будущий заказчик. Хорошо заточенное острие уже слегка прокололо кожу, и маленькая алая капля ползла по шее Докера к грязному вороту пропотевшей рубахи.

Щеголь склонил набок голову, рассматривая тяжело сопящую жертву, затем сделал очевидный вывод:

- Похоже, у тебя нет ко мне претензий. Верно?

Эд-Докер сумел утвердительно моргнуть, тонко посвистывая горлом.

Шпага убралась в ножны, а ее хозяин спокойно продолжил путь к стойке. Похоже, он ни на секунду не сомневался, что грузчик из доков, способный голыми руками сломать его шею, просто рухнет обратно на табурет, вытирая пот с низкого лба и даже не помышляя о реванше. Так оно, впрочем, и было…

Я с ленивым интересом следил, как эта расфуфыренная птица добралась до стойки и начала разговор с кабатчиком. На все вопросы хлыщ, похоже, получил отрицательные ответы – так энергично моталась в стороны рыжая борода, после чего обернулся и, щурясь, стал осматривать внутренности заведения. Постепенно его глаза добрались до моего закутка – и наши взгляды встретились. Этакий настороженный интерес двух хищников – кто кому обед. Хищников мелких – шакал да гиена… Затем он подошел и сел напротив.

- Привет. – У него был высокий голос, близкий к женскому. – Я могу тебя угостить?

- Если оплатой будет служить моя задница – нет.

Щеголь слабо улыбнулся:

- Ну что ты, в этой сфере мои интересы традиционны и ограничиваются женщинами. Так как? Пиво? Вино?

- Здешнее пиво следует продавать как яд. Вино – не пробовал, но думаю, оно не лучше. Можем просто поговорить, если у тебя есть тема для разговора.

Собеседник кивнул и наконец отнял платок от носа, хрящеватого и брезгливо морщащегося от окружающих миазмов.

- Есть. Ты воевал, – он указал на мою культю, – или воровал, и палач просто отрубил ее на площади?

- Воевал. Кое-где. Закончил в Лепанто.

- Чем владеешь: шпага, меч, пистоли, арбалет?

- Всем понемногу. Управлюсь и с мортирой. А тебе-то зачем? Домашние покоя не дают? Воюешь с женой и решил набрать войско?

Щеголь откинулся на спинку грубо обработанного стула. "Понаберет заноз в спину", - не к месту подумал я. Его отстраненный взгляд уткнулся во что-то за моей спиной, потом я услышал:

- Читать умеешь?

- И писать тоже. Что, непохож на грамотного?

- Отчего же, похож. – После еще одной длинной паузы: - Ты не англичанин…

- Да. Испанец. Занесло…

- Пойдем. – Не спрашивая моего согласия, он встал и двинулся к выходу.

Я остался сидеть. Ты слишком уверен в себе, щеголь. Я остался сидеть. Он обернулся уже у дверей. Вопросительный взгляд. Приподнятая бровь. Богачи… никогда не ожидают отказа… Я сидел.

Он вернулся к столу.

- В чем дело?

- Ты мне не командир. Ты меня не нанял. Отчего я должен идти за тобой?

- Разумно. – Легкая усмешка, голова склонена набок. – Что ж, я нанимаю тебя.

- Какая работа? Сколько платишь?

- Обсудим это у меня дома?

Уже лучше. Он спрашивает моего согласия.

- Можно.

Я встаю и ухожу с нанимателем. Надеясь никогда больше не возвращаться в "Кривую собаку". Здесь отвратительно даже по моим меркам, а я всего лишь усталый нищий наемник-калека.

ЗА ПЯТЬ ДНЕЙ ДО ЭТОГО…

- Нет, выбор оружия за тобой, - ответил заказчик, сидя в кресле у камина. – Мне все равно, чем ты его убьешь. Мне все равно - как убьешь. Просто он должен умереть.

- Не мое дело, конечно, - сказал я, - но ты слишком лично относишься к этому. Не расскажешь, что натворил этот театральный писака? Увел у тебя любовницу? Ославил с подмостков? Заложил мытарям?

Ответа нет. Потрескивают дрова в камине, дождь стучит за окном по булыжной мостовой. Ненавижу октябрьские дожди. Когда с небес сеется осенняя вода - у меня болит запястье левой руки. Которого нет… Которое осталось на зеленых склонах холмов Лепанто, оторванное английским ядром. Лекарь твердил, что мне повезло остаться в живых при этом взрыве, а я заплатил за свою теперешнюю никчемную жизнь рукой. Ненавижу англичан. Ненавижу Лондон…

- Идем, покажу, - говорит наниматель и с болезненной гримасой встает из глубокого кресла. Подагра – болезнь богачей…

Мы идем анфиладами его роскошного дома, поднимаемся на следующий этаж и входим в кабинет, заставленный шкафами с сотнями книг. Никогда не видел столько книг. Щеголь садится за стол, вынимает из ящиков несколько рукописей и выкладывает их передо мной.

- Взгляни, - говорит он, - на имя автора.

Я читаю изящные надписи на некоторых желто-серых пергаментных обложках. Уильям Шекспир, "Король Лир". Уильям Шекспир, "Гамлет". Уильям Шекспир, "Ромео и Джульетта".

- И что? – спрашиваю я. – Ну да, я следил именно за ним, автором всего этого. По твоему поручению. В чем суть?

- Все эти пьесы написаны мной… Мной! – Его нервный, почти женский голос. В нем напряжение, от которого вибрируют связки и жилка дергается на виске. – Но моя фамилия слишком известна, чтобы звучать в начале представлений. Проклятые предрассудки, проклятый титул! Я отыскал нищенствующего актера - ни таланта, ни ума, ни работы… Билли, мать его, Шекспир! Накормил, приодел, отдал в руки мои творения и направил в театры. Он понес их – как свои. И они имеют огромный успех.

- Что, правда так хороши? – спрашиваю я. Никакой иронии – мне действительно интересно.

- Они переживут века! – Опять этот надрыв. Он в своем уме – но в полушаге от Бедлама[1]… - А все почести получает жалкий шут!

- Разве ты не сам всё подстроил? – Я удивлен. Чего он ждал?

- Я запретил Шекспиру раздавать автографы – он подписывает копии пьес направо и налево. Своей фамилией! Я потребовал, чтобы он не появлялся в свете – но Билли неутомимый гость всех вечеринок и званых балов Лондона. Я взял с него клятву не издавать пьесы в типографиях – в книжных лавках продано уже больше тысячи экземпляров его пьес! МОИХ пьес!

- Ну, кто же верит клятвам площадных фигляров?.. – Я горько улыбаюсь. Я не поверил бы и клятве Папы Римского на крови Христа.

- Просто убей его, - хмуро завершает разговор заказчик и нехотя начинает листать одну из рукописей. Потом добавляет: - Вот эта особенно хороша. - Он показывает название. "Двенадцатая ночь".

Я уже готовлюсь уйти, но на его серовато-розовых губах вдруг проступает ухмылка – будто мертвая рыба всплывает на рассвете брюхом вверх из глубины вод.

– У меня появилась идея… - смакует он какую-то новую мысль, будто пробуя на зуб. – Знаешь, ты должен познакомиться с ним! Подружиться, войти в дом… - Хлыщ встает и начинает ходить по кабинету, кусая взятое со стола перо. Теперь я вижу: это и вправду талантливый драматург. На глазах у зрителя он творит новую трагедию. Главная роль в ней – моя?

Наниматель обращает ко мне горящий как у влюбленного взгляд: сюжет готов. Снимает с пояса кошель и швыряет в мою сторону. Звон серебра. Кажется, серебра. Я ловлю.

- Итак, стань другом Шекспиру. Трать деньги не задумываясь. – Хлыщ улыбается: ему нравится замысел. – Ах, чудная интрига, которая точно разрешится овацией. Запомни: ты убьешь его на свою ДВЕНАДЦАТУЮ ночь в Лондоне. – Смешок. Короткий, как бросок змеи.

...Я ухожу. Из кабинета, полного ненависти и зависти. Из дома, в котором нет никого, кроме глухой старухи-управительницы. Замусоренные переулки Лондона ведут меня туда, где плещется в море поклонения Уильям Шекспир: там, за запотевшими окнами его квартиры, гремит музыка и льются вина. Там театралки льнут вываливающимися из корсетов грудями к остролицему, стройному мужчине с загадочной улыбкой. Там банкиры-ростовщики и торговцы-обманщики пьют, гордясь, бокал за бокалом с этим же рыжим мужчиной, на лице которого светятся умные глаза и кривится в усмешке чувственный рот.

Я слежу за ним третьи сутки. Я знаю, в котором часу он проснется от головной боли после очередной пьянки. Я могу в девяти случаях из десяти предсказать, какой дорогой он двинется в театр "Глобус", чтобы наблюдать за очередной постановкой своей (не своей!) пьесы. Я знаю, какую из женщин он посещает чаще других - и знаю, в кого он влюблен…

Даже грязный в своих мыслях и деяниях Лондон был бы удивлен, узнав имя его мечты! Мечту зовут Джон Донн, и он хорош собой. Клерк в банке, девятнадцати лет, длинные льняные локоны, стройные ноги… Зеленый камзол, подаренный каким-то анонимом… ха! - я знаю даже имя портного, у которого Уильям заказал этот дорогущий камзол.

СНОВА ЗА ВОСЕМЬ ДНЕЙ ДО ЭТОГО…

Щеголь-заказчик тогда привел меня к себе, впустив через черный ход. Удивительно, как могут соседствовать его дорогущий дом в квартале богачей – и "Кривая собака", царящая над нищенским гетто. Между ними насчитаешь от силы пять минут неспешной ходьбы - какая-то пара сотен ярдов. И вся вселенная... "Это Лондон, детка, - сказал бы мой капитан Алонсо Кихано, ламанчский дворянин и отличный вояка. – Уж такие они, островные жители. Принимай их или убивай, но изменить не сможешь…"

- Садись, - сказал хлыщ, заходя в людскую.

Я примостился на каком-то сундуке, пахнущем мертвыми мышами. Кто беден - не рвется в господские покои.

- Сколько дней ты уже в Лондоне?

- Это важно? – спрашиваю я.

- Да! – Он раздражен. – Мне нужно знать это.

- Заканчиваются четвертые сутки. – До меня доходит, и я поясняю: – Все время провел в "Кривой собаке". Не выходя. Меня почти никто не видел в вашей дрянной столице.

- Хорошо, - довольно кивает он и не сразу продолжает: - Значит, у меня не обычное дело…

Вновь замолкает, глядя в сторону. Что, трудно начать?

- Не мнись, - помогаю я. – Перед тобой - наемник. Или защищать – или убивать, ничего другого не умею. Какая же тут из двух возможностей?

Щеголь поднимает одну бровь и глядит на меня, склонив голову.

- Вторая, - говорит он немного погодя. – Напрямик, да? Что ж, это упрощает. Как тебя зовут?

- Алонсо. Алонсо Кихано. Из Ламанчи. – Мой мертвый уже пять лет капитан не обидчив. Он простит эту ложь и сворованную у него фамилию…

- Ты не похож на знатного человека, хотя фамилия – дворянская.

- Ты бы еще герб у меня потребовал…

Щеголь улыбается, показывая мелкие зубы.

- Неважно. Тот, кто станет твоей мишенью – живет на улице Печников. Дом под двумя ангелами – любой покажет. Уильям Шекспир. Даю три дня – изучи его жизнь и привычки. Вот задаток.

Он бросает мне кошель, в котором звенит медь. Я давно научился различать их по звуку, родные медяки. Металл поблагороднее легко могу перепутать – редки наши встречи…

– Придешь через три дня, доложишь, обсудим детали.

Экий командир нашелся… Ладно, терпи, солдат, и служи. Всё уже сказано, я встаю и ухожу. У меня есть работа. У меня будут деньги, чтобы пережить еще одну зиму.

Даже если я и не очень хочу жить…

ЗА ТРИ ДНЯ ДО ЭТОГО…

- Привет, Алонсо, Руки-крюки! – Веселый парень Шекспир – придумал мне смешное прозвище...

- Здорово, бумагомарака! – Это уже я, входящий с улицы. - Что нового создал за вчерашнюю ночь?

- Думаю, парочку младенцев, которые выползут из ворот пресимпатичнейшей типографии месяцев через девять.

- Так ты нынче трахался с типографскими воротами?!

Общий хохот – я тоже записной острослов в компании Уильяма. Сажусь вместе со всеми в актерском кабачке, где вино льется рекой, норовя попасть за шивороты и в декольте. Дамы вокруг визгливы, как обычно, и готовы на всё. Джентльмены сильно пьяны, но их жажда не слабеет никогда… Гулянка длится давно, может с самого утра. Кружева запятнаны (словно репутации членов парламента) вином и свиным жиром. Щеки разрумянились, как свежеочищенная свекла. Глаза косят, ноги не держат, невидимые ангелы-хранители за спинами пьющих воротят носы от смрада вина и чесночного соуса. Что ж, вчерашняя премьера удалась на славу, овации не смолкали полчаса – грех не отпраздновать.

Уильям с трудом встает, цепляясь за парик какой-то худосочной почитательницы. Тянет ко мне радужный бокал с неведомым пойлом и орет:

- Выпьем за моего нового друга – Алонсо Кихано! За воина и поэта! За того, кто никогда не врет мне и чья критика тяжела, как кандалы Тауэра! Я напишу о нем пьесу! – Он пытается вылить вино в рот и промахивается, выплескивая почти всё себе за спину…

Все пьют. Я пью. Ловлю взгляд Шекспира – и понимаю, что он не так пьян, как хочет казаться. Почему? Этот Шекспир – веселый парень. Мастер розыгрышей и любитель проказ. Лишь мы с ним почти трезвы среди ора, икоты и отвратных песен. Наши глаза все время встречаются. В его карих – невысказанный вопрос, который я не могу прочесть. В моих серых он не найдет ни одного ответа – там лишь скорбь по бесчисленным утратам.

День катится в преисподнюю. Мы пьем в одном кабаке, в другом, в третьем. Угар, дым, туман… Мы пьем и в веселом доме Бетти-коротышки. Там остается половина компании – заснувшая в объятьях местных девочек и мальчиков для удовольствий. Зато за нами увязывается пять или шесть новых лиц – их не знает никто, но это и не важно – мы просто вместе пьем. За все платит Уильям – драматург, зарабатывающий золото корзинами. Телегами. Караванами верблюдов, груженых гонорарами. Наши глаза встречаются – и я вижу, что он все еще почти трезв. А меня начинает разбирать – слишком много лет я жил впроголодь.

Вечер настигает компанию в доме Шекспира. Кровавые белки, вспухшие губы, гной в уголках глаз, бездыханные тела. Похоже на лазарет армии, проигравшей битву, думаю я. Сколько раз мне приходилось быть солдатом таких армий? Не вспомнить...

На ногах лишь мы с Уильямом. Будто два полководца на поле боя, у которых не осталось войск…

- Пойдем наверх, - говорит он.

В доме чертовски крутые лестницы. Я здорово пьян.

- Мой кабинет. – Уильям показывает святую святых, это следует оценить по достоинству. – Здесь я пишу.

Не так много книг, как у моего нанимателя. Не такая дорогая мебель. И знакомые рукописи на столе.

- Хочешь, экземпляр с дарственной надписью? – У Шекспира открытая улыбка, когда он не на публике.

- Конечно! – Мой энтузиазм искренен: я хочу увидеть его почерк.

Гусиное перо ныряет в серебряный бочонок и взлетает над титульным листом. Его словно окунули в кровь. Всего лишь алые чернила - цвета небес над адом. Волшебная жидкость: сохраняет в веках гениальные сочинения - и скрепляет смертные приговоры, приносящие небытие…

Уильям, улыбаясь, что-то черкает в верхнем углу. С моего места не видно – что. Посыпает написанное песком и протягивает рукопись.

Я читаю.

"Алонсо Кихано, моему другу. Каждый сам пишет пьесу своей жизни. Трагедия или комедия – выбирай. Я – смеюсь! Уильям Шекспир".

Опускаю взгляд ниже, к названию. Дьявол! Видать, Люцифер лично проказничает, хохоча надо мной: это "Двенадцатая ночь"…

И ещё - автограф и текст пьесы написаны одной рукой. Неслышный хохот за левым плечом крепчает – так ветер, набирая силу, перерастает в бурю…

- Спасибо, - говорю я. – Мне нечем ответить.

- Всегда есть чем отблагодарить друга. Так было и так будет.

О чем он? Нашел во мне замену недосягаемому Джону Донну? Бред. Я пьян.

Я пьян… - Мое бормотание неразборчиво. Во рту скомканный монолог и запах серы. Как в аду. – Пойду посплю, Вилли.

ЗА ДВА ДНЯ ДО ЭТОГО…

Чушь! – Наниматель почти кричит. – Конечно, это его почерк – он же переписал все пьесы собственной рукой, а как иначе!А ты покажи свои рукописи, - предлагаю я. – Не очень я доверяю аристократам...Дьявол продолжает хохотать: щеголь охотно достает из шкафов несколько томиков в дорогих телячьих переплетах. Те же названия. Почерк другой.

Ну, что? – слышу я вопрос-предупреждение. – Сомнений больше нет? Хотя я вовсе не обязан отчитываться перед тем, кто нанят. Ты – нанят.Я помню. – Не слишком смиренен мой тон, но кодекс наемника берет верх над тем, что в сердце. – И убью его, не сомневайся. Послезавтра.Я помню.Он нравится тебе. – Щеголь с интересом заглядывает в мои глаза.Да. Больше, чем ты. Но плачỳ тебе я.Да. Платишь ты.Тогда – вперед. Заверши пьесу!И я ухожу из дома, где скалящаяся месть танцует в паре с хозяином кровавый менуэт. Им хорошо вдвоем – третий лишний…

СНОВА ЗА ДВА ДНЯ ДО ЭТОГО…

Вон тот, - показываю я, и толстопузый продавец достает с крюка арбалет с двойным изгибом дуг.Оружие попадает мне в руки – и я сразу понимаю, что мы подружимся. Точеное ореховое ложе нежится в ладони, словно талия страстной девы. Приклад тычется в плечо, будто жеребец, зовущий к играм. Тетива поет под пальцами – среброголосые менестрели обзавидуются.

Кто сделал это чудо?Она. – Продавец кивает на дверь в заднюю комнату. В проеме стоит девушка, похожая на шаловливую фею. Черт! Дьявол! Пресвятая Богородица! К кому еще обратиться? Соломенные волосы. Веснушки на курносом носу. Палевая кожа. Жемчужные зубы в усмешке полураскрытых губ. Талия. Грудь. Бедра. Это сон - в жизни таких не бывает. Я смотрю на ее руки. Сильные пальцы, гладкие мускулы предплечий. Мастер над оружием – лет двадцати пяти отроду. Фея. Проклятье, как невовремя я нашел ее…

Подойди, дочь, не бойся, - говорит толстяк, потирая руки.Кого бояться-то? – хмыкает фея. – Этого? С деревянной рукой? С отвалившейся челюстью?Я возвращаюсь на землю. Зверек кусается… Так даже веселее. Челюсть на место. Деловой тон. Мошну на прилавок.

Слушай, девчонка, - говорю самым грубым из всех своих голосов. – Ты хороша, спору нет. Ты, похоже, и мастер хоть куда. Но мне нужно кое-что переделать в этом арбалете. За сутки, то есть быстро.Быстро – всегда дорого, - встревает родитель.Заткнись, не с тобой говорю. Ты правильно заметила, - снова к фее, - одна моя рука - деревянная. Там есть крюк. – Показываю. – Мне нужен зацеп для него на ложе. Вот здесь. – Опять показываю. – Тогда я смогу стрелять по любимым жирным фазанам. Сделай до завтрашнего вечера – мне уезжать пора. В родовой замок.Арбалет с работой будет стоить три золотых, - снова подает голос неугомонный отец-продавец.Получи первый из них – в задаток. Монета перекочевывает в потную жирную ладонь. Оружейная фея уже прикидывает, как выполнить заказ. В лавке больше нечего делать – и я ухожу. Вместо того, чтобы остаться навсегда. Что за дурацкую пьесу я пишу?.. Падает занавес.

ЗА ДВА ЧАСА ДО ЭТОГО…

- А, Алонсо, входи. – Шекспир вновь оборачивается к листу, на котором что-то пишет. – Я работаю, посиди немного в компании какой-нибудь хорошей книги.

Я ставлю сумку на пол и подхожу к шкафу, где можно выбрать себе бумажного собеседника. В стекле дверцы отражение: Уильям сидит, склонившись, за столом. Раннее-раннее утро, ночь только ушла... Из двойного окна льется новорожденный солнечный свет. Редкость для осеннего Лондона. На первом этаже – кто тихо, кто громко – спят друзья и почитатели таланта, что-то сочиняющего прямо сейчас. Что? Ведь это не он писал пьесы? Возможно, рождается деловое письмо директору "Глобуса". Или подводится итог месячным затратам на бакалейщика…

Пора. Я гляжу на отражение. Все по-прежнему. Пора. Из сумки выныривает арбалет с уже наложенной стрелой. Приклад в плечо. Палец на спуск. Пора? Да. Делаю два быстрых шага, оказываясь на прямой линии: ближняя крыша за окном – окно – профиль драматурга.

Короткая стрела срывается с тетивы и вонзается в височную кость, круша ее стальным наконечником. Входит в мозг и застревает там. Спина Шекспира складывается, будто сломанная ветка, он падает лбом на стол – рядом с какими-то недописанными строками. Крови немного – я правильно выбрал силу выстрела – лишь тонкая струйка медленно стекает по щеке.

Подхожу к окну, распахиваю одну створку и снаружи разбиваю стекло в другой, оставшейся на месте. Снова закрываю окно. Любому, вошедшему в кабинет, ясно: стрела прилетела с соседней крыши, разбила окно и убила Уильяма Шекспира. За что, спросят некоторые?

И кто?..

Что ж, это мог быть ревнивый супруг совращенной драматургом девы. А мог быть и Джон Донн, так и не дождавшийся признания в любви. Наконец, почему бы не кто-то из менее удачливых конкурентов по цеху? Мало ли кто кого убивает в их поганом туманном Лондоне… Не мое дело. Закончен еще один акт пьесы. Занавес готов упасть. Последний взгляд на то, что писал усопший перед кончиной – и я уйду. Простое любопытство.

Склоняюсь над листком. Проклятье! Проклятье…

Проклятье.

Это незаконченный стихотворение. Я узнаю в первых строфах язык его пьес. Те же обороты. Те же сравнения. То же изящество… Уильям Шекcпир. Автор.

Дьявол надрывается от хохота.

Беру в руку перо и неторопливо пишу, завершая сонет.

…Вот что важно: взрыв ядра при Лепанто не только оторвал мне руку. Он разнес и седельную сумку, где хранилась моя рукопись. Моя жизнь.

Незаконченный роман, который уже никогда не сможет восстановить усталый наемник-калека с выжженным сердцем убийцы.

На листке добавляются последние шесть строк:

Военачальник, баловень побед,

В бою последнем терпит пораженье,

И всех его заслуг потерян след.

Его удел - опала и забвенье.

Но нет угрозы титулам моим

Пожизненным: любил, люблю, любим.

Это конец пьесы. Главный злодей уходит безнаказанным. Трагедия… Занавес!

ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС…

Заказчик смотрит на меня с интересом, склонив голову набок – будто пес. Пес и есть, понимаю я. Фляга, из которой он наливал мне, лежит на столе, накрытая его аристократической рукой. Пальцы с опухшими суставами выстукивают по оловянной посудине какой-то медленный ритм. Воздух уже вовсе не попадает в отравленные легкие - и на последнем выдохе я хриплю:

- Меня зовут Мигель де Сервантес Сааведра!.. Рыцарь Печального Образа…

ЭПИЛОГ

Уильям Шекспир. Год смерти – 1616.

Мигель Сервантес. Год смерти – 1616.

[1] Бедлам – название сумасшедшего дома в Лондоне.