Ребекка Яррос

Все, что мы не завершили

Глава первая

Ребекка Яррос

Rebecca Yarros

The Things We Leave Unfinished

Перевод с английскогоТатьяны Покидаевой

Дизайн обложкиАнастасия Асановой

Руководитель по контентуЕкатерина Панченко

Ведущий редакторОльга Чеснокова

Литературный редакторЕлена Николенко

КорректорыАнна Погорелова, Елена Комарова

Компьютерная версткаАлександра Коротаева

Продюсер аудиокнигиЕкатерина Дзоря

Специалист по международным правамНаталия Полева

The Things We Leave Unfinished

This edition is published by arrangement with Alliance Rights Agency c/o Entangled Publishing, LLC

Cover artist by Bree Archer

Stock Credits

CatLane/GettyImages-1027833610 cappels/GettyImages 181877724 pkanchana/GettyImage -993274838

. Строки, 2026

* * *

Джейсону

За те дни, когда осколки шрапнели выходят наружу и напоминают нам, что после пяти боевых операций и двадцати двух лет службы в армии мы очень везучие, любовь моя.

Мы — удар молнии.

Джорджия

Мой дорогой Джеймсон,

Ничего не закончилось. Мое сердце всегда с тобой, где бы мы ни были. Время и расстояние не властны над нашей любовью. Сколько бы ни прошло этого времени: дни, месяцы и даже годы, — я буду ждать. Мы будем ждать. Ты найдешь меня там, где ручей огибает тополиную рощу, как мы и мечтали. И тот, кого мы так любим, тоже будет со мной. Больно расставаться, но я сделаю это ради тебя. Я сберегу нас обоих. Я буду ждать: каждый миг, каждый час, каждый день до конца своей жизни, а если этого мало, то целую вечность — вот как долго я буду любить тебя, Джеймсон.

Возвращайся ко мне, любовь моя.

Скарлетт

Джорджия Элсворт. Я провела большим пальцем по выпуклым буквам на кредитной карте, жалея, что мне не хватает сил стереть эту надпись. Шесть лет замужества, и единственное, с чем я осталась после развода, — вот эта фамилия, которая даже была не моей.

Через несколько минут у меня не будет и ее тоже.

— Клиент с номером девяносто восемь! — окликнула меня Джулиет Синклер из-за плексигласового окошка своей кабинки, а ведь я единственный посетитель в департаменте автоинспекции Поплар-Гроув, причем жду своей очереди уже час. Я прилетела в Денвер сегодня утром, весь день провела за рулем и даже не заезжала домой — вот как отчаянно мне хотелось избавиться от последних следов Дамиана в моей жизни.

Надеюсь, отказ от его фамилии поможет справиться с болью от потери этого человека и потраченных на него шести лет моей жизни.

— Здесь. — Я убрала кредитку в карман и подошла к окошку.

— Ваш талончик. — Джулиет протянула руку и одарила меня самодовольной улыбочкой, которая совершенно не изменилась со времен старшей школы.

— Я здесь одна, Джулиет.

Каждый нерв в моем теле дрожал от усталости. Впрочем, скоро все закончится, и можно будет свернуться калачиком в большом кресле в бабушкином кабинете и скрыться от мира до конца своих дней.

— Согласно внутренним правилам…

— Перестань, Джулиет. — Софи закатила глаза, врываясь в кабинку Джулиет. — Все равно документы Джорджии у меня. Сходи отдохни, попей кофе.

— Ладно. — Джулиет поднялась, освободив стул для Софи, которая окончила школу на год раньше нас. — Рада тебя видеть, Джорджия. — Она так приторно-сладко улыбнулась, что у меня заныли зубы.

— Взаимно. — Я улыбнулась в ответ отработанной улыбкой, которая в последние годы служила клеем, скрепляющим меня воедино, пока все вокруг рассыпа́лось в прах.

— Не обращай на нее внимания. — Софи сморщила нос и поправила очки. — Джулиет… не особенно изменилась. В любом случае все документы в порядке. — Она протянула мне пачку бумаг, которые я вчера получила от своего адвоката, и новую карточку социального страхования. Я убрала их в конверт. Как все забавно устроено: моя жизнь обрушилась, развалившись на части, а материальное воплощение катастрофы держится на обычной степлерной скрепке, вбитой под идеальным углом в сорок пять градусов. — Я не знала о мировом соглашении, — тихо проговорила Софи.

— Об этом писали в еженедельнике «Все о знаменитостях», — промурлыкала у нее за спиной Джулиет.

— Не все читают эту бульварную муть! — отозвалась Софи через плечо и сочувственно мне улыбнулась. — Мы все очень гордимся тобой. Ты прекрасно держалась и достойно прошла… через все.

— Спасибо, Софи, — сказала я, сглотнув комок в горле.

Хуже неудачного брака, от которого меня отговаривали еще в самом начале, может быть только всеобщее внимание к этому неудачному браку, когда история моих унижений и разбитого сердца почти полгода не сходила со страниц сайтов, газет и журналов, рассчитанных на любителей сплетен, жадных до чужих трагедий. Все эти полгода я держала голову гордо поднятой и упорно молчала, когда мне в лицо направляли камеры, из-за чего меня и прозвали Снежной королевой, холодной и высокомерной. Но если это цена за возможность сохранить то немногое, что еще оставалось от моего чувства собственного достоинства, значит так тому и быть.

— Ну что, надо ли говорить: «С возвращением домой»? Или ты тут проездом? — Софи протянула мне распечатанную бумажку, которая послужит моим временным водительским удостоверением, пока по почте не придет новое.

— Я вернулась уже насовсем.

С тем же успехом я могла бы объявить об этом по местному радио. Стараниями Джулиет весь Поплар-Гроув будет в курсе еще до ужина.

— Ну, тогда с возвращением домой, — сказала Софи с улыбкой. — Ходят слухи, что твоя мама тоже приехала в город.

У меня скрутило желудок.

— Правда? Я… э-э-э… Я еще не заезжала к себе.

«Ходят слухи» означает, что маму видели в одном из двух городских супермаркетов или, что вероятнее, в местном баре. С другой стороны, может, это был хороший зна…

Даже не думай.

Мысль, что мама приехала оказать поддержку, приведет только к горькому разочарованию. Сокрушительному разочарованию. Ей что-то от меня надо.

Я тихонько откашлялась.

— Как здоровье у твоего папы?

— Теперь все хорошо! Врачи говорят, он идет на поправку. — Лицо Софи посерьезнело. — Очень жаль, что с тобой приключилась такая беда, Джорджия. Даже не представляю, что бы я делала, если бы мой муж… — Она покачала головой. — В любом случае ты не заслужила такого к себе отношения.

— Спасибо. — Я отвернулась, чтобы не смотреть на ее

— Обязательно передам.

Я вышла в предвечерний свет, заливающий Мейн-стрит уютным сиянием, как на картинах Нормана Роквелла, и с облегчением вздохнула. Я вернула свою девичью фамилию, и город выглядел именно так, каким я его помнила. Семьи и компании друзей неспешно прогуливались по улицам, наслаждаясь летней погодой на фоне живописных скалистых гор. Поплар-Гроув — небольшой городок, где меньше десятка светофоров, здесь все друг друга знали. Но зато у нас есть совершенно волшебный книжный магазин.

Спасибо прабабушке.

Я бросила конверт с документами на переднее сиденье и уже собралась сесть за руль, но потом передумала. Мама наверняка сейчас дома. Я не забрала у нее ключи после похорон. Мне вдруг расхотелось туда ехать. Последние несколько месяцев высосали из меня сострадание, силы и даже надежду. Я была не уверена, что смогу выдержать маму, когда во мне оставалась одна только злость.

Но я вернулась сюда, в родной город, где можно подзарядиться, набраться сил и снова почувствовать себя собой.

Подзарядиться. Вот что мне нужно перед встречей с мамой. Я перешла через дорогу и направилась прямиком в «Книжный шкаф», тот самый магазин, который бабушка открыла на паях с лучшей подругой. Согласно ее завещанию, теперь я была совладелицей и неактивным партнером. Я была… всем.

У меня сжалось сердце при виде вывески «Продается» над входом в бывший зоомагазин мистера Наварро. Бабушка мне говорила, что он скончался, но прошел уже год, а здание до сих пор простаивает без дела, хотя это первоклассная недвижимость на центральной улице города. Почему его никто не покупает? Неужели Поплар-Гроув переживает не лучшие времена? Эта мысль отозвалась горечью во рту, как будто я хлебнула прокисшего молока. Я толкнула дверь и вошла в магазин.

Там пахло чаем и старой бумагой, немножко пылью и домом. Ни в одном сетевом книжном в Нью-Йорке я не сумела найти ничего даже близко похожего на этот успокоительный аромат, и с первым же вдохом у меня защипало в носу, а на глаза навернулись слезы. Бабушки не было уже полгода, и я так сильно по ней скучала, что иногда мне казалось, будто мое сердце рухнет в бездонную пустоту, оставшуюся после нее.

— Джорджия?! — У миссис Ривера на секунду отвисла челюсть, а потом она широко улыбнулась мне из-за прилавка и сказала в телефон, который прижимала ухом к плечу: — Одну минутку, Пегги.

— Здравствуйте, миссис Ривера. — Я улыбнулась в ответ и взмахнула рукой. — Не надо из-за меня прерывать разговор. Я никуда не тороплюсь.

— Я так рада тебя видеть! — Она покосилась на телефон. — Нет, не тебя, Пегги. Здесь Джорджия! — Ее теплый взгляд снова остановился на мне. — Да,та самаяДжорджия.

Я еще раз взмахнула рукой — мол, не обращайте на меня внимания, занимайтесь своими делами — и поспешила в отдел романтической литературы, где книги прабабушки занимали несколько длинных полок. Я нашла последний опубликованный ею роман и открыла задний форзац, где на клапане суперобложки была напечатана ее фотография. У нас с ней одинаковые голубые глаза и черные волосы, хотя она перестала закрашивать седину приблизительно в семьдесят пять — через год после того, как мама в первый раз бросила меня с ней, а сама упорхнула устраивать личную жизнь.

На фотографии бабушка в шелковой блузке и жемчугах, хотя я ее помню исключительно в старом комбинезоне, перепачканном землей после работы в саду, и огромной соломенной шляпе с полями такой необъятной ширины, что в их тени мог бы укрыться весь город. Но улыбка все та же. Я взяла другую книгу, более раннюю, просто чтобы увидеть эту улыбку еще раз.

Над входной дверью звякнул колокольчик. Молодой мужчина прошел в отдел художественной литературы, разговаривая на ходу по телефону, и принялся что-то искать на полках.

— Современная Джейн Остин, — прошептала я, прочитав вслух цитату с обложки.

Меня всегда поражало, что прабабушка была самой нежной и романтичной из всех знакомых мне женщин, но при этом почти всю жизнь провела в одиночестве, писала прекрасные книги о прекрасной любви, а ей самой было отпущено лишь немного счастья с любимым мужчиной. Даже когда она вышла замуж за прадедушку Брайана, они прожили вместе всего десять лет, а потом он скончался от рака. Возможно, женщины в нашей семье были прокляты невезением в любви.

— Что, черт возьми, это такое? — возвысил голос мужчина.

Мои брови взлетели вверх, и я быстро глянула на него через плечо. Он держал в руках книгу Ноя Гаррисона, где на обложке — как и следовало ожидать — влюбленная пара застыла в классической позе готовности к страстному поцелую.

— Да, я вижу ее впервые. Потому что я не проверял электронную почту, пока был в Андах.

Парень буквально кипел от злости. Он схватил с полки еще одну книгу Гаррисона и приложил ее к первой. Две разные пары влюбленных, поза одна и та же.

Я бы определенно не стала такое читать.

— Они выглядят одинаково, вот в чем проблема. Что было не так с прежним… Да, я психую! Я в бешенстве! Я подорвался сюда как ошпаренный, провел восемнадцать часов в дороге, и, если ты вдруг забыл, я прервал свою исследовательскую поездку ради этой возможности. Говорю тебе, они выглядят простоодин в один. Погоди, я сейчас докажу. Девушка, можно вас на минуточку?

— Да? — Я повернулась к нему, подняла взгляд и практически уткнулась носом в две обложки с влюбленными парочками.Личное пространство? Нет, не слышали.

— Как вы считаете, они одинаковые?

— Да. Одну не отличишь от другой.

Я поставила бабушкину книгу обратно на полку и мысленно с ней попрощалась, как делала всегда, когда навещала ее романы в книжных магазинах. Мне так сильно ее не хватало. Говорят, время лечит, но сейчас боль от потери была слишком острой.

— Вот видишь? А они не должны выглядеть одинаково! — рявкнул парень. Надеюсь, что своему собеседнику в телефоне. Потому что, если он будет говорить таким тоном со мной, добром это не кончится.

— Ну, в его защиту можно сказать, что его книги и по содержанию не отличаются друг от друга, — пробормотала я.Черт. Это вырвалось прежде, чем я успела включить внутреннюю цензуру. Видимо, мои фильтры заледенели вместе с эмоциями. — Прошу прощения… — Я опять обернулась к нему и увидела черные брови, удивленно изогнутые над такими же темными глазами.Ого!

Мое разбитое сердце взволнованно затрепетало — как у всех героинь бабушкиных книг. Я еще никогда не встречала такого красавца, а как бывшая жена модного кинорежиссера, я

Нет-нет-нет. У тебя иммунитет на красавчиков, напомнил мне здравый смысл, но я, ослепленная такой красотой, не спешила прислушаться к голосу разума.

— Они отличаются друг от… — Он моргнул. — Я тебе перезвоню, — сказал незнакомец своему собеседнику, оборвал разговор и убрал телефон в карман.

С виду он был мой ровесник: около тридцати, может быть, чуть за тридцать. Ростом около метра восьмидесяти, если не выше. Густые черные волосы, немного всклокоченные, словно он только что встал с постели. Загорелая, смуглая кожа. Темные брови и невероятно глубокие карие глаза. Идеально прямой нос, высокие скулы и выразительные, четко очерченные губы, которые сразу напомнили, что меня очень долго никто не целовал. На щеках темная щетина, которая очень ему шла. Он весь состоял из точеных, скульптурных линий и, если судить по рельефным мышцам у него на руках, наверняка проводил много времени в спортивном зале… и в женских спальнях.

— Вы сказали, они не отличаются друг от друга? — очень медленно произнес покупатель.

Я растерянно моргнула.Да, точно. Книги Гаррисона. Я мысленно стукнула себя по макушке за то, что потеряла ход мыслей, заглядевшись на незнакомого красавчика. Я всего двадцать минут назад вернула себе девичью фамилию, и в обозримом будущем никакие мужчины в меню не значились. К тому же он даже не местный. Восемнадцать часов в дороге — это еще полбеды, но его брюки, явно сшитые на заказ, выдавали изделие дорогого бренда, а рукава белой льняной рубашки были закатаны в том небрежно-расслабленном стиле, который можно назвать как угодно, но только не повседневным. Мужчины из Поплар-Гроув не носят брюки за тысячу долларов и не говорят с нью-йоркским акцентом.

— Практически не отличаются. Парень встречает девушку, они влюбляются, происходит трагедия, кто-нибудь умирает. — Я пожала плечами, гордясь, что не чувствую на щеках жара, который выдал бы меня с головой. — Добавьте немного судебной драмы, щепотку неубедительного, но поэтичного секса и, может быть, сцену на пляже, и, собственно, все уже ясно. Если вам нравится такое чтение, берите любую из его книг — не ошибетесь.

— Неубедительного? — Незнакомец нахмурил великолепные брови, посмотрел на книги у себя в руках и вновь на меня. — И далеконе всегдакто-нибудь умирает.

Похоже, он прочитал пару книг Гаррисона.

— Хорошо, не всегда. Но в восьми случаях из десяти. Смотрите сами. Вот почему он стоит в этом отделе. — Я указала на табличку с надписью «Современная художественная литература». — А не в том. — Я ткнула пальцем в табличку «Романтическая литература».

У чужака на секунду отвисла челюсть.

— Может быть, потому, что в его книгах есть нечто большее, чем секс и несбыточные ожидания.

Его неотразимая привлекательность упала на несколько пунктов, когда он наступил на мою больную мозоль. Я тут же внутренне ощетинилась.

— Романтика — это вообще не про секс и несбыточные ожидания. Она про любовь и преодоление трудностей через универсальный общечеловеческий опыт.

Этому меня научила прабабушка и тысячи романтических книг, которые я прочитала за свои двадцать восемь лет.

— И очевидно, проубедительныйсекс. — Он выгнул бровь.

Его губы как будто ласкали произносимые слова, но мне все-таки удалось не смутиться и не залиться краской.

— Послушайте, если вам не нравится секс или вам неприятно, когда женщина проявляет свою сексуальность, это говорит больше о вас, чем о жанре, разве нет? — Я чуть склонила голову набок. — Или вы против счастливых финалов?

— Я всеми руками и ногами за секс, за счастливые финалы и за то, чтобы женщины проявляли свою сексуальность, — сердито проговорил он.

— Тогда эти книги определенно не в вашем вкусе, потому что в них только вселенское горе и скорбь, но если вас это заводит, тогда, как говорится, приятного чтения.

Вот тебе и Снежная королева. Затеяла спор с незнакомцем в книжном магазине.

Он покачал головой.

— Это любовные романы. Вот здесь так и написано. — Он предъявил мне обложку одной из книг Гаррисона, на которой была бабушкина цитата.Та самаяцитата. Которую издатель выпрашивал у нее так упорно, что она наконец уступила и им пришлось довольствоваться полученным.

— «Никто не пишет такие любовные романы, как Ной Гаррисон», — прочитала я вслух, пряча улыбку.

— Я бы сказал, что Скарлетт Стантон — довольно-таки уважаемый автор любовных романов? — Он улыбнулся убийственно сексуальной улыбкой. — И если она говорит, что это любовный роман, значит, это он и есть.

Как может такой невероятно красивый мужчина так сильно меня раздражать?

— Я бы сказала, что Скарлетт Стантон —самыйуважаемый автор любовных романов своего поколения. — Я покачала головой, вернула на место вторую бабушкину книгу и пошла прочь, чтобы не наброситься с кулаками на этого парня, который швыряется именем моей прабабушки, как будто что-то о ней знает.

— Значит, ее рекомендациям можно верить, разве нет? Если человеку захочется почитать что-нибудь романтическое. Или вы одобряете только любовные романы, которые написаны женщинами? — крикнул чужак мне вслед.

Он это серьезно?! Язастыла в конце прохода и обернулась к нему, больше не в силах сдерживать злость.

— Вы просто не знаетевсюцитату.

— В каком смысле? — нахмурился он.

— На обложке неполная цитата. — Я подняла глаза к потолку, пытаясь вспомнить бабушкино высказывание дословно. — Там было так: «Никто не пишет такие болезненные, депрессивные романы, маскирующиеся под любовную прозу, как Ной Гаррисон». Издатель взял для обложки отредактированный, сокращенный вариант.

Деточка, ты перегнула палку. Я прямо услышала бабушкин голос у себя в голове.

— Что? — опешил незнакомец и, кажется, побледнел.

Или, может, просто так упал свет.

— Да, вот так оно и случается, — вздохнула я. — Вы, наверное, не в курсе, но здесь, в Поплар-Гроув, мы хорошо знали Скарлетт Стантон, а она была женщиной прямолинейной, не боялась высказывать свое мнение и всегда говорила, что думает. —Видимо, это у нас семейное. — Если я правильно помню, она говорила, что у него есть очевидный талант к описаниям и… склонность к аллитерациям. — Это было самое приятное из того, что она говорила о Ное Гаррисоне. — У нее не было претензий к его стилю и языку, но были претензии к его сюжетам.

У незнакомца слегка дернулась щека.

— Мне по счастливой случайности как раз-таки нравятся аллитерации в любовных историях. — Он направился к кассе с двумя книгами Гаррисона. — Спасибо за рекомендацию, мисс…

— Элсворт, — машинально ответила я и поморщилась.Больше не Элсворт. — Приятного чтения, мистер…

— Морелли.

Я кивнула и пошла прочь, чувствуя на себе его пристальный взгляд. Миссис Ривера пробила ему обе книги, а я вышла из магазина и поспешила к своей машине.

Вот тебе и покой

Уже минут через пять я свернула на нашу улицу и проехала мимо Грантем-коттеджа, ближайшей к дому недвижимости, которую прабабушка приобрела специально для сдачи в аренду. Коттедж казался пустым и заброшенным, впервые с тех пор… да вообще за все время. От Поплар-Гроув всего полчаса на машине до Брекенриджа, и здешние съемные дома никогда не остаются пустыми надолго.

Черт. Ты так и не поговорила с управляющим. Возможно, его сообщение висит где-то среди десятков непрослушанных записей на автоответчике или тысячи непрочитанных электронных писем. Ящик голосовой почты давно переполнился и перестал принимать новые сообщения, но письма продолжали накапливаться во входящих. Нужно взять себя в руки. Никого не волнует, что Дамиан разбил мне сердце.

Я подъехала к дому своего детства и остановилась на парковочной площадке. Там уже стояла другая машина, тоже взятая напрокат.

Значит, мама должна быть здесь. Перманентная усталость, к которой я уже начала привыкать, вдруг навалилась с удвоенной силой.

Я не стала забирать чемоданы из багажника, взяла только сумочку и направилась к парадной двери старого дома в колониальном стиле, построенного семьдесят пять лет назад.Куда пропали цветы?В саду оставались кусты и деревья, пусть и немного подсохшие, но сейчас на клумбах вдоль подъездной дорожки не было ни единого цветочка, хотя обычно в это время года их в избытке.

Последние несколько лет, когда у прабабушки постоянно болели колени и ей было трудно ухаживать за садом, я часто ездила к ней и помогала сажать цветы. Дамиан не имел ничего против, он по мне не скучал… и теперь я знала почему.

— Привет! Есть кто дома? — крикнула я, переступив через порог. В животе неприятно заныло от запаха застарелого сигаретного дыма. Неужели онакуритв бабушкином доме?! Паркет в прихожей выглядел так, будто его не мыли с зимы. На столике у входной двери лежал толстый слой пыли. Прабабушку хватил бы удар, если бы она увидела свой дом в таком состоянии. Что случилось с Лидией? Я же просила бабушкиного бухгалтера не увольнять домработницу.

Двери в гостиную распахнулись, и в прихожую выпорхнула мама, одетая для выхода в свет. При виде меня ее улыбка чуть дрогнула, но потом вновь засияла на мощности в два мегаватта.

— Джи-Джи! — Она стиснула меня в объятиях ровно на две секунды и похлопала по спине, что, собственно, довольно точно определяет наши с ней отношения.

Господи, как же я ненавидела это прозвище.

— Мама? Что ты здесь делаешь? — спросила я как можно мягче, чтобы она не подумала, будто я ей не рада, и не впала в истерику.

Она напряглась и отстранилась, ее улыбка померкла.

— Ну… на самом деле, я ждала тебя, милая. Я знаю, как тяжело ты переживаешь потерю прабабушки, а теперь, когда ты потеряла еще и мужа, я подумала, что тебе пригодится надежный аэродром для мягкой посадки. — Она с сочувствием оглядела меня с ног до головы, слегка приобняла за плечи и выгнула бровь. — Ты выглядишьсовершенноразбитой. Я знаю, как тебе трудно, но, поверь на слово, в следующий раз будет легче.

— Не надо мне никаких следующих разов, — тихо произнесла я.

— Ты же не знаешь, что случится дальше. — Ее взгляд смягчился.

Она никогда в жизни не смотрела на меня с такой нежностью.

Мои плечи поникли, и непробиваемый защитный барьер, который я возводила годами, треснул и начал рушиться. Возможно, мама перевернула страницу и начала новую главу. Прошли годы с тех пор, когда мы с ней были по-настоящему вместе, и, возможно, мы наконец-то достигли той точки, в которой сумеем…

— Джорджия? — Из гостиной выглянул какой-то мужчина. — Он пришел?

Мои брови взлетели на лоб.

— Кристофер, вы извините меня на минутку? Моя дочь вернулась домой. — Мама одарила его улыбкой на миллион долларов, которая в свое время сразила всех ее четырех мужей. Она взяла меня за руку и попыталась утащить на кухню, не давая заглянуть в гостиную.

— Мама, что происходит? И не ври, пожалуйста.

Блажен, кто верует.

Ее лицо вмиг посерьезнело, напомнив, что мамина способность менять планы на лету уступает только ее безразличию к чувствам других. Она мастерски преуспела и в том и в другом.

— Я веду деловые переговоры, — медленно проговорила мама, взвешивая каждое слово. — Не забивай себе голову, Джи-Джи.

— Не называй меня так. Ты знаешь, как я ненавижу, когда меня так называют. — Джи-Джи была маленькой девочкой, которая слишком часто смотрела в окно, с тоской провожая глазами задние фары маминой машины, а я уже взрослая. Я не она. — Какие именно деловые переговоры?

— Все срослось, пока я ждала твоего возвращения. Неужели так трудно поверить, что я желаю тебе добра? Ну, подай на меня в суд за то, что я стараюсь быть хорошей матерью. — Она вскинула подбородок и быстро-быстро заморгала, обиженно поджав губы.

На такое я точно не поведусь.

— Откуда он знает, как меня зовут?

Здесь явно что-то не так.

— Благодаря Дамиану все знают, как тебя зовут. — Мама нервно сглотнула и провела рукой по черным как смоль волосам, собранным в идеальную «ракушку», ее фирменную прическу. Она врала мне в лицо. — Я знаю, как тебе больно и горько, но, если правильно разыграть карты, ты сумеешь его вернуть.

Она пыталась меня отвлечь. Я улыбнулась и поспешила в гостиную.

Двое мужчин вскочили на ноги. Оба в костюмах, но тот, который выглядывал в прихожую, был лет на двадцать старше другого.

— Прошу прощения, что не поздоровалась сразу. Я Джорджия Элс… —Черт. Я прочистила горло. — Джорджия Стантон.

— Джорджия? — Старший из двух гостей заметно побледнел. — Кристофер Чарльз, — медленно произнес он, бросив взгляд в сторону двери, где на пороге застыла мама.

Я узнала его имя. Бабушкин издатель. Директор издательства, выпускающего дополнительные тиражи всех ее книг, включая последний роман, который она написала десять лет назад в возрасте девяноста одного года.

— Адам Фейнхолд. Рад знакомству, мисс Стантон, — сказал второй гость.

Они оба выглядели совершенно растерянными и переглядывались то друг с другом, то с моей мамой.

— А теперь, когда мы все познакомились, ты, наверное, хочешь чего-нибудь выпить с дороги, Джи-Джи? Пойдем посмотрим, что у нас есть. — Мама бросилась ко мне, умоляюще протянув руки.

Не обращая на

— И что именно нью-йоркский издатель книг моей прабабушки делает в Поплар-Гроув, штат Колорадо?

— Они приехали заключить договор на книгу. — Мама осторожно присела на краешек ближайшего ко мне дивана и расправила платье.

— Какую книгу? — спросила я напрямую у Кристофера и Адама.

У мамы много талантов, но писательство в их число не входило, а я достаточно хорошо разбиралась в книгоиздании и понимала: директор большого издательства просто так не помчится через полстраны, чтобы лично присутствовать при подписании договора.

Кристофер с Адамом растерянно переглянулись, и я повторила вопрос:

— Какую. Книгу?

— Полагаю, она без названия, — медленно проговорил Кристофер.

Каждый мускул в моем теле напрягся. Я знала лишь ободнойкниге, которой прабабушка не дала названия. И которую не собиралась публиковать.Мама никогда не посмела бы… правда?

Издатель нервно сглотнул и посмотрел на мою маму.

— Сейчас мы подпишем все необходимые документы и заберем рукопись. Вы сами знаете, что Скарлетт не любила компьютеры, и, когда речь идет о единственном существующем оригинале, мы уж точно не станем полагаться на милость почтовых богов.

Оба гостя неловко рассмеялись, и мама присоединилась к ним.

— Какая книга? — На этот раз я задала вопрос маме, и меня вдруг затошнило.

— Ее первая… и последняя. — Она умоляюще на меня посмотрела, и на секунду я возненавидела себя за то, что меня проняла эта мольба. — О прадедушке Джеймсоне.

Меня сейчас точно стошнит. Прямо на персидский ковер, который так любила прабабушка.

— Она не закончила эту книгу.

— Конечно нет, милая. Но я позаботилась, чтобы они пригласили лучшего из лучших, который сумеет достойно ее завершить, — сказала мама приторно-сладким голосом, и меня затошнило еще сильнее. — Неужели ты думаешь, что бабушка Скарлетт не захотела бы показать миру свое последнее творение? — Она мне улыбнулась.Той самойулыбкой, которая выглядит благожелательной и открытой для посторонних, но таит в себе угрозу неизбежной расправы, если я посмею публично ее опозорить.

Но я у нее кое-чему научилась, так что моя ответная улыбка получилась не менее выразительной.

— Я думаю, если бы она захотела опубликовать эту книгу, она бы ее дописала.

Как она могла так поступить?! Продатьэтукнигу в издательство, да еще за моей спиной!

— Я не согласна. — Мама подняла брови. — Эту книгу она называла своим наследием, Джи-Джи. Она не сумела ее завершить, потому что вложила в нее слишком много душевных сил, и, мне кажется, будет правильно выпустить эту книгу. Разве нет?

— Нет. И поскольку, согласно ее завещанию, я единственная наследница авторских прав, мое слово будет решающим. — Я старалась говорить как можно спокойнее.

Мама отбросила все притворство и посмотрела на меня в полном шоке.

— Джорджия, ты же не станешь отрицать…

— Вас обеих зовут Джорджия? — спросил Адам дрогнувшим голосом.

Я моргнула и рассмеялась, когда все кусочки головоломки встали на свои места.

— Вот это новость.

Мама не просто пыталась заключить сделку с издательством за моей спиной. Она выдавала себя за меня.

— Джи-Джи… — взмолилась мама.

— Она назвалась Джорджией Стантон? — уточнила я у гостей.

— Джорджией Элсворт, но да. — Кристофер кивнул и густо покраснел, когда до него дошло, что происходит.

— Она не Джорджия. Она Эйва Стантон-Томас-Браун-О’Мэлли… или все еще Нельсон? Не помню, меняла ли ты обратно. — Я подняла брови и выразительно посмотрела на маму.

Та вскочила на ноги и бросила сердитый взгляд на меня.

— На кухню. Сейчас же.

— Прошу прощения, мы вас оставим на пару минут. — Я улыбнулась одураченным издателям и ушла следом за мамой на кухню, потому что мне надо было послушать ее объяснения.

— Ты ничего мне не испортишь! — прошипела она, когда мы вошли в комнату, где прабабушка каждую субботу пекла пироги.

На столе стояла грязная посуда, в воздухе витал запах протухшей еды.

— А где Лидия? — спросила я, глядя на царивший беспорядок.

Мама пожала плечами.

— Я ее уволила. Она чересчур любопытная.

— Ты давно здесь живешь?

— С бабушкиных похорон. Я ждала тебя…

— Давай пропустим всю лирику. Ты уволила Лидию, потому что знала: она обязательно мне сообщит, что ты охотишься за книгой. — Во мне клокотала жгучая ярость, хотелось рвать и метать. Я стиснула зубы. — Как ты могла?

Ее плечи поникли.

— Джи-Джи…

— Я ненавижу это дурацкое прозвище с восьми лет. Еще раз прошу: перестань меня так называть, — рявкнула я. — Неужели ты думала, что тебе сойдет с рук, если ты выдашь себя за меня? У них там целый отдел юристов, мама! Тебе пришлось бы предъявить документы.

— Ну, все получалось прекрасно, пока не пришла ты.

— А как же Хелен? — спросила я. — Ты предлагала издательству рукопись, не поставив в известность бабушкиного литагента?

— Я собиралась ей сообщить, как только они сделают официальное предложение. Честное слово. Они просто приехали взять рукопись для прочтения.

Я покачала головой, поражаясь ее несусветной… Я даже не знала, как это назвать.

Мама вздохнула так тяжко, словно это я разбила ей сердце, и ее глаза заблестели от слез.

— Мне так жаль, Джорджия. Я была просто в отчаянии. Пожалуйста, сделай это для меня. Аванс поможет мне встать на ноги…

— Значит, вот оно что. — Я сердито уставилась на нее. — Все дело в деньгах?

— А в чем же еще?! — Она хлопнула рукой по столу. — Моя родная бабушка вычеркнула меня из завещания и отдала всетебе. А я осталась ни с чем!

Я ощутила легкий укол вины. Прямо в то незащищенное место в душе, где жило отрицание и нежелание смириться с мыслью, что не все мамы любят своих детей, и моя в том числе. Прабабушка действительно вычеркнула ее из завещания, но вовсе не из-за меня.

— Здесь нечего предлагать для издания, мама. Она не закончила книгу, и ты знаешь почему. Она сама говорила, что написала ее для семьи и только для семьи.

— Она написала ее длямоегоотца! И я тоже семья! Пожалуйста, Джорджия. — Мама обвела взглядом кухню. — Здесь все твое. Я прошу лишь ободном. Пожалуйста, сделай, как я прошу, и клянусь, я поделюсь с тобой гонораром.

— Значит, все упирается в деньги.

Даже я не читала книгу, а она хочет отдать ее чужим людям?!

— Говорит женщина, которая унаследовала миллионы.

Я ухватилась за край стола и сделала глубокий вдох, пытаясь унять бешеное сердцебиение и привнести хоть какую-то логику в ситуацию, где ее не было и в помине. У меня есть финансовая стабильность? Да, есть. Но все бабушкины миллионы предназначались на благотворительность — как было указано в ее завещании, — и мама уж

Но, кроме нее, у меня не осталось родных.

— Пожалуйста, милая. Просто выслушай, что они предлагают. Больше я ни о чем не прошу. Неужели так трудно сделать для матери такую малость? — Ее голос дрогнул. — Тим меня бросил. Я… совершенно раздавлена.

Мамино признание ударило меня прямо в сердце, ведь я сама только что развелась. Я посмотрела в ее глаза, такие же пронзительно-голубые, как у меня. Прабабушка называла ихстантонскими голубыми. Кроме нее, у меня никого не осталось, и, несмотря на прошедшие годы — и многочисленные сеансы психотерапии, — я так и не смогла избавиться от желания ей угодить. Доказать свою значимость.

Я не думала, что катализатором материнской любви станут деньги.

Но это больше говорит оеехарактере, не о моем.

— Я их выслушаю, но не более того.

— Это все, о чем я прошу. — Мама кивнула с благодарной улыбкой. — Я правда осталась здесь ради тебя, — прошептала она. — А книгу нашла случайно.

— Пойдем.

Пока я тебе не поверила.

В тоне издателей слышался легкий оттенок отчаяния, когда они излагали условия контракта, предложенного моей маме. В их взглядах тоже сквозило отчаяние: они понимали, что золотая жила — последняя книга Скарлетт Стантон — ускользает у них из рук, даже там не побывав.

— Надо будет позвонить Хелен. Вы же помните бабушкиного агента? — сказала я, когда они закончили говорить. — И права на экранизацию даже не обсуждаются. Сами знаете, как она к этому относилась.

Прабабушка ненавидела киноадаптации.

Лицо Кристофера заметно напряглось.

— А где Энн Лоуэлл?

Она была бабушкиным редактором больше двадцати лет.

— Вышла на пенсию в прошлом году, — ответила Кристофер. — Адам — наш лучший штатный редактор, и он привлек своего лучшего автора, который сможет закончить книгу. Как нам сказали, последнюю треть? — Он вопросительно взглянул на маму.

Та кивнула.

Она ее прочитала? Во рту появился горький привкус зависти.

— Он действительно лучший, — сказал Адам, взглянув на часы. — Миллионные тиражи, феноменальный стиль, признание критиков, и самое главное — он ярый поклонник творчества Скарлетт Стантон. Прочитал все, что она написала, как минимум дважды и освободил себе время на этот проект. Обещает закончить работу в течение полугода, чтобы книга как можно скорее ушла в печать. — Адам попытался ободряюще мне улыбнуться.

Попытка не удалась.

Я прищурилась.

— Вы наняли человека, чтобы он закончил бабушкину книгу?

Адам нервно сглотнул.

— Он действительно лучший, клянусь. И ваша мама хотела с ним побеседовать и убедиться, что мы сделали правильный выбор. Он должен прийти с минуты на минуту.

Я моргнула, потрясенная тем, что мама так тщательно подошла к делу и что этот писатель…Нет.

— Я даже не помню, когда он в последний раз проходил собеседование, с его-то именем, — хохотнул Кристофер.

Мои мысли споткнулись и рухнули в кроличью нору.Не может быть.

— Он уже здесь? — Мама глянула в сторону двери и поправила юбку.

— Только что подъехал. — Адам указал на свои смарт-часы.

— Джорджия, ты сиди здесь. Я сама встречу гостя. — Мама вскочила с кресла и бросилась к двери, оставив нас троих в неловком молчании, нарушаемом лишь громким тиканьем старых напольных часов.

— Я видел вашего мужа на гала-концерте в прошлом году, — проговорил Кристофер с натянутой улыбкой.

— Бывшего мужа, — поправила я.

— Да. — Он поморщился. — Мне показалось, его последний фильм был явно переоценен.

Почти все фильмы Дамиана — кроме экранизаций бабушкиных книг — были переоценены, но я не собиралась это обсуждать.

Из прихожей донесся глубокий, раскатистый смех, и волоски у меня на затылке встали дыбом.

— Он здесь! — радостно объявила мама, вернувшись в гостиную.

Я поднялась с кресла, когда он вошел следом за мамой, и мне даже удалось устоять на ногах.

Он посмотрел на меня так, словно увидел привидение, и его ослепительная улыбка вмиг потускнела.

У меня внутри все оборвалось.

— Джорджия Стантон, позвольте представить вам… — начал Кристофер.

— Ной Гаррисон. — Я уже догадалась.

Ной — незнакомец из книжного магазина — кивнул.

Я снова подумала, что он просто до неприличия хорош собой. Но на меня не подействуют его чары. Он получит бабушкину книгу только через мой труп.

Глава вторая

Ной

Скарлетт, моя Скарлетт,

Надеюсь, ты найдешь это письмо, когда будешь на середине пути через Атлантику — когда уже невозможно повернуть назад даже при всем твоем великолепном упрямстве. Знаю, мы приняли это решение вместе, но мысль, что мы не увидимся много месяцев, может быть, даже лет, меня убивает. Единственное, что утешает: уверенность в том, что теперь ты в безопасности. Сегодня ночью, прежде чем выбраться из постели и написать это письмо, я пытался запомнить тебя, всю тебя. Запах твоих волос, гладкость кожи. Свет твоей улыбки. Как подрагивают твои губы, когда ты меня дразнишь. Твои глаза — эти прекрасные голубые глаза — каждый раз восхищают меня, и я жду не дождусь, когда увижу их под синим небом Колорадо. Ты очень сильная, любовь моя, и гораздо храбрее меня. Я никогда бы не выдержал всего того, что взяла на себя ты. Я люблю тебя, Скарлетт Стантон. Полюбил с первого взгляда и буду любить до конца своих дней. Помни об этом, пока нас разделяет океан. Поцелуй за меня Уильяма. Береги его, всегда за ним присматривай, и ты не успеешь соскучиться, как я уже окажусь дома, с тобой, где больше не будет сирен воздушной тревоги, бомбежек, боевых вылетов и войны — только наша любовь.

Скоро увидимся,

Джеймсон

Стантон. Эта красивая несносная женщина из книжного магазина — Джорджия, черт возьми, Стантон.

Впервые за многие годы я потерял дар речи.

Я никогда в жизни не переживал тот миг, о котором так часто писал в своих книгах. Миг, когда смотришь на совершенно незнакомого человека и понимаешь:это оно. Женщина обернулась ко мне, держа в руках книгу моего любимого автора с таким благоговением, словно там, в этой книге, содержался рецепт исцеления всех печалей, что застыли в ее глазах, и меня словно ударило молнией… пока все не рассыпалось в прах, когда я осознал,чтоона говорит.

Никто не пишет такие болезненные, депрессивные романы, маскирующиеся под любовную прозу, как Ной Гаррисон.Эти слова отпечатались у меня в памяти раскаленным клеймом.

— Ной? — Крис указал на свободное кресло, обстановка была напряженная.

— Да, конечно, — пробормотал я, но двинулся к Джорджии. — Рад официальному знакомству, Джорджия.

Ее рукопожатие было теплым, в отличие от взгляда льдистых голубых глаз. Даже зная, кто

Она была сногсшибательна — женщина редкой, утонченной красоты. Ее волосы ниспадали густыми волнами, такие черные, что почти отливали синевой, а их контраст с нежной кожей цвета слоновой кости вызывал в памяти миллион разных отсылок к Белоснежке.Не про твою честь, Морелли. Ты ей не нужен.

Но она мненужна. Мне надо было узнать эту женщину. Я это чувствовал всем своим существом.

— Вы и вправду купили свои же книги? — спросила Джорджия, вскинув бровь, когда я отпустил ее руку.

Я стиснул зубы. Конечно, именно это она и запомнила.

— Я должен был положить их на место, чтобы вы решили, будто смогли меня отговорить?

— Это прекрасно, что вы не зависите от чужого мнения. — Уголок восхитительных губ Джорджии, прямо зовущих к страстным поцелуям, чуть приподнялся. — Зато теперь было бы не так сильно неловко.

— Мне кажется, поезд ушел, когда вы сказали, что все мои книги не отличаются друг от друга по содержанию.

И назвала секс неубедительным. Мне нужна была лишь одна ночь. Я бы ей показал, какимубедительнымбывает секс.

— Так и есть.

Надо отдать ей должное: она удвоила ставку. Похоже, я здесь не единственный упрямец.

Вторая женщина в комнате ахнула, а Крис и Адам выразительно откашлялись, напоминая мне, что у нас тут не светский визит.

— Ной Гаррисон. — Я пожал руку старшей женщины, а заодно и внимательно к ней присмотрелся. Видимо, это… мать Джорджии?

— Эйва Стантон, — сказала она, сверкнув ослепительно-белой улыбкой. — Я мама Джорджии.

— Хотя их можно принять за сестер, — добавил Крис с легким смешком.

Я все-таки удержался и не закатил глаза.

Джорджия не удержалась, и мне пришлось прятать улыбку.

Мы все расселись, и мое место оказалось прямо напротив Джорджии. Она откинулась на спинку кресла и положила ногу на ногу, каким-то образом умудряясь выглядеть одновременно расслабленно и царственно в простых джинсах и приталенной черной рубашке.

Погодите. На краешке памяти забрезжило узнавание. Я ее где-то видел — и не только сегодня в книжном магазине. В голове промелькнул образ женщины в вечернем платье на каком-то пафосном мероприятии. Неужели мы где-то пересекались?

— Ну ладно, Ной, — сказал Крис. — Расскажи Джорджии… и Эйве, конечно… почему тебе можно доверить незаконченный шедевр Скарлетт Стантон.

Я моргнул.

— Что, простите?

Я приехал сюда забрать рукопись. И точка. Это было единственным условием, почему я сразу же согласился на этот проект и рванул сюда как ужаленный. Мне хотелось быть первым, кто ее прочтет.

Адам тихонько откашлялся и умоляюще посмотрел на меня.

Он это серьезно?

— Ной? — Адам многозначительно указал взглядом на женщин.

Да, похоже на то. Я не знал, что мне делать: то ли громко расхохотаться, то ли презрительно фыркнуть.

— Потому что я обещаю ее не потерять? — Мой голос дрогнул, превратив очевидное утверждение в вопрос.

— Что не может не радовать, — заметила Джорджия.

Я прищурился, но промолчал.

— Ной, давай выйдем в коридор, — предложил Адам.

— Я принесу всем напитки! — объявила Эйва и вскочила на ноги.

Джорджия даже не глянула в мою сторону, когда я вышел вслед за Адамом.

Дом был достаточно скромным, совсем не таким, каким мне представлялось поместье Стантонов, но искусная работа по дереву — резные потолочные плинтусы и перила изогнутой лестницы — говорила о качестве постройки и хорошем вкусе предыдущей владелицы. Как в ее безупречно изящном писательском стиле не было ничего лишнего и тонкая детализация никогда не впадала в витиеватое украшательство, так и во всей обстановке этого дома сквозила утонченная женственность, не переходящая в цветочно-рюшечный ужас. Дом был сдержанным и элегантным… и напомнил мне Джорджию, но без ее вздорного нрава.

— У нас проблема. — Адам провел руками по волосам и посмотрел на меня таким взглядом, какой я видел у него только однажды. Когда они обнаружили опечатку на обложке моей книги, уже ушедшей в печать.

— Слушаю.

Я скрестил руки на груди и действительно приготовился слушать. Адам — один из моих самых близких друзей и настолько уравновешенный человек, насколько это возможно для сотрудника крупного нью-йоркского издательства, и если он говорит, что у нас проблема, значит, дело и вправду серьезное.

— Мать выдавала себя за дочь, — выпалил он.

— В каком смысле?

Да, обе женщины очень красивы, но сразу видно, что Эйва гораздо старше.

— В том смысле — кто владеет правами на эту книгу.

Меня затошнило — буквально. Теперь все стало понятно: это Эйва хотела, чтобы я занялся книгой… не Джорджия.Вот же черт.

— Ты хочешь сказать, что мы потратили столько времени на переговоры, а теперь все вот-вот развалится?

Я стиснул зубы. Я не просто освободил время на этот проект. Ради него я поставил на паузу всю своюжизнь. Бросил все и вернулся домой из Перу. Мне нужна эта чертова книга, и если она от меня ускользнет… Нет, это просто немыслимо.

— Если ты не сумеешь убедить Джорджию Стантон, что ты идеальная кандидатура для завершения книги, то именно так я тебе и скажу.

— Вот же хрень.

Я живу ради риска и вызова. Довожу до предела свой разум и тело с помощью писательства и скалолазания, и эта книга была моим мысленным Эверестом: по-настоящему сложной задачей, которая вытолкнет меня из зоны комфорта. Если я сумею передать стиль и голос другого автора, особенно такого любимого, как Скарлетт Стантон, это будет не просто профессиональный подвиг. У меня в этом деле имеется личный интерес.

— Она и есть, — согласился Адам.

— Я сегодня случайно в книжном встретился с Джорджией. Она ненавидит мои романы.

Что не сулило мне ничего хорошего.

— Я так и понял, — прищурился он. — Пожалуйста, скажи, что ты повел себя не как обычно. В смысле, не по-мудацки.

— По-мудацки — понятие относительное.

— Великолепно. — Его голос сочился сарказмом.

Я потер кожу между бровями, пытаясь придумать, как можно переубедить женщину, которая, очевидно, составила четкое мнение о моем творчестве задолго до нашей встречи. Я всегда получал что хотел благодаря упорному труду или толике личного обаяния, а признавать поражение и отступать — не в моих правилах.

— Давай я дам тебе пару минут, чтобы собраться с мыслями, а потом ты вернешься в гостиную и явишь чудо. — Адам похлопал меня по плечу и ушел, а я остался в прихожей, пока Эйва возилась на кухне.

Я достал из кармана телефон

— Что тебе нужно, Ной? — раздался в трубке голос Эдриен под аккомпанемент детских криков на заднем плане.

— Как убедить человека, который ненавидит мои книги, что я не такой уж дерьмовый писатель? — тихо спросил я, повернувшись к дверям кабинета.

— Ты позвонил потешить самолюбие?

— Я не шучу.

— Раньше тебя совершенно не волновало, что думают люди. Что происходит? — Ее голос смягчился.

— Объяснять долго и сложно, и у меня есть две минуты, чтобы найти ответ.

— Ладно. Во-первых, ты не дерьмовый писатель. У тебя миллионные тиражи и миллионы поклонников. — Фоновый шум затих, как будто Эдриен закрылась в другой комнате.

— Ты и должна так говорить. Ты же моя сестра.

— Я сама ненавижу как минимум одиннадцать твоих книг, — весело отозвалась она.

Я рассмеялся.

— Какое странное конкретное число.

— Ничего странного. Могу перечислить, какие именно…

— Это мне не поможет, Эдриен.

Я изучал небольшую коллекцию фотографий вперемешку со стеклянными вазами на столике у двери. Та, что в форме морской волны, похоже, была ручной работы; она стояла рядом с фотографией мальчика лет шести, сделанной, вероятно, в конце сороковых годов. На другом снимке была изображена юная девушка на школьном балу… может быть, Эйва? На третьем — черноволосая девочка в саду. Наверняка Джорджия. Даже в детстве она выглядела серьезной и немного грустной, словно мир уже очень сильно ее подвел.

— Вряд ли получится убедить Джорджию Стантон в своей профпригодности, если я ей скажу, что мои книги не нравятся даже родной сестре.

— Мне не понравились твои сюжеты, а не писательск… — Эдриен умолкла на полуслове. — Погоди, ты сказал Джорджия Стантон?

— Да.

— Охренеть, — пробормотала она.

— У меня остается, наверное, секунд тридцать. — Каждый удар сердца был похож на обратный отсчет. А ведь все так хорошо начиналось.

— Что у тебя за дела с правнучкой Скарлетт Стантон?

— Я уже говорил, объяснять долго и сложно. И откуда ты знаешь, кто такая Джорджия Стантон?

— Странно, чтотыне знаешь.

Эйва вышла из кухни с подносом, на котором стояли высокие бокалы. Кажется, с лимонадом. Она улыбнулась мне и проскользнула в гостиную.

Время поджимало.

— Слушай. Скарлетт Стантон оставила незаконченную рукопись, и Джорджия, которая ненавидит мои книги, будет решать, можно ли мне ее закончить.

Сестра тихо ахнула.

— Скажи что-нибудь.

— Ладно, ладно. — Она опять замолчала, и я почти слышал, как крутятся шестеренки у нее в голове. — Скажи Джорджии, что Дамиан Элсворт ни при каких обстоятельствах не получит права на экранизацию и вообще не узнает, о чем эта книга, пока она не выйдет в свет.

Я нахмурился.

— О правах на экранизацию речь вообще не идет.

Элсворт в любом случае паршивый режиссер. Он неоднократно подкатывал ко мне с предложением об экранизации моих книг — и неоднократно был послан понятно куда.

— Да ладно. Если это Скарлетт Стантон, законченнаятобой, все киностудии сделают стойку, а Дамиан и подавно.

Я не стал спорить. Все книги Скарлетт Стантон уже сорок лет подряд становятся бестселлерами по версии «Нью-Йорк таймс».

— И каким образом Дамиан Элсворт связан со Стантонами?

— Гм… Я действительно знаю что-то такое, чего не знаешь ты. Удивительно… — задумчиво произнесла она.

— Эдриен, — прорычал я.

— Дай мне насладиться триумфом.

— Я могу потерять этот контракт.

— Ну, если так ставить вопрос. — Я представил, как она закатила глаза. — Элсворт… буквально с этой недели… бывший муж Джорджии. Он режиссер «Зимней невесты»…

— По книге Стантон? О человеке, попавшем в ловушку брака без любви?

— Да. У него была интрижка с Пейдж Паркер. Забавно, да? Доказательство должно родиться буквально на днях. Ты вообще не заглядываешь в магазины? Последние полгода Джорджия не сходила с первых полос всех таблоидов. Ее называют Снежной королевой, потому что она не проявляла особых эмоций. Ну и, конечно же, из-за фильма.

— Ты серьезно?

Я помню «Зимнюю невесту». Умная, но жестокая книга. Если я ничего не напутал, у героя была надменная и холодная первая жена, которая ближе к концу умерла, после чего герой с героиней обрели свое «долго и счастливо».К вопросу о том, как жизнь подражает искусству.

— На самом деле это очень печально. — Голос Эдриен дрогнул. — Она всегда избегала внимания прессы, но теперь… эта история, она повсюду.

— Вот дерьмо.

Я стиснул зубы. Ни одна женщина не заслуживала такого. Отец меня научил, что настоящий мужчина — человек слова, а брачные клятвы — это и есть самое главное слово. По этой причине я так и не женился. Не давал обещаний, которые не мог сдержать, и у меня никогда не было женщины, ради которой я согласился бы забыть всех остальных.

— Ладно. Спасибо, Эдриен. — Я направился к двери в гостиную.

— Удачи. Погоди… Ной?

— Да? — Я помедлил, держась за дверную ручку.

— Соглашайся с ней во всем.

— В каком смысле?

— Речь идет не о тебе, а ее прабабушке. Оставь свое непомерно раздутое эго за порогом.

— У меня нет никакого…

— Еще как есть.

Я насмешливо хмыкнул. Нет ничего зазорного в том, чтобы знать, что ты лучший в своем деле, но романтика все-таки не мой жанр.

— Что-нибудь еще? — спросил я с сарказмом.

Сестра на то и сестра, чтобы указывать брату на все его недостатки.

— Ну… расскажи ей о маме.

— Нет.

Никогда в жизни.

— Ной, послушай меня. Девушки просто балдеют от парня, который так сильно любит маму, что читает ей вслух. Это покорит Джорджию. Я знаю, о чем говорю. И не пытайся с ней флиртовать.

— Я и не собирался.

Эдриен рассмеялась.

— Я слишком хорошо тебя знаю и очень люблю, но я видела фотографии Джорджии Стантон. Она тебе не по зубам.

Тут я был с ней согласен.

— Спасибо на добром слове. Я тоже тебя люблю. Увидимся в следующие выходные.

— Только не надо дорогих подарков!

— Что я покупаю своей племяннице на ее день рождения — это наше с ней дело. До встречи.

Я убрал телефон в карман и вошел в гостиную. Все, кроме Джорджии, повернулись ко мне, и на всех лицах читалась отчаянная надежда.

Я неторопливо вернулся на свое место, помедлив у фотографии на стене, которую сосредоточенно рассматривала Джорджия.

На снимке Скарлетт Стантон в сдвинутых на нос очках сидела за большим письменным столом и печатала на старой пишущей машинке, за которой она написала все свои романы, а на полу рядом с ней, прислонившись спиной к ножке стола, сидела маленькая Джорджия с раскрытым на коленях томиком. На вид ей было лет десять.

Права на все книги Стантон

Я не стал садиться, а встал рядом со своим креслом, положил руки на спинку и принялся изучать Джорджию, как всегда изучаю скалу, на которую твердо решил подняться. Ищу самый правильный и безопасный маршрут.

— Значит, вам не нравятся мои книги, — сказал я, обращаясь к Джорджии и игнорируя всех остальных.

Она выгнула бровь, но ничего не сказала.

— Но это нестрашно, потому что сам ялюблюкниги Скарлетт Стантон. Все до единой. Без исключения. Я ничего не имею против романтики, как вам могло показаться. Я перечитал каждую ее книгу как минимум дважды, а некоторые и трижды. У Скарлетт уникальный писательский стиль, невероятно живой, трогательный и берущий за душу. В этом смысле мне с ней не сравниться. — Я пожал плечами.

— Тут я с вами согласна, — сказала Джорджия, но в ее тоне не было злости.

— Никто не сравнится с вашей прабабушкой в этом жанре, но я бы не доверил ее книгу никому другому, притом что я знаю немало хороших писателей. Я именно тот, кто вам нужен. Кто оценит рукопись по достоинству и обойдется с ней предельно бережно. Все остальные писатели того уровня, которого требует эта книга, непременно переделают ее под себя. А я — нет.

— Неужели? — Джорджия заерзала в кресле.

— Если вы позволите мне закончить эту книгу, это будетеекнига. Я сделаю все, чтобы она читалась так, будто вторую половину написала сама Скарлетт. Вы не заметите, где обрывается ее повествование и начинается мое.

— Треть, — поправила Эйва.

— Сколько потребуется. — Я посмотрел прямо в пронзительно-голубые глаза Джорджии. О чем, черт возьми, думал Элсворт?! Она восхитительно красива, но еще и умна и остра на язык. Ни один мужчина в здравом уме не станет изменять такой женщине. — Я знаю, что вы сомневаетесь, но я буду упорно работать, пока не сумею вас завоевать.

Не отвлекайся от дела.

— Потому что вы так хороши, — заметила Джорджия с явной ноткой сарказма.

Я сдержал улыбку.

— Потому что я так чертовски хорош.

Она пристально изучала меня, пока большие напольные часы отсчитывали секунды, а потом покачала головой.

— Нет.

— Нет? — Я стиснул зубы, сверкнув глазами.

— Нет. Эта книга очень личная для нашей семьи…

— Для меня она тоже личная.

Черт. Я и вправду могу проиграть эту битву.

Я отпустил спинку кресла и потер затылок.

— Моя мама попала в аварию, когда мне было шестнадцать, и… она долго лежала в больнице, и я все время был с ней и читал ей вслух книги вашей прабабушки. — Я не стал говорить, что это было частью покаяния, которого требовал мой отец. — Даженеубедительныесцены. — Джорджия подняла брови, и я улыбнулся. — Для меня это личное.

Ее взгляд на мгновение смягчился, а потом она вскинула подбородок.

— Вы согласитесь убрать свое имя с обложки?

У меня в животе все перевернулось. Черт возьми. Она била на поражение.

Оставь свое непомерно раздутое эго за порогом. Эдриен всегда была более рациональной из нас двоих, но прислушаться к ее совету сейчас… с тем же успехом можно натереть свое сердце на терке для сыра. Ощущения наверняка будут очень похожими.

Выпустить книгу, где мое имя стоит на обложке рядом с именем Скарлетт Стантон, — это ли не мечта всей жизни?! Но дело не только в писательском тщеславии. Я не соврал: Скарлетт Стантон была одним из моих кумиров и по сей день остается любимым автором моей мамы… вместе со мной, но все-таки чуть впереди.

— Если мое согласие вас убедит, что я хочу взяться за эту работу ради самой книги, а не ради фанфар и лавров, то да. Я согласен убрать свое имя с обложки. — Я говорил очень медленно, чтобы Джорджия поняла, что я предельно серьезен.

Она удивленно моргнула, и ее губы чуть приоткрылись.

— Вы уверены?

— Да. — Я стиснул зубы. По сути, это почти то же самое, что восхождение на высоту, не подтвержденное записью или свидетельством очевидцев. Даже если никто другой не узнает, что я это сделал, я сам буду знать. По крайней мере, я первым прочту рукопись, даже раньше Адама или Криса. — Но я бы хотел получить разрешение рассказать об этой работе своей семье, раз уж я все равно им сообщил.

В глазах Джорджии зажглась искорка смеха, но она тут же сделала строгое лицо.

— Если… я подчеркиваю,если… я соглашусь, чтобы вы закончили эту книгу, то потребую документально заверенного права окончательного утверждения текста.

Я еще крепче вцепился в спинку кресла.

Адам с шумом втянул в себя воздух.

Крис тихо выругался себе под нос.

Эйва вертела головой, глядя то на меня, то на дочь, словно мы играли в теннис.

И все равно мне казалось, что мы с Джорджией одни в этой комнате. Между нами словно били электрические разряды — воздух разве что не искрил. Я почувствовал это еще в книжном магазине, но теперь это чувство стало ярче. Не знаю, что это было: притяжение, вызов, возможность получить рукопись или что-то еще, но что-то явно происходило, причем вполне ощутимо, как удар током.

— Мы, конечно, обсудим редакторский вклад, но по условиям контракта Ноя последние двадцать книг выходили только после его окончательного утверждения, — мягко возразил Адам, зная, что это одно из моих самых жестких условий. Как только я понимал, куда клонится сюжет, то просто следовал за своими персонажами, не считаясь ни с чем, в том числе и с редакторскими предложениями.

Но это была не моя книга, не моя история. Это было наследие прабабушки Джорджии.

— Хорошо. Я согласен быть вторым рулевым на корабле.

Все во мне воспротивилось такому решению, но я не протестовал.

Крис и Адам вытаращились на меня.

— Только на этот раз, — добавил я, обращаясь к своей издательской команде.

Если я создам прецедент, у моего литагента точно бомбанет.

Очень медленно Джорджия откинулась на спинку кресла.

— Сначала я прочитаю рукопись сама, а потом поговорю с Хелен… бабушкиным литагентом.

Я мысленно выругался, но кивнул. Вот тебе и первый читатель рукописи.

— Я остановился в гостинице «Роаринг крик». Я запишу вам адрес…

— Я знаю, где это.

— Хорошо. Я пробуду в городе до конца недели. Если мы заключим контракт, я заберу рукопись и письма в Нью-Йорк и сразу приступлю к работе.

Хорошо, что я люблю скалолазание. В этом смысле здесь есть чем заняться, пока Джорджия принимает решение. Как бы мне

— Договорились. — Она кивнула. — И пусть ваше имя стоит на обложке.

Мое сердце подпрыгнуло до небес. Кажется, я прошел испытание.

Крис, Адам и Эйва дружно вздохнули.

Джорджия широко распахнула глаза и повернулась к матери.

— Погодите.

Я весь напрягся.

— Какие письма?

Глава третья

Июль 1940 года

Мидл-Уоллоп, Англия

Да, можно было предвидеть, что так все и произойдет. Скарлетт в последний раз обвела взглядом платформу, просто чтобы убедиться: худшие опасения подтвердились. Ее сестра тоже огляделась по сторонам. Для воскресного вечера на станции было на удивление немноголюдно, и уже стало понятно, что Мэри не приехала встретить их на вокзале, хотя и обещала. Досадно, но предсказуемо.

— Наверное, она скоро приедет, — сказала Констанс с натянутой улыбкой.

Она всегда была оптимисткой.

— Давай проверим снаружи, — предложила Скарлетт, подхватила свой маленький чемодан и взяла сестру под руку. Они провели в увольнительной только два дня, но, когда Скарлетт приезжала домой, время тянулось мучительно медленно.

Получить увольнительную в Женской вспомогательной службе ВВС очень непросто — особенно в их звании, — однако, как обычно, отец дернул за нужные ниточки, и все получилось. Хотя ни Скарлетт, ни Констанс об этом не просили. Отец часто дергал за эти ниточки, словно дочери — его личные марионетки.

В каком-то смысле так оно и было.

Когда барону и леди Райт требовалось присутствие дочерей дома, им надлежало присутствовать, невзирая на правила для военнослужащих. Но именно за эти ниточки он потянул, чтобы его дочерей определили служить в одной части, и за это Скарлетт была безмерно ему благодарна. Кроме того, выходные, проведенные в беседах с мамой, которая не оставляет попыток распланировать твою жизнь, все-таки стоят того, чтобы Констанс смогла увидеться с Эдвардом. Он был сыном друзей их родителей, и они с Констанс полюбили друг друга еще в ранней юности. Они выросли вместе, проводили все летние каникулы в Эшби, и Скарлетт искренне радовалась за сестру. Хотя бы одна из них будет счастлива.

Они вышли на площадь перед зданием вокзала. Фуражка защищала от солнца, но ничто не спасало от удушающей июльской жары, особенно когда на тебе военная форма.

— Честно говоря, я надеялась, что Мэри будет более пунктуальной, — тихо заметила Констанс, глядя на проходящих мимо людей. Она считалась более робкой и сдержанной из двух сестер, но никогда не скрывала своего мнения от Скарлетт.

Притом что их мама была уверена, что у Констанс просто нет своего мнения.

— Вчера вечером были танцы, — вздохнула Скарлетт. — Придется идти пешком, иначе не успеем вовремя доложить о прибытии.

Ничего другого им не оставалось.

— Да.

Сестры подхватили чемоданы и направились в сторону воинской части. Путь предстоял неблизкий. Хорошо, что вещей было немного, потому что они еще не успели дойти до угла, а Скарлетт уже совершенно выбилась из сил, к тому же была раздавлена новостями, которые сообщила ей мать.

— Я не выйду за него замуж, — заявила она, вызывающе вздернув подбородок.

— Полегчало? — спросила Констанс, подняв темные брови. — Ты весь день держала это в себе. Я не помню другой такой тихой поездки на поезде.

— Я не выйду за него замуж, — повторила Скарлетт, чеканя каждое слово. От одной только мысли об этом у нее скрутило живот.

Проходившая мимо старушка бросила на нее укоризненный взгляд.

— Конечно нет, — ответила Констанс, но они обе знали, как все обстоит на самом деле. Да, сейчас они принадлежали себе, но лишь потому, что шла война. В противном случае родители уже давно попытались бы выдать Скарлетт замуж за того, кто предложит им больше денег.

— Он просто чудовище. — Скарлетт покачала головой.

Это было самое отвратительное из всего, что родители требовали от дочери за все двадцать лет ее жизни.

— Да, — согласилась Констанс. — Даже не верится, что он остался на все выходные. Ты видела, сколько он ест? А сколько ест его отец?! Норму продуктов установили не просто так.

Скарлетт волновали не столько габариты жениха, сколько его отношение к жизни. Выйти замуж за Генри Уодсворта — лучше сразу же застрелиться. И даже не потому, что он был известным дамским угодником и ей будет стыдно за мужа, — этого следовало ожидать. Но даже мама, в совершенстве владеющая искусством заминать любые скандалы, не смогла утром спрятать Элис, дочь экономки, и все увидели на ней жуткие синяки.

Отец не только не осудил столь вопиющее насилие над женщиной, но и усадил Скарлетт за завтраком рядом с Генри.

Неудивительно, что она ничего не ела.

— Мне все равно. Пусть продают все, что осталось, вместе с их глупым титулом, но я не выйду за него замуж. — Скарлетт еще крепче стиснула ручку своего чемодана. Они ее не заставят. По закону она уже не подчиняется воле родителей. Но те так упирали на слово «долг», как будто брак с этим чудовищем спасет от нацистов самого короля.

И даже тогда, при всей ее любви к королю и стране, она не стала бы рисковать жизнью ради общего блага, а тут речь идет вовсе не о короле и стране.

Речь идет о деньгах.

— Ему нужен лишь титул, — проворчала Скарлетт, когда они вышли из городка на дорогу, ведущую к военному аэродрому вблизи Мидл-Уоллопа. — Он думает, что сможет купить себе место среди аристократии.

— Кстати, он может. — Констанс сморщила нос. — Но Генри еще не сделал тебе предложения, так что, возможно, он найдет для покупки какой-нибудь другой титул, с которым ему будет сподручнее затащить свое жирное седалище на верхушку великосветского общества.

Скарлетт рассмеялась, представив, как Генри Уодсворт карабкается куда-то вверх, придерживая лопнувшие по швам штаны. Но смех быстро затих.

— Сейчас это не важно. Не надо загадывать на будущее, которое, возможно, никогда не наступит.

Сначала нужно дожить до конца войны.

Констанс покачала головой, и солнечный свет заискрился в ее блестящих, черных как смоль волосах.

— Сейчас — да, не важно. Но когда-нибудь будет важно.

— А может… и не будет, — задумчиво проговорила Скарлетт. — Может, все повернется по-другому. — Она окинула взглядом свою военную форму, которую носила последний год. За этот год в ее жизни изменилось практически все. И как бы жарко и неудобно ни было в форме, Скарлетт ни на что ее не променяла бы.

— Как именно по-другому? — Констанс с улыбкой толкнула ее в плечо. — Давай, расскажи мне историю.

— Прямо сейчас?

Скарлетт закатила глаза, уже зная, что уступит сестре. Она никогда и ни в чем не могла отказать Констанс.

— Сейчас

— Лучше ты расскажи мне историю, — поддразнила ее Скарлетт.

— Твои истории гораздо лучше моих.

— Неправда!

Пока она думала, что́ рассказать, их догнал автомобиль, притормозил и медленно поехал рядом, так что Скарлетт смогла разглядеть эмблему на боку: 11-й полк истребительной авиации.

Кто-то из наших.

— Дамы, вас подвезти? — спросил водитель.

Американец. Скарлетт обернулась к нему, и ее брови изумленно взлетели на лоб. Она знала, что в 609-й эскадрилье служит несколько американцев, но никогда их не видела…О боже.

Она споткнулась и чуть не упала, выставив себя на посмешище, но Констанс успела подхватить ее за локоть.

Опомнись! Неужели ты никогда в жизни не видела красивого мужчину?В защиту Скарлетт можно сказать, что он был не просто красивым, аоченькрасивым. И дело не только в светло-каштановых волосах или непослушной волнистой прядке, спадавшей на лоб. Прядке, которая так и просилась, чтобы ее нежно убрали. Дело не только в высоких скулах, четко очерченном подбородке и еле заметной горбинке на носу, оставшейся, должно быть, от давнего перелома. Скарлетт выбили из равновесия его улыбка и озорной блеск в зеленых, как мох, глазах, когда он склонил голову набок… как будто знал, как на нее действует сам его вид.

Скарлетт сделала глубокий вдох, но ощущение было такое, словно она проглотила молнию: от электричества у нее пересохло во рту, в животе все перевернулось, а сердце бешено заколотилось.

— Спасибо, мы дойдем сами, — сумела выговорить она и уставилась прямо перед собой, с усилием оторвав взгляд от водителя авто.

Она не посадит свою сестру в машину с незнакомым мужчиной, несмотря на эмблему полка… верно? Ей совершенно не хочется потерять голову из-за какого-то мимолетного влечения. Она видела, что происходит с другими ее сослуживицами: влечение, привязанность, сильные чувства, а потом безутешное горе. Та же Мэри за последние несколько месяцев потеряла двух ухажеров из 609-й эскадрильи. Нет, спасибо.

Констанс слегка подтолкнула сестру локтем, но не сказала ни слова.

— Да ладно, до базы почти пять километров, а потом еще и до женских казарм… сколько? Еще километр? — Незнакомец перегнулся через пассажирское сиденье, продолжая медленно ехать вровень с их шагом. — Вы растаете по дороге.

Будто в подтверждение его слов по щеке Констанс потекла капля пота, и решимость Скарлетт чуть дрогнула.

— Вас двое, а я один. Черт, вы обе можете сесть на заднее сиденье, если вам так спокойнее. — Даже его голос был привлекательным, низким и хрипловатым, как мягкий шелест песка на пляже.

Констанс снова толкнула ее локтем.

— Эй! — Скарлетт сердито нахмурилась, глядя на сестру, и вдруг заметила темные круги под глазами, оставшиеся после ночи с Эдвардом. Она вздохнула и улыбнулась американцу, очень надеясь, что улыбка получилась естественной. — Спасибо. Если вы нас подвезете до женских казарм, это будет чудесно.

Он улыбнулся, и у Скарлетт снова все оборвалось внутри.О нет. Кажется, у нее будут проблемы… по крайней мере, на ближайшие шесть километров. А после этот красавчик примется кружить головы другим девушкам, но это уже не ее забота.

Он свернул на обочину, вышел из машины и направился к ним. Высокий, статный, широкоплечий. Летная форма ВВС сидела на нем как влитая. Боже правый, серебряные крылья и нашивки со званием на рукаве… Значит, он был пилотом, а Скарлетт знала об этих ребятах достаточно, чтобы включить разум и внять многочисленным предупреждениям. По словам знакомых девушек, все военные летчики страстные, безрассудные, непостоянные — уже в силу того, что их чуть ли не каждые несколько месяцев переводят из части в часть, — и они в принципе живут недолго.

Красавчик положил их чемоданы в багажник. Скарлетт старательно не обращала внимания на лукавую улыбку Констанс, которая переводила многозначительный взгляд с американца на сестру и обратно.

— Даже не думай, — шепнула ей Скарлетт.

— Почему нет? Ты же думаешь. И правильно думаешь. — Констанс подмигнула сестре, когда американец захлопнул багажник.

— Дамы, прошу, — сказал он, не сводя глаз со Скарлетт, и открыл заднюю дверь.

Констанс первой скользнула в машину.

— Спасибо, лейтенант. — Скарлетт села рядом с Констанс.

— Стантон. — Он наклонился и протянул ей руку. — Полагаю, вам следует знать мое имя. Джеймсон Стантон.

Скарлетт моргнула и пожала ему руку. Его рукопожатие было крепким, но бережным.

— Младший лейтенант ВНОС[1] Скарлетт Райт. А это моя сестра Констанс, тоже младший лейтенант ВНОС.

— Отлично, — сказал он с улыбкой. — Приятно познакомиться с вами обеими.

Он перевел взгляд на Констанс, улыбнулся ей, кивнул и только потом отпустил руку Скарлетт.

Пилот сел за руль и снова выехал на дорогу. Взгляд Скарлетт встретился с его взглядом в зеркале заднего вида, и у нее снова все перевернулось внутри.

Джеймсон не знал, как назвать этот потрясающий голубой цвет, но ее глаза завораживали, и он был… заворожен. Глаза точно такого же оттенка, как морская вода у некоторых пляжей Флориды, куда он ездил в отпуск. Ярче, чем синее небо в родном Колорадо. Эти глаза… доведут до аварии, если он не будет следить за дорогой. Он кашлянул и сосредоточился на управлении автомобилем.

— Вы, кажется, не удивились, узнав, что мы сестры, — заметила Констанс.

— А разве кто-нибудь удивляется, узнав, что вы сестры? — пошутил Джеймсон.

Констанс немного ниже Скарлетт, и, хотя у нее точно такие же пронзительно-голубые глаза, в ее взгляде не было того огня, который заставлял его собственный взгляд метаться туда-сюда между дорогой и зеркалом заднего вида.

— Наш отец, — улыбнулась Констанс.

Джеймсон рассмеялся.

— Угадайте, кто из нас старше, — предложила Констанс.

— Скарлетт, — ответил он, не задумавшись ни на секунду.

— Почему вы так решили? — спросила Скарлетт, слегка склонив голову набок.

— Вы оберегаете сестру.

Ее глаза вспыхнули удивлением, а на губах появился намек на улыбку.

— Она старше всего на одиннадцать месяцев, а ведет себя так, будто на одиннадцать лет, — поддразнила Констанс.

Скарлетт покачала головой и улыбнулась уже по-настоящему. Черт возьми, она сокрушительно неотразима. Одна улыбка — и Джеймсон сражен наповал. Таких женщин нельзя выпускать на улицу без охраны. Он наморщил лоб.

— А почему вас не встретили? Вряд ли вы собирались идти от вокзала пешком.

— Видимо, наша подруга потеряла счет времени, — ответила Скарлетт таким тоном, что Джеймсон тихо порадовался про себя, что это не он забыл встретить ее на станции.

Значит, подруга. Не мужчина. Он сделал мысленную пометку.

— Похоже, мы переоценили ее способность держать в голове договоренности, — добавила

— Из Колорадо, — ответил Джеймсон, ощутив в сердце острый укол тоски по дому. — Не был там больше года, но это мой дом.

Он скучал по горам, по их четким линиям на фоне синего неба. Скучал по прозрачному чистому воздуху. Скучал по родителям и воскресным обедам. Но чтобы все это сохранить, они должны победить в этой войне. А значит, сейчас его место здесь.

— Вы служите в Шестьсот девятой эскадрилье? — спросила Скарлетт с тем же акцентом, что и у ее сестры. С акцентом, буквально кричащим о больших деньгах и утонченном образовании.

— Уже несколько месяцев. — Джеймсон прибыл во Францию, и его сразу направили в Англию, где он был нужнее. И не его одного. В 609-й эскадрилье служило несколько американцев, и британцы приняли их с распростертыми объятиями, как только прибывшие показали свое мастерство в небе. — А где служите вы? В каком подразделении?

Он боролся с желанием ехать медленнее, чтобы побыть рядом со Скарлетт чуть дольше и снова увидеть ее улыбку. Но, остановившись взять пассажирок, он и так уже рисковал опоздать к вечернему построению. Все перевернулось у него внутри, когда их взгляды вновь встретились в зеркале заднего вида — буквально на долю секунды, прежде чем Скарлетт отвела глаза.

— Мы служим в центре координации, — сказала Констанс.

— Уже почти год, — добавила Скарлетт.

Две сестры. Обе из младшего офицерского состава. Служат в одной воинской части, в одном подразделении. Джеймсон подумал, что у их отца явно есть деньги или связи в верхах. Скорее всего, и то и другое.Погодите… в центре координации?Он готов был поспорить на свое месячное довольствие, что они планшетистки.

— Вы, случайно, не передвигаете флажки?

Скарлетт выгнула бровь, и Джеймсон напрягся.

— Вы правда думаете, что мы, пилоты, не знаем?

Планшетистки из центра координации, по сути, прикрывают ему спину в небе. С помощью сведений от операторов радиолокационных станций они отображают на специальном информационном планшете текущую воздушную обстановку, создавая ту самую карту, по которой ориентируются пилоты во время налетов противника. Их работа была совершенно секретной.

— Я не взялась бы гадать, что́ вы знаете, а чего не знаете, — ответила Скарлетт со слабой улыбкой.

Она была не только невероятно красива, но еще и умна, и то, как тонко она ушла от ответа на его вопрос, не подтвердив, что он догадался правильно — а теперь Джеймсон не сомневался, что так и есть, — вызвало у него уважение. Он был заинтригован. Он был увлечен. Он был в полном смятении, черт побери, потому что у него оставалось всего несколько минут на общение с ней.

Как только они въехали на территорию военной базы, у него в животе образовалась какая-то странная пустота, а щелчки счетчика пробега превратились в обратный отсчет. Джеймсон пробыл здесь почти месяц и ни разу не виделее. Каковы шансы, что они встретятся снова?

Пригласи ее на свидание.

Эта мысль не давала ему покоя, когда он остановился у входа в женскую казарму. Военная база еще только строилась, но это здание было уже готово.

Девушки вышли из машины, прежде чем он успел открыть им дверь, что его не удивило. Великобритания уже год находилась в состоянии войны с Германией, и за этот год англичанки научились многое делать сами.

Джеймсон вытащил из багажника их вещи, но придержал чемодан Скарлетт, когда та потянулась за ним.

Их пальцы соприкоснулись.

Его будто ударило током.

Она вздрогнула, но не убрала руку.

— Я могу пригласить вас на ужин? — выпалил Джеймсон, пока его не покинуло самообладание. Он давно уже не сомневался в собственной смелости, но в Скарлетт Райт было что-то такое, что заставило его оробеть.

Ее глаза широко распахнулись, щеки налились румянцем.

— Э-э-э… ну… — Ее взгляд метнулся к сестре, безуспешно пытавшейся скрыть улыбку.

Скарлетт не выпустила из руки чемодан. Джеймсон тоже.

— Это значит «да»? — спросил он с улыбкой, от которой у нее чуть не подкосились колени.

Вот и проблема. Впервые в жизни ей не хотелось бежать от проблем.

— Стантон!

К ним подошел еще один пилот, под руку с Мэри. Она льнула к нему, на щеке у него была размазана ее помада. По крайней мере, один вопрос прояснился.

Мэри ахнула и виновато съежилась.

— Ой, нет. Простите меня, безголовую! Так и знала, что я что-то забыла!

— Ничего страшного. Похоже, все получилось даже лучше, чем ожидалось, — хитро улыбнулась Констанс; ее помолвочное кольцо сверкнуло на солнце.

Скарлетт сердито прищурилась, глядя на сестру, и только потом поняла, что так и стоит посреди тротуара, держась за свой чемодан вместе с Джеймсоном. Что за странное имя — Джеймсон? Как его называют друзья? Джеймс? Или, может быть, Джейми?

— Как удачно я тебя встретил, Стантон. Подкинешь до летного поля? — спросил другой пилот, отстранившись от Мэри.

— Да, конечно. Как только она ответит на мой вопрос. — Джеймсон посмотрел Скарлетт прямо в глаза.

Что-то подсказывало ей, что он всегда будет таким откровенным и прямолинейным. И что такого мужчину нельзя упустить.

— Скарлетт, — настойчиво проговорила Констанс.

— Прошу прощения, а какой был вопрос?

Неужели он спросил о чем-то еще, пока она зачарованно им любовалась? Ее щеки горели.

— Я могу пригласить вас на ужин? — повторил Джеймсон. — Не сегодня. Сегодня у меня патрульный вылет. Но в какой-нибудь другой вечер на этой неделе?

Ее губы чуть приоткрылись. Она ни с кем не ходила на свидания с тех пор, как началась война.

— Извините, но я не ужинаю с такими мужчинами, как вы, — хрипло пролепетала она.

Констанс испустила досадливый вздох, которого хватило бы разогнать грозовой фронт.

— С такими, как я? — насмешливо уточнил он. — С американцами?

— Конечно нет. — Скарлетт издала нервный смешок. — То есть американцы, естественно, не приглашали меня на свидания.

— Естественно. — Он опять улыбнулся, и у нее вновь подкосились колени.

Он действительно был не в меру красив — на беду женским сердцам.

— Я имею в виду пилотов. — Скарлетт указала глазами на его нашивку с крыльями. — Я не хожу на свидания с пилотами.

Среди представителей всех профессий в военно-воздушных силах пилоты считались отчаянными скитальцами, постоянно менявшими место ночлега, и не только в географическом смысле. Они еще и гибли так часто, что ей было невыносимо об этом думать.

— Очень жаль. — Джеймсон сокрушенно цокнул языком.

Она потянулась за ручку своего чемодана, и он разжал пальцы.

— Безусловно, проигравшая тут я, — сказала Скарлетт и вдруг поняла, что это чистая правда.

Ей не

— Нет, вы не поняли. Мне очень жаль, что придется уйти в отставку. Я люблю летать. — Он улыбнулся одним уголком рта. — Надо будет узнать, не нужны ли в командно-диспетчерском пункте офицеры с боевым опытом.

Другой пилот насмешливо хмыкнул:

— Хватит заигрывать, Стантон. Мы опоздаем.

Скарлетт посмотрела на Джеймсона, выгнув бровь.

— Позвольте мне пригласить вас на ужин, — повторил он, на этот раз мягче.

— Стантон, нам и правда пора ехать. Мы уже опаздываем.

— Дай мне пару секунд, Дональдсон. Ну же, Скарлетт. Надо хотя бы немного пожить. — Джеймсон смотрел ей в глаза, разрушая всю ее внутреннюю защиту.

— Вы очень настойчивый, — сказала она, выпрямив спину.

— Это одно из моих лучших качеств.

— Вот теперь я уже сомневаюсь, что мне надо знакомиться с вашими худшими качествами, — пробормотала Скарлетт.

— Они вам тоже понравятся. — Он ей подмигнул.

О боже. Сущая мелочь почти уничтожила в ней остатки здравого смысла. Она стиснула зубы, чтобы не зашипеть от досады. Оставалось надеяться, что пылающий жар на щеках не пробьется наружу румянцем, который выдаст ее с головой.

— Вы действительно будете здесь стоять до тех пор, пока я не соглашусь пойти с вами на ужин?

Джеймсон на секунду задумался, и она с трудом поборола желание придвинуться ближе к нему.

— Ну, вы тоже стоите и не уходите, и мне показалось, чтовам самойхочется согласиться.

Да, ей хотелось, черт бы его побрал. Хотелось снова увидеть его улыбку, но, если он подмигнет ей еще раз, она этого просто не переживет.

— Стантон! — крикнул Дональдсон.

Джеймсон смотрел на нее во все глаза. Так зрители в театре смотрят на сцену, захваченные спектаклем и желанием узнать, что будет дальше.

— Ладно, если ты не пойдешь, пойду я… — Констанс шагнула вперед и заставила Скарлетт оторвать взгляд от Джеймсона.

— Я пойду с вами на ужин, — выпалила Скарлетт, мысленно проклиная сестру с ее хитрой улыбкой.

— И не заставите меня уйти из авиации? — Он улыбнулся, и у нее в животе снова все перевернулось.

— А вы бы ушли?

Джеймсон склонил голову набок:

— Ради ужина с вами… наверное, да.

— Стантон, садись в машину!

— Вам пора, — сказала Скарлетт, пряча улыбку.

— Сейчас да, — кивнул он, уже отступая к машине. — Но я не прощаюсь. Мы еще встретимся, Скарлетт. — Джеймсон улыбнулся ей на прощание и сел за руль.

Машина с ревом сорвалась с места и умчалась в сторону аэродрома.

— Ну, спасибо за помощь, — сказала Скарлетт, обернувшись к сестре.

— Всегда пожалуйста, — невозмутимо ответила Констанс.

— Вообще-то, из нас двоих это ты тихая и застенчивая, разве нет?

— Ну, раз ты на время взяла на себя мою роль, мне пришлось взять твою. Мне, кстати, понравилось быть смелой и откровенной. — Констанс улыбнулась сестре и направилась к двери в казарму.

Скарлетт хмыкнула, но пошла следом за своей хитроумной свахой-сестричкой.

Мы еще встретимся, Скарлетт. Да уж, проблем теперь не оберешься… если Джеймсон переживет сегодняшний патрульный вылет. При одной только мысли, что он может и не вернуться, у нее сжалось сердце. На прошлой неделе Кардифф подвергся бомбардировке, немцы готовили наступление, и воздушные патрули стали гораздо опаснее. Именно по этой причине она и поставила себе правило не ходить на свидания с пилотами, а теперь уже ничего не поделаешь. Только и остается, что нести свою службу и ждать, что будет дальше: доведется ли ей снова встретиться с Джеймсоном.

Глава четвертая

Июль 1940 года

Мидл-Уоллоп, Англия

Солнечный свет пробивался сквозь густую листву огромного дуба и искрился над Скарлетт, которая лежала на расстеленном на траве клетчатом одеяле и наслаждалась заслуженным отдыхом в свой первый выходной почти за неделю. Не то чтобы она была против рабочей загрузки. В напряженном труде, требующем полной сосредоточенности, есть своя прелесть.

Однако дивный летний денек, солнечный, но прохладный, а также свежий воздух и хорошая книга — это тоже неплохо.

— Все, я дочитала, — сообщила Констанс со своего места за столиком для пикника и помахала сложенным листом бумаги.

— Мне неинтересно, — ответила Скарлетт, погруженная в злоключения «Эммы», и перевернула страницу. Ее выбор литературы стал еще одним поводом для маминых придирок, еще одним подтверждением, что она не оправдала несбыточных ожиданий родителей.

— Тебе неинтересно, что пишет мама?

— Нет, если это имеет какое-то отношение к лорду Выскочке.

— Прочесть тебе вслух? — Констанс наклонилась к сестре, держась за скамейку, чтобы не упасть.

— Не надо.

Констанс тяжко вздохнула и выпрямилась.

— Ладно. Как скажешь.

Скарлетт почти физически ощущала волны досады, исходившие от сестры.

— Лучше расскажи, что тебе написал Эдвард. — Она оторвалась от книги и увидела, как загорелись глаза у Констанс.

— Ему понравилось, как мы провели время вдвоем, и он надеется, что уже совсем скоро сможет согласовать свою увольнительную с моей.

Скарлетт приподнялась на локтях.

— Вы всегда можете встретиться в Эшби. Вы же любите это место.

Она тоже любила это небольшое загородное поместье, но ее привязанность была ничто по сравнению с чувствами Констанс. Именно в Эшби они с Эдвардом признались друг другу в любви.

— Да, любим. — Констанс вздохнула и провела пальцами по конверту. — Но туда долго ехать, на дорогу уйдет много времени. Проще встретиться с ним в Лондоне. — Она мечтательно посмотрела вдаль, словно даже отсюда могла разглядеть артиллерийскую бригаду, где служил Эдвард. Внезапно ее глаза широко распахнулись, и она быстро глянула на Скарлетт. — Прекрасно выглядишь. Постарайся расслабиться.

— В каком смысле? — Скарлетт нахмурилась, наблюдая, как сестра поспешно сгребает со стола все свои вещи.

— Прическа, платье — все идеально! — Констанс перекинула ноги через скамью. — Я пойду… куда-нибудь!

— Да что с тобой?!

— Думаю, она хочет оставить нас наедине.

Скарлетт обернулась на голос, о котором мечтала всю последнюю неделю, и увидела Джеймсона Стантона, идущего прямо к ней.

Ее сердце пустилось вскачь. Она каждый день проверяла списки раненых и погибших, но все равно испытала огромное облегчение, увидев его живым и здоровым. Особенно после вчерашней бомбардировки Брайтона.

Джеймсон был в летной форме, но без перчаток и желтого спасательного жилета. В его волосах играл легкий прохладный ветерок, который она так любила. Скарлетт заставила себя сесть и поборола желание разгладить складки на платье.

Это было простое платье в сине-белую клетку, с тонким пояском, скромным вырезом и рукавами, доходившими почти до

— Лейтенант, — выдавила она вместо приветствия.

— Позвольте помочь вам подняться. — Джеймсон протянул руку. — Или присоединиться к вам, — предложил он с улыбкой, на которую каждая клеточка ее тела отозвалась сладкой дрожью.

От одной мысли, что он подал ей руку, щеки Скарлетт обдало жаром. Одно дело — заявить матери, что ты независимая современная женщина, и совсем другое — по-настоящему ею быть.

— Это совсем ни к чему, — сказала она, но все же взяла его руку.

Одним плавным движением Джеймсон поднял ее на ноги, и она прижала ладонь к его мускулистой груди, чтобы не навалиться на него всем телом. Ее рука как будто уперлась в каменную стену.

— Спасибо. — Скарлетт тут же отпрянула, разрывая их связь. — Чем обязана такой чести?

Она чувствовала себя беззащитной, ошеломленной и перегруженной впечатлениями. Все в Джеймсоне былослишком. Глаза слишком зеленые, улыбка слишком чарующая, взгляд слишком решительный и прямой. Скарлетт взяла книгу и прижала ее к груди, словно томик мог дать хоть какую-то защиту.

— Я надеялся, что вы сегодня поужинаете со мной.

Джеймсон не сдвинулся с места, но воздух между ними был заряжен таким напряжением, что ей показалось, будто их притянуло друг к другу, и если не проявить осторожность, то они столкнутся, и будет короткое замыкание.

— Сегодня? — переспросила Скарлетт слабым голосом.

— Да, сегодня, — сказал он, изо всех сил стараясь смотреть на ее лицо, а не на соблазнительные изгибы фигуры. Скарлетт и в форме была восхитительна, но когда Джеймсон увидел ее в этом платье, лежащей под деревом на траве… Она буквально сбила его с неба. Ее волосы были заколоты в небрежный пучок, такие же черные и блестящие, как на прошлой неделе, но теперь их не скрывала фуражка. Глаза огромные и пронзительно-голубые. Они даже ярче, чем он запомнил.

— На самом деле прямо сейчас. — Джеймсон улыбнулся просто потому, что не смог удержаться. В ее присутствии ему постоянно хотелось улыбаться. Даже при одной мысли о ней. Он улыбался всю неделю, планируя этот ужин, и надеялся, что Мэри, нынешняя зазноба Дональдсона, не ошиблась и Скарлетт сегодня свободна.

Ее губы слегка приоткрылись от удивления.

— Вы хотите поужинать прямо сейчас?

— Прямо сейчас. — Джеймсон опять улыбнулся и указал взглядом на книгу, в которую она вцепилась мертвой хваткой. — Эмма может пойти с нами, если вам так спокойнее.

— Я… — Взгляд Скарлетт метнулся к женской казарме.

— У нее выходной! — крикнула Констанс с крыльца.

Скарлетт прищурилась, а Джеймсон стиснул зубы, чтобы не рассмеяться.

— Но я все равно занята. Мне надо убить свою младшую сестру, — сказала Скарлетт.

— Вам помочь спрятать труп? — деловито спросил Джеймсон и улыбнулся в ответ на сердитый взгляд Скарлетт. — То есть если вы твердо намерены ее убить. Я сам предпочел бы пригласить вас на ужин, но, раз вы настаиваете, я могу выкопать глубокую яму. Главное, что я буду с вами.

Губы Скарлетт медленно растянулись в неохотной улыбке, и желудок Джеймсона подскочил к горлу, как бывает в глубоком пике́.

— Вы пойдете на ужин в таком наряде? — Она указала на его летную форму.

— Это тоже часть плана.

Скарлетт с любопытством склонила голову набок.

— Хорошо, лейтенант. Мой сегодняшний вечер полностью в вашем распоряжении.

Он едва удержался, чтобы не вскинуть руки в победном жесте.

— Ты сошел с ума, — сказала Скарлетт, когда Джеймсон взялся пристегивать ее на переднем сиденье биплана.

Она сама не заметила, как они перешли на «ты», и теперь он затягивал на ней ремни, из-за чего ее платье неловко сбилось, хотя он накинул ей на ноги плотное одеяло. Судя по тому, как ловко двигались его руки вокруг талии Скарлетт, он умел обращаться с женщинами. В том самом смысле.

— Ты сама села в кабину, — возразил он, застегивая шлем у нее под подбородком.

— Потому что идея была настолько абсурдной, что я приняла все за шутку!

Наверняка это шутка. Сейчас он вытащит ее из кабины и посмеется над ее страхом.

— Я никогда не шучу о полетах. Я настроил рации на учебную частоту, так что мы будем друг друга слышать. Ну что, готова?

— Ты правда не шутишь?

Джеймсон провел большим пальцем по подбородку Скарлетт, и его взгляд стал предельно серьезным.

— Последний шанс отказаться. Если хочешь выйти, я тебя отстегну.

— А если не хочу? — спросила она, вскинув бровь.

— Тогда мы полетим. — Его взгляд задержался на губах Скарлетт, и у нее вспыхнули щеки.

Ее сердце бешено заколотилось.

— Я думала, ты приглашаешь меня на ужин.

— Для этого надо лететь. — Большой палец Джеймсона коснулся кожи прямо под ее нижней губой, и у нее по спине прошла сладкая дрожь.

— А если начальство узнает, что ты взял самолет?

Скарлетт доподлинно знала, что пилотам Королевских военно-воздушных сил запрещено возить своих девушек на свидания на служебных самолетах, — не то чтобы она былаегодевушкой.

Джеймсон пожал плечами с такой озорной улыбкой, что ее сердце забилось еще быстрее.

— Тогда, наверное, меня отправят обратно в Америку.

— А чем это плохо? Ты вернешься домой.

Его лицо на секунду перекосилось.

— Сомневаюсь, что меня пустят обратно.

— Почему? — Приключенческий азарт Скарлетт тут же сошел на нет, а в животе все завязалось узлом.

— Государственная измена. — Он указал на нашивку ВВС Великобритании у себя на плече. — Так что да: если меня отправят домой, это будет наказанием. Я здесь потому, что сам этого захотел, а не потому, что меня призвал долг. А что ты? — Его голос смягчился.

— Я именно там, где хочу быть. — Скарлетт и забыла, что американцы, служащие в Великобритании, рисковали своим гражданством.

Если есть выбор, очень немногие добровольно отправятся на войну за чужую страну, и все-таки Джеймсон приехал сюда.

— Тогда надо лететь, пока нас никто не увидел. — Он одарил Скарлетт улыбкой, от которой у нее замерло сердце, и забрался на сиденье у нее за спиной.

Мгновением позже завелся мотор, пропеллер начал вращаться, и каждая косточка в теле Скарлетт загудела от вибрации, когда они выехали со своего места в ряду самолетов и направились к взлетно-посадочной полосе. Слава богу, мотор ревел громко и заглушал бешеный стук ее сердца.

Не считая вступления в Женский вспомогательный корпус ВВС вопреки воле родителей, это был самый смелый поступок, который она

Джеймсон свернул направо.

— Ты готова? — спросил он через рацию.

Она кивнула, нервно сжав губы в тонкую линию. Она действительно была готова улететь в неизвестность с американским пилотом, с которым познакомилась только на прошлой неделе. Если это не безрассудство, то что тогда им считать?

Под нарастающий рев мотора самолет мчался по ухабистой взлетно-посадочной полосе, набирая скорость. Сердце Скарлетт тоже забилось быстрее, и, хотя она видела, как по обе стороны проносились поля, она не смогла отследить то мгновение, когда биплан оторвался от земли. Это было захватывающее, пугающее безумие. Ветер резанул по глазам, она яростно заморгала и натянула очки.

Все в ней взмыло в небо. Все, кроме желудка, который, по всем ощущениям, остался на земле. Но как только они набрали высоту, в животе успокоилось, и Скарлетт заставила себя расслабиться и выровнять дыхание, чтобы ничто не мешало вбирать впечатления.

Полет захватил все ее чувства. Шлем приглушал рев мотора, но не заглушал его полностью, ветер холодил кожу, но больше всего поражал вид, открывавшийся с высоты. Солнце еще держалось на небе, но Скарлетт знала, что оно скоро опустится за горизонт. Казалось, все внизу стало миниатюрным… или они сами выросли до великанских размеров. Это было потрясающе. Она старалась запечатлеть в памяти все ощущения, чтобы потом обязательно записать и уже не бояться забыть, но как раз в ту секунду, когда она завершила свой мысленный список слов для обрисовки пейзажа внизу, биплан пошел на посадку.

— Сейчас держись, — сказал Джеймсон по рации, и сердце Скарлетт опять пустилось вскачь. Он управлял самолетом так, словно тот был продолжением его самого, словно лететь для него было ничуть не сложнее, чем поднять руку.

Земля ринулась им навстречу, и самолет приземлился прямо на поле, заросшем невысокой травой. Поле было ей не знакомо, но, судя по следам на траве, оно повидало немало посадок и взлетов.

Гул мотора затих, самолет остановился. Слева от Скарлетт внезапно возник Джеймсон с красными от ветра щеками. Он причесал волосы пятерней, указал на ее ремни и спросил:

— Помочь тебе выбраться?

— А если я скажу «нет», ты будешь кормить меня прямо в самолете? — поддразнила она.

— Да, — сказал он, не задумавшись ни на секунду.

От его пристального, жгучего взгляда у нее пересохло во рту.

— Да, пожалуйста. В смысле, помоги выбраться.

Скарлетт схватилась за ремешок шлема.

— Давай лучше я.

Он осторожно отвел ее руку в сторону, и она вскинула подбородок, чтобы ему было удобнее расстегнуть ремешок. Через пару секунд все было готово. Скарлетт сняла шлем, а Джеймсон занялся ее пристежными ремнями.

— Вся прическа насмарку, — со смехом проговорила она, подняв руки к своим растрепавшимся кудрям. Маму хватил бы удар.

— Ты прекрасна.

Их взгляды встретились, и в груди у Скарлетт сладко заныло. Это был не пустой комплимент.

Это странное томление в груди вдруг обострилось. Господи, что происходит? Казалось, сам воздух налился жгучим желанием, наполнявшим легкие с каждым вдохом.

— Ты голодная? — спросил Джеймсон, нарушив молчание, но не сняв напряжение.

— Умираю от голода, — ответила она.

Джеймсон посмотрел ей в глаза, и в груди у него стало тесно, но он отвернулся, чтобы дать Скарлетт возможность расправить платье, примятое ремнями. Потом помог ей выбраться из кабины: спрыгнул на землю и протянул руки.

— Я тебя подхвачу.

— Только не урони, — улыбнулась Скарлетт и осторожно пошла по крылу, держась одной рукой за фюзеляж. А затем она шагнула прямо в его объятия, положив ладони ему на плечи.

Джеймсон обхватил ее за бедра и медленно опустил на траву. Ему хватило выдержки смотреть ей в глаза, а не на соблазнительные формы, но его пульс участился, когда он почувствовал, как невероятно прекрасна она в его объятиях: мягкая, теплая, стройная как тростинка, но вовсе не хрупкая. Одно это мгновение стоило всего перелета и многих часов подготовки.

— Спасибо, — сказала Скарлетт, слегка задыхаясь, когда он ее отпустил.

Ее волосы растрепались на ветру и местами были примяты шлемом, но эти маленькие несовершенства лишь придавали ей прелести, потому что делали Скарлетт досягаемой. Достижимой. Неприступная, вся как будто лощеная, офицер ВВС, которая привлекла его взгляд, превратилась в женщину, которая очень даже могла завладеть сердцем Джеймсона.

Он моргнул, поразившись собственным мыслям. Он не верил в любовь с первого взгляда, но верил в притяжение, во взаимное влечение и даже в судьбу, а тут, похоже, сошлось воедино и то, и другое, и третье.

— Где мы? — спросила Скарлетт, когда он повел ее по протоптанной тропинке.

— Чуть севернее деревни. — Он привел ее на небольшую полянку, которую они с ребятами вчера «раскатали» на грузовике.

Она ахнула, закрыв рот руками, и Джеймсон улыбнулся. На полянке стоял небольшой раскладной столик, накрытый для раннего ужина, и три стула. Ему даже удалось раздобыть настоящую скатерть. Зато посмотрите на Скарлетт! Чистый восторг в ее глазах стоил всех затраченных усилий и всех услуг, которые он теперь задолжал пятерке парней из 609-й эскадрильи.

— Как ты это сделал? — Она подошла к столу.

— Волшебство!

Скарлетт глянула на него через плечо, и Джеймсон рассмеялся.

— Возможно, теперь я кое-что должен ребятам. На самом деле много чего должен. Так что в ближайшее время все мои вечера будут заняты.

— И все ради меня? — спросила она, когда он отодвинул для нее стул.

— Ну, у меня на примете было еще несколько девушек на тот случай, если ты откажешь, — пошутил Джеймсон.

— Да, действительно было бы обидно, если бы столько усилий пропало даром, — сказала Скарлетт, поджав губы. — Возможно, Мэри была бы счастлива составить тебе компанию.

Джеймсон помедлил, держась за спинку ее стула, и попытался разгадать ее тон. Он уже несколько месяцев летал с британцами, но ему до сих пор было трудно понять, когда они шутят, а когда говорят серьезно.

— Твое лицо бесподобно. — Скарлетт рассмеялась, и ее смех был таким же прекрасным, как она сама. — А мы что, ждем гостей? — Она указала на третий стул.

— Я пригласил Гленна Миллера. — Джеймсон отодвинул стул, демонстрируя свое самое ценное достояние.

У нее отвисла челюсть.

— У тебя есть патефон?!

— Да. — Он открыл крышку, поставил иглу на пластинку, и тишина наполнилась звуками дивной музыки.

Скарлетт смотрела на него с таким выражением, которое он не решился бы назвать восхищением, но ему определенно нравился ее взгляд. Джеймсон сел за стол напротив нее, и его сердце

Он никогда в жизни так сильно не нервничал на свидании.

И ему никогда в жизни не приходилось так настойчиво добиваться свидания.

— Тут все по-простому. Ужин-пикник. — Он потянулся к корзине, стоящей в центре стола.

— Правда? Ты не мог постараться получше и устроить торжественный ужин?

Скарлетт поджала губы, но он понял, что она шутит, поэтому лишь улыбнулся в ответ и принялся доставать угощение из корзины. Хлеб, мясная нарезка, сыр и бутылка очень дорогого вина, которое точно не купишь по продовольственной карточке.

— На самом деле все просто прекрасно, — прошептала она.

— Прекрасно только благодаря тебе. Все остальное лишь маленькая подготовка, — ответил Джеймсон, и они приступили к еде.

До войны Скарлетт бывала на вечеринках и даже на нескольких свиданиях, но ничто не могло бы сравниться сэтимсвиданием. То, что устроил для нее Джеймсон, было просто невероятно. Ее неприятно задело, когда он пошутил, что у него есть на примете другие девушки, но она решила об этом не думать, чтобы не портить чудесный вечер.

Какой смысл искать парашют, когда ты уже прыгнула?

— И что же тебе придется сделать за патефон? — спросила она.

Портативные проигрыватели было трудно достать, не говоря уже о том, что они стоили очень дорого, а Скарлетт знала, сколько зарабатывают военные летчики.

— Пустяк. Всего лишь вернуться живым. — Джеймсон произнес это так просто и буднично, что до нее даже не сразу дошел смысл его слов.

— Что, прости?

— Его мне дала с собой мама, когда я уезжал. — Теперь голос Джеймсона стал тише. — Она сказала, что отложила немного денег, думала подарить мне на свадьбу, когда я соберусь жениться, но потом я неожиданно объявил… она особенно упирала на «неожиданно»… что еду в Европу. Ради того, что отец называл «идиотской затеей».

В его взгляде промелькнула грусть, и у Скарлетт сжалось сердце.

— Твой отец не одобрил?

— Он не одобрил еще тогда, когда дядя Вернон научил меня летать. Отцу не понравилось мое решение применить эти навыки на войне. Он думал, что я по дурости лезу в драку. — Джеймсон пожал плечами.

— А ты правда лез в драку? — спросила она.

Ветерок прошелестел по траве, вырвал еще одну прядку из растрепавшейся прически Скарлетт, и она быстро заправила ее за ухо.

— Отчасти да, — признался он и примирительно улыбнулся. — Но я считаю, что эта война может затронуть весь мир, если мы ее не остановим, и я не собирался сидеть в Колорадо и не предпринимать вообще ничего, пока она подбирается к нашему дому.

Пальцы Джеймсона, сжимавшие вилку, побелели от напряжения. Скарлетт потянулась через стол и прикоснулась к его руке. От этого легкого касания по всему ее телу прошел звонкий гул.

— Лично я благодарна, что ты приехал, — сказала она.

Этот выбор раскрывал его характер лучше, чем тысячи красивых слов.

— Я рад, что ты согласилась прийти на ужин, — тихо проговорил Джеймсон.

— Я тоже рада.

Их взгляды встретились, и он сдвинул руку, прерывая их прикосновение, но так нежно, что это само по себе было как ласка.

— Расскажи что-нибудь о себе. Что угодно.

Скарлетт наморщила лоб, пытаясь придумать что-то такое, что удержит его интерес, раз уж она решила, что ей самой этого хочется.

— Я мечтаю когда-нибудь стать писательницей.

— Значит, ты ею станешь, — сказал Джеймсон, как будто это проще простого. Возможно, для американца так оно и было. Скарлетт оставалось только позавидовать.

— Будем надеяться. — Ее голос смягчился. — Моя семья против, и сейчас мы отчаянно спорим, кто должен решать мое будущее.

— Это как?

— Если вкратце, отец держится за свой титул и не хочет с ним расставаться. Он не желает признать, что мир меняется.

— Титул? — озадаченно переспросил Джеймсон. — В смысле, ваша семья знатного рода?

— Да. Мне это не нужно и неинтересно, но у отца другие планы. Я надеюсь, что смогу их изменить еще до окончания войны. — Кажется, слова Скарлетт его не успокоили. Джеймсон был явно встревожен. — Мы совсем не богаты. Мои родители растратили почти все. Он мелкий… их титул… и не имеет значения, на самом деле. Можно мы поговорим о чем-то другом?

— Да, конечно. — Он положил вилку на тарелку и поменял пластинку на патефоне. Заиграла песня «Сама мысль о тебе»[2] в исполнении Билли Холидей. Джеймсон протянул руку. — Потанцуй со мной, Скарлетт.

— Хорошо. — Она не могла устоять. Джеймсон был категорически неотразим, донельзя обаятелен и невыносимо прекрасен.

Он обхватил ее двумя руками и притянул к себе. Скарлетт буквально растаяла в его объятиях. Они танцевали в лучах предзакатного солнца, ее голова безупречно поместилась в ложбинку между его плечом и ключицей, а колючая, грубая ткань летного комбинезона служила напоминанием, что все это происходит на самом деле.

Как легко было бы потерять себя в этом мужчине, на время забыть обо всем, что творится вокруг, обо всех бедах и тяготах этой проклятой войны, и потребовать у судьбы чего-то —кого-то —только для себя.

— Кто-нибудь ждет тебя дома? — спросила Скарлетт, и ее голос предательски дрогнул.

— Никто не ждет. И здесь тоже никого нет. Только мой верный маленький патефон. — Его тихий бархатный смех прошелестел у нее над ухом. — Я люблю музыку, но вряд ли это можно назвать моногамными отношениями.

— Значит, ты не летаешь на ужины на закате со всеми девушками? — Она чуть отстранилась, чтобы видеть его лицо.

Джеймсон ласково взял ее за подбородок двумя пальцами.

— Никогда. Ни с одной. Я знал, что мне повезет, если выпадет хотя бы один шанс провести вечер с тобой, и поэтому я постарался, чтобы вечер прошел хорошо.

Взгляд Скарлетт упал на его губы.

— Так и было. И есть.

— Хорошо. — Он медленно кивнул. — Теперь у меня все готово для следующей служащей Женского корпуса, которую я подберу на дороге.

Она фыркнула и со смехом оттолкнулась от его груди, но Джеймсон удержал ее за запястье и снова притянул к себе, так что теперь его губы оказались в опасной близости к ее губам.

Да. Скарлетт хотелось его поцеловать, узнать, каков он на вкус, почувствовать, как соприкоснутся их губы.

— Ты готова? — Джеймсон положил руку ей на поясницу и притянул еще ближе к себе.

— Готова? — переспросила она, приподнимаясь на цыпочки.

— Мне кажется, у тебя мало опыта, — прошептал он, склонившись к ее лицу.

— Да.

У Скарлетт перехватило дыхание. Ее целовали всего один раз, так что опыта у нее, можно сказать, никакого не было.

— Ничего

Она не стала уточнять, что означает это американское выражение, и запрокинула голову, подставляя ему губы. Но Джеймсон разомкнул объятия и отстранился.Он. От. Нее. Отстранился?Скарлетт стояла, как рыба с открытым ртом, и не понимала, что происходит. Он улыбнулся и протянул ей руку.

— Пойдем, курсант, полетаем по-настоящему.

Скарлетт растерянно моргнула.

— Курсант?

Она уже окончательно запуталась в его американизмах.

Джеймсон притянул ее к себе, нежно погладил по шее, запустил пальцы ей в волосы. Теперь его губы снова были так близко, буквально в нескольких сантиметрах от ее губ.

— Ты даже не представляешь, как сильно мне хочется поцеловать тебя прямо сейчас, Скарлетт.

И тут у нее подкосились колени.

Прекрасно, значит, они на одной волне.

— Но если не вылететь в ближайшие пять минут, мы потеряем горизонт, и мне будет в три раза сложнее выравнивать самолет, пока ты им управляешь.

Скарлетт тихо ахнула, и он легонько коснулся губами ее приоткрывшихся губ, дразня обещанием поцелуя, а потом вновь отстранился, так и не утолив ее жажду.

— Погоди. Ты хочешь, чтобы я повела самолет?! — воскликнула она.

— Ну да. Для того и нужны тренировочные полеты. — Джеймсон взял ее за руку и ласково потянул за собой. — Пойдем. Тебе понравится. Знаешь, как это затягивает?

— Если не убьет раньше.

Он обернулся, подхватил ее на руки и поставил на крыло биплана. Все места, где их тела соприкасались, гудели, как провода под напряжением.

— Пока я рядом, с тобой ничего не случится, — пообещал Джеймсон. — Просто доверься мне.

Скарлетт медленно кивнула.

— Хорошо. Это можно.

Глава пятая

Джорджия

Дорогая Констанс,

Сегодня мы с тобой попрощались, и это был самый тяжелый момент в моей жизни. Будь я одна, то никогда бы тебя не покинула. Я осталась бы рядом с тобой до конца, и мы прошли бы эту войну вдвоем, как и обещали друг другу. Но я не одна. Мое сердце рвется на части после стольких потерь. Как все-таки несправедливо устроена жизнь. Когда-то я пообещала тебе, что не позволю нашему отцу добраться до Уильяма, и я сдержу свое слово.

Мне хочется, чтобы ты тоже была в безопасности. Наши жизни сложились совсем не так, как мы мечтали. Мне хочется, чтобы ты была рядом, чтобы мы уехали вместе. Ты была моим компасом все эти годы, и я не уверена, что сумею найти свой путь без тебя. Но, как я тебе обещала сегодня утром, когда мы прощались, я буду стараться. Ты навсегда в моем сердце. Я вижу тебя в голубых глазах Уильяма — наших фамильных глазах — и в его милой улыбке. Ты должна быть счастливой, Констанс, и мне очень больно, что мой выбор лишил тебя стольких шансов на счастье. Как бы все ни сложилось, для тебя всегда найдется место рядом со мной.

Люблю тебя всем сердцем,

Скарлетт

—Издесь рассказ обрывается, — сказала я Хейзел. Мы сидели у нее на заднем дворе и присматривали за ее малышами, которые плескались в детском надувном бассейне. — Как читатель, я требую продолжения. Все закончилось на самом мрачном моменте, и понятно, что должен быть третий акт. Но как ее правнучка… — Я покачала головой. — Я понимаю, почему она не закончила эту книгу.

Я дочитала рукопись в шесть утра, но не стала звонить Хейзел сразу, а выждала для приличия еще час. Потом я чуть-чуть подремала и уже в полдень примчалась к ней. Она была моей лучшей подругой еще с детского сада — с того года, когда моя мама сбагрила меня прабабушке во второй раз, — и наша дружба выдержала испытание временем, хотя наши пути совершенно разошлись.

— Значит, книга основана на ее собственной жизни? — Хейзел наклонилась вперед и погрозила пальцем сыну. — Нет, Колин, это мячик твоей сестрички. Отдай.

Маленький белокурый проказник, точная копия мамы, неохотно вернул яркий мячик младшей сестренке.

— Да. Повествование обрывается прямо перед ее отъездом в Америку. По крайней мере, так становится ясно из писем. А сами письма… — Я медленно выдохнула, пытаясь унять боль в груди. Любовь Скарлетт и Джеймсона оказалась совсем не такой, как у меня с Дамианом, и теперь я поняла, почему прабабушка была против нашего брака. — Они так любили друг друга. Представляешь, мама нашла целую коробку с бабушкиной перепиской времен войны и ничего мне не сообщила. — Я вытянула ноги и уперлась одной босой ступней в бортик бассейна.

— Ну… — Хейзел поморщилась. — Это же твоя мама. — Она быстро отпила лимонад.

— Это верно.

Я тяжко вздохнула. Хейзел очень старалась не высказываться чересчур негативно о моей маме. Если по правде, она была единственным человеком на свете, которому я позволяла такие замечания, потому что подруга была рядом со мной в самые трудные времена. Как бы я ни относилась к собственной матери, ее могла критиковать только я. Всем остальным это категорически запрещалось.

— Как тебе дома? — спросила Хейзел. — Я-то рада, что ты вернулась, а вот что ты сама?

— Ты рада, что теперь рядом есть человек, которому можно доверить нянчиться с детьми, — поддразнила я.

— Ты меня раскусила! А если серьезно? Как у тебя настроение?

— На самом деле не очень. — Я наблюдала за ее малышами в бассейне и обдумывала свой ответ. — Если закрыть глаза, я могу притвориться, что последних шести лет как бы не было вовсе. Я не была замужем за Дамианом. Я никогда не встречала его… невесту…

— Нет! — воскликнула Хейзел, приоткрыв от удивления рот. — Он собирается на ней жениться?!

— Да, если судить по семнадцати текстовым сообщениям, которые я получила сегодня. Хорошо, что есть опция «Не беспокоить». — Будущая миссис Дамиан Элсворт была двадцатидвухлетней блондинкой с пышным бюстом, по сравнению с которым мой третий размер смотрелся несколько миниатюрным. Я пожала плечами. — Собственно, этого следовало ожидать. Она должна родить со дня на день.

Не то чтобы от этого было легче, но теперь уже ничего не изменишь.

— Мне очень жаль, — тихо проговорила Хейзел. — Он тебя не достоин. И никогда не был достоин.

— Ты сама знаешь, что это неправда. Сначала все было неплохо. — Я подняла руку, с которой недавно сняла обручальное кольцо, и помахала двухлетней Даниэлле. В ответ она одарила меня улыбкой. — Дамиан хотел детей. Я не смогла дать ему то, что он хочет. В конце концов он нашел того, кто

— Ладно, практикуй дзен. Твое право. Я буду его ненавидеть за нас обеих. — Хейзел покачала головой. — Если Оуэн когда-нибудь сделает что-то подобное… — Ее лицо стало мрачнее тучи.

— Оуэн никогда такого не сделает, — заверила ее я. — Твой муж от тебя без ума.

— Может быть. Но его вряд ли прельщают десяток килограммов, что я набрала с Даниэллой и никак не могу сбросить. — Подруга похлопала себя по животу, и я закатила глаза. — Но в мою защиту скажу, что он отрастил себе пивной животик, так что мы квиты. Сексуальный пивной животик у сексуального стоматолога, — усмехнулась Хейзел.

Я рассмеялась.

— По-моему, ты выглядишь просто отлично. Кстати, видела ваш учебный центр. Внутрь не заходила, но проезжала мимо. Получилось шикарно.

Хейзел улыбнулась.

— Мы его строили с любовью, и все получилось благодаря очень щедрому спонсору. — Она отпила лимонад и посмотрела на меня поверх темных очков.

— Миру нужно больше мистеров Дарси, — ответила я, пожав плечами.

— Говорит женщина, которая влюблена в Хемингуэя.

— Мне нравятся мрачные и суровые творцы.

— Кстати, о мрачных суровых творцах. Ты не упомянула, что Ной Гаррисон такой красавчик. Не будь я счастлива замужем, я бы ему отдалась. — Она похлопала меня по плечу. — Пришлось гуглить его, а так быть не должно. Я требую подробностей!

Да, он ивправдукрасавчик. Мои губы слегка приоткрылись, стоило только подумать о пронзительном взгляде его черных глаз. Наверное, я бы самовоспламенилась, если бы он только дотронулся до меня… хотя такого уж точно не будет. За годы жизни с Дамианом я наслушалась более чем достаточно, чтобы понять: Ной Гаррисон — та еще высокомерная сволочь.

— Я не особенно обращала на него внимания. Меня больше заботило, что мама пыталась продать рукопись за моей спиной. И насколько я знаю, этот Гаррисон — высокомерный всезнайка и к тому же эмоциональный садист. Дамиан неоднократно пытался купить права на экранизацию его книг, — сказала я. Хотя мне уже следовало бы понять: нельзя верить вообще ничему, что говорил Дамиан.

— Ладно, — проворчала Хейзел. — Но ты согласна, что онсексуальныйэмоциональный садист?

Я слегка улыбнулась.

— Согласна. Тут не поспоришь. — От одной мысли о том, как хорош этот мужчина, меня обдало жаром. — Добавь к его внешности успешную карьеру, и в сумме получится бесконечно огромное эго, которое не пройдет ни в одну дверь. Ты бы слышала его в книжном! А так-то да. Сексуальность зашкаливает.

Я не стала ей говорить, что меня до сих пор пробирает дрожь, когда я вспоминаю его пристальный взгляд. Этот парень в совершенстве владеет искусством прожигать взглядом насквозь.

— Прекрасно. Ты отдашь ему материалы? — Хейзел подняла брови. — Я-то отдала бы ему все что угодно. О чем бы он ни попросил.

Я закатила глаза.

— Если подматериаламиты имеешь в виду письма и рукопись, то я еще не решила. — Я потерла лоб и проглотила вставший в горле комок. — Жаль, что нельзя спросить у прабабушки, чего хочет она, но, мне кажется, я и так уже знаю. Если бы ей хотелось закончить книгу, она бы закончила.

— Кстати, а почему не закончила?

— Однажды она мне сказала, что так будет добрее к персонажам: пусть у них остается возможность получить счастливый исход. Но она почти не говорила об этой книге, а я на нее не наседала.

— Так чего тогда думать, отдавать ли им рукопись? — мягко спросила Хейзел.

— Потому что мама меня попросила, а я могу выполнить ее просьбу. — Я улыбнулась, когда Даниэлла вылила мне на ногу ведерко воды.

— Все ясно… — вздохнула Хейзел. — И ты собираешься отдать книгу издателям? — В ее голосе не было осуждения, только любопытство.

— Наверное, да.

— Я понимаю почему. И прабабушка, наверное, тоже тебя поняла бы.

— Я по ней очень скучаю. — Мой голос сорвался, а горло болезненно сжалось. — Мне ужасно ее не хватает. За эти полгода она мне так часто была нужна. И она словно знала, что так и произойдет. Она заранее организовала доставку, и даже теперь мне приходят от нее цветы и подарки. — Первая посылка пришла на мой день рождения, следующая — на День святого Валентина и так далее. — Но после ее смерти все рухнуло… мой брак, продюсерская компания, благотворительные проекты… все.

Отказаться от доли в продюсерской компании было непросто в том смысле, что мы с Дамианом учредили ее совместно, но невозможно идти вперед, не оставив прошлое за спиной. И теперь, когда я потеряла все прежние фонды для благотворительной деятельности, мне надо было придумать, чем занять свое время. Работой, волонтерством… да чем угодно. Нельзя же целыми днями наводить в доме порядок, тем более что Лидию я вернула и все хозяйство она взяла на себя.

— Эй! — Хейзел помахала рукой у меня перед носом, заставив меня посмотреть на нее. — Я понимаю, почему ты ушла из продюсерской компании. Ты всегда ненавидела эти киношные штучки. Но благотворительные проекты — это не только и даже не столько благодаря связям Дамиана. Ты вложила в них всю себя: свое время, свой пот, кровь и слезы. Все это было твоим, а теперь у тебясвоебудущее, и ты можешь делать с ним все, что захочешь. Возвращайся к скульптуре. Выдувай стекло. Будь счастлива.

— Юристы готовят бумаги, чтобы я могла пустить в дело бабушкино наследство. — В завещании было четко прописано, что почти все ее состояние я должна передать в любые благотворительные фонды по собственному усмотрению. — И я уже… много лет не занималась художественным стеклом.

Мои пальцы непроизвольно согнулись, словно их свело судорогой. Господи, как я скучала по жару плавильной печи, по той магии, что возникает, когда берешь стеклянную массу в расплавленном, максимально уязвимом состоянии и превращаешь ее в нечто неповторимо прекрасное. Но я забросила стеклодувное искусство, когда

— Помню, ты говорила, что прабабушка сохранила твои щипцы и лопатки…

— Они называются развёртки.

— Видишь, прошлоне так уж и многовремени. Где та девушка, которая провела лето в Мурано, поступила в университет и устроила персональную выставку в Нью-Йорке?

— Всего одну выставку. — Я подняла указательный палец. — Моя любимая работа была продана в первый же вечер. Прямо перед свадьбой, помнишь? На ту скульптуру у меня ушло несколько месяцев. — Она до сих пор стоит в холле одного из офисных центров в Манхэттене. — Я тебе говорила, что я ее навещала? Не часто, а только в те дни, когда мне казалось, что моя жизнь растворилась в жизни Дамиана. Я приходила туда, сидела на банкетке и просто смотрела, пытаясь вспомнить, что чувствовала, когда делала эту скульптуру.

— Так сделай еще одну. Сделай целую сотню. Ты теперь полностью распоряжаешься собственным временем и можешь творить, что хочешь. Хотя я буду не против, если тебе вдруг захочется прийти волонтером в наш центр.

— У меня нет ни печи, ни специальных рабочих столов, ни мастерской… — Я помедлила, вспомнив, что магазин мистера Наварро выставлен на продажу, но тут же покачала головой. — А что касается волонтерства, я с удовольствием поучаствую в программе чтения. Дай мне знать, когда будет известно точное расписание.

— Договорились. Но ты же знаешь, что Ной Гаррисон превратит эту книгу в настоящий пир боли, — сказала Хейзел, дернув бровью.

— Я на то и рассчитываю.

Эта история не может закончиться как-то иначе.

Прошло три дня. Когда раздался звонок в дверь, я подпрыгнула от неожиданности. Хотя сам звонок неожиданным не был. Время пришло.

— Я открою! — крикнула мама, направляясь к двери, что меня очень даже устраивало, потому что мне было страшно подняться с кресла в бабушкином кабинете. Я до сих пор сомневалась в своем решении, хотя уже попросила Хелен отправить мне окончательный вариант договора с издательством.

Три дня. Именно столько понадобилось юридическому отделу, чтобы согласовать все детали. Хелен заверила меня, что договор более чем справедливый и мы не уступили им ничего, чего точно не уступила бы бабушка, включая права на экранизацию: эти права она продала только Дамиану, и больше он от нас ничего не получит. На самом деле контракт был лучшим за всю бабушкину писательскую карьеру, и отчасти по этой причине меня замутило.

Вторая причина только что вошла в дом.

Я услышала его голос даже через массивную дверь — глубокий, уверенный, с легким оттенком волнения. Чем больше я думала об этой сделке, тем яснее понимала, что он и правда единственный из всех писателей, кому будет по силам закончить книгу. Его запредельное эго сыграло тут не последнюю роль. Ной был мастером рвущих душу финалов, а никакого другого завершения у этой истории быть не могло.

— Она в бабушкином кабинете, — сказала мама, открывая одну створку тяжелой двойной двери, которой прабабушка отгораживалась от мира, когда садилась за пишущую машинку.

Ной Гаррисон заполнил собою дверной проем, но казалось, будто всю комнату. Он обладал тем сногсшибательным обаянием, которого так упорно стремились добиться другие мужчины и платили тысячи долларов за курсы актерского мастерства, чтобы только попробоваться на роли в фильмах Дамиана. Потому что актерам, играющим персонажей бабушкиных книг, необходимо именно такое неотразимое обаяние, а иначе и браться не стоит.

— Мисс Стантон, — тихо произнес он, засунув руки в карманы, и его проницательные глаза наверняка увидели гораздо больше, чем мне хотелось ему показать.

Я отвернулась, убрала за ухо прядь волос и вовремя остановилась, чтобы его не поправить.Ты больше не миссис Элсворт. Пора привыкать.

— Раз уж вы будете работать с бабушкиной историей, называйте меня просто Джорджией. И, наверное, лучше на «ты».

Я заставила себя повернуться к нему. Надо отдать Ною должное, он не рассматривал полки с редкими книгами и не таращился на легендарную пишущую машинку, с которой прабабушка не расставалась всю жизнь. Он смотрел на меня.

На меня. Причем смотрел так, словно я была столь же редкой и ценной, как все сокровища в этой комнате.

— Джорджия, — медленно произнес он, словно пробуя мое имя на вкус. — Тогда ты называй меня Ноем.

— На самом деле ваша фамилия Морелли, да?

Я уже знала ответ. Теперь я знала практически все, что касалось его писательской карьеры. Все, чего я не знала на момент той злополучной встречи в книжном магазине, мне рассказала Хелен. А Хейзел просветила меня относительно личной жизни Ноя. Весьма бурной, как оказалось.

— Да, Морелли. Гаррисон — псевдоним. — Он слегка улыбнулся.

Я бы ему отдалась. Слова Хейзел явственно прозвучали у меня в голове, и щекам стало жарко. Как давно я не чувствовала настоящего, неподдельного влечения к мужчине? И почему, черт возьми, это должен быть именноон, а не кто-то другой?

— Садись, Ной Морелли. Я как раз жду, когда мне пришлют договор.

Я указала на два кожаных кресла, стоящих прямо напротив моего.

— Я уже подписал свою часть перед тем, как приехал сюда. Наверное, они прямо сейчас заверяют ее в договорном отделе. — Он выбрал то кресло, которое стояло справа.

— Не хотите чего-нибудь выпить? — спросила мама с порога тоном примерной гостеприимной хозяйки.

С понедельника эта женщина, благослови ее Боже, вела себя как настоящая мама. Внимательная. Заботливая. Я ее просто не узнавала. Она даже пообещала остаться до Рождества и поклялась, что вернулась в Поплар-Гроув только ради меня.

— Будь осторожен. Кроме мартини с содовой, она ничего готовить не умеет, — сообщила я Ною громким театральным шепотом.

— Я все слышу, Джорджия Констанс Стантон, — произнесла мама с притворной обидой в голосе.

— Да ладно! В прошлый раз она сделала замечательный лимонад. — Ной рассмеялся, обнажив ровные белые — но не искусственно белые — зубы.

Скажу честно: я нарочно искала в нем недостатки. Любые недостатки. Яоченьстаралась хоть что-то найти. Но даже его неумение довести романтическую историю до счастливого финала в данном случае шло ему в плюс.

— Могу повторить, — сказала мама.

Еще лет десять назад я бы многое отдала, чтобы моя мама была такой: веселой, легкой в общении, по-матерински отзывчивой. Но теперь это явно несвойственное для нее поведение было мне неприятно, потому что напоминало о том, сколько мы с ней прилагаем усилий, чтобы изображать нормальные семейные отношения в присутствии посторонних.

— Было бы здорово, Эйва, — ответил ей Ной.

— Мне тоже, мама. Спасибо. — Я улыбнулась, но улыбка мгновенно погасла, как только мама закрыла дверь.

— На

Он был наблюдательным, как и прабабушка. Возможно, это такая писательская особенность.

— Просто… была непростая неделя. — На самом деле весь год был тяжелым. От бабушкиного диагноза, ее отказа от лечения и похорон до того дня, когда я застала Дамиана с… — Значит, Морелли, — сказала я, остановив водоворот мрачных мыслей, что грозил затянуть меня в омут отчаяния. — Морелли мне нравится больше, — призналась я. Эта фамилия подходила ему идеально.

— Если по правде, мне тоже, — ответил Ной, сверкнув дежурной улыбкой.

Такие улыбки весь нью-йоркский бомонд приберегает для светских мероприятий, присутствовать на которых им вовсе не хочется, но при этом необходимо, чтобы их там увидели. Именно эти фальшиво-приятные улыбки были одной из многих причин, по которым я при первой возможности уехала из Нью-Йорка: обычно их мгновенно сменяют грязные сплетни, стоит лишь повернуться спиной.

Лицо Ноя смягчилось, как будто он уловил, как я внутренне ощетинилась.

— Но мой первый агент заявил, что Гаррисон звучит более…

— По-американски?

Я постучала по сенсорной панели своего ноутбука и принялась мысленно гипнотизировать электронную почту. Лучше бы письмо с договором пришло поскорее, пока мы с Ноем не затеяли очередную едкую перепалку, как это было в книжном магазине.

— …более продаваемо. — Он еще больше подался вперед. — И скажу честно, анонимность иной раз бывает спасением.

Я невольно поморщилась.

— Или приводит к дурацким спорам в книжном магазине.

— Это было извинение? — самодовольно осклабился Ной.

— Вряд ли, — хмыкнула я. — Я сказала, что думала, и мое мнение не изменилось. Просто я бы не стала высказывать его так свободно, если бы знала, с кем говорю.

Его глаза загорелись восторгом.

— Честность и прямота. Большая редкость по нынешним временам.

— Я всегда была честной. — Я опять обновила страницу почты. — Те немногие люди, кто действительно меня слушал, уже мертвы, а все остальные слышат только то, что хотят услышать. О, наконец-то! — Вздохнув с облегчением, я открыла письмо.

Я хорошо разбираюсь в издательских договорах. Пять лет назад прабабушка передала все свои авторские гонорары в литературный трастовый фонд и назначила меня управляющей, так что пришлось вникать. Мне потребовалось всего несколько минут, чтобы просмотреть все пункты договора с описанием особых условий. Никаких изменений по сравнению с тем, что Хелен присылала мне на утверждение, не было.

Долистав до последнего поля для подписи, сразу под автографом Ноя, я взяла в руки стилус и немного помедлила. Я отдавала ему не просто одну из бабушкиных книг — я отдавала ему ее жизнь.

— Ты знаешь, что она написала семьдесят три романа? — спросила я.

Ной поднял брови.

— Да, и все, кроме одного, — на этой пишущей машинке. — Он кивнул в сторону металлической глыбы времен Второй мировой войны, занимавшей всю левую половину стола. Я склонила голову набок, и Ной продолжил: — Она сломалась в тысяча девятьсот семьдесят третьем году, когда Скарлетт Стантон писала «Вдвоем мы сильнее», поэтому она срочно купила другую машинку максимально близкой модели, а эту отправила в Англию на ремонт.

У меня отвисла челюсть.

— Я знаю много подробностей ее биографии, Джорджия. Я уже говорил. — Он подпер подбородок тыльной стороной ладони и чуть улыбнулся. Это улыбка была привлекательнее, чем та, дежурная, и поэтому гораздо опаснее. — Я фанат.

— Да.

Я опять посмотрела на стилус у меня в руке, и мое сердце гулко забилось. В этот миг выбор еще оставался за мной, но, как только я подпишу договор, бабушкина история перейдет в полное распоряжение Ноя.

За тобой остаются права на окончательное утверждение текста.

— Я знаю цену того, что ты мне отдаешь, — сказал он очень тихо и очень серьезно.

Мой взгляд метнулся к нему.

— И я знаю, что совершенно тебе не нравлюсь. Но не волнуйся, я поставил себе основную жизненную задачу: завоевать твое расположение. — Ной улыбнулся с явной самоиронией, а потом провел пальцами по губам, как бы стирая эту улыбку, и уставился на бабушкин стол с нескрываемым восхищением.

Что-то переменилось в самой атмосфере, мои напряженные плечи немного расслабились. Ной оторвал взгляд от стола и посмотрел мне в глаза.

— Я все сделаю правильно, — пообещал он. — А если нет, ты поправишь. За тобой остается последнее слово. — Только чуть дернувшаяся щека выдала его волнение.

— В договоре указано, что у тебя есть право отказаться, если ты прочтешь рукопись и решишь, что не готов браться за эту работу. — Я нисколько не сомневалась, что он мастерски играет в покер, но я уже в восемь лет научилась распознавать блеф с полуслова. К счастью для Ноя, он говорил правду. Он действительно верил, что сможет закончить книгу.

— Я не воспользуюсь этим правом. Если я взялся, то взялся.

Только сегодня, только на этот раз я разрешила себе успокоиться чужой уверенностью.Или высокомерием. Без разницы.

Я взглянула на фотографию в рамке. Единственную фотографию на бабушкином письменном столе, стоявшую рядом со стеклянным пресс-папье, которое я сделала для нее в Мурано. На снимке они были вдвоем, прабабушка Скарлетт и прадедушка Джеймсон, оба в военной форме, оба настолько захваченные друг другом, что у меня заныло в груди от одной только мысли, что́ они обрели… и потеряли. Я никогда не любила Дамиана так сильно. Я даже сомневалась, что прабабушка так же сильно любила прадедушку Брайана.

Здесь, на этом снимке, была настоящая любовь.

Я подписала договор и отправила обратно в издательство. В кабинет вошла мама, улыбаясь от уха до уха.

Она вручила нам по бокалу с лимонадом, и я достала из ящика стола две картонные подставки. Здесь, в предгорье, на высоте в две с половиной тысячи метров над уровнем моря, конденсат почти не образуется. Но все же. Лучше не рисковать. Не хотелось бы портить бабушкин стол.

— Ты уже подписала договор? — Мамин голос звучал спокойно, но она с такой силой сжала кулаки, что у нее побелели костяшки.

Я молча кивнула.

Ее напряженные плечи заметно расслабились.

— Хорошо. Значит, дело сделано?

— Осталось дождаться подписи от издателя, но в принципе — да, — ответила я.

— Спасибо, Джорджия. — Мамина нижняя губа слегка дрогнула, и она сжала мое плечо, погладила большим пальцем и сразу же отпустила, дважды похлопав меня по спине.

— Не за что, мама. — У меня судорожно сжалось горло.

— Если не возражаете, — сказал Ной, — мне

— Конечно, мы не возражаем, — ответила ему мама, направляясь к двери. — Кстати, Ной, вы замечательно смотритесь за бабушкиным столом. Так приятно, что этот дом вновь посетил творческий гений такого масштаба.

Творческий гений такого масштаба?У меня аж скрутило живот.

— Для меня большая честь быть допущенным в кабинет Скарлетт Стантон, — сказал он, обернувшись к ней через плечо. — Уверен, вы обе черпали здесь вдохновение.

Мама сморщила лоб.

— Забавно, что вы об этом упомянули, но Джорджия действительно училась в какой-то художественной школе на Восточном побережье. Диплом ей почти не пригодился, но мы все очень гордимся.

Меня обдало жаром, щеки вмиг запылали, живот скрутило еще сильнее.

— Это не просто какая-то художественная школа, мама. Это Род-Айлендский университет дизайна. Гарвард среди художественных вузов, — напомнила я ей. — Может быть, я не работаю по специальности, но знания в области изобразительных средств и дизайнерских технологий очень мне пригодились, когда мы открыли продюсерскую компанию.

Господи, сколько мне лет? Кажется, снова пять. Потому что примерно на столько я сейчас себя и ощущала.

— Ой, я совсем не хотела тебя обидеть. Просто я думала, что ты зарабатываешь на жизнь раздачей денег. — Мама ободряюще мне улыбнулась.

Я поджала губы и молча кивнула. Сейчас явно не время для семейных разборок.Я управляю благотворительным фондом с бюджетом в двадцать миллионов долларов, но хрен с ним, ладно.

Она вышла из кабинета и закрыла за собой дверь, а Ной вопросительно посмотрел на меня, подняв брови.

— Я не знаю чего-то, что мне надо знать?

— Лучше не надо. — Я обновила страницу входящей почты, щелкнув по клавише мыши гораздо сильнее, чем необходимо. — Если хочешь осмотреть кабинет, так сказать, приобщиться к истокам, то давай. Не стесняйся, — сказала я, старательно избегая его взгляда, и опять обновила страницу.

— Спасибо.

Следующие десять минут Ной молча расхаживал по кабинету, пока я обновляла страницу с такой частотой, что щелчки моей мыши звучали как азбука Морзе.

— Тут много твоих фотографий, — заметил он, разглядывая бабушкину фотогалерею.

— Она меня вырастила. — Это был самый простой ответ на его незаданный вопрос.

Он пристально посмотрел на меня, но потом отвернулся.

— О, слава богу, — пробормотала я, открывая уведомление, что договор принят в издательстве. Я взяла флешку, которую подготовила за несколько дней, и протянула ему. — На, держи. Договор вступил в силу.

Он нахмурился.

— Это что?

— Рукопись, письма и несколько фотографий. — Я аккуратно вложила флешку ему в ладонь. — Все, что нужно тебе для работы.

Ной стиснул флешку в кулаке и сам весь напрягся.

— Мне нужна сама рукопись.

— Она уже у тебя. — Я указала на его сжатый кулак. — Я отсканировала все страницы и, прежде чем ты начнешь возражать, скажу сразу: шансы на то, что ты выйдешь из этого кабинета с оригиналом бабушкиной рукописи, равны нулю. Даже она никогда не отправляла редактору оригиналы. Всегда делала копию.

— Но я не редактор. Теперь я писатель, который закончит оригинальный роман. — У него на скулах заиграли желваки, и сразу стало понятно, что проигрывать он не привык. Ни в чем. Никогда.

— Или ты собирался печатать свою часть на ней? — Я кивнула в сторону бабушкиной пишущей машинки. — Для полной аутентичности?

Ной прищурился, но ничего не сказал.

— Просто спросила. Оригиналы останутся в доме. Это не обсуждается. Если что, можешь сразу воспользоваться своим правом отказаться от этой работы.

Никто не выносит из дома оригиналы бабушкиных книг, и Ной Гаррисон не станет исключением лишь потому, что он сверх всякой меры хорош собой. Наши взгляды сцепились в безмолвном споре, но в итоге он сдался и неохотно кивнул.

— Я начну читать прямо сегодня и позвоню тебе, когда закончу. Изложу свои мысли и, как только мы договоримся о направлении сюжета, сразу сяду писать.

Я проводила его до двери, пытаясь унять волнение, сдавившее грудь.

— Ты сказал, что знаешь цену того, что тебе отдают.

— Да.

Наши взгляды снова сцепились, и пресловутая искра — притяжение, влечение, что бы это ни было — ощущалась так явственно, что у меня по рукам побежали мурашки.

— Так докажи, что достоин доверия.

Ной сверкнул глазами, принимая вызов.

— Я подарю им счастливый финал, который они заслужили.

Я еще крепче вцепилась в дверную ручку.

— Нет. Вот такого ты точноне напишешь.

Глава шестая

Август 1940 года

Мидл-Уоллоп, Англия

Скарлетт наблюдала, как Джеймсон кружит Констанс по маленькой танцплощадке местного паба, и ее сердце сжималось от нежности. Он так бережно относился к Констанс, потому что знал, как она дорога Скарлетт, и от этого нравился ей еще больше.

Слишком много всего, слишком рано, слишком быстро… все это вместе и даже больше, но она не могла заставить себя притормозить.

— Ты в него влюблена, да? — спросил один из его американских друзей. Говард Рид, если она правильно запомнила его имя. Он сидел за тем же столом и обнимал Кристину, сослуживицу Скарлетт из отдела обработки радиолокационных данных.

Кристина взглянула на нее поверх газеты, которую держала в руках. Одних заголовков на передовице было более чем достаточно, чтобы вызвать у Скарлетт желание зажмуриться и отвернуться.

— Я… не знаю, — сказала она, хотя жаркий румянец, вспыхнувший на щеках, выдал ее с головой.

Она проводила с Джеймсоном каждую свободную минуту, а с его расписанием полетов и ее графиком дежурства свободных минут выпадало не так уж и много.

Скарлетт знала его всего три недели, но уже не могла вспомнить, каким был мир без него. Ее жизнь разделилась на две эпохи: до Джеймсона и сейчас.

Возможно, когда-то наступит эпоха«после Джеймсона», но она относилась к той же категории, что и«после войны». Оба понятия были настолько туманны, что Скарлетт совсем не хотелось тратить время на их изучение, особенно теперь, когда времени может и не остаться вовсе. С началом Битвы за Британию, как назвал ее Черчилль, немцы принялись активно бомбить британские военные аэродромы, и ее встречи с Джеймсоном приобрели острый, неоспоримый привкус отчаяния — настоятельной необходимости ухватить все, что можно, от жизни, пока оно у них есть.

Работы тоже прибавилось. График дежурств Скарлетт был очень плотным; нередко случалось, что она передвигала по карте флажки патрулей Джеймсона и, затаив дыхание, следила за новостями, поступавшими от операторов радиолокационных станций. Она примечала каждое передвижение флажка 609-й эскадрильи — и не

— Он тоже в тебя влюблен, — улыбнулся Говард.

Песня закончилась, но никто не стал хлопать. Аплодисменты положены музыкантам, а тут просто играла пластинка.

Джеймсон проводил Констанс до столика.

— Потанцуй со мной, Скарлетт. — Он протянул руку и улыбнулся совершенно неотразимой улыбкой.

— Конечно. — Она поменялась местами с сестрой и скользнула в объятия Джеймсона. И тут, как по заказу, зазвучала медленная мелодия.

— Я рад, что мы сегодня смогли увидеться, — сказал он ей в макушку.

— Жаль, что всего на несколько часов. — Она прижалась щекой к его груди и вдохнула запах. От него всегда пахло мылом, лосьоном после бритья и горячим металлом. Этот резкий запах металла, казалось, прилип к коже Джеймсона и не выветривался никогда, даже между патрульными вылетами.

— Несколько часов с тобой — уже счастье, — прошептал он.

Его сердце под ее щекой билось сильно и ровно. В последнее время Скарлетт ощущала себя в безопасности только рядом с ним, в крепких объятиях Джеймсона. Ничто в этом мире не может сравниться с его объятиями.

— Я бы хотела остаться здесь, вот как сейчас, — тихо проговорила она, медленно выводя пальцами круги у него на плече.

— Мы можем остаться. — Он держал руку на ее пояснице и не пытался опустить ее ниже, в отличие от многих других солдат, обнимавших своих партнерш вовсе не деликатно.

Джеймсон вел себя с нею настолько почтительно и прилично, что Скарлетт иной раз брала досада. Он даже ни разу ее не поцеловал — так, чтобы по-настоящему. Хотя их губы нередко оказывались так близко друг к другу, что сердце Скарлетт заходилось в бешеном ритме, каждый раз он отстранялся и целовал ее в лоб.

— Еще на пятнадцать минут, — пробормотала она. — Потом тебе надо в патруль.

— А тебе на дежурство, если не ошибаюсь.

Скарлетт вздохнула и оторвала взгляд от танцующей рядом пары, которая уже вовсю целовалась, не замечая ничего вокруг.

— Почему ты меня не поцеловал? — тихо спросила она.

На долю секунды Джеймсон сбился с ритма, а потом бережно взял ее за подбородок и чуть приподнял ее голову, заставляя посмотреть ему прямо в глаза.

— Пока еще.

Скарлетт озадаченно нахмурила брови.

— Почему я тебяпока ещене поцеловал, — пояснил он.

— Не играй словами.

— Я не играю словами. — Джеймсон медленно провел большим пальцем по ее нижней губе. — Просто хочу убедиться, что ты понимаешь: это вопрос времени.

Она закатила глаза.

— Ладно, как скажешь. Почему ты меняпока ещене поцеловал?

Мир вокруг них менялся стремительно, и было уже невозможно предугадать, что произойдет в следующую минуту. Падают бомбы, разбиваются самолеты, а Джеймсон ведет себя так, словно у них впереди долгие годы — притом что у них может не быть даже нескольких дней.

Джеймсон покосился на слившуюся в поцелуе парочку слева от них. Неудивительно, что Скарлетт уже задается вопросом, чего он так медлит.

— Потому что ты не просто очередная девушка в пабе, — сказал он, нежно приложив руку к ее щеке. — Потому что у нас получилось остаться наедине только однажды, и я не хочу целовать тебя в первый раз на глазах у всей части.

Если он будет ее целовать так, как надо, посторонним уж точно не стоит на это смотреть.

— Даже так? — Брови Скарлетт взлетели вверх.

— Именно так. — Он расплылся в улыбке. Догадайся Скарлетт хоть о половине того, о чем он мечтал, когда думал о ней, она бы уже подала заявление о переводе в другую часть. — К тому же я знаю, что в вашем мире гораздо больше традиций и правил, чем в моем, и очень стараюсь их не нарушать.

— Правил не так уж и много на самом деле. — Она прикусила губу и нахмурилась, будто ей требовалось обдумать его слова.

— Милая, под этой формой ты настоящая аристократка.

Судя по тому, что ему удалось собрать воедино из ее собственных скупых описаний и чуть более подробных рассказов Констанс об их семье, жизнь Скарлетт Райт в качестве офицера Женской вспомогательной службы ВВС так разительно отличалась от ее довоенной жизни, что их нельзя было даже сравнивать.

Она моргнула.

— Аристократы мои родители.

Джеймсон рассмеялся.

— А в чем разница?

— У меня нет братьев, так что наш титул канет в небытие, когда не станет отца, — пояснила Скарлетт, пожав плечами. — По закону мы с Констанс считаемся равными, и если одна из нас не откажется от титула, то мы обе не сможем его унаследовать. Мы решили от него не отказываться, и это, если подумать, отличный ход. — Она загадочно улыбнулась одним уголком рта.

Сейчас Джеймсон отдал бы все на свете, лишь бы оказаться с ней наедине, подальше от посторонних глаз.

— Вы решили бороться за титул? — Он совершенно не разбирался в обычаях английской аристократии и даже не стал притворяться, что ему хоть что-то понятно.

— Нет. — Ее рука сдвинулась с его плеча, скользнула под воротник форменной рубашки и легонько коснулась шеи. Каждый нерв его тела отозвался на это прикосновение. — Мыне будембороться за титул, просто не откажемся от него, и тогда он не достанется никому из нас. Констанс помолвлена с Эдвардом, он унаследует свой собственный титул, так что наши родители останутся довольны, а мне никакой титул не нужен. Я его не хочу. — Скарлетт покачала головой. — Мы с Констанс еще в детстве поклялись друг другу на крови. Видишь? — Она подняла руку, демонстрируя тонкий, едва заметный шрам на ладони. — Получилось очень драматично.

Джеймсон ненадолго задумался.

— И чего же ты хочешь, Скарлетт?

Медленный танец закончился, заиграла новая, быстрая песня, но пара так и стояла в обнимку на краю танцплощадки, мягко покачиваясь в такт неспешной мелодии, которую слышали только они двое.

— Прямо сейчас я хочу танцевать с тобой, — сказала она, поглаживая пальцами его шею.

— Это можно устроить.

Боже, какие у нее глаза! Какой взгляд! Каждый раз этот взгляд чуть не сбивал его с ног. Если бы Скарлетт попросила достать луну с неба, он запустил бы свой «спитфайр»[3] в стратосферу, лишь бы она еще раз посмотрела на него вот так, как сейчас.

Когда закончилась и эта песня, они неохотно покинули танцплощадку и вернулись к столу, держась за руки.

— Уже семь пятнадцать, — объявила Констанс, слегка сморщив нос. — Пора выдвигаться. — Она поднялась на ноги и протянула Скарлетт ее фуражку.

— Да, — согласилась Скарлетт. — И нам еще нужно забросить на аэродром Джеймсона и Говарда. — Она повернулась к Кристине, которая так и не отложила газету. —

— Прошу прощения. Тут большая статья о бомбардировках Суссекса.

После таких слов общее настроение заметно упало.

Джеймсон еще крепче сжал руку Скарлетт.

— Давай я сяду за руль, а ты дочитаешь по дороге, — предложил он.

Кристина кивнула, сложила газету, и они все впятером направились к машине. Сегодня вечером ни Джеймсону, ни Говарду не удалось раздобыть автомобиль, но девушкам повезло больше.

— Вам точно не трудно подбросить нас до аэродрома? — спросил Джеймсон, открывая перед Скарлетт переднюю пассажирскую дверь.

— Точно не трудно. — Она скользнула рукой по его талии и села в машину. — Я побуду с тобой еще десять минут. Кто знает, когда еще появится возможность встретиться.

Джеймсон кивнул, захлопнул дверь и пожалел, что вызвался сесть за руль. Лучше бы они со Скарлетт устроились на заднем сиденье, и тогда он бы обнял ее за плечи, привлек к себе и не отпускал всю дорогу до аэродрома. Он завел двигатель, и настроение между ними сразу же изменилось, как менялось всегда перед скорым расставанием: за то время, что они будут в разлуке, может случиться все что угодно. И они оба об этом знали.

Теперь, в середине августа, световой день стал короче, и солнце уже клонилось к закату. Однако для взлета, назначенного через час, у патруля будет достаточно света.

— Может, послушаем музыку? — спросила Констанс, нарушив молчание.

— Радио в этой машине сломалось, — сказала Скарлетт. — Похоже, кому-то придется петь.

Джеймсон улыбнулся и покачал головой. Он обожал ее тонкое чувство юмора.

— Давайте я почитаю вам вслух, — предложил Говард, и Джеймсон услышал, как газета перешла из рук в руки. — Ставлю пять долларов, что усыплю всех в машине еще до того, как мы доберемся до аэродрома. — Он поймал взгляд Джеймсона в зеркале заднего вида и вскинул брови. — Кроме тебя, Стантон. Тебе лучше не спать.

— Есть! — откликнулся Джеймсон, подъезжая к воротам военной базы.

Как только они въехали на территорию части, он взял Скарлетт за руку и покачал головой, указав взглядом на Говарда, который подчеркнуто скучным, бубнящим голосом зачитывал статью о нехватке снабжения в армии.

— Я и вправду сейчас усну, — прошептала Скарлетт.

Джеймсон сжал ее руку.

— На помощь нашим войскам пришел не кто иной, как владелец «Грузовой судоходной компании Уодсворта» Джордж Уодсворт… — продолжал Говард.

Джеймсон почувствовал, как напряглась Скарлетт.

— …в чьей семье назревает большое и радостное событие. Как стало известно из достоверных источников, его старший сын Генри обручится со старшей дочерью барона и леди Райт…

Скарлетт ахнула и зажала рот рукой, которую Джеймсон не держал.

— О боже, — пробормотала Констанс.

Джеймсон почувствовал, как земля покачнулась у него под ногами и внутри все оборвалось.Не может быть.

Он встретил мрачный взгляд Говарда в зеркале заднего вида и понял, что все так и есть.

— В Британии наверняка полноРайтов, в том числе и баронов, — пробормотала Кристина, вырвав газету из рук Говарда. — …Генри обручится со старшей дочерью барона и леди Райт, Скарлетт… — Она резко умолкла и посмотрела на Скарлетт.

— Дочитай до конца, — процедил Джеймсон сквозь зубы.

Что за черт? Неужели она с ним играла, принимая за дурака? Или он и вправду дурак?

— Э-э-э… Скарлетт, — продолжила Кристина растерянным голосом, — которая в настоящее время служит в Женском вспомогательном корпусе Королевских военно-воздушных сил Великобритании. Обе дочери Райтов добровольно поступили на военную службу в прошлом году и продолжают исполнять свой долг перед родиной. — Снова зашелестела бумага, это Кристина сложила газету. — Дальше об обеспечении армии боеприпасами, — тихо проговорила она как раз в ту секунду, когда Джеймсон поставил машину на краю заасфальтированной площадки, куда выходили торцами все три ангара.

— Плакали твои пять долларов, Говард. Мы все проснулись. — Джеймсон заглушил двигатель и распахнул дверь.

Значит, у Скарлетт уже был мужчина, с которым онаобручилась. Джеймсон влюбился в нее до беспамятства, но был нужен ей лишь… для чего? Для развлечения? Как лекарство от скуки? Он посмотрел на взлетную полосу слева от площадки. Хорошо, что сегодня у него патрульный вылет. Можно будет на несколько часов оставить позади землю и все остальное.

Джеймсон резко захлопнул дверь, и этот звук вывел Скарлетт из ступора. Она выскочила из машины, бросилась следом за ним и догнала только на полдороге к ангарам.

— Джеймсон! Подожди!

Как же так можно?! Почему родители сообщили в газету, что Скарлетт собирается обручиться с Генри, хотя она твердо сказала матери, что никогда в жизни не выйдет за него замуж?! Наверняка это былаихзатея, не только Джорджа. Родители бесцеремонно вмешались в ее судьбу, но она не допустит, чтобы это вмешательство стоило ей Джеймсона. Она не может его потерять.

— Чего ждать, Скарлетт? — бросил он через плечо, даже не сбавив шаг. Его теплые карие глаза теперь стали жесткими и ледяными. Он уходил от нее, унося ее сердце с собой, и Скарлетт не знала, как его остановить. — Ждать, когда ты выйдешь замуж за какого-то богатого аристократа? Ты поэтому спрашивала, почему я тебя не целую? Боялась, что не успеешь со мной поиграть до того, как раскроется твой обман? — Он немного ускорил шаг, как бы давая понять, что разговор окончен.

— Все не так! — с жаром проговорила она, пытаясь его обогнать. — Я с ним не помолвлена! Послушай меня! — Она уперлась руками ему в грудь, и Джеймсону пришлось остановиться, чтобы не сбить ее с ног.

Но его взгляд все равно оставался сокрушительно ледяным.

— Но тысобираешьсяс ним обручиться?

— Нет! — Скарлетт решительно тряхнула головой. — Это родители хотят, чтобы я вышла замуж за Генри. Они пытаются меня заставить. Но я за него не пойду. Ни за что в жизни.

Она никогда им этого не простит. Никогда.

— Тебя принуждают к замужеству против воли? — Он плотно сжал губы, у него на скулах заиграли желваки, и Скарлетт принялась лихорадочно соображать, как все это ему объяснить.

— Да! — Она не смотрела по сторонам, не проверяла, где все остальные и не слышит ли кто-нибудь их разговор. Ей все равно, кто услышит ее слова, лишь быоним внял. — Но я с ним не помолвлена.

— О помолвке написано в газете! — Джеймсон отступил от нее и провел ладонью по лбу.

— Потому что родители думают, что, если об этом объявят в газетах, я буду вынуждена согласиться из чувства неловкости или долга перед семьей!

— И ты согласишься? — с вызовом спросил он.

— Нет! — Ее сердце сжималось от мысли, что Джеймсон ей не поверит.

Он отвел взгляд. В нем явно боролись самые

— Джеймсон, пожалуйста. Послушай меня. Клянусь, я не выйду замуж за Генри Уодсворта.

Только через мой труп.

— Но твои родители хотят, чтобы ты за него вышла?

Скарлетт кивнула.

— И этот Уодсворт… Он тоже хочет?

— Отец Генри считает, что титул и место в палате лордов перейдут к Генри, когда мы с ним поженимся. А если не к Генри, то к нашему старшему сыну. Только этому никогда не бывать, потому что…

— Квашемусыну? — Джеймсон прищурился. — Ты уже думаешь о будущих детях от этого парня?

Очевидно, объясняться следовало не такими словами.

— Конечно нет! Я говорила, что этому не бывать, поскольку я никогда в жизни не выйду за него замуж! — У нее в голове раздалось странное глухое жужжание, как будто разум Скарлетт готовился отключиться, чтобы избавить ее от страданий и неминуемой боли разбитого сердца. — Если ты в это поверишь, значит, их уловка сработала и они победили. Но я в любом случае им не поддамся.

— Легко проиграть бой, о котором не знаешь. — По крайней мере, Джеймсон снова смотрел на нее, пусть и таким обвиняющим взглядом, что Скарлетт едва не расплакалась от отчаяния. Это был взгляд человека, которого предали, и в каком-то смысле так оно и есть.

— Надо было сказать тебе сразу, — прошептала она.

— Да, надо было сказать, — кивнул Джеймсон. — Это что же за родители принуждают свою дочь к замужеству вопреки ее воле? — Он принялся растирать шею, словно ему нужно было чем-то занять руки.

— Родители, которые распродали почти всю фамильную землю и довели себя до разорения. — Скарлетт бессильно уронила руки; глаза Джеймсона широко распахнулись. — Титул не обязательно предполагает солидный счет в банке. — Жужжание у нее в голове стало громче.

— Стантон! Рид! Пора по кабинам! — крикнул кто-то у них за спиной.

— Разорение… счет в банке. — Джеймсон покачал головой. — Ты хочешь сказать, что родители тебя продают?

— Они пытаются, да, — призналась она. Такова горькая правда, и на лице Джеймсона явно читалось, что́ он по этому поводу думает. Скарлетт внутренне ощетинилась. — Не надо так на меня смотреть. Вы, американцы, гордитесь, что у вас нет короля и титулованной аристократии, но у вас есть Асторы и Рокфеллеры.

Его брови взлетели вверх.

— Мы не продаем своих дочерей.

— Только за последнее десятилетие как минимум три богатые американские наследницы вышли замуж за представителей британской знати. И, насколько я знаю, это были браки исключительно по расчету. — Скарлетт скрестила руки на груди.

— И теперь ты защищаешь такой подход? — усмехнулся Джеймсон.

Мимо промчался Говард и крикнул на бегу:

— Стантон! Шевелись!

— Нет, я говорила совсем о другом! — воскликнула Скарлетт, теряя терпение. Жужжание в голове превратилось в низкий рокочущий гул.Это не в голове. Это рев приближающихся самолетов. Предыдущий воздушный патруль уже возвращался на базу, а значит, Джеймсону действительно пора идти. У них остается буквально несколько секунд. — Джеймсон, поверь. Я не выйду замуж за Генри.

— Почему? — спросил он и прищурился, пристально глядя в небо, как будто и не особенно ждал ответа.

— По многим причинам. Например, потому, что я хочу совершенно другого мужчину. Тебя, глупый янки!

Боже, что она несет?! Да еще и на людях! Она практически признается ему в любви, а он дажене слушает.

— Это наши? — Говард указал в ту сторону, куда смотрел Джеймсон.

Самолеты пошли на снижение, пробившись сквозь низко висящие облака, и в животе у Скарлетт все завязалось узлом. Это были не «спитфайры».

Пронзительно взвыли сирены воздушной тревоги, но слишком поздно.

Дальний конец взлетно-посадочной полосы разорвало на куски оглушительным взрывом, который Скарлетт ощутила всем телом. Повалил густой дым, и буквально в следующую секунду прогремел второй взрыв, еще громче и ближе.

— Ложись! — Джеймсон сгреб Скарлетт в охапку и повалил на землю. Ее колени больно ударились об асфальт.

Ангар в пятидесяти ярдах от них взлетел на воздух.

Глава седьмая

Ной

Дорогая Скарлетт,

Мне так тебя не хватает, любовь моя. Слышать твой голос по телефону — огромное счастье, но никакой телефон не заменит настоящих объятий. После моего перевода к новому месту службы прошло всего несколько недель, а по всем ощущениям — целая вечность. Хорошие новости: кажется, мне удалось найти для нас дом неподалеку от базы. Знаю, предыдущий переезд был для тебя сущим адом, и, если ты решишь остаться с Констанс, мы подправим наши планы. Ты уже столько всего отдала ради меня, но вот я снова прошу бросить все и приехать ко мне. Даю тебе слово: как только закончится эта война, я не останусь в долгу. Я посвящу тебе всю мою жизнь, и ты никогда больше ничем не пожертвуешь ради меня.

Боже, как я тоскую по нашим утрам — вот бы проснуться в твоих объятиях. Как я тоскую по вечерам — вернуться бы домой, где ждешь меня ты. Теперь меня ждет только Говард, да и то он в последнее время нечасто ночует в казарме, потому что нашел себе местную девушку. Предупреждая вопросы: нет, для меня никаких местных девушек не существует. Из всех женщин на свете для меня существует только одна голубоглазая красавица, которой принадлежит мое сердце и мое будущее, и она-то уж точно не местная девушка, ведь сейчас до нее убийственно далеко.

Я безумно скучаю и жду, когда смогу снова тебя обнять.

Люблю тебя,

Джеймсон

Ритм, гремящий в наушниках, в точности совпадал с ритмом мягкого стука беговых кроссовок по дорожкам Центрального парка, где мне приходилось лавировать в толпе праздных туристов. В пятницу перед выходными накануне Дня труда весь парк превратился в площадку для массовых народных гуляний. День выдался влажным, воздух казался густым и липким, но здесь, на уровне моря, в нем хотя бы достаточно кислорода.

Всю неделю, проведенную в Колорадо, моя средняя скорость оставляла желать лучшего. Видимо, от перепадов высот. В Перу, где я собирал материалы для книги, я в основном перемещался на высоте около двух тысяч метров, за исключением редких альпинистских вылазок, но Поплар-Гроув располагается примерно на семьсот пятьдесят метров выше. Надо признать, что, несмотря на изрядную разреженность воздуха, в Скалистых горах дышится легче, чем в том же Нью-Йорке, и двигаться в такой атмосфере проще. Впрочем, во всех остальных отношениях Колорадо безоговорочно проигрывает Нью-Йорку. Спору нет, горы прекрасны, но

Проблема в том, что уже две с лишним недели, с самого возвращения в Нью-Йорк, мои мысли пребывали совсем в другом месте. Вернее, в двух местах попеременно: в Великобритании времен Второй мировой войны и в современном Поплар-Гроув, штат Колорадо, пусть и без нехватки кислорода. Рукопись обрывалась на решающем повороте сюжета, в той самой точке, откуда история могла либо обрушиться в бездну катастрофической боли, либо воспарить из глубин горечи и сомнений к запредельным высотам той самой всепобеждающей любви, которая превращает в романтика даже закоренелого циника.

Обычно в роли угрюмого закоренелого циника выступаю я сам, но тут появилась великолепная Джорджия и отобрала эту роль, а мне пришлось примерять явно нехарактерное для меня амплуа отчаянного романтика. И, черт возьми, эта история требовала отчаянной романтики. Письма Скарлетт и Джеймсона требовали отчаянной романтики. В страшное время, в разгар войны эти двое нашли настоящую любовь. Они не могли друг без друга и задыхались в разлуке, если она длилась дольше нескольких недель. Сомневаюсь, что я хоть раз в жизнибыл с женщинойдольше нескольких недель. Я очень ценю личное пространство.

Я пробежал десять километров, но ничуть не приблизился к пониманию совершенно бессмысленного, на мой взгляд, требования Джорджии. Как и к пониманию самой Джорджии. Обычно пробежки на свежем воздухе хорошо прочищают мозги, мысли прекрасно укладываются в голове, ключевые моменты сюжета встают на свои места, но сегодня — как и в любой другой день на протяжении этих последних двух с лишним недель — я просто замедлился до нормального шага и в полном разочаровании вырвал наушники из ушей.

— Уф, слава богу. Я думал, ты… собрался… идти на седьмую. А я… я бы не выдержал, — прохрипел запыхавшийся Адам у меня за спиной.

— Она не хочет счастливый финал, — прорычал я и выключил музыку в телефоне.

— Да, ты уже говорил, — ответил Адам, запустив руки в волосы. — На самом деле ты только об этом и твердишь, по сто раз на дню. С тех пор, как вернулся.

— И буду твердить до тех пор, пока оно не уложится у меня в голове.

Мы дошли до скамейки у развилки дорожки и остановились для быстрой растяжки, которой всегда завершали пробежку.

— Прекрасно. Жду с нетерпением, когда ты все закончишь. — Он наклонился, упершись руками в колени, и принялся жадно хватать ртом воздух.

— Я уже говорил: надо бегать со мной почаще, чем раз в неделю.

— А я уже говорил, что ты у меня не единственный писатель. Кстати, когда пришлешь мне часть Стантон? У нас очень жесткие сроки.

— Как только, так сразу. — Я чуть улыбнулся. — Не волнуйся, к дедлайну все будет.

— То есть заставишь ждать целых три месяца? Это бесчеловечно. Ты меня убиваешь. — Адам картинно схватился за сердце.

— Знаю, звучит по-ребячески, но мне хочется посмотреть, сможешь ли ты найти место, где заканчивается текст Скарлетт Стантон и начинается мой. — Я не испытывал такого волнения из-за книги уже года три, и за эти три года у меня вышло шесть книг. Но эта история… я еечувствовал, а Джорджия связала мне руки. — Кстати, она не права.

— Джорджия?

— Она просто не понимает, в чем состоит фирменный стиль ее прабабушки. Скарлетт Стантон — это гарантированный счастливый финал. Ее читатели ждут непременного «долго и счастливо». Джорджия не писательница. Она этого не понимает, и она не права.

За последние двенадцать лет я четко усвоил простое правило: нельзя обманывать ожидания читателей.

— И ты так уверен всвоейправоте, потому что… Ты непогрешим?

Его вопрос прозвучал с явным сарказмом.

— Когда речь идет о построении сюжета — да. Могу без ложной скромности заявить: я охренительно непогрешим. И не надо упоминать о моем непомерно раздутом эго. Я знаю, о чем говорю. Это не хвастовство, а уверенность. — Я улыбнулся и принялся делать растяжку.

— Не хочу подрывать твоюуверенность, но будь ты действительно непогрешимым, тебе не понадобился бы редактор. Но я тебе нужен, а значит, ты не такой уж непогрешимый.

Я предпочел проигнорировать эту очевидную истину.

— Ты хотя бы читаешь мои книги, прежде чем предлагать правки. А она даже не хочет выслушать мою идею.

— А унееесть идеи?

Я растерянно моргнул.

— Ты ее не спросил? — Адам поднял брови. — То есть я был бы рад внести собственные предложения, но раз уж ты мне не показал даже готовую часть…

— Зачем мне ее спрашивать? Я никогда не прошу обратной связи до завершения работы. — Чужое мнение сбивает настрой и мешает процессу, к тому же писательское чутье еще никогда меня не подводило. — Мне самому до сих пор с трудом верится, что я подписал договор, передав право на окончательное утверждение текста человеку, далекому от писательства.

И все же я сделал бы это снова, просто чтобы убедиться, что справлюсь с любой задачей.

— Для человека, у которого было без счета женщин, ты совершенно в них не разбираешься. — Адам покачал головой.

— Я хорошо разбираюсь в женщинах, уж поверь мне на слово. Да и кто бы говорил. У тебя самого было… сколько? Одна женщина за последние десять лет?

— Потому что я на ней женился, дубина. — Он сверкнул обручальным кольцом. — Я говорю не о том, чтобы переспать с половиной прекрасных дам Нью-Йорка. Молоко у меня в холодильнике хранится дольше, чем в среднем длятся твои отношения, и у него даже не успевает выйти срок годности. По-настоящему узнать и понять одну женщину гораздо сложнее, чем очаровать тысячу разных женщин за тысячу ночей. Но и пользы на выходе гораздо больше. — Адам посмотрел на часы. — Мне пора возвращаться в издательство.

Я невольно поморщился от его слов.

— Это неправда. Насчет отношений.

Хотя… да. Мои самые долгие отношения продолжались полгода, практически не нарушали личное пространство обоих участников и распались так же, как начались: при взаимной симпатии и понимании, что мы прекрасно обходимся друг без друга. Я не видел причин эмоционально связывать себя с женщиной, с которой не представлял себе будущего.

— Ладно, давай уточним. Ты совершенно не знаешь и не понимаешь Джорджию Стантон. — Адам ухмыльнулся и наклонился растянуть икроножные мышцы. — Знаешь, это даже забавно: наблюдать, как ты бьешься за благосклонность единственной женщины, которая не падает по умолчанию к твоим ногам.

— Женщины не падают к моим ногам. — Мне просто везет, что те женщины, которые интересуют меня, обычно интересуются мной. — Да и что

Джорджия — красивая женщина? Да, безусловно. Я бы даже сказал, она ослепительно хороша. Но у нее трудный характер, и мне показалось, что ей нравится трепать людям нервы просто ради забавы. Я уже начал всерьез опасаться, что общение с Джорджией Стантон будет гораздо сложнее, чем работа над книгой ее прабабушки.

— Вот это да! Ты настолько далек от истины, что это даже смешно. — Адам закончил растяжку, выпрямился и пристально посмотрел на меня. — Ты что-нибудь знаешь о ее бывшем муже?

— Конечно. Дамиан Элсворт,именитыйкинорежиссер. Живет в Сохо, если я ничего не напутал. — Я остановился у фургончика с едой и купил нам по бутылке воды. — Мерзкий тип, скользкий и неприятный.

Я сам бываю излишне самоуверенным, даже заносчивым, но этот Элсворт — хрестоматийный напыщенный мудак.

— И какой у него самый известный фильм? — спросил Адам.

— Наверное, «Крылья осени», — предположил я, и тут до меня начало доходить.

Я застыл на месте, и Адам, ушедший вперед, обернулся ко мне.

— В том-то и дело. Пойдем. — Он махнул рукой, и я поспешил следом за ним.

— Скарлетт Стантон никогда не продавала права на экранизацию своих книг, — медленно произнес я. — А шесть лет назад все-таки продала.

— Вот именно. Она почти за бесценок продала права на экранизацию десяти книг совершенно новой, никому не известной продюсерской компании, принадлежащей…

— Дамиану Элсворту. Охренеть.

— И не встать. Теперь понимаешь?

Мы добрались до выхода из парка, выбросили пустые бутылки из-под воды в специальный контейнер для пластика и вышли на людную улицу.

Элсворт старше Джорджии лет на десять, если не больше, но ему удалось протиснуться в Голливуд только…Черт. Как раз примерно в то время, когда они с Джорджией поженились.

— Он использовал свой брак с Джорджией, чтобы подобраться к Скарлетт.

Вот же подлец.

— Похоже на то, — кивнул Адам. — Эти права на экранизацию десяти ее книг расстелили перед ним красную дорожку. Пять фильмов он уже снял, и еще пять осталось. Очень даже неплохо устроился человек. А когда стало ясно, что никакое лечение бесплодия не помогает, он быстренько нашел кого-то еще.

Я резко повернулся к нему. В животе неприятно заныло.

— У них с Джорджией не получалось завести детей, и он обрюхатил другую?

— Согласно еженедельнику «Все о знаменитостях». Не надо так на меня смотреть. Его читает Кармен, а мне скучно просто таращиться в стену, когда я отпариваю ноги в ванне. Те самые ноги, осмелюсь заметить, которые ты постоянно подвергаешь невыносимым нагрузкам.

Черт. Это был совершенно другой уровень подлости. Джорджия дала старт его карьере, а он не просто ей изменил, а публично унизил, практически растоптал.

— Теперь понятно, почему ей сейчас претят счастливые финалы.

— Но все еще хуже. Она была совладелицей продюсерской компании, однако при разводе отказалась от своей доли, — продолжил Адам, когда мы перешли через улицу. — Джорджия отдала все ему.

Я нахмурился. Это же чертова куча денег.

— Отдала все ему? Но ведь этоонвиноват.

И где справедливость?!

Адам пожал плечами.

— Они поженились в Колорадо. Там можно развестись без суда по взаимному согласию сторон. Она отказалась от своей доли по собственному желанию. Во всяком случае, так я читал.

— Вот кто так делает?

— Тот, кому хочется, чтобы все поскорее закончилось, — ответил Адам. Мы уже приближались к офисному центру, где располагалось издательство, но Адам остановился у входа в соседнее здание. — А поскольку все состояние Скарлетт Стантон, за исключением исчезающе малой части, перешло в литературный трастовый фонд, предназначенный для благотворительных проектов, те миллионы, о которых ты говорил, принадлежат вовсе не Джорджии. Я знаю, ты любишь «живые» исследования, но тебе стоит чаще пользоваться «Гуглом».

— Твою ж мать! — У меня все перевернулось внутри.

Все мои предположения оказались ошибочными. Все до единого.

Адам похлопал меня по спине и спросил ухмыльнувшись:

— Ну что, чувствуешь себя законченным идиотом?

— Может быть, — признался я.

— Погоди, это еще не все. Книга, которую ты завершаешь, не входит в список произведений, переданных в трастовый фонд…

Мой взгляд метнулся к нему.

— Но Джорджия все равно попросила бухгалтерию перевести весь аванс на счет ее матери, — закончил он, чем окончательно меня добил.

— Воттеперья себя чувствую идиотом. — Я провел руками по лицу. Она ничего не получит от этой сделки.

— Прекрасно. И давай уж последнее. Иди за мной.

Я послушно вошел вслед за ним в офисный центр. Вестибюль был высоким, как минимум в два этажа, по бокам располагались эскалаторы, в дальнем от входа конце виднелся лифтовый холл, а в центре стояла большая стеклянная скульптура, вытянутая по вертикали.

Снизу она была окрашена насыщенным синим цветом: морские волны как бы выплескивались вовне с бурлящей пеной на гребнях, словно они разбивались о невидимый берег. Поднимаясь все выше и выше, густая синь плавно переходила в цвет морской волны, а пенистая структура поверхности становилась все более гладкой. Еще выше цвет морской волны так же плавно сменялся зеленым, причем множеством разных оттенков, и стеклянный ствол, вырастающий из морских волн, расходился на десятки взвихренных ветвей — постепенно сужаясь, эти ветви тянулись ввысь, на высоту примерно в два моих роста.

— Как тебе? — спросил Адам с хитрой улыбкой.

— Впечатляет. Освещение тоже отличное. Подчеркивает переходы цветов и мастерство художника. — Я искоса взглянул на него, понимая, что он устроил мне эту маленькую экскурсию не просто так.

— Посмотри на табличку, — сказал он, по-прежнему улыбаясь.

Я прочел надпись на табличке на постаменте, и у меня буквально отпала челюсть.

— Джорджия Стан… Что за черт?

Это работаДжорджии?! Я посмотрел на стеклянное дерево свежим взглядом. Сказать, что я был потрясен, — это вообще ничего не сказать.

— Если она не писатель, это не значит, что она не творческий человек. Ну что, ты сражен наповал и повержен в прах? Хоть немного? — Адам встал рядом со мной.

— Немного, да, — медленно произнес я. — Или много.

Я опять посмотрел на табличку, отметив дату.Шесть лет назад. Совпадение или закономерность?

— Хорошо. Я свое дело сделал.

Джорджия не просто окончила художественный университет. Она стала настоящим художником.

— Она не хочет со мной разговаривать, Адам. Я ей звонил дважды, и она оба раза бросала трубку. Мне нужно построить основу сюжета, чтобы знать, на что

— Кого-то мне это напоминает. Аты самее слушаешь? — спросил Адам. — На сей раз книга не только твоя, это иеекнига тоже, и для человека, который так ратует за изучение первоисточников, ты с поразительным упорством не замечаешь прекрасный первоисточник прямо у тебя перед носом. Джорджия — лучший эксперт по всем вопросам, связанным со Скарлетт Стантон.

— Да, наверное.

— Да ладно, Ной. Ты никогда не бежал от трудностей. Черт, да ты сам ищешь трудности на свою голову. Позвони Джорджии, задействуй свое легендарное обаяние, чтобы тебя сразу не выставили за порог, образно выражаясь. А потом просто слушай, дружище. А сейчас мне действительно надо бежать. У меня скоро встреча, и нужно успеть принять душ. — Он направился к выходу.

— Я уже пробовал задействовать обаяние! — крикнул я ему вслед.

Пробовал и ничего не добился, что раздражало с профессиональной точки зрения и приводило в смятение с точки зрения личной… особенно если учесть, что даже теперь, на расстоянии больше тысячи километров, меня по-прежнему тянуло к ней.

Адам обернулся ко мне на ходу.

— Нет, не пробовал. Если звонил всего дважды.

— Как ты вообще узнал о скульптуре? — Мой голос разнесся по всему фойе.

— «Гугл» в помощь! — Он отсалютовал двумя руками и вышел на улицу, оставив меня с убедительным доказательством, что в тот день в кабинете Скарлетт я был отнюдь не единственным творческим гением.

И я приступил к новым исследованиям: не о Битве за Британию, а о Джорджии Стантон.

Сначала я долго разглядывал свой телефон, который безобидно лежал на столе, потом — страницу блокнота, где записал номер. Крайний срок сдачи рукописи стал еще на неделю ближе, и, хотя я наметил основные сюжетные линии, с моей точки зрения, правильные для героев, к работе я так и не приступил. Не было смысла садиться писать, если Джорджия потребует все изменить.

Задействуй свое легендарное обаяние…

Я набрал номер, встал у высокого окна в кабинете и принялся слушать длинные гудки, глядя на Манхэттен с высоты своего этажа. А вдруг она не ответит на мой звонок? Впервые в жизни меня беспокоило, возьмет ли женщина трубку, когда я ей звоню. Не потому, что я всегда был уверен, что трубку возьмут непременно, а потому, что меня никогда это не волновало.

Спрашивай о ее прабабушке. Спрашивай о ней самой. Перестань видеть в Джорджии врага, относись к ней как к партнеру, с которым вы делаете одно дело. Попробуй представить, что она просто подруга по универу, а не кто-то с работы или женщина, которая тебе интересна. Это были советы Эдриен, за которыми последовало язвительное замечание, что у меня никогда в жизни не было партнера, я никогда не работал в команде и не умею работать в команде, потому что помешан на контроле и со мной в принципе невозможно сработаться.

Меня бесило, когда сестрица была права.

— Ной, чем я обязана такой чести? — Джорджия все-таки взяла трубку.

— Я видел твою скульптуру. —Сразу зайдем с козырей.

— Какую скульптуру?

— Дерево, вырастающее из моря. Я его видел. Оно потрясающее. — Я еще крепче сжал в руке телефон. Если верить интернету, это была последняя ее работа.

— А… — Джорджия секунду помедлила. — Спасибо.

— Не знал, что ты скульптор.

— Ну… да. Была скульптором. Давным-давно. Ключевое слово «была». — Она натянуто рассмеялась. — Теперь я целыми днями сижу в бабушкином кабинете и разбираю бумаги.

Тема закрыта.Все ясно. Я не стал наседать — пока рано.

— О, бумажная работа. Мое любимое занятие по вечерам, — пошутил я.

— Ну, здесь тебе был бы рай, потому что тут столько бумажной работы… Ты. Даже. Не представляешь. Как много, — простонала она.

— Мне так нравится, как ты стонешь. —Проклятье. Я поморщился и уже мысленно прикинул, какой штраф мне назначат по иску о сексуальных домогательствах. Да что со мной происходит?! — Черт. Извини. Не знаю, что на меня нашло. — Вот тебе и подруга по универу.

— Все нормально. — Джорджия рассмеялась, на этот раз искренне, от души, а мне в грудь словно врезался поезд на полном ходу. Ее смех был прекрасен, и впервые за несколько дней я улыбнулся. — Теперь я знаю, что тебя заводит, — поддразнила она, и я услышал на заднем плане характерный скрип, который сразу узнал. Джорджия откинулась на спинку кресла. — Нет, правда. Все нормально, — повторила она, отсмеявшись. — Ладно, к делу. Тебе что-то нужно? Потому что, если ты сейчас скажешь сакраментальную фразу «счастливый финал», я лучше сразу с тобой попрощаюсь и вернусь к своим бумагам.

Я поморщился, снял очки и принялся вертеть их за дужку.

— Ну… эту тему можно обсудить позже. Я просто пытаюсь добавить личные детали и хотел узнать, какой был любимый цветок у твоей прабабушки? — сказал я и зажмурился.Из всех тупиц на свете ты самый тупой, Морелли.

— Она любила розы. — Ее голос смягчился. — У нее целый сад английских чайных роз. То естьбылсад. Я никак не привыкну, что прабабушки больше нет.

— Да, тут нужно время. — Я положил очки на стол. — Когда умер отец, я целый год привыкал к его уходу. И, если по правде, до сих пор иногда говорю о нем так, будто он еще жив. Кроме того, сад остался, просто теперь он твой.

Я посмотрел на фотографию в рамке: мы с папой стоим рядом с «ягуаром» 1965 года выпуска, который мы восстанавливали целый год. Это всегда будет папина машина, пусть даже теперь она записана на мое имя.

— Да, сад остался. Не знала, что твой отец умер. Искренне соболезную.

— Спасибо. — Я кашлянул и снова уставился на городской горизонт за окном. — Это случилось несколько лет назад, и я сделал все возможное, чтобы его смерть не стала достоянием прессы. Все постоянно копаются в моей биографии, ищут причину, по которой все мои книги… —Не говори этого. — Заканчиваются плохо.

— А есть причина? — тихо спросила Джорджия.

За последний десяток лет этот вопрос мне задавали как минимум сотню раз, и обычно я отвечал, что,по моему скромному мнению, книги должны отражать реальную жизнь, но сейчас мне совсем не хотелось выделываться.

— Никакой великой трагедии, если ты спрашиваешь об этом. — Я натянуто улыбнулся, хотя она не могла меня видеть. — Обычная семья среднего класса. Папа был автомехаником. Мама — учительница. Кстати, до сих

Большинство людей были бы разочарованы. Все почему-то считали, что мне было положено осиротеть в раннем детстве или пережить катастрофу не меньших масштабов.

— Вовсе нет. На самом деле прекрасное детство. — Ее голос чуть дрогнул.

— Когда я начинаю работу над каждой книгой, первое, что я вижу в персонажах, — это их недостатки и слабости. Потом я вижу, как эти слабости и недостатки приведут персонажей к духовному перерождению… или к гибели. Ничего не могу с этим поделать, все получается само собой. История разыгрывается у меня в голове и выливается на страницы. — Я отошел от окна и прислонился к краю стола. — Трагичная, сокрушительная, горькая, рвущая сердце… уж какая есть.

— Гм… — Я почти видел, как она задумчиво хмурит лоб, чуть склонив голову набок, и кивает, словно соглашаясь с моими словами. — Прабабушка говорила, что воспринимает своих персонажей как настоящих, живых людей с непростым прошлым, часто в состоянии конфронтации с самими собой. Она видела в их недостатках нечто такое, что надо преодолеть, чтобы обрести настоящее счастье.

Я кивнул, хотя, опять же, Джорджия не могла меня видеть.

— Верно. Обычно она использовала недостатки и слабости своих героев, чтобы научить их терпению, укротить их гордыню, привести к пониманию, что любовь побеждает все. И в ее книгах любовь действительно побеждает, причем всегда самым неожиданным образом. Боже, в этом она былалучшей.

Мне еще предстоит овладеть этим навыком: описать жизнеспособное всепобеждающее смирение. Самоотверженность на грани величия. В моих книгах я всегда подходил к этому рубежу, но известная стерва, которую мы называем судьбой, неизменно спешила вмешаться и отнимала у героев все шансы.

— Да, она была лучшей. Она любила… любовь.

— И все это должно сохраниться в последней книге, — выпалил я и поморщился. Один удар сердца. Второй. Третий. — Джорджия? Ты меня слушаешь?

Она могла бросить трубку в любую секунду.

— Да, — отозвалась она. В ее голосе не было злости, но не было и намека на вероятную уступку. — Это история о любви. Но это не любовный роман. Именно поэтому я отдала книгу тебе, Ной. Ты не пишешь романтику.

Я моргнул, наконец-то осознав, что между нами лежит почти непреодолимая пропасть.

— Но я же сказал, чтоэтукнигу я напишу как романтику.

— Нет, ты сказал, что в жанре романтики тебе никогда не сравниться с моей прабабушкой, — возразила она. — Ты обещал, что все сделаешь правильно. Я знаю, что здесь должен бытьсокрушительныйфинал, и я согласилась отдать тебе книгу именно потому, что ты сможешь закончить историю как надо. Я подумала, что ты сумеешь передать ее чувства и переживания после войны максимально приближенно к правде.

— Черт, черт, черт.

Это был даже не Эверест, а луна, и вся ситуация произошла только из-за того, что мы изначально поняли друг друга неправильно. Наши цели не то что не совпадали, но были прямо противоположны.

— Ной, если бы я хотела романтики в этой книге, я попросила бы Кристофера найти писателя именно в жанре романтики.

— Почему ты не сказала мне сразу? — спросил я, стиснув зубы.

— Я сказала! — возмутилась Джорджия. — В прихожей, когда ты уходил, я сказала, что тыне напишешьв этой книге счастливый финал. Но ты не слушал. Только высокомерно тряхнул головой, выдал что-то вроде «увидишь» и гордо вышел за дверь.

— Потому что я решил, что ты усомнилась в моих писательских способностях.

— Нет, я имела в виду, чтоне надосчастливого финала!

— Теперь-то я понял. — Я ущипнул себя за переносицу, пытаясь придумать выход из очевидно безвыходного положения. — Ты действительно хочешь, чтобы история твоей прабабушки была грустной и траурной?

— Она не была траурной. Но это не романтическая история.

— А должна быть романтической. Мы можем дать ей такой финал, который она заслужила и выстрадала.

— Какой финал, Ной? Ты хочешь закончить реальную историю ее жизни каким-то счастливым вымыслом, где они бегут навстречу друг другу по цветущему лугу, раскинув руки для объятий?

— Не совсем. —Вот он. Мой шанс.— Представь, что она идет по пустынной грунтовой дороге сквозь сосновую рощу, вспоминает их первую встречу, и как толькоонвидитее… — Вся сцена уже сложилась у меня в голове.

— Ты прямо король клише.

— Клише? — Я чуть не подавился этими словами. Как по мне, лучше прослыть мудаком, чем королем клише. — Я представляю, что делаю. Просто дай мне карт-бланш.

— Знаешь, почему я все время бросаю трубку, когда ты звонишь?

— Просвети меня.

— Потому что ты меня совершенно не слушаешь, все, что я говорю, тебе неинтересно, а так мы оба не тратим впустую свое драгоценное время.

Раздался тихий щелчок, и разговор оборвался.

— Черт. — Я аккуратно положил телефон на стол, чтобы не швырнуть его в стену.

Все, что говорит Джорджия, мнеинтересно. Просто меня задевает, что она так упорно отказывается со мной разговаривать, что, опять же, никогда прежде не вызывало сложностей и стало проблемой только с этой конкретной женщиной.

Писать книги гораздо проще, чем общаться с людьми. Может быть, кто-то и не дочитывал мои романы — так сказать, бросал трубку, не желая разговаривать со мной в литературном смысле, — но я об этом не знал и был волен думать, что мне все-таки удалось донести до читателя свою авторскую позицию. Даже если кто-то захлопывал мою книгу на середине и морщился от отвращения, это происходило не у меня на глазах.

Я провел руками по лицу и резко выдохнул, выпуская скопившееся раздражение. Впервые в жизни я встретил человека, еще больше помешанного на контроле, чем я сам.

— Дашь совет, Джеймсон? — спросил я вслух, листая распечатанные страницы рукописи и писем. — Да, у вас получалось поддерживать связь даже в зоне боевых действий, но тебе-то уж точно не приходилось пробивать стены Скарлетт по телефону.

Я дал себе время погрузиться в историю, осмыслить,что именнотребует от меня Джорджия, но представить, что Скарлетт смирилась с потерей и стала жить дальше, отпустив прошлое… обречь ее на условную полужизнь в вымышленном пространстве художественного произведения… это слишком жестоко даже для меня.

Три месяца. У меня всего три месяца, чтобы не только убедить Джорджию, что история Скарлетт и Джеймсона должна завершиться счастливым воссоединением, но и написать эту чертову историю, сохранив стиль и голос другого автора. Я взглянул на календарь, понял, что остаетсяуже меньшетрех месяцев, и выругался. Громко и вслух.

Нужно срочно менять тактику,

Глава восьмая

Август 1940 года

Мидл-Уоллоп, Англия

Второй ангар полыхнул пламенем, и Джеймсона обдало жаром. Взрывом их отшвырнуло назад, как невесомых бумажных кукол, но ему удалось удержать Скарлетт в объятиях. Он рухнул на спину, удар выбил весь воздух из легких, а Скарлетт упала на него сверху.

Джеймсон перекатился и подмял ее под себя, пытаясь укрыть своим телом, насколько это возможно, а вокруг падали бомбы. Гремели взрывы. За последние месяцы погибло не меньше двух десятков британских пилотов, но каждая смерть была просто очередной фотографией, приколотой к стене.

Только не Скарлетт. Только не Скарлетт.

Джеймсон выругался вслух. Он приехал в Европу, чтобы остановить эту войну, удержать ее подальше от своих родных, но война все-таки подобралась к дорогим ему людям. Никогда в жизни ему так отчаянно не хотелось сбить вражеский самолет.

В ушах стоял оглушительный звон. Джеймсон приподнялся на локтях и посмотрел в хрустально-голубые глаза Скарлетт. Чуть в стороне — уже дальше, но все равно пугающе близко — падали, как он надеялся, последние бомбы.

— Ты цела?

Возможно, будет второй заход бомбардировки, поскольку первый и третий ангары остались нетронутыми.

Скарлетт моргнула и кивнула.

— Тебе надо идти!

Теперь кивнул он.

— Так иди!

В воздухе он защитит ее лучше, чем на земле в роли живого щита. Джеймсон вскочил на ноги и помог Скарлетт встать. Слева кто-то зашевелился, и Джеймсон с облегчением увидел, как Говард встает на колени и поднимается на ноги.

У него с головы даже не слетела фуражка.

— К первому ангару! — крикнул Джеймсон.

Говард кивнул и бросился бежать.

Джеймсон взял лицо Скарлетт в ладони. Так много нужно сказать, но времени уже не осталось.

— Береги себя, Джеймсон! — сказала она, глядя ему в глаза.

Это была не просьба, это был приказ.

Он прижался губами ко лбу Скарлетт в яростном поцелуе. На секунду зажмурился, а потом взглянул поверх ее головы и убедился, что машина не пострадала. Констанс за рулем, рядом с ней на переднем сиденье — Кристина. Ему сразу стало чуть легче дышать.

—Тысебя береги, — сказал он, в последний раз посмотрел ей в глаза, с трудом от нее оторвался и побежал к первому ангару, не давая себе времени усомниться в ее безопасности.

С дрожью в коленях Скарлетт наблюдала, как Джеймсон бежит мимо горящих остатков второго ангара. Страх за него пересиливал беспокойство за собственную жизнь, но не уступал страху за безопасность сестры.О боже, Констанс.

Скарлетт развернулась и помчалась к машине, только чудом не споткнувшись о разбросанные повсюду обломки.

Констанс высунулась из окна и махала ей рукой, то и дело поглядывая на небо.

Сестра жива. Джеймсон жив.

Сейчас это самое главное.

Скарлетт рывком распахнула дверь и упала на заднее сиденье.

Не дожидаясь команды, Констанс дернула рычаг скоростей и резко сдала назад.

— Скажи, что ты цела! — крикнула она через плечо, разворачивая машину и переключая передачу.

— Я цела. А вы? — спросила Скарлетт и обхватила себя за колени, чтобы унять дрожь в руках. Но тут же зашипела от боли и убрала руки. Все ладони были в крови.

— Мы невредимы! — ответила Кристина со слабой улыбкой.

— Хорошо. — Скарлетт чертыхнулась себе под нос и вытерла руки о рубашку. На юбке уже расплывались темные пятна крови. — Езжай быстрее, Констанс. У Джеймсона вылет, он будет на карте.

Скарлетт совсем не устала после первой смены и сразу взяла вторую, заняв место сослуживицы-планшетистки, которая не пришла на дежурство. Констанс решила остаться с ней, но она явно держалась из последних сил, и Скарлетт, не слушая никаких возражений, отвела сестру в комнату отдыха, уложила на раскладушку и велела поспать. Через четыре часа у них снова начнется общая смена.

Сама Скарлетт вернулась к планшету в центре координации.

Планшет боевой обстановки был испещрен флажками, обозначавшими вражеские налеты на военные аэродромы по всей Британии, включая и тот, что произошел на их собственной базе. Планшетистки в полной тишине суматошно передвигали флажки по динамической карте; диспетчеры оповещения, сидевшие на «галерке», передавали сведения планшетисткам, держали связь с командным пунктом и разговаривали с пилотами напрямую.

Час за часом Скарлетт внимательно слушала голос диспетчера у себя в гарнитуре и передвигала флажки на планшете.

Кодовый номер базы.

Предполагаемое количество воздушной силы противника.

Высота.

Координаты.

Направление.

Каждые пять минут сведения обновлялись, и новая стрелка отмечала направления налетов вражеской авиации, меняя цветовое обозначение на карте.

Красная. Синяя. Желтая.

Скарлетт полностью сосредоточилась на работе, зная, что, если мысли начнут разбредаться, она подведет всех. Без нее и других планшетисток диспетчеры оповещения не смогли бы передавать нужные координаты пилотам в воздухе.

Без нее Джеймсон полетит вслепую. Она пыталась следить за желтыми флажками 609-й эскадрильи — не окажутся ли они поверх маркеров передвижения вражеской авиации, что означало воздушный бой, — но не было времени наблюдать за чужими секциями планшета. У Скарлетт свой участок работы.

После четвертого часа дежурства она должна была сделать перерыв, но сменщица не пришла. Скарлетт старалась не думать о причинах ее отсутствия.

После восьмого часа дежурства перерыв должен был закончиться. Четыре часа работы, четыре часа отдыха — таково правило.

После девятого часа дежурства Констанс заняла место справа от Скарлетт, на соседнем участке.

После десятого часа дежурства Констанс передвинула флажок на участок Скарлетт, как делала бессчетное количество раз, когда динамические отметки перемещались по карте. Но сейчас она потратила несколько драгоценных секунд и поймала взгляд Скарлетт.

Это был флажок 609-й эскадрильи.

Джеймсон.

Сердце Скарлетт ухнуло куда-то вниз. Они с Джеймсоном расстались у разбомбленного ангара и с тех пор больше не разговаривали. Она так надеялась, что он долетел куда нужно, вернулся и теперь отдыхает, но сосущее под ложечкой предчувствие говорило совсем о другом: он сейчас в воздухе, со своей эскадрильей, ведущей бой против примерно тридцати немецких самолетов.

Каждые пять минут Скарлетт возвращалась к этому флажку, перемещая его вдоль береговой линии и меняя стрелку на следующий цвет. Каждые пять минут она мысленно читала краткую молитву, чтобы он пережил эту ночь.

Даже если он ей не поверит насчет Генри.

Даже если она никогда больше его не увидит.

Ей нужно знать, что Джеймсон жив.

Слава богу, ее не назначили диспетчером оповещения. Слава богу, она не слышит переговоров

После двенадцатого часа дежурства ее руки дрожали от усталости. Флажок 609-й эскадрильи исчез из ее секции планшета. Воздушная обстановка слегка успокоилась. Наверняка она снова активизируется ближе к ночи. Налеты шли волнами, и каждый из них отнимал больше, чем они могли позволить себе потерять.

Сегодня британские войска лишились еще двух радиолокационных станций.

Скарлетт уже сбилась со счета, сколько было уничтожено баз ВВС.

Сколько еще ударов выдержат аэродромы? Сколько истребителей не вернется из боя? Сколько пилотов…

— Ты идешь? — спросила Констанс, когда их дежурство подошло к концу.

— Да, — ответила Скарлетт. После стольких часов молчания ее голос звучал хрипло и глухо.

— Твои бедные колени, — нахмурилась Констанс.

Приподняв чистую юбку, в которую ее заставила переодеться начальница смены, потому что прежняя юбка была порвана и вся в крови, Скарлетт посмотрела на свои разбитые колени.

— Ничего страшного.

— Сейчас вернемся в казарму, наберем тебе ванну. — Констанс улыбнулась дрожащей улыбкой и взяла сестру под руку. — Кристина, ты сядешь за руль?

— Да, конечно.

— Младший лейтенант Райт? — донесся звонкий женский голос с другого конца коридора.

Скарлетт с Констанс обернулись и увидели, что к ним направляется начальница смены.

— Скарлетт, — уточнила она, поманив ее к себе.

Скарлетт похлопала сестру по плечу и шагнула навстречу старшему лейтенанту Гибсон.

— Да, мэм?

— Прими благодарность за сегодняшнее дежурство. Немногие смогут выстоять за планшетом двенадцать часов подряд, да еще после… пережитой бомбежки. — Гибсон поджала губы, но ее взгляд был мягким и почти по-матерински теплым.

— Я просто выполняю свой долг, мэм, — ответила Скарлетт.

Люди делали гораздо больше и в условиях в разы тяжелее. Стараться как можно лучше выполнять свои обязанности — это меньшее, что она могла сделать, чтобы хоть отчасти отблагодарить этих людей.

— Да, действительно. — Гибсон коротко кивнула, отпуская Скарлетт, но на ее строго поджатых губах промелькнула улыбка.

Скарлетт догнала Констанс у двери, и они вместе вышли на улицу, под яркий солнечный свет, от которого не спасала фуражка. Глаза сразу же заслезились. Пробило восемь часов, и утро еще никогда не было таким беспощадным.

На миг ослепленная солнцем, Скарлетт не сразу заметила стоящего посреди тротуара высокого мужчину в летном комбинезоне. А потом у нее перехватило дыхание.

— Джеймсон, — прошептала она, и ее ноги чуть не подкосились от облегчения.

Не сводя с нее глаз, Джеймсон стремительно преодолел расстояние между ними. Слава богу, она невредима. Прошлой ночью он совершил два боевых вылета подряд с перерывом на полчаса, только чтобы заправиться и быстро поесть, и все это время думал о ней.

— Когда тебя отправляют на спецзадание в другую часть, проблема в том, что никто не подтвердит, добрался ты или нет к месту службы. — Его голос звучал, будто скрежет наждачной бумаги, но ему было все равно.

— Да. Никто не подтвердит. — Скарлетт буквально впитывала его взглядом, словно ей, как и ему самому, требовалось подтверждение, что они оба живы.

Констанс посмотрела на них и сказала:

— Подожду в машине.

— Я отвезу Скарлетт домой, — предложил Джеймсон, не в силах оторвать от нее взгляд. — То есть если ты хочешь поехать со мной.

Скарлетт кивнула, и Констанс потихонечку ускользнула.

Их разделяло всего два-три шага, и Джеймсон знал: то, что он сейчас скажет, либо сократит этот разрыв, либо, наоборот, увеличит. Поэтому он очень тщательно подбирал слова. Он взял ее за руку и увел с тротуара через узкую полоску травы к большому тенистому дубу, за которым они и встали, скрытые от посторонних.

В огромных голубых глазах Скарлетт он увидел пронзительное беспокойство. Беспокойство, и облегчение, и точно такое же жгучее желание, которое сам чувствовал каждый раз, когда смотрел на нее.

Может быть, самые правильные слова — это вообще не слова.

Он взял ее лицо в ладони и поцеловал.

Наконец-то. Скарлетт казалось, что она всю свою жизнь ждала этого мужчину, этого поцелуя, этого мгновения и вот наконец дождалась. Она не замерла в нерешительности и не ахнула от удивления, когда он нежно поцеловал ее в губы.

Она прижала руки к его груди, прямо над сердцем, и поцеловала Джеймсона в ответ, поднявшись на цыпочки, чтобы плотнее прижаться губами к его губам. Словно он поднес спичку к сухому хворосту — она вспыхнула мгновенно.

Поцелуй стал настойчивей, Джеймсон провел языком по ее нижней губе и заставил губы Скарлетт раскрыться ему навстречу.Да. Ей хотелось большего. Она вся открылась ему, и его горячий язык проник внутрь, изучая каждую впадинку ее рта.

Боже, какхорошо.

На Скарлетт накатила волна раскаленного жара, воспламенила кожу и напрочь выжгла весь здравый смысл. Она вцепилась в комбинезон Джеймсона и притянула его к себе, бросившись в поцелуй, словно в омут. Слегка покачнулась под его натиском, ударилась спиной о ствол дуба, но даже не поморщилась. На вкус Джеймсон был будто сочные яблоки и что-то еще, что-то глубокое, потаенное.Еще. Ей хотелось еще.

Хотелось целовать его каждый день. Всю оставшуюся жизнь.

Скарлетт не столько услышала, сколько почувствовала всем телом, как он застонал, когда она принялась исследовать языком его рот — точно так же, как делал он сам, — а потом слегка прикусила нижнюю губу Джеймсона.

— Скарлетт, — выдохнул он и снова накрыл ее губы своими. Крепко обнял за талию одной рукой и притянул еще ближе к себе.

Но все равно недостаточно близко. Ей хотелось почувствовать каждую клеточку его тела, каждый вдох, каждый удар сердца. Хотелось навсегда утонуть в этом поцелуе, где не было бы ни бомб, ни налетов — ничего, что могло вырвать Джеймсона из объятий Скарлетт.

Она обхватила его за шею и выгнула спину, когда губы Джеймсона скользнули по ее подбородку. Сладкая боль желания переросла в пронзительную потребность слиться с ним в одно целое. Скарлетт впилась ногтями в его кожу, задыхаясь от наслаждения. Теперь он неистово целовал ее шею, опускаясь все ниже и ниже, и она запрокинула голову, чтобы облегчить ему доступ к себе.

Джеймсон добрался до воротника ее форменного кителя, застонал, вскинул голову и снова приник к ее рту. Поцелуй закружился ослепительным вихрем, увлекая Скарлетт за собой. Никогда в жизни она не была так захвачена другим человеком, никогда в жизни не отдавала другому так много себя,всюсебя. Она наконец осознала простую правду, в которой до этой минуты не решалась признаться себе, потому что была слишком робкой и

Он обхватил ее бедра и медленно оторвался от губ Скарлетт и прижался лбом к ее лбу.

— Джеймсон, — прошептала она.

— Когда падали бомбы, я не знал, как тебя защитить. — Он еще крепче стиснул ее бедра.

— Это не в твоей власти, — тихо проговорила Скарлетт. — Не в нашей власти сохранить жизнь другому, как бы нам этого ни хотелось. — Ее пальцы ласкали его шею.

— Я знаю, и это меня убивает.

У нее вдруг заныл живот.

— Я не выйду за него замуж. Мне нужно, чтобы ты это знал. Я всю ночь наблюдала за волнами налетов, и при одной только мысли, что я тебя потеряю, что ты там, наверху, думаешь обо мне бог знает что… — Скарлетт покачала головой. — Я не выйду за него замуж.

— Я знаю. — Джеймсон снова поцеловал ее в губы, легко и нежно. — Я должен был выслушать тебя сразу. Но я был в таком шоке, что у меня в голове помутилось.

— Это еще не конец, — предупредила она. — Если родители зашли так далеко, они пойдут дальше. Будет еще больше слухов, еще больше газетных статей, еще больше давления. Но если ты знаешь правду, я смогу с ними справиться.

Джеймсон кивнул, как-то нервно сглотнул, и у него на лице промелькнуло страдальческое выражение. Он посмотрел Скарлетт в глаза, и от его пристального, напряженного взгляда у нее перехватило дыхание.

— Я люблю тебя, Скарлетт Райт. Я честно пытался сдерживать свои порывы и не торопить события. Я хотел дать тебе время. Но война не оставляет нам времени, и после вчерашней ночи я больше не буду скрывать свои чувства. Я тебя люблю.

В ее груди разлилась сладкая боль.

— Я тоже тебя люблю.

Какой смысл избегать правды, если они оба не знают, доживут ли до завтра?

Улыбка, озарившая лицо Джеймсона, отразилась и на ее лице тоже, и впервые за целую вечность Скарлетт отдалась счастью, что заполнило каждую клеточку ее тела. Но что им делать теперь, когда они признались друг другу в любви? Как все сложится дальше?

— Я слышала, у американцев будет своя эскадрилья, — прошептала она.

Новая эскадрилья означала перевод на новое место службы.

— Я тоже слышал. — У Джеймсона слегка дернулась щека.

— И что мы будем делать? — Ее голос дрогнул.

— Мы преодолеем любые преграды, и ничто нас не разлучит. Твои родители, война, все Королевские военно-воздушные силы Великобритании, — сказал он с улыбкой. — Вместе мы справимся. Ты моя, Скарлетт Райт, а я — твой, и с этой секунды у нас не будет друг от друга секретов.

Она кивнула, потянулась к нему и сама его поцеловала.

— Хорошо. А теперь отвези меня домой, пока мы не натворили чего-то такого, за что нас обоих отправят под трибунал.

Джеймсон опять улыбнулся.

— Да, мэм.

Скарлетт знала, что нельзя загадывать наперед, — сами их жизни висели на волоске, и от судьбы не спасет даже это новое, яростное чувство, бурлящее у нее в груди, — но сейчас, в эти минуты они в безопасности, они вместе и любят друг друга.

Глава девятая

Джорджия

Джеймсон, мой родной,

Вот мы снова пишем друг другу письма. Я бы все отдала, чтобы дотянуться до тебя через бумагу, преодолеть долгие километры, что пролегли между нами, обнять тебя и почувствовать биение твоего сердца. Сколько еще раз нас должна разлучить эта проклятая война, прежде чем нам будет позволено просто быть рядом друг с другом?! Знаю, нам повезло прослужить вместе гораздо дольше, чем многим другим, но я очень жадная, когда речь идет о тебе, и мне ничто не заменит твоих объятий. Но не волнуйся, здесь меня обнимает только младший мистер Стантон, и только он не дает мне сойти с ума в разлуке с тобой…

Ясердито уставилась на телефон — наверное, уже в стотысячный раз за последнюю неделю. Как только мне начинало казаться, будто Ной наконец понял простую истину, что я не отступлюсь от своего решения, он снова звонил и предлагал очередное слащавое завершение бабушкиной истории, и каждое следующее было хуже предыдущего.

Вот как сейчас.

— Прости… я правильно поняла? Ты предлагаешь, чтобы он выскочил из рождественского подарка?!

Я отодвинула телефон от уха и взглянула на экран, чтобы убедиться, что на том конце линии действительно Ной. Да, это был его номер, и в трубке звучал его голос — низкий, бархатный и, надо признаться, весьма сексуальный, — вот только он говорил полную дичь.

— Ну да. Только представь…

— Ты сошел с ума и пытаешься свести с ума и меня тоже… —Вот оно. Я его раскусила. — Это ведь не настоящие варианты, да? Не настоящие концовки?

— Не понимаю, о чем ты. Это радостное торжество любви и надежды.

Он был хорош. Даже изобразил в голосе обиду.

— Ты пытаешься взять меня измором, да? Предлагаешь откровенно плохие, банальные концовки, чтобы я от тебя утомилась и не отвергла твою настоящую идею. Просто чтобы отвязаться.

Я налила себе чаю и пошла в бабушкин кабинет — мой кабинет.

— Вообще-то, у меня есть и трагическая идея. Все как мы любим. — В трубке раздался звук, похожий на мягкий удар, как будто Ной упал на диван… или на кровать.

Не то чтобы я думала о его кровати. Совершенно не думала.

— Ладно. Рассказывай.

Я поставила чашку с чаем на картонную подставку и включила ноутбук. Во время развода я не занималась другими делами, в том числе бабушкиным наследством, и за полгода работы скопилось немало. Впрочем, я уже почти все разгребла.

— Они на пассажирском корабле, на полпути через Атлантику. Кажется, все уже позади, они выбрались, и тут —БАХ! Их атакует немецкая подводная лодка.

Я даже рот приоткрыла.

— Э-э-э… да. Мрачновато.

Но он хотя бы задумался над моей точкой зрения, верно?

— Погоди, слушай дальше. Корабль тонет, они пробиваются к спасательной шлюпке, но там всего одно место. Скарлетт не знает, что делать: сесть в шлюпку с Уильямом или остаться с Джеймсоном и попробовать вместе занять места в другой шлюпке, которую уже осаждает паникующая толпа.

Я нахмурила брови.Подождите минутку.

— Можно добавить немного действия, чтобы держать читателя в напряжении, но в конце концов они оба окажутся в воде. Джеймсон поможет Скарлетт забраться на обломок деревянной панели…

— Обоже, ты предлагаешь повторить финальную сцену «Титаника»?! — От возмущения мой голос сорвался на писк, и я невольно поморщилась.

— Ну ты же хотела

— Невероятно. С тобой всегда так трудно работать?

— Я не знаю. Я работаю только с Адамом, а он даже не может начать редактировать этот роман, пока я его не закончу. — Ной заговорил жестче и строже: — Ты готова обсудить реальные варианты?

— Например, какие? Джеймсон прилетает на истребителе и приземляется прямо на улице перед их домом? Или нет, погоди… Я знаю. В безумной спешке он мчится в порт, чтобы не дать ей сесть на корабль. Типа классической сцены в аэропорту из романтической комедии, только в обстановке сороковых? — Я вбила пароль на ноутбуке. — Вот такого не надо.

— Вообще-то, я думал о милом щеночке с маленьким ключиком на ошейнике… — Его голос буквально сочился сарказмом.

— До свидания. — Я бросила трубку.

Мама с улыбкой заглянула в приоткрытую дверь.

— Все хорошо?

— Да. Просто беседую… — Телефон зазвонил снова. — С Ноем, — раздраженно закончила я, когда на экране высветилась его имя. — Что? — рявкнула я в трубку.

— Ты хоть понимаешь, что ведешь себя просто по-детски, когда постоянно бросаешь трубку в разговорах с человеком, с которым сама же согласилась сотрудничать? — спросил он таким ровным, невозмутимым тоном, что я разозлилась еще сильнее.

— Удовольствие, которое я получаю, бросая трубку, с лихвой окупает любые страдания от собственной прискорбной незрелости. — Или мне просто нравилось, что ямогубросить трубку. Впервые за шесть лет у меня появилась возможность делать что хочется и не идти ни у кого на поводу.

— На этой радостной ноте спрошу: как тебе финальная сцена в прекрасном цветущем саду, где они устроили пикник…

— Ной, — предупредила я.

— Но Джеймсона ужалила пчела… нет, десяток пчел… а у него аллергия…

— Это не «Моя девочка»[4]!

Мамины брови взлетели вверх, чуть не пробив потолок.

— Ты права. Давай лучше обсудим, как выйти на счастливый финал, за который читатели будут болеть всей душой.

— До свидания, Ной. — Я бросила трубку.

— Джорджия! — ахнула мама.

— Что? — Я пожала плечами. — Я вежливо попрощалась. Не волнуйся. Он перезвонит завтра, и мы начнем все сначала. — Мы ходили по кругу уже несколько недель.

— С книгой все хорошо? — спросила мама, усаживаясь в то же кресло, где в прошлый раз сидел Ной.

Между нами все еще сохранялась некоторая неловкость — и, наверное, это не изменится, — но я была рада, что сейчас мама со мной. Она сказала, что останется до Рождества, и ее обещание немного ослабило напряжение и даже дало мне надежду, что мы сумеем найти общий язык. Ведь теперь, когда прабабушки больше нет с нами, друг у друга есть только мы.

Я потерла пальцем переносицу.

— Мы все еще спорим из-за финала.

— Из-за этого все и затягивается?

Я открыла глаза и увидела, что она смотрит на фотографию прабабушки и дедушки Уильяма. На этом снимке он был совсем молодым, чуть за двадцать. Я не знала дедушку Уильяма. Он умер, когда маме было шестнадцать.

Я родилась меньше чем через год после его гибели.

— Ну… это, конечно, задерживает Ноя, потому что он не хочет приступать к работе, пока мы не договоримся о финале. — Никогда в жизни я так не радовалась особым условиям в издательском договоре. — Дай ему волю, все будет в сердечках и радугах.

Мама наморщила лоб и перевела взгляд на меня.

— Как и во всех остальных ее книгах.

— Ну да. — Я быстро взглянула на часы. До назначенного созвона с юристами оставалось двадцать минут.

— И ты думаешь, что это плохо?

Я пододвинула ближе к себе папку толщиной в пять сантиметров, которую моя юридическая команда передала с курьером на прошлой неделе.

— В принципе нет, но для этой конкретной истории — да.

— Но он же… — начала было мама, но осеклась и поджала губы.

— Давай, договаривай. — Я открыла папку.

— Он профессиональный писатель, Джи-Джи. А ты… нет. Наверное, ему лучше знать.

Я на секунду застыла, услышав это дурацкое прозвище.

— В том, что касается его собственных книг, — безусловно. Но не в том случае, когда речь идет о прабабушке. — Я продолжила листать документы в папке.

— Просто мне кажется, что это даже смешно: задерживать исполнение договора из-за творческих разногласий. — Она положила ногу на ногу и озабоченно сморщила лоб. — Не лучше ли побыстрее все решить и спокойно заняться своими делами? Тебе ведь есть чем заняться?

— Мам, договор вступил в силу почти месяц назад.

Это было во всех новостях. Такое событие не утаишь. Хелен принимала по десятку звонков в день по поводу сублицензируемых прав. Никогда в жизни я не была так рада отъезду из Нью-Йорка. По крайней мере, здесь я могу не читать электронные письма и не отвечать на многочисленные звонки от людей, которым хочется получить доступ к рукописи.

Ни на одной вечеринке в Нью-Йорке я не могла отойти в туалет без того, чтобы ко мне не подкатил кто-нибудь из представителей издательской индустрии с вопросами о прабабушкином литературном наследии. Впрочем, я всегда посещала подобные мероприятия с Дамианом, так что, возможно, я просто ходила не на те вечеринки.

— Значит, твои… споры с Ноем Гаррисоном не задерживают исполнение договора? — уточнила мама, подавшись вперед.

— Нет. Договор уже действует.

— Тогда почему аванс до сих пор не пришел?

Я резко подняла взгляд.

— Что?

Она заерзала в кресле, встревоженно хмурясь.

— Я думала, издательство выплачивает аванс сразу по подписании договора.

— Да, но бухгалтерии нужно оформить платеж, рассчитать сумму выплаты. Это не делается за один день.

У меня неприятно свело живот, но я решила не заострять на этом внимания. Мама старается изо всех сил, надо дать ей шанс. Не стоит делать поспешных выводов и заранее ожидать самого худшего, мы и так еле-еле наладили отношения.

— Что значит «рассчитать сумму»? Разве она не указана в договоре?

У меня в голове зазвучали тревожные звоночки, но в мамином взгляде не было ничего, кроме искреннего любопытства. Возможно, ей действительно интересно понять, как все устроено в работе издательства с автором или владельцем авторских прав.

— Аванс поделен на три части. Первая выплата — по подписании договора, вторая — когда издательство получит готовую рукопись, и третья — когда книга уйдет в печать.

— На три части. — Мама свела вместе брови. — Интересно. И так всегда?

— Зависит от договора. — Я пожала плечами. — Первая часть должна поступить на твой счет со дня на день, так что следи. Если до конца недели ничего не будет, дай мне знать, и я попрошу Хелен уточнить в бухгалтерии.

— Я буду следить, — сказала мама, поднимаясь на ноги. — Как я понимаю, тебе надо работать, так что

Я беспокойно заерзала.

— Мам?

— Да? — Она застыла в дверях и обернулась ко мне.

— Я рада, что ты приехала. — Я сглотнула, надеясь убрать комок в горле.

— Ну так да, Джи… — Она осеклась и поморщилась. — Джорджия. Знаешь, после первого развода меня спасла только семья. — Ее улыбка чуть дрогнула. — Тот брак отнял у меня кое-что очень ценное, но бабушка Скарлетт помогла мне оправиться после удара и напомнила, кто я есть. Стантон. С тех пор я уже не отказывалась от девичьей фамилии, а фамилию мужа ставила через дефис. — Мама с такой силой сжала дверную ручку, что у нее побелели костяшки. — Никогда больше не меняй фамилию, Джорджия. Мы, Стантоны, — сила.

У меня зазвонил телефон. На экране высветилось: «Юристы».

— А что отнял у тебя первый брак?

Скажи, что меня. Скажи, что тебе не хватало меня.

— Я тогда была очень наивной, но мне было всего двадцать лет. Он отнял у меня надежду. — Мама указала глазами на мой телефон. — Тебе звонят.

Она взмахнула рукой и исчезла за дверью.

Ну да.

Я приняла звонок и поднесла телефон к уху.

— Джорджия Стантон слушает.

Два дня спустя мы с Хейзел вышли из бара «Тополь», куда заглянули в обед. Я почти ничего и не съела. В последнее время еда совершенно утратила вкус. Просто топливо для поддержания сил и не более того.

— И сколько раз он звонил? — спросила Хейзел, когда мы зашагали по пустынной Мейн-стрит.

В начале осени, когда завершается летний туристический сезон, а дети возвращаются в школу, в Поплар-Гроув воцаряется благословенная тишина. Этот период покоя длится считаные недели, а потом открывается зимний лыжный сезон, и в следующий раз тишина в городке наступает примерно за месяц до начала летних каникул.

— Я не считаю.

Ной звонит. Мы с ним спорим. Я бросаю трубку. Все как всегда.

— Ты почти не притронулась к обеду, — заметила Хейзел, глядя на меня поверх солнцезащитных очков.

— Нет аппетита.

— Гм… — Она прищурилась и заправила за ухо прядку волос. — Я вот думаю… Не зайти ли в «Марго» на педикюр, раз уж ты помогла мне в рекордные сроки разложить все тетради в учебном центре, а мама Оуэна забрала детей на весь день. Что скажешь?

— Конечно, иди. Тебе надо немного себя побаловать, ты заслужила.

Я чуть отступила вправо, давая дорогу миссис Тейлор и ее мужу. Когда они прошли мимо, я им улыбнулась. Мне так этого не хватало: просто видеть знакомые лица на улицах. В Нью-Йорке всегда было людно и шумно, и нескончаемый поток пешеходов, состоящий сплошь из чужаков, непрестанно и целеустремленно струился по улицам города.

— Ты тоже.

— Э-э-э…

Мы прошли мимо моей любимой пекарни, откуда божественно пахло свежими булочками с корицей — их всегда пекли по четвергам. Моя машина стояла в квартале отсюда.

— Джорджия… — Хейзел вздохнула и взяла меня под руку, когда мы остановились у витрины книжного магазина. — Ты сегодня какая-то странная, даже больше обычного. Что-то случилось?

От Хейзел вообще ничего не скроешь.

— Ничего не случилось. Просто я такой человек: мне надо чем-нибудь заниматься, и до сих пор так и происходило. Переезд, генеральная уборка, все, что связано с книгой, документы по бабушкиному наследству — я была полностью сосредоточена на текущих делах, но теперь… — Я вздохнула и окинула взглядом главную улицу любимого городка. — Здесь все такое же, как было раньше. Выглядит точно так же, пахнет точно так же…

— Это хорошо? — Хейзел сдвинула солнцезащитные очки на лоб.

— Этопрекрасно. Просто я уже не та, и мне нужно понять, где мое место. Не знаю, как объяснить… как-то мне неспокойно, как будто внутри все зудит.

Подруга улыбнулась озорной улыбкой.

— Знаешь, что может помочь?

— Не дай бог, ты сейчас скажешь, что педикюр…

— Тебе надо затащить в постель Ноя Гаррисона.

Я фыркнула:

— Уже бегу.

У меня подскочила температура при одной только мысли о…Прекрати.

— Я серьезно! Слетай в Нью-Йорк на выходные, обговори с ним подробности книги и займись жарким сексом. — Хейзел улыбнулась Пегги Ричардсон, которая как раз проходила мимо и, судя по ее отвисшей челюсти, слышала наш разговор. — По сути, это многозадачность. Все, как ты любишь. Привет, Пегги! Рада тебя видеть! — Хейзел даже помахала рукой.

Пегги поправила ремешок сумочки и пошла дальше своей дорогой.

— Ты совершенно невыносимая. — Я закатила глаза.

— Да ладно. Если не хочешь сделать это для себя, сделай дляменя. Ты видела его фотографию на пляже, которую я отправила тебе вчера? У него такой пресс! Как стиральная доска. — Она снова взяла меня под руку, и мы продолжили нашу неспешную прогулку.

— Я видела все три десятка фотографий, которые ты мне отправила.

Пресс у Ноя и вправдуубийственный, а кожа на мускулистых плечах, на спине и груди покрыта очень красивыми татуировками. В одной из статей, которые мне переслала Хейзел, было написано, что он набивает по татуировке в честь каждой своей книги, вышедшей из печати.

— И ты все равно не хочешь с ним переспать?! Точно-точно не хочешь? Тогда я его добавляю в свой список секс-символов. Даже вычеркну ради него Скотта Иствуда.

— Я не говорила, что не хочу… — Я поморщилась и на секунду закрыла глаза. — Слушай, даже если бы Ной захотел, я не из тех, кому нужны ничего не значащие отношения, и уж точно не собираюсь заводить целительную интрижку с мужчиной, который завершает бабушкину книгу. И точка.

У Хейзел загорелись глаза.

— Но ты его хочешь. И он наверняка хочет тебя. Еще бы он не хотел! Ты такая горячая штучка. К тому же свободная и разведенная. И ты сама говорила, что Дамиан не устраивал тебя в постели.

— Хейзел! — прошипела я и оглянулась через плечо. Слава богу, поблизости никого не было.

— Но это же правда. Я забочусь о твоем личном счастье. Знаю, ты неравнодушна к суровым творческим натурам. А от него прямо исходят флюиды хрестоматийного плохого парня. Много ты знаешь писателей с такими флюидами?

— В мире полно писателей с такими флюидами.

— Например?

Я моргнула.

— Э-э-э… Хемингуэй?

Не лучший выбор.

— Он уже умер. И Фицджеральд тоже. Кстати, жаль. — Хейзел закатила глаза.

— Я пойду с тобой на педикюр, если пообещаешь никогда больше не поднимать эту тему.

— Хорошо. — Она усмехнулась. — Но я все равно считаю, что тебе надо с ним переспать.

В ответ я лишь покачала головой. Мой взгляд скользнул по витрине бывшего магазина мистера Наварро, и я разглядела

— Дэн все еще работает агентом по недвижимости?

Наверняка это здание в его ведении.

— Да. В прошлом году он помог нам найти новый дом. — Хейзел помахала Дэну, который заметил, что мы на него смотрим.

— Может, зайдем на минутку?

Я посмотрела на высокие эркерные окна по обе стороны от двери и представила, как солнечный свет будет падать сквозь них после полудня и до самого вечера.

— Без проблем.

Я открыла тяжелую стеклянную дверь и вошла в магазин. Здесь больше не было ни гигантских аквариумов, ни тюков с подстилкой для хомяков. Даже стеллажи исчезли. В помещении было пусто, если не считать Дэна, который встретил нас обаятельной улыбкой, совершенно не изменившейся со времен старшей школы.

— Джорджия, сколько лет, сколько зим! Софи говорила, что ты вернулась.

Он шагнул вперед и крепко пожал мне руку, а потом пожал руку Хейзел.

— Привет, Дэн. — Я обвела взглядом его долговязую фигуру и уставилась вглубь торгового зала. — Извини, что врываюсь. Просто хотела узнать, что теперь будет с этим магазином.

— Ищешь коммерческую недвижимость? — спросил он.

— Мне просто… любопытно.

Ищу ли я коммерческую недвижимость? Насколько это вообще практично?

— Ей любопытно, — улыбнулась Хейзел.

Дэн тут же переключился в режим риелтора и принялся расписывать достоинства магазина. Он провел нас вглубь помещения, мимо единственного предмета обстановки, что сохранился из прошлых времен: застекленного прилавка, где я когда-то заплатила за свою первую аквариумную рыбку.

— И почему он до сих пор не продан? — спросила я, когда Дэн открыл заднюю дверь. Видимо, в кладовую. — Мистера Наварро не стало… когда? Год назад?

— Магазин выставлен на продажу около полугода назад, но здешний склад… Я сейчас вам покажу. — Он включил свет, и мы прошли следом за ним в просторное недостроенное помещение.

— Ого!

Две пары огромных гаражных ворот, бетонный пол и бетонные стены. Высокий потолок с несколькими рядами флуоресцентных ламп.

— Помещение под склад в разы больше торговой площади, но мистеру Наварро это как раз подходило. Он увлекался ремонтом старых классических автомобилей, а миссис Наварро ворчала, что они заполонили весь двор.

Вот оно. Идеальное место для печи. Хотя, наверное, только для малой печи. И конечно, для нагревательной. В нишу прекрасно поместится термошкаф для отжига. Я внимательно изучила потолок. Довольно высокий, но все равно надо будет пробить несколько дополнительных вентиляционных отверстий.

— Узнаю этот взгляд, — сказала Хейзел у меня за спиной.

— Нет никаких взглядов, — ответила я, уже присматривая лучшее место для блока и верстака.

— Сколько за него просят? — спросила Хейзел.

Дэн назвал цену, и у меня глаза полезли на лоб. Если добавить расходы на переустройство, оборудование и материалы, получалась и вовсе кругленькая сумма. Почти все мои сбережения. Даже думать об этом смешно, но яужедумала. Я попросила Дэна обязательно мне позвонить, если кто-то заинтересуется магазином, и мы с Хейзел отправились на педикюр.

Она написала сообщение своей маме, пригласила присоединиться к нам. Я тоже написала маме, но та не ответила. Видимо, прилегла отдохнуть. В последнее время мама часто спит днем.

Я вернулась домой с аккуратными розовыми ноготочками на ногах, цвета «Летний коралл». Моя разумная сторона вовсю спорила с творческой, перечисляя причины, по которым не стоит даже мечтать о покупке магазина. Я много лет не работала со стеклом. Затевать собственный бизнес рискованно. Что, если я провалюсь в этом деле с таким же треском, как в браке?По крайней мере, никто не напишет об этом в таблоидах.

Я вошла в кухню через заднюю дверь и бросила ключи на стол.

— Это ты, Джи-Джи? — крикнула мама из прихожей.

Я закатила глаза, услышав дурацкое прозвище, и пошла к ней.

— Да, это я. У меня совершенно безумная идея. И я тебе написала насчет педикюра, но ты…

Мама сияла улыбкой — идеально накрашенная, с тщательно уложенной прической и дизайнерской сумочкой на плече. Ее чемоданы выстроились в ряд у двери, как утята за мамой-уткой.

— О, ты пришла! Хорошо. Я надеялась, что мы увидимся перед отъездом.

— Куда ты едешь? — Я обняла себя за плечи, пытаясь унять озноб. По рукам побежали мурашки. К горлу подкатил ком тошноты, которую не снять никакими лекарствами.

— Позвонил Айан, у него неприятности. Я еду в Сиэтл, надо ему помочь. — Она вытащила из кармана телефон.

Айан. Муж номер четыре. Большой любитель азартных игр.

Кусочки пазла сложились в картинку, которую я так упорно отказывалась замечать.

— Пришел аванс, да? — Мой голос стал тонким, как у растерянной маленькой девочки. Я и чувствовала себя маленькой девочкой.

— Да, пришел. Спасибо, что спросила. — Мама одарила меня лучезарной улыбкой. — Не хочу, чтобы ты беспокоилась о бытовых мелочах, так что я попросила Лидию проследить, чтобы в доме всегда были продукты.

Продукты. Ну да.

— Когда вернешься?

Нелепый вопрос, но я должна была спросить.

Она оторвала глаза от телефона, и ее взгляд на миг стал виноватым. Но только на миг.

— Ты не вернешься, — медленно проговорила я.

Теперь в маминых глазах промелькнула обида.

— Зачем ты так говоришь?

— Так ты не вернешься?

— Не сразу. Айану нужна помощь, и, может быть, это наш шанс возродить отношения. Между нами всегда были искры. И они никуда не исчезли. — Мама снова уткнулась в свой телефон. — Я вызвала такси. Их тут не дождешься.

— Это маленький город. — Я окинула взглядом прихожую, двойные двери в гостиную, фотографии в рамках на стенах. Я смотрела куда угодно, только не на нее. Желчь поднялась в горле, а сердце буквально расползалось по швам: хрупкие стежки, которыми я его кое-как залатала, лопались один за другим.

— А то я не знаю. — Она покачала головой.

— А как же планы на Рождество?

— Планы меняются, милая. Но ты уже крепко стоишь на ногах, и, как только почувствуешь, что готова встретиться с остальным миром, возвращайся в Нью-Йорк. Здесь застой и болото, Джи-Джи. Ты здесь увязнешь. — Мама пролистала свои приложения. — О, хорошо. Семь минут.

— Не называй меня так.

Она повернулась ко мне.

— Что?

— Я сто раз говорила, что ненавижу это дурацкое прозвище. Прекрати меня так называть.

— Ну извини. Я всего лишь твоя мать. — Она прищурилась, источая сарказм.

— Ты же знаешь, что он просто опустошит твой банковский счет и опять тебя бросит?

Именно это и произошло в прошлый раз, после чего прабабушка Скарлетт вычеркнула маму из завещания.

Мамины глаза превратились в сердитые щелки.

— С чего ты взяла? Ты его совершенно не знаешь.

— Нотыдолжна знать.

У меня задергалась щека, и я вцепилась в свой гнев, что разлился в груди и

— Не знаю, почему ты такая злая. — Она печально покачала головой, словно этоянанесла ей удар в самое сердце. — Я задержалась ради тебя, заботилась о тебе, и, наверное, я заслужила немного счастья, как ты сама.

— Как я сама? — Я провела руками по лицу. — Ясовсемне такая, как ты.

Выражение ее лица чуть смягчилось.

— Ох, солнышко. Ты поступила в свой университет — и что ты там нашла? Одинокого мужчину старше тебя, который о тебе позаботился. Может, ты и получила диплом, но не надо себя обманывать… Ты поступила не ради образования. Ты искала себе мужа. Точно как я в том же возрасте.

— Я не искала мужа. Я познакомилась с Дамианом в кампусе, когда он подбирал натуру для съемок.

Жалость… В мамином взгляде читалась откровенная жалость.

— Милая, а ты не думаешь, что ваше знакомство могло и не состояться, не будь ты Стантон?

Я вскинула подбородок.

— Он не знал. Когда мы с ним встретились в первый раз, он не знал.

— И ты по-прежнему в это веришь. — Она снова проверила телефон.

— Это правда!

Должно быть правдой. Потому что иначе выходит, что все последние восемь лет моей жизни были ложью.

Мама вздохнула и закатила глаза к потолку, словно молясь о терпении.

— Милая, милая Джорджия. Чем скорее ты примешь правду, тем проще тебе будет жить.

К дому подъехала машина. Ее такси.

— Какую правду, мам?

Она опять уезжала. Снова бросала меня. В который раз? Я перестала считать, когда мне исполнилось тринадцать лет.

— Когда в семье есть фигура такого масштаба, как бабушка Скарлетт, выбраться из-под ее тени практически невозможно. — Мама склонила голову набок. — Он знал. Они всегда знают. И ты должна научиться использовать это в своих интересах. — Ее мягкий тон противоречил жестоким словам.

— Я — не ты, — повторила я.

— Может быть, еще нет, — легко согласилась она, подхватив первый в ряду чемодан. — Но у тебя все впереди.

— Оставь ключ от дома.

Больше никогда. Никогда. Это был последний раз, когда она ворвалась в мою жизнь и ушла, получив, что хотела.

Мама изумленно уставилась на меня.

— Оставить ключ? От дома моей бабушки? От дома моегоотца? У тебя с детства был трудный характер, Джорджия, но ты никогда не была жестокой.

— Я не шучу.

— Ты меня убиваешь. — Она театрально схватилась за сердце.

— Оставь. Ключ. От дома.

Мама смахнула слезы, сняла ключ с брелка и опустила его в хрустальную вазу на столике у двери.

— Теперь ты счастлива?

— Нет, — тихо произнесла я, покачав головой.

Я уже сомневалась, что когда-нибудь буду счастливой.

Я застыла в той же прихожей, где она покидала меня столько раз, смотрела, как она сражается с чемоданами, и не предлагала ей помощи.

— Я тебя люблю. — Она застыла в дверях в ожидании ответа.

— Счастливого пути, мама.

Она недовольно поморщилась, шагнула за порог и закрыла за собой дверь.

В доме воцарилась тишина.

Я не имела понятия, сколько времени простояла в прихожей, глядя на дверь, которая, как я знала по опыту, откроется только тогда, когда это будет удобно маме. Я знала: я ей не нужна и никогда не была нужна. И ругала себя за то, что ослабила бдительность и разрешила себе поверить, будто все может быть по-другому. Большие напольные часы в гостиной тикали в ровном, размеренном ритме, и мое бешено стучащее сердце постепенно успокоилось, подстроившись под этот ритм. Это был наш столетний кардиостимулятор.

Но во все прошлые разы, когда мама уходила, у меня оставалась прабабушка.

Одиночество— недостаточно сильное слово, чтобы описать мою боль.

Я взяла себя в руки и уже собиралась вернуться на кухню, как вдруг раздался стук в дверь.

Я, конечно, наивная дурочка, но все-таки ненастольконаивная. Мама что-то забыла, и уж точно не меня. Она не откажется от своих планов. Не передумает.

Но все же проклятая искорка надежды затеплилась в сердце, и я открыла дверь.

Жгучие черные глаза уставились на меня из-под насупленных бровей, притягательно чувственные губы медленно растянулись в улыбке.

На крыльце моего дома стоял Ной Гаррисон.

— Посмотрим, как ты теперь бросишь трубку, Джорджия.

Я захлопнула дверь у него перед носом, едва не угодив по лицу — невероятно красивому самодовольному лицу из романтических грез.

Глава десятая

Сентябрь 1940 года

Мидл-Уоллоп, Англия

Джеймсон был прирожденным пилотом «спитфайра». Самолет, обладавший высокой маневренностью, чутко слушался рулей и откликался на управление так, будто служил продолжением тела летчика, что было едва ли не единственным преимуществом в воздушном бою.

Достаточно ли у Великобритании истребителей? Да. Но им не хватает пилотов, налетавших хотя бы двенадцать часов перед тем, как вступать в первый бой.

Немецкие авиаторы более опытные: у них больше часов налета, среди них больше асов, и в целом у немцев больше подтвержденных уничтоженных целей. Слава богу, что у нацистских машин слабоватая дальность полета, иначе британские ВВС проиграли бы Битву за Британию еще месяц назад.

Но Британия держится.

Сегодняшний день был самым тяжелым. Джеймсон почти не отдыхал между вылетами на боевые задания, да еще и с чужих аэродромов. Лондон подвергся массированному удару. Да что там Лондон — весь остров. Так продолжалось всю последнюю неделю, но сегодня небо заволокло дымом. Чертово небо буквально кишело вражескими самолетами. Атака немцев казалась бесконечной. Волна за волной. Бомбардировщики и сопровождавшие их истребители.

В крови бурлил адреналин. Джеймсон преследовал вражеский истребитель где-то к юго-востоку от Лондона, буквально висел у него на хвосте. Чем ближе подходишь, тем легче поразить цель. Но и больше риска рухнуть на землю вместе со сбитым врагом. «Мессершмитт» резко набрал высоту и почти вертикально вошел в плотный слой облаков. Джеймсон рванул следом. В животе все оборвалось.

У него было несколько секунд, не больше.

Двигатель уже кашлял и терял обороты.

Если истребитель опрокинется, все закончится прямо сейчас. В отличие от «мессершмитта», у него нет впрыска топлива. Карбюратор верного «спитфайра» его и погубит.

— Стантон! — крикнул Говард по рации.

— Ну давай же, давай, — прорычал Джеймсон, поднося руку к гашетке.

Как только вражеский истребитель появился в перекрестье прицела, Джеймсон открыл огонь.

— Есть! Я его достал! — крикнул он, когда из подбитого «мессершмитта» повалил дым, а его собственный двигатель захрипел, давая последнее предупреждение.

Джеймсон резко ушел влево, чуть не столкнувшись с

Две подтвержденные уничтоженные цели. Еще три, и он будет асом.

Слева пристроился дружественный «спитфайр». Под стеклянным куполом кабины Джеймсон разглядел Говарда, качающего головой.

— Я расскажу Скарлетт, что ты творишь, — предупредил друг по рации.

— Не вздумай, — рявкнул Джеймсон, взглянув на фотографию, закрепленную под рамкой высотомера. Снимок смеющейся Скарлетт, который был сделан сразу после вступления сестер в Женский вспомогательный корпус.

Фотографию дала ему Констанс, потому что Скарлетт категорически отказалась и заявила, что он и так знает, как она выглядит, и ему вовсе не обязательно таскать с собой на боевые задания ее физиономию. Конечно, Джеймсон знал, как она выглядит. Именно поэтому ему хотелось смотреть на нее постоянно.

— Тогда поосторожнее, — предупредил Говард.

Джеймсон насмешливо хмыкнул, зная, что разговор не окончен и они еще это обсудят за кружкой пива. У Скарлетт и так достаточно поводов для беспокойства, и о летных привычках Джеймсона ей лучше не знать. Главное, он возвращается к ней, а что он делает в небе — вопрос десятый.

Тем более что через несколько дней ему предстояло отправиться в часть в Чёрч-Фентоне, и он еще не придумал, как взять Скарлетт с собой. Эскадрилью «Орел», состоящую только из американских пилотов, служащих в британских ВВС, действительно сформировали.

Его переводят на новое место службы.

— Командир группы Сорбо, прием, — поступил общий вызов по рации. — Говорит командир подразделения. У нас сорок пять плюс на подходе к Кинли. Угол тринадцать. Вектор двести семьдесят.

— Вас понял, — отозвался командир их истребительной авиагруппы.

Они возвращались в самую гущу боя.

Два дня. Два дня у Скарлетт не было вестей от Джеймсона. Она знала, что его эскадрилья дозаправлялась на других аэродромах в течение этих двух дней, самых долгих в жизни Скарлетт. Непрестанные воздушные налеты смертельно ее измотали. И за планшетом на службе, и в сердце.

Она знала о гибели как минимум двух десятков пилотов.

Вчера Скарлетт, помимо дежурства, почти целый день провела в бомбоубежище. Она думала только о Джеймсоне. Где он сейчас? Все ли с ним хорошо? Не ранен ли он, если не хуже…

Скарлетт ждала его возвращения сегодня, и не она одна. В их небольшой группе встречающих собралось около десяти женщин, все — возлюбленные пилотов. Они стояли на заасфальтированном пятачке между припаркованными машинами и парой оставшихся на аэродроме ангаров. Примерно на том же месте, где их с Джеймсоном застала бомбежка ровно месяц назад, когда был уничтожен второй ангар.

Воздух наполнился гулом моторов, и сердце Скарлетт забилось быстрее.

Они уже здесь.

«Спитфайры» заходили на посадку; она расправила плечи и пожалела, что надела синее клетчатое платье, а не военную форму. Женщине в военной форме полагается держать себя в руках, а конкретно сейчас это было немыслимо. Нервы буквально звенели от напряжения.

Прошло еще минут двадцать, прежде чем первые пилоты, все еще в летных комбинезонах, вышли к встречающим. Некоторых Скарлетт узнала, в частности трех американцев, которым через два дня предстояло улететь вместе с Джеймсоном на новое место службы. Приказ о его переводе не должен был стать для нее неожиданностью — видит бог, ВВС — самые мобильные войска, — но известие все равно ее потрясло. Желудок Скарлетт сжимался, пока все больше и больше пилотов выходило на улицу.

И наконец она увидела Джеймсона.

Она бросилась ему навстречу, расталкивая толпу.

Он заметил любимую, тоже ускорил шаг и легко подхватил ее на руки, когда она бросилась в его объятия.

— Скарлетт, моя Скарлетт, — прошептал он ей в шею, по-прежнему прижимая к себе, так что ее ноги болтались над землей.

— Я люблю тебя. — Руки Скарлетт слегка дрожали, но она вцепилась в него мертвой хваткой, и ее накрыло ударной волной облегчения.

— А я тебя. — Не разжимая объятий, Джеймсон чуть отстранился и посмотрел ей в глаза.

— Я так за тебя боялась. — Правда сорвалась с ее губ с неожиданной легкостью. Все последние два дня она только и делала, что скрывала страх от сестры.

— Не надо бояться. — Он улыбнулся и поцеловал ее в губы.

Скарлетт прильнула к нему и ответила на поцелуй, хотя вокруг была куча народу. Сегодня ей все равно. Пусть смотрит хоть сам король.

Джеймсон держал ее бережно, но целовал с такой страстью, что у Скарлетт закружилась голова. Наконец он оторвался от ее губ и опять посмотрел ей в глаза. К радости Скарлетт, он не поставил ее на землю. Джеймсон был единственным человеком на свете, рядом с которым она ощущала себя хрупкой и нежной, но при этом не казалась себе слабой и маленькой.

— Выходи за меня замуж, — сказал он, глядя на нее сияющими глазами.

Скарлетт вздрогнула.

— Что?

— Выходи за меня замуж. — Джеймсон улыбнулся, чуть приподняв брови. — Всю последнюю неделю я пытался придумать, что надо сделать, чтобы нам не пришлось расставаться, и вот что придумал. Выходи за меня замуж, Скарлетт.

Погодите, он что, сделал ей предложение? Как бы сильно Скарлетт его ни любила, это как-то уж слишком рано, слишком опрометчиво и слишком похоже на деловую договоренность. Она открыла рот и тут же закрыла, на миг утратив дар речи. А потом все же сумела произнести:

— Поставь. Меня. На. Землю.

Джеймсон еще крепче прижал ее к себе.

— Я не могу жить без тебя.

— Ты со мной прожил всего два месяца. — Она сжала губы, приказав своему глупому сердцу молчать.

— Мне быхотелосьпрожить их с тобой, — прошептал он, и от его низкого, чуть рычащего голоса у нее все внутри превратилось в желе.

— Ты понял, о чем я. — Скарлетт обхватила его за шею.

Джеймсон так и не поставил ее на землю.

— Мы могли бы жить вместе до конца наших дней, — тихо проговорил он. — Один дом. Один обеденный стол… одна постель.

— Ты же не можешь всерьез предлагать пожениться так скоро лишь потому, что тебе не терпится затащить меня в постель. — Скарлетт выгнула бровь.

Не то чтобы она не думала о Джеймсоне в таком ключе. Еще как думала. Часто. Слишком часто, если верить ее моральным устоям, и недостаточно часто, если верить ее сослуживицам и соседкам по казарме.

Его глаза вспыхнули смехом.

— Ну нет. Хотя мне нравится, что ты обратила внимание именно на постель. Если бы

— Джеймсон. — Ее щеки вспыхнули, хотя ей было приятно услышать такие слова.

— И если мы поженимся прямо сейчас, нам можно будет не разлучаться.

— Все не так просто.

Сердце Скарлетт боролось с разумом. Это было бы так романтично: стремительно выскочить замуж за человека, в которого ты влюблена до безумия и с которым знакома всего два месяца. И все-таки это какой-то наивный подход.

— На самом деле все просто, — возразил Джеймсон.

— Говорит человек, который не потеряетсвоюработу.

У нее в голове промелькнуло около десятка причин, по которым его предложение было явно не к месту и не ко времени, и эта причина казалась самой веской из всех.

Джеймсон растерянно моргнул и медленно опустил ее на землю.

— Что ты имеешь в виду?

Скарлетт взяла его за руку, и они зашагали к машине.

— Мне негде будет служить в Чёрч-Фентоне. Поверь, я уже навела справки, и дажееслия выйду за тебя замуж… — Она чуть улыбнулась. — Я не могу гарантировать, что меня переведут в ту же часть. Мы все равно будем в разлуке, пока я не уволюсь из Женского корпуса по семейным обстоятельствам.

Его лицо вмиг помрачнело.

— Единственное, что мне понравилось в твоих словах, — это «если я выйду за тебя замуж».

— Я понимаю.

Честно сказать, ей это тоже понравилось.

Они оказались в безвыходном положении. Даже если бы Скарлетт была готова пуститься в столь безрассудную авантюру, она все равно не смогла бы бросить Констанс. Они с сестрой договорились, что пройдут эту войну вместе. Но если Констанс будет не против перевестись…

— Ты ведь любишь свою работу? — спросил Джеймсон, словно признавая поражение.

— Люблю. Это важная работа.

— Да, — согласился он. — И что же нам делать? — Он поднес ее руку к губам и поцеловал тыльную сторону ладони. — Через два дня я окажусь на другой стороне Англии.

— Тогда давай наслаждаться тем временем, которое у нас осталось. — В груди у нее защемило от любви к нему и от мучительного предчувствия скорой разлуки.

— Я тебя не отпущу. — Джеймсон подхватил ее на руки. — Даже если нас разделяют сотни километров, это не значит, что мы не вместе. Понимаешь?

Скарлетт кивнула.

— Надеюсь, мы оба умеем писать длинные письма.

Из всех мест, куда Скарлетт с удовольствием отправилась бы в увольнительную на все выходные — например, в Чёрч-Фентон, — лондонский дом родителей стоял в списке последним пунктом. Сказать по правде, он вообщене входилв список.

Единственная причина, по которой она согласилась приехать к родителям, заключалась в том, что они пообещали прекратить поставлять в прессу вздорные выдумки и у матери был день рождения.

С каждым возвращением домой Скарлетт все яснее осознавала: она уже не та девушка, что покинула родительский дом в начале войны. Возможно, послушная и безропотная дочь, которой она была прежде, стала просто еще одной жертвой Битвы за Британию.

Они победили, и немцы остановили тотальное наступление после тех страшных дней в середине сентября, хотя частые бомбежки по-прежнему не прекращались.

Джеймсон отсутствовал уже больше месяца, и, хотя он писал Скарлетт два раза в неделю, она скучала по нему так сильно, что и словами не передать. При мысли о нем у нее болело не только сердце, но и каждая клеточка тела. С точки зрения логики Скарлетт сделала правильный выбор. Но жизнь была слишком… неопределенной, и временами она проклинала свою рассудительность и едва сдерживала себя, чтобы не сесть на поезд и не помчаться к нему, бросив все.

Встретимся в Лондоне в следующем месяце. Снимем отдельные номера. Мне все равно, где спать, лишь бы видеть тебя. Я без тебя умираю, Скарлетт. Слова из его последнего письма отдавались пронзительным эхом у нее в голове.

— Ты по нему скучаешь, — заметила Констанс, когда они спускались по лестнице.

— Невыносимо, — призналась Скарлетт.

— Надо было сказать ему «да». Выйти за него замуж и ехать с ним. На самом деле ты можешь уволиться и поехать к нему прямо сейчас. Прямо сейчас, — с нажимом повторила Констанс.

— И бросить тебя? — Скарлетт взяла сестру под руку. — Никогда в жизни.

— Я вышла бы замуж за Эдварда уже сегодня, если бы могла. Но после Дюнкерка… он хочет дождаться конца войны. К тому же я предпочла бы видеть тебя счастливой.

— Я буду счастлива в следующем месяце, когда мы с ним встретимся здесь, в Лондоне, — прошептала Скарлетт. Она не могла не поделиться с сестрой своей радостью. — В смысле,не здесь. Не у нас дома. Вряд ли родители это одобрят.

— Вы с ним встречаетесь в следующем месяце?! Это же здорово!

— А что у тебя? Я, кажется, видела новое письмо от Эдварда? — Скарлетт подняла брови и легонько толкнула сестру бедром.

— Да!

— Девочки, садитесь за стол, — позвала мама, когда сестры вошли в тускло освещенную столовую.

Плотные ставни, не пропускавшие свет, закрывали все окна, чтобы не нарушать постановление о затемнении по ночам, и поэтому даже днем в доме было сумрачно и тоскливо.

— Да, мама, — ответили они хором и заняли свои места за неприлично длинным столом.

В столовую вошел отец в безукоризненно отглаженном костюме, улыбнулся жене, каждой из дочерей и сел во главе стола. Разговор, как всегда, состоял из пустых светских любезностей.

— Девочки, вы довольны своим отпуском? — спросил отец, когда они закончили с основным блюдом. Курица стала приятным сюрпризом, если учесть, каким строгим было нормирование продуктов.

— Да, конечно, — ответила Констанс.

— Безусловно, — поддакнула Скарлетт, и сестры тайком улыбнулись друг другу.

Родители не знали о Джеймсоне. Конечно, когда-нибудь придется им рассказать, но не в день рождения матери.

— Мне так хочется, чтобы вы почаще бывали дома, — заметила мама, и ее улыбка не смогла скрыть грусти в голосе. — Теперь мы увидимся только в следующем месяце.

— На самом деле, возможно, у нас не получится ездить домой каждый месяц, — сказала Скарлетт.

Отныне она будет тратить все свои длинные увольнительные на встречи с Джеймсоном.

Взгляд матери метнулся к ней.

— Тебе особенно необходимо бывать здесь почаще. Нам нужно столько всего устроить до лета.

В животе у Скарлетт все перевернулось, но ей удалось взять бокал и отпить воды.Не делай поспешных выводов.

— И что же нам

Мама приподняла брови, изобразив удивление.

— Мы должны подготовиться к свадьбе, Скарлетт. Ведь само собой ничего не получится. Леди Винсент потребовался целый год, чтобы спланировать свадьбу дочери.

Скарлетт быстро взглянула на Констанс. Неужели она рассказала родителям о предложении Джеймсона?!

Констанс едва заметно качнула головой и съежилась на стуле.

Боже правый! Неужели родители по-прежнему настаивают на ее свадьбе с Генри?

— А кто выходит замуж? — спросила Скарлетт, выпрямив спину.

Мама с папой многозначительно переглянулись, и ее сердце упало.

Отец прочистил горло.

— Послушай, дочь. Мы позволили тебе сделать так, как ты хочешь. Ты исполнила свой долг перед королем и страной, и, хотя ты знаешь мое отношение к этой войне, я уважаю твой выбор.

— Политика умиротворения не решила бы проблему с Германией! — заявила Скарлетт.

— Если бы они сумели договориться о приемлемом… — Отец покачал головой, сделал глубокий вдох и дернул щекой. — Пришло время исполнить долг перед семьей, Скарлетт, — сказал он тоном, не терпящим возражений.

Леденящая ярость обожгла ее вены.

— Папа, давай проясним, чтобы не было недомолвок. Моим долгом перед семьей ты называешь замужество согласно воле родителей?

Это просто какая-то дремучаядревность.

— Разумеется, — кивнул отец. — А что еще я, по-твоему, имел в виду?

Констанс сглотнула и сложила руки на коленях.

— Это хорошая партия, милая, — добавила мама. — У тебя будет все, когда Уодсворты…

Нет.

— У меня будет все, кромелюбви. — Скарлетт сняла с колен льняную салфетку и положила ее на стол. — Мне казалось, я ясно дала понять, что не выйду за него замуж, еще в августе, когда попросила вас больше не сообщать ложь в газеты.

— Может быть, мы немного поторопились, но это точно была не ложь, — нахмурилась мама, изображая оскорбленное достоинство.

— Ладно, позвольте мне уточнить. Я не выйду замуж за это чудовище.

— Что?! — Мама недоверчиво посмотрела на нее. — Ты выйдешь замуж уже этим летом!

— Может быть. Но не за Генри Уодсворта. — Даже произносить это имя было настолько противно, что Скарлетт захотелось прополоскать рот.

— У тебя есть на примете кто-то другой? — язвительно спросил отец.

— Да, есть. — Скарлетт вызывающе вскинула подбородок. Черт с ним, с днем рождения, этот вопрос надо решить раз и навсегда. Она не позволит родителям распоряжаться ее жизнью. — Я влюблена в пилота, американца, и если я соберусь выйти замуж, то только занего. Тебе придется искать источник денежных поступлений где-нибудь в другом месте.

— Янки?

— Да.

— Категорически нет! — Отец со всей силы хлопнул руками по столу, так что зазвенела посуда.

Но Скарлетт даже не вздрогнула. Зато вздрогнула Констанс.

— Мне не нужно твое разрешение. Я взрослая женщина… — Скарлетт поднялась из-за стола, — и офицер Женской вспомогательной службы военно-воздушных сил. Я уже не ребенок, и вы не будете мною командовать.

— И ты нас погубишь? Приведешь к разорению? — Мамин голос сорвался. — Сколько наших предков жертвовали личным благом ради блага семьи, а ты просто возьмешь и откажешься?

Мать точно знала, как больнее ударить своих дочерей, но Скарлетт быстро отодвинула чувство вины на второй план. Замужество с Генри лишь отсрочило бы неизбежное. Прежние порядки, за которые цеплялись ее родители, рушились безвозвратно. Процесс запущен, и его уже не остановишь, как ни старайся.

— Если кто-то и приведет вас к разорению, то уж точно не я. — Скарлетт сделала глубокий вдох, надеясь, что еще не все потеряно, что родителей еще можно заставить понять. — Я люблю Джеймсона. Он хороший человек. Благородный…

— Будь я проклят, если наследие нашей семьи и наш древний титул достанется какому-то паршивому янки! — взревел отец, вскочив на ноги.

Скарлетт расправила плечи и еще выше подняла голову. Она была благодарна за то, что провела этот последний год в предельно напряженной обстановке и научилась сохранять спокойствие во время любой бури.

— Мне совершенно не нужен ваштитул. Я не стремлюсь ни к богатству, ни к политическому влиянию. То, за что вы так упорно цепляетесь, меня нисколько не интересует. — Ее голос был тихим, но твердым как сталь.

Отец побагровел лицом и вытаращил глаза.

— Видит бог, Скарлетт, если ты выйдешь замуж без моего разрешения, то ты мне больше не дочь.

— Нет, — ахнула мама.

— Я не шучу. Я лишу тебя наследства, и ты ничего не получишь. — Он ткнул пальцем в ее сторону. — Ни Эшби. Ни этот дом. Ничего.

Сердце Скарлетт не разорвалось. Это было бы слишком просто. Оно дернулось, пошло трещинами и едва не рассыпалось на кусочки. Она и вправду так мало значила для отца.

— Значит, договорились, — тихо произнесла она. — Я вольна поступать как хочу, пока осознаю и принимаю последствия, в том числе и лишение наследства, которое мнене нужно.

— Скарлетт! — воскликнула мама, но та не оторвала глаз от отца, который сверлил ее яростным взглядом.

— И если у меня родится сын, — продолжала Скарлетт, — он тоже будет свободен от этого якоря обязательств, которым ты дорожишь больше, чем счастьем собственной дочери.

Брови отца взлетели вверх. Он всегда мечтал о сыне. И Скарлетт никогда в жизни не отдаст ему своего сына.

— Скарлетт, не делай этого. Ты должна выйти замуж за Уодсворта, — решительно объявил отец. — Сын, который появится вэтомбраке, станет следующим бароном Райтом.

Он, казалось, забыл, что, если у Констанс тоже родится сын, все будет не так однозначно.

— Звучит как приказ. — Скарлетт поднялась из-за стола, резко отодвинув стул.

— Это и есть приказ.

— Я выполняю приказы только старших по званию, а ты, насколько я помню, решил не служить на войне, которую не одобряешь. — Ее голос был холодным как лед.

— Твой визит завершен, — процедил отец сквозь зубы.

— Я согласна. — Перед тем как уйти из столовой, Скарлетт поцеловала маму в щеку. — С днем рождения, мама. Извини, но я не могу дать тебе то, чего ты хочешь.

Она поднялась к себе в комнату, быстро переоделась в военную форму и сложила платье в чемодан.

Когда Скарлетт спустилась в прихожую, там ее дожидалась Констанс, тоже в форме и с чемоданом.

— Не надо так с нами, Скарлетт, — умоляюще проговорила мама, выглянув из гостиной.

— Я не выйду замуж за Генри, — повторила Скарлетт. — Как вообще можно об этом просить?! Вы хотите, чтобы я вышла замуж за человека, которого ненавижу? За человека, который известен своим отвратительным отношением к женщинам? И все ради чего? — Она очень старалась не повышать голос.

— Этого хочет твой отец. Это нужно семье. — Мама вскинула подбородок. — Мы рассчитали почти всю прислугу. Мы продали большую часть земли в Эшби. Последние годы мы только и делали, что

— Но в данном случае вы пытаетесь принести в жертвуменя, а я этого не потерплю. До свидания, мама. — Скарлетт вышла из дома и судорожно вдохнула свежий воздух.

Констанс вышла следом за ней и закрыла за собой дверь.

— Похоже, придется менять билеты на поезд. Наши были на завтра.

Скарлетт не знала, чем заслужила такую прекрасную сестру, но все равно крепко ее обняла.

— Как ты смотришь на то, чтобы подать заявление о переводе?

Глава одиннадцатая

Ной

Скарлетт, моя Скарлетт,

В мире нет слов, чтобы описать, как сильно я по тебе скучаю. Жаль, что нельзя прилететь к тебе прямо сейчас, пусть всего лишь на несколько часов. Но уже скоро ты будешь со мной, и эта мысль согревает меня и дает силы держаться. В такие тоскливые вечера, как сегодня, я спасаюсь мечтами: представляю нас дома, в Скалистых горах, под мирным небом. Я научу Уильяма ориентироваться в лесу и ловить рыбу. Ты сможешь спокойно писать свои книги и делать все, что захочешь. И мы будем счастливы. Очень счастливы. Мы заслужили покой и счастье, ведь правда? Но я не жалею, что пошел добровольцем на эту войну. Иначе я не узнал бы тебя…

Она захлопнула дверь у меня перед носом.

Просто взяла и захлопнула дверь у меняперед носом.

Я сделал глубокий вдох, отмечая особое жжение в легких, всегда сопровождающее подъем на большую высоту. Из всех вариантов возможного развития событий, которые я представлял по дороге, такого я точно не предусмотрел.

Решение пришло, когда я перечитывал письма Скарлетт и Джеймсона. Он сумел побороть сопротивление Скарлетт, потому что былрядом. Потому что тогда, в Мидл-Уоллопе, не отпустил ее чемодан и добился свидания. Так что я тоже собрал чемодан и взял билет на самолет.

Я унял раздражение, поднял руку и постучал снова. К моему удивлению, Джорджия открыла дверь.

— Как я уже говорил, бросить трубку теперь будет… — Я осекся, слова встали поперек горла.

Что-то было неладно. Джорджия выглядела… совершенно раздавленной, словно ей только что сообщили новость, которую нужно выслушивать сидя. Все такая же ослепительная красавица, только болезненно бледная, в лице ни кровинки, а глаза — эти невероятные голубые глаза — тусклые и пустые.

У меня что-то сжалось в груди, и я тихо спросил:

— У тебя все в порядке?

Она секунду смотрела прямо сквозь меня.

— Что тебе нужно, Ной?

Определенно что-то стряслось.

— Можно войти? Обещаю не говорить о книге. — Во мне всколыхнулось неодолимое желание защитить Джорджию, исправить все, что ее так задело.

Джорджия наморщила лоб, но кивнула и отступила от двери.

— Пойдем, сделаем тебе чай.

Уж не замешан ли тут Дамиан?

Она снова кивнула и провела меня по коридору в просторную кухню. Я изо всех сил держался — так и хотелось положить руку ей на поясницу или стиснуть ее в объятиях.В объятиях?

Я еще не бывал в глубине дома, но кухня полностью соответствовала тому, что я уже видел. Оформленная в тосканском стиле, с деревянными шкафами коньячного цвета и темными гранитными столешницами. Дверцы шкафов украшала резьба, но без излишеств. Бытовая техника была современная, профессионального уровня. Единственное, что выбивалось из общего стиля, — слегка выцветшие открытки с репродукциями произведений искусства, приколотые к пробковой доске на стене.

— Я все сделаю, а ты садись. — Я указал на высокие табуреты у кухонного островка.

— Это должны быть мои слова, разве нет? — сказала Джорджия, отводя взгляд.

— Давай притворимся, что мы поменялись ролями.

Я подошел к плите, приметив чайник, который стоял на дальней конфорке. К моему облегчению, Джорджия села и положила руки на стол. Я убрал ключи от арендованной машины в правый карман, наполнил чайник водой, вернул его на плиту и включил газовую горелку. После чего приступил к поискам.

Я открыл три шкафа, прежде чем нашел то, что искал.

— Есть какие-то предпочтения?

Джорджия посмотрела мимо меня на аккуратно расставленные на полке коробки с чаями.

— «Эрл Грей», — сказала она.

Там же на полке стоял мед в пластиковой бутылочке в виде медведя. Что-то мне подсказало, что его тоже надо переместить на стол.

— А ты сам не будешь? — Джорджия указала глазами на единственный чайный пакетик.

— Я больше по горячему шоколаду, — признался я.

— Но ты делаешь чай.

— Мне показалось, тебе это нужно.

Она нахмурилась, отчего между ее бровями пролегли две вертикальные морщинки.

— Но почему ты… — Она умолкла и покачала головой.

— Что «почему»? — Я встал прямо напротив нее и уперся ладонями в столешницу.

— Не бери в голову.

— Такчто«почему»? — повторил я. — Почему я о тебе забочусь?

Взгляд Джорджии на секунду метнулся в мою сторону.

— Потому что, вопреки всеобщему мнению, я не такой уж прожженный мерзавец, а у тебя такой вид, как будто только что умерла твоя собака. — Я чуть склонил голову. — И потом, мама с сестрой спустят с меня три шкуры, если я не позабочусь о женщине в таком состоянии. — Я пожал плечами.

В глазах Джорджии промелькнуло удивление.

— Но они никогда не узнают.

— Я стараюсь жить так, словно мама всегда знает о том, что я сделал и чего не сделал. — Я улыбнулся одним уголком рта. — На самом деле она многое узнает, и воспитательные беседы длятся часами.Часами. Конечно, есть вещи, о которых ей знать не стоит. Ну, так она и не знает. — Я умолк и прислушался. В доме царила мертвая тишина. — А где твоя мама? Обычно это она тебя угощает напитками.

Джорджия хмыкнула:

— Она угощалатебя. Она как бы в курсе, что я могу о себе позаботиться. — Джорджия сцепила пальцы в замок с такой силой, что у нее побелели костяшки. — К тому же она сейчас на полпути в аэропорт.

У меня свело живот. Судя по тону Джорджии, именно Эйва стала причиной ее нынешнего потрясения.

— Это была запланированная поездка?

Она рассмеялась, но смех получился совсем не веселым.

— Да, я бы сказала, что поездка оказалась запланированасильно заранее.

Прежде чем я успел задать следующий вопрос, засвистел чайник. Я снял его с плиты и только тогда сообразил, что не знаю, где стоят чашки.

— Левый шкафчик, вторая полка, — подсказала Джорджия.

— Спасибо.

Я взял чашку, опустил в нее чайный пакетик и залил кипятком.

— Это я должна тебя благодарить.

Я выгнул бровь.

— Мы поменялись ролями, ты что, забыла?

Она мне улыбнулась. Чуть заметно, буквально на долю секунды. Но это была настоящая, искренняя

— Молоко? — спросил я, пододвинув к ней чашку и бутылочку с медом.

— О боже, нет. — Джорджия перевернула пластмассового медведя головой вниз и выдавила в чай немного меда. — Прабабушка говорила, что чай с молоком — святотатство.

— Да? — спросил я, надеясь, что она расскажет подробнее.

Джорджия кивнула, слезла с высокого табурета, обошла кухонный островок и, потеснив меня, открыла ящик.

— Да. — Она взяла ложку из ящика, вернулась на свое место и принялась размешивать в чае мед. — Прабабушка любила чай с сахаром. Мед — только для меня. Даже если меня долго не было дома, она всегда держала на кухне мед. Держала мне место. — Ее взгляд стал задумчивым и тоскливым.

— Ты, наверное, сильно по ней скучаешь.

— Вспоминаю ее каждый день. А ты скучаешь по отцу?

— Конечно. Со временем стало легче, но я отдал бы все, чтобы его вернуть. — Мне вдруг подумалось, что я слышал только о женщинах из семьи Стантон, но никогда — о мужчинах. — А что твой отец?

— У меня его нет. — Джорджия произнесла это так просто и буднично, что мне стало неловко. — В смысле, конечно, он есть илибыл. Я не продукт непорочного зачатия. — Она снова встала и положила грязную ложку в посудомоечную машину. — Просто я никогда его не видела и даже не знаю, кто он такой. Они с мамой учились в школе, когда я родилась. Но она никогда мне не говорила, как его звали.

Еще один кусочек головоломки под названием «Джорджия Стантон» встал на место. Она не знала своего отца. Ее вырастила Скарлетт. А чем тогда занималась Эйва?

— Ты точно не будешь ничего пить? — спросила Джорджия. — Мне как-то странно, что ты сделал мне чай, а сам ничем не угостился. — Она выжидающе посмотрела на меня.

— Не все должно бытьquid pro quo[5], — тихо проговорил я.

Она вся напряглась, расправила плечи и, повернувшись ко мне спиной, шагнула к холодильнику.

— По моему опыту, все всегдаquid pro quo. — Она вынула из холодильника бутылку с водой и захлопнула дверцу. — На самом деле почти всем вокруг от меня что-то нужно. — Джорджия поставила бутылку прямо передо мной и вернулась на свое место. — Так что, пожалуйста, пей. В конце концов, ты прилетел в Колорадо вовсе не потому, что некое волшебное шестое чувство подсказало тебе, будто мне нужна чашка чая.

Тебе тоже что-то от меня нужно.

Джорджия не произнесла это вслух, но ее взгляд оказался красноречивее всяких слов. И, черт возьми, она была права. Мой желудок как будто рухнул в бездонную яму.

Я кивнул и открыл бутылку с водой.

— Зачем ты приехал? Не то чтобы я не благодарна тебе за чай и вообще за компанию. Мне надо было отвлечься, так что спасибо. Просто я тебя не ждала. — Она слегка наклонилась вперед, грея руки о чашку.

— Я обещал, что не стану говорить о книге.

Я в любом случае был рад, что приехал. Увидел Джорджию, независимо ни от чего. Эта женщина так или иначе занимала все мои мысли на протяжении последнего месяца.

— Ты всегда выполняешь свои обещания? — спросила она, прищурившись.

— Да. Иначе я бы и не давал обещаний.

Это был жесткий урок, и я усвоил его в полной мере.

— Даже своим многочисленным женщинам? — Она склонила голову набок. — Я видела фотографии.

— Интересуешься моей жизнью?

Пожалуйста, скажи «да».Видит бог, история поиска у меня в браузере состоит сплошь из Джорджии Стантон.

Джорджия пожала плечами.

— Моя лучшая подруга постоянно шлет мне фотографии и статьи. Она считает, что я должна затащить тебя в постель.

Что?!Я так сильно сжал бутылку с водой, что пластик помялся.

— Правда? — Я понизил голос, стараясь выбросить из головы все картины, которые пришли мне на ум после этих слов. Старания не увенчались успехом.

— Смешно, да? Особенно если учесть вереницу женщин, которым ты давал обещания. — Джорджия одарила меня приторно-сладкой улыбочкой и даже взмахнула ресницами.

Я рассмеялся и покачал головой.

— Джорджия, единственные обещания, которые я даю женщинам: в котором часу я за ними приеду и сколько времени мы будем вместе. Дни. Ночи. Недели. Я считаю, что, если люди заранее знают, чего ожидать, это избавляет от многих недоразумений и лишних драм. И, что бы ты ни думала о моих книгах, в реальной жизни еще никто не жаловался нанеубедительностьтого самого.

Я закрутил крышку на пустой бутылке из-под воды, изо всех сил стараясь не думать о тех вещах, которые мог быпообещатьДжорджии.

— Как романтично. — Она закатила глаза, но ее щеки слегка покраснели.

— Я и не претендовал на романтику, помнишь? — усмехнулся я.

— Ах да, разговор в книжном. Ладно, принято к сведению. Значит, ты никогда не нарушаешь своих обещаний? — В ее голосе явственно слышалось недоверие.

Мне сразу же расхотелось смеяться.

— С тех пор как мне исполнилось шестнадцать лет и я забыл отвезти свою младшую сестру за мороженым, хотя обещал. — Я поморщился, вспомнив писк больничных мониторов. — В итоге ее повезла мама. И попала в аварию, о которой я тебе говорил.

Глаза Джорджии широко распахнулись.

— С Эдриен, моей сестрой, все было в порядке, но мама… Ей сделали несколько операций. После этого я поклялся себе никогда не брать на себя обязательств, если не уверен, что сумею их выполнить.

А следующим летом я написал свою первую книгу.

— Ты ни разу не нарушал сроки сдачи рукописи в издательство?

— Ни разу.

Хотя все еще может перемениться, если мы с ней не начнем обсуждатьэтукнигу.

В глазах Джорджии промелькнуло любопытство. Я мог бы написать целый роман, посвященный этим хрустально-голубым глазам. В каком-то смысле, наверное, уже и писал, если учесть, что у Джорджии точно такие же глаза, как у Скарлетт.

— И никогда не нарушал новогодние обещания?

— Я не даю новогодних обещаний, — признался я со смущенной улыбкой, словно это был маленький грязный секрет.

Она прикусила нижнюю губу.

Черт. Вот сейчас я бы ее поцеловал. Бутылка хрустнула в моей руке.

— И всегда приходил на свидание с женщиной?

— Никогда не обещаю женщине встретиться, если не уверен на все сто, что буду, а твердое обещание даю, только когда уже на месте.

Все мои женщины знали: если мне надо работать над книгой, а мы уже договорись увидеться, я непременно отправлю сообщение и отменю встречу. Да, иногда я так погружался в работу, что отправлял сообщения буквально за пару часов до назначенного свидания, но книга всегда была для меня на первом месте. Всегда.

— Когда горят сроки, на меня

— Ясно. Все дело в семантике, — сказала Джорджия, потягивая чай.

Я едва удержался, чтобы не хмыкнуть.

— Нет, все дело в том, чтобы четко определить ожидания, а потом либо им соответствовать, либо их превосходить.

Мы встретились взглядами, и меня снова как будто ударило током.

— Ага. — Она цокнула языком. — А ты часто бываешь у мамы?

— Раз в неделю. Если я не в книжном туре, исследовательской поездке, отпуске и тому подобном. — Я немного подумал и улыбнулся. — Иногда она заставляет меня сократить наши встречи до раза в две недели.

— Она тебязаставляет?

— Практически силой. Ей хочется, чтобы я посвящал больше времени поискам жены.

Джорджия фыркнула и чуть не выплюнула чай.

— Жены? — Она поставила чашку на стол. — И как успехи?

— Я дам тебе знать, если найду. — Мне удалось удержать каменное лицо.

— Да, пожалуйста, сообщи сразу. Мне же надо быть в курсе твоей личной жизни.

Я рассмеялся и снова покачал головой.

Эта женщина — что-то с чем-то.

— Ты бы понравился моей прабабушке, — тихо проговорила Джорджия. — Она не была поклонницей твоих книг, это правда. Но ты бы ей понравился. В тебе присутствует та самая смесь высокомерия и таланта, которую она бы оценила. К тому же ей нравились красивые мужчины. — Джорджия потерла шею, длинную и изящную, как и вся ее фигура.

— Ты считаешь меня красивым? — Я усмехнулся, приподняв брови.

Она закатила глаза.

— Из всего, что я говорила, ты уцепился за «красивого»?

— Ну, если бы ты сказала «невероятно хорош собой», «неотразим», «сложен как бог», я уцепился бы за эти определения, но ты этого не сказала, поэтому я довольствуюсь тем, что есть. — Я выбросил свою бутылку в мусорную корзину для пластика.

Джорджия покраснела еще сильнее.

Миссия выполнена. Она уже не такая мертвенно-бледная, какой была в самом начале. А то я уже начал сомневаться, увижу ли этот румянец снова.

— Ну, я вряд ли могу с уверенностью говорить о последнем определении. — Джорджия отнесла свою чашку в посудомоечную машину.

— Видимо, твоя подруга пересылает тебене всефотографии, — поддразнил я.

Мне понравилось, что она такая аккуратная. На самом деле мне нравилось все в этой женщине, включая то, как ее шорты обтягивают весьма симпатичную задницу. Как эта задница ускользнула от моего внимания в прошлый раз? И эти длинные стройные ноги?У тебя на уме были другие задачи.

— Но ты уверена в двух первых определениях? — Я смотрел ей в затылок, пока она снова усаживалась.

Джорджия дернула плечом.

— Зависит от того, как сильно ты меня бесишь в конкретный момент.

— А прямо сейчас?

Она оглядела меня с головы до ног, мои широкие длинные шорты и футболку Нью-Йоркского университета.Если бы я знал, что будет проверка, надел бы костюм от «Армани».

— Я бы сказала, у тебя твердая семерка, — невозмутимо проговорила она.

Чудесно. Я поднял бровь.

— А когда я тебя раздражаю?

— Сразу падаешь в минус.

Я рассмеялся. Черт, я уже и не помнил, когда женщина заставляла меня смеяться так часто всего за несколько минут.

Джорджия сложила руки на столе, и я сразу почувствовал перемену в ее настроении.

— Зачем ты приехал, Ной?

— Я обещал…

— И что? Так и будешь сидеть у меня в кухне и готовить мне чай? — Она вскинула подбородок. — Я знаю, ты приехал из-за книги.

Я пристально посмотрел на нее. Да, она разрумянилась, глаза заблестели. Мне казалось, она пришла в норму, но, если честно, я не знал, что значит «норма» по отношению к Джорджии Стантон. У меня просто не было исходных данных. Я летел вслепую.

— Не хочешь выбраться на прогулку? — предложил я.

— Что ты задумал? — недоверчиво спросила она.

— У тебя же есть полис страхования жизни?

— Нет, — сказала Джорджия полчаса спустя, глядя на скалу, что возвышалась над нами на тридцать метров.

— Это весело, — возразил я, указав на пару парней, которые собирали снаряжение неподалеку от нас и радостно улыбались. — Видишь, им весело.

— Ты сошел с ума, если решил, что я полезу наверх.

Джорджия подняла на лоб солнцезащитные очки, чтобы я увидел ее глаза и понял: она совершенно серьезна.

— Я не говорил, что тебе надо лезть прямо здесь. Вон там есть совсем легкий маршрут. — Я указал на довольно пологую скалу чуть больше девяти метров высотой, на которую запросто забралась бы и моя племянница, хотя я не стал сообщать об этом Джорджии.

— Ты пытаешься меня убить? — спросила она, понизив голос, чтобы не услышали проходившие мимо люди.

— У нас есть снаряжение. — Я похлопал по лямке своего рюкзака. — Я взял с собой запасную обвязку. — Я посмотрел на туристические ботинки Джорджии. — Обувь не совсем подходящая, но для первого раза сойдет, а потом мы тебе подберем то, что нужно.

Она прищурилась.

— Когда ты сказал: «Надень что-нибудь спортивное, мы идем в поход», я, как ни странно, решила, что мы идем впоход. — Джорджия указала на свой обтягивающий спортивный костюм.

— У нас был поход, — возразил я. — От стоянки досюда почти километр пешком.

— Снова семантика! — Она сердито уставилась на меня, уперев руки в бедра. Кстати, очень красивые.

Перестань пялиться на ее бедра.

— Чего ты боишься? — Я перевернул бейсболку «Нью-Йорк метс» козырьком назад и поднял очки на лоб.

— Упасть с горы! — Джорджия указала на скалу перед нами. — Это вполне реальный и понятный страх, когда думаешь, что на нее надозалезть.

Я пожал плечами.

— Думай, что это тот же поход, только вертикальный.

— Нереально. — Она ткнула пальцем в мою сторону.

— Я пошутил насчет полиса страхования жизни. Я не дам тебе упасть.

Никогда. Ее и так столько раз подводили.

Джорджия усмехнулась:

— Прекрасно. И как именно ты собираешься не дать мне упасть?

— Я тебя подстрахую и удержу трос, если ты оступишься. Мы наденем обвязки…

— Какого черта ты возишь с собой запасную обвязку? Или ты просто летаешь по всей стране в надежде подцепить женщину-скалолаза? — Она скрестила руки на груди.

— Нет. — Хотя я невольно задумался, не раззадорит ли ее эта идея. Конечно, я в таком случае выступал мудаком, но мысль, что Джорджия заведется от ревности, была чертовски сексуальной. — Я вожу с собой запасную обвязку на случай, если сломается основная. Длясебя. Я люблю скалолазание и поэтому беру с собой снаряжение, когда еду куда-нибудь, где есть горы… например, вКолорадо.

— Откуда ты вообще знаешь об этом месте? — спросила она, все еще настроенная враждебно.

— Я его обнаружил, когда был здесь в прошлый раз.

Джорджия

— Мне надо было чем-то заняться, пока ты решала, достаточно ли я хорош для…

— Ты обещал! — Она снова ткнула в меня пальцем.

Я плотно сжал губы и вдохнул через нос, отсчитав три секунды.

— Джорджия, я не собираюсь насильно гнать тебя на скалу…

— Как будто ты сможешь меня туда загнать.

— Но я даю слово: если ты решишься подняться, я не дам тебе упасть.

Я придвинулся ближе и посмотрел ей в глаза, чтобы Джорджия поняла: я говорю серьезно.

Моя лучшая подруга считает, что я должна затащить тебя в постель. Эти слова крутились у меня в голове, как заевшая пластинка.

— Потому что ты управляешь силой тяжести? — Она моргнула.

Я еще никогда не встречал женщину, которая так выводила меня из себя.

— Потому что я буду тебя страховать…

Джорджия снова подняла бровь.

Я вздохнул.

— Если тызахочешьподняться, я пойду первым и закреплю трос наверху. Там есть где его закрепить. В прошлый раз я все разведал.

Ее бровь опустилась.

— А еслиты самупадешь?

Я снял рюкзак с плеч и легонько его встряхнул.

— Я закреплюсь. Тут у вас не отвесные скалы, как в Йосемити. Тут легкий подъем. Пока ты поднимаешься, я буду держать тебя на страховке, и если ты вдруг сорвешься, то просто повиснешь на тросе, пока не найдешь опору.

Она недоверчиво приоткрыла рот.

— Если я вдруг сорвусь?

— Я тебя удержу.

Джорджия попятилась.

— С тобой ничего не случиться, — пообещал я.

Она покачала головой и поджала губы.

И тут меня осенило.

— Джорджия, если ты не хочешь лезть на скалу, потому что боишься высоты, или не хочешь исцарапать руки, или просто не хочешь, это нормально. Никто тебя не заставит.

— Знаю, — сказала она.

Но ее взгляд говорил об обратном. Да что ж такое?! Неужели она всерьез опасается, что я потащу ее на гору силой?

— Хорошо. — У меня заныло в груди. — Но если ты не хочешь лезть на скалу, потому что боишься, что я тебя уроню, это совсем другое дело. Я обещаю не уронить. — Я говорил тихим и ровным голосом, надеясь, что она услышит правду в моих словах. — Я опытный альпинист и знаю, как обращаться со страховочным тросом.

Джорджия нервно сглотнула и посмотрела на мой рюкзак.

— Я тебя совершенно не знаю.

— Вот видишь. Еще больше статей, которые пропустила твоя подруга. Если здесь ловит сеть, можешь загуглить мою историю восхождений. Существуют документальные подтверждения, что я неплохой скалолаз, и не только на легких маршрутах.

Она сморщила лоб.

— Я не говорила, что ты плохой скалолаз.

У меня в животе неприятно кольнуло.

— Значит, тебя беспокоит не уровень моего мастерства, — медленно произнес я.

Джорджия отвела взгляд и переступила с ноги на ногу.

— А вдруг ты серийный убийца? — усмехнулась она.

Она уклоняется от прямого ответа. Использует юмор, чтобы уклониться.

— Я не серийный убийца.

— И скольких героев ты убил в своих книгах? — Джорджия запрокинула голову, глядя на каменистый склон.

— Но не руками убийц. И кто теперь говорит о книгах?

Она слегка улыбнулась.

— Кроме того, здесь еще три альпиниста. — Я указал на группу из трех человек на середине пути вверх по склону. — Не стану же я убивать при свидетелях.

Джорджия молча смотрела на других скалолазов.

— Ты не полезешь? — тихо спросил я.

Она поджала губы и покачала головой.

Отказ сильно меня задел. По идее, мне должно было быть все равно. Но почему-то стало обидно.

— Тогда продолжим поход?

Она удивленно повернулась ко мне.

— Ты можешь подняться. Я с удовольствием посмотрю.

— Я пришел сюда не ради себя.

Я привел Джорджию к скалам в надежде, что свежий воздух и физическая активность помогут ей отвлечься от того, что так расстроило ее раньше.

Она поморщилась.

— Мне будет неловко, если из-за меня ты упустишь такую возможность. Поднимайся. Я подожду. Все нормально. — Джорджия нацепила такую фальшивую улыбку, что это было бы смешно, если бы не было так грустно.

— Предпочту прогуляться с тобой. Пойдем. — Я кивнул в сторону тропы и надел на плечи рюкзак.

— Ты уверен? — прищурилась она.

— Абсолютно.

— Дело не в тебе. — Джорджия вздохнула и опять посмотрела на скальную стену. — Последний мужчина, который клялся меня оберегать и поддерживать, сам спихнул меня вниз, и если я не разбилась, то только чудом, — тихо проговорила она. — Но ты наверняка это знаешь. Все это знают.

Будь я и вправду серийным убийцей, моей следующей жертвой стал бы Дамиан Элсворт.

— А после всего, что случилось сегодня… — Она покачала головой, и у нее задрожали губы. — Сегодня просто не лучший день для упражнений на доверие. Так что пойдем. — Джорджия изобразила еще одну вымученную улыбку и пошла по тропе.

Она тебе не доверяет. Я тихо выругался себе под нос, внезапно сообразив, что по той же причине она не дает мне закончить книгу, как я хотел.

Все упиралось в доверие.

Я собрался с духом и поспешил следом за Джорджией, проклиная иронию судьбы. Бо́льшую часть жизни я добивался одного — всегда держать слово, а теперь в нем сомневается женщина, настолько поникшая духом, что даже я не могу вылезти из этой ямы, которую вырыл кто-то другой.

Хорошо, что я опытный альпинист и знаю, как забираться наверх.

— Ты к нам надолго? — спросила Джорджия, когда я ее догнал.

— Пока не закончу книгу. — Мои легкие горели, как всегда на большой высоте. — Ее надо сдать через два с половиной месяца, значит, примерно столько я здесь и пробуду.

— Что? Правда?

— Ага.

Между ее бровями залегли две маленькие морщинки.

— И где ты остановился?

— Снял дом по соседству, — ответил я, пряча самодовольную улыбку.

— Дом по соседству?

— Ага. Называется Грантем-коттедж.

Джорджия резко остановилась, а я развернулся и дальше пошел спиной вперед, наслаждаясь удивлением и ужасом, отразившимися у нее на лице.

— Как я уже говорил, посмотрим, как ты теперь бросишь трубку,соседка.

Судя по выражению ее лица, хлопоты с поиском дома окупились с лихвой.

Глава двенадцатая

Ноябрь 1940 года

Киртон-Линдси, Англия

Теперь, когда Джеймсон служил в 71-й эскадрилье «Орел» вместе с другими американцами, он себя чувствовал совсем иначе. Почти как дома, только вдали от дома.

— Они все такие молодые, — пробормотал Говард, наблюдая за новобранцами во время их первого сбора на пиво.

Эта английская традиция очень нравилась американцам и не только потому, что совместные посиделки за пивом укрепляли товарищеский дух. Именно в комнате отдыха воинской части разрешались конфликты, сглаживались углы и происходила притирка друг к другу.

— Большинство из них

Им троим посчастливилось занять нормальные кресла, а всем остальным, кто пришел позже, пришлось удовольствоваться плетеными. Но Энди, Говард и Джеймсон выделялись среди сослуживцев не только умением занять лучшие места в комнате отдыха.

— Не совсем, — сказал Джеймсон. — Не в том смысле, который имеет значение.

Все трое бывали в бою. Для них война потеряла свой романтический флер и превратилась в страшную ежедневную рутину. Новобранцы, прибывшие в часть, были просто детьми. Их доставили через Канаду — рвущихся в бой мальчишек, которые тайком выехали из Штатов в надежде присоединиться к «Орлам».

Буквально в одночасье Джеймсон и все остальные, кто считал себя новичками во время Битвы за Британию, сделались ветеранами. Все только что прибывшие американцы были пилотами, но в основном гражданской авиации. Перевозили грузы или пассажиров. Распыляли удобрения на полях. Участвовали в авиашоу.

Они никогда не сражались с противником в небе.

Ветеранов в «Орлах» были считаные единицы, и одного они уже потеряли, потому что он решил вернуться в 64-ю эскадрилью. Джеймсон его понимал. Последние полтора месяца их постоянно снимали с боевых заданий и бросали на инструктаж новичков; разочарование от собственной бесполезности росло с каждым днем. Они нужны в небе.

А так получалась полная лабуда.

— Может, Артур правильно сделал, что перевелся, — проворчал Говард, ополовинив кружку пива одним глотком.

— Ты прямо прочел мои мысли. — Джеймсон посмотрел на свою полную кружку.

Пить пиво после выполненных заданий было гораздо приятнее. А теперь все казалось… фальшивым, как будто они просто играли в летчиков-истребителей.

По крайней мере, на прошлой неделе их эскадрилью перевели в Киртон-Линдси. Хоть на шаг ближе к настоящему боевому дежурству. К сожалению, вместе с ними сюда перебросили и «Буффало».

Американские истребители неэффективны на большой высоте, и это еще полбеды. Двигатель постоянно перегревался, управление было не самым надежным, и в «Буффало» не имелось вооружения, к которому привык Джеймсон. Да, новичкам нравилась открытая, просторная кабина, но они никогда не летали на «спитфайре».

Джеймсон скучал по своему «спитфайру» почти так же сильно, как по Скарлетт.

Боже, как он скучал по Скарлетт. Они не виделись почти два месяца, и он постепенно сходил с ума. Если бы не переезд в новую часть, Джеймсон бы уже мчался в Мидл-Уоллоп, так отчаянно ему хотелось заглянуть в ее невероятные голубые глаза. Свою октябрьскую длинную увольнительную Скарлетт провела с родителями, что вполне объяснимо, но, судя по ее письму, встреча прошла не очень хорошо. Ужасно, что ей приходится выносить столько давления из-за любви к нему. Это несправедливо, что она вынуждена выбирать между семьей и Джеймсоном, но, положа руку на сердце, он был рад, что она выбрала его.

Без боевых вылетов у него появилось больше свободного времени, а значит, он постоянно думал о Скарлетт. Джеймсон писал письма уже не два раза в неделю, а три или даже четыре. Он писал так, словно с ней разговаривал. Словно она была рядом и слышала, как он говорит ей о своих чувствах. Как сильно тоскует по ней. С каким нетерпением ждет встречи. Он рассказывал ей истории из детства и изо всех сил старался описать родной городок так, чтобы Скарлетт заранее его полюбила.

Даже сейчас Джеймсон улыбался при мысли о том, как привезет ее в Поплар-Гроув. Мама придет в восторг от его любимой. Скарлетт всегда говорит то, что думает. Она не лукавит и не играет в игры. Не жеманится и не кокетничает. Она оберегает свой внутренний мир так же тщательно, как оберегает сестру: она не сразу откроет тебе свое сердце, а только когда ты докажешь, что достоин доверия.

Иногда Джеймсону казалось, что он все еще на испытательном сроке.

— Эй, Стантон! — окликнул его один из новичков с явным бостонским акцентом. — Это правда, что у тебя есть английская подружка?

— Правда. — Джеймсон еще крепче сжал ручку своей пивной кружки.

— И где ты ее нашел? — Бостонец поднял брови, и его приятели рассмеялись.

— Не заводись, он придурок, — пробормотал Говард себе под нос.

— Подобрал на обочине дороги, — невозмутимо ответил Джеймсон.

— У нее есть подруги? — спросил новичок. — Нам всем хочется дружеской компании, если ты понимаешь, о чем я.

— Вот теперь заводись. — Говард потрепал Джеймсона по плечу.

— Кстати, как там Кристина? — спросил Джеймсон, чуть улыбнувшись.

— Она далеко. Очень далеко.

— У нее есть подруги, — громко сказал Джеймсон, чтобы тот идиот его услышал. — Никто из них не захочет с тобой встречаться, но они у нее есть.

Все вокруг рассмеялись.

Бостонец покраснел.

— Ну, вряд ли у твоей подружки высокие запросы, если она с тобой, Стантон.

Ясно, эти мальцы все еще меряются пиписьками. Энди закатил глаза, а Говард допил пиво.

— Определенно, ребята, я ей и в подметки не гожусь, — все так же невозмутимо проговорил Джеймсон. — Но ты, Бостон, ей вообще на один зуб. Разгрызет, выплюнет и не заметит.

Говард резко наклонился вперед и выплюнул пиво, которое еще не успел проглотить. Все головы повернулись к нему, он вытер подбородок тыльной стороной ладони и указал на дверь в дальнем конце комнаты.

— Она здесь.

Джеймсон обернулся в ту сторону, и его сердце замерло.

В дверном проеме стояла Скарлетт; пальто она повесила на сгиб локтя.

Она выглядела какбогиня.

Блестящие черные волосы заколоты наверх. На щеках легкий румянец. Губы подрагивают в едва сдерживаемой улыбке. И, черт возьми, даже с другого конца комнаты Джеймсон видел пронзительную синеву ее глаз. Она была здесь. На его базе. В его комнате отдыха.Она здесь.

Джеймсон бросился к ней еще прежде, чем осознал, что вообще сдвинулся с места. Поставил кружку на ближайший столик, попавшийся по пути. Еще пара коротких шагов — и он сжимает Скарлетт в объятиях, затаив дыхание от родного тепла, исходящего от ее кожи.

— Ты здесь, — прошептал он, все еще не веря своему счастью.

— Я здесь, — прошептала она в ответ и улыбнулась.

Это не сон. Вот она, настоящая. Наяву.

Джеймсон посмотрел на ее губы и еще крепче прижал к себе, охваченный голодом, что едва не поглотил его целиком. Он нуждался в поцелуе Скарлетт больше, чем в следующем вдохе, но не хотел целовать ее здесь. На глазах у этого придурка, заявившего, что ему нужнадружеская компания.

— Ты надолго сюда? — спросил Джеймсон, и у него все внутри сжалось.

Скорее всего, у них есть лишь несколько часов. Если бы Скарлетт сообщила ему, что приедет, он бы встретил ее на середине пути. Тогда у них было бы чуть больше времени.

— Ну… — Она

— Для тебя — целая жизнь.

Которую он ей предложил вместе с рукой и сердцем… и она отказалась. Но сейчас Джеймсону не хотелось об этом думать.

— Прекрасно. — Скарлетт высвободилась из объятий и взяла его за руку. Потом обвела взглядом комнату. — Бостон, да?

— Э-э-э… Да. — Бостонский придурок покраснел до корней волос и вскочил на ноги, потирая затылок.

— Что ж, будем надеяться, что Женский вспомогательный корпус никогда не войдет в состав Королевских военно-воздушных сил. Иначе вам будет совсем уж неловко глумиться над старшим по званию, стажер. — Она вежливо улыбнулась ему, и Джеймсон едва сдержал смех. Он знал, что означает такая улыбка.Подите к черту. Скарлетт увидела Говарда, и ее натянутая улыбка сменилась теплой и искренней. — Рада тебя видеть, Говард.

— Взаимно, Скарлетт.

Джеймсон провел ее по коридору и открыл дверь в пустую комнату для совещаний. Он затащил Скарлетт внутрь, запер дверь на замок, бросил ее пальто на ближайший стол, стиснул Скарлетт в объятиях и принялся целовать до потери сознания.

Скарлетт не растаяла под его поцелуями. Наоборот, воспламенилась и ожила. Обвила руками шею Джеймсона и выгнула спину, стремясь как можно теснее прижаться к нему, пока их языки яростно переплетались друг с другом. Джеймсон застонал и поцеловал ее еще глубже, стирая мучительные недели разлуки каждым движением языка, каждым обжигающим прикосновением.

Только с Джеймсоном Скарлетт позволяла себе просточувствовать. Потребность в близости, пронзительная тоска, трепет желания, всепоглощающая боль любви в сердце — она отдавалась этим ощущениям, растворялась в них вся, без остатка. Все остальные сферы жизни Скарлетт были управляемы и контролируемы. Джеймсон разрушил все правила, по которым ее воспитали, и открыл для нее мир восхитительных чувств, такой же яркий и красочный, как и он сам.

В ней билась острая, всесокрушающая потребность.Больше. Ближе. Глубже.

Пальцы Скарлетт запутались в его волосах, и, словно почувствовав ее голод или испытывая такой же, Джеймсон подхватил ее на руки и усадил на стол для совещаний, не прерывая поцелуя.

Она еще никогда так не радовалась тому, что носит юбку. Так Джеймсону было проще встать к ней вплотную между ее бедрами, отчего все тело Скарлетт обдало жаром. У нее перехватило дыхание от этого интимного соприкосновения, а Джеймсон наклонился и снова накрыл губы Скарлетт своими, словно ему было необходимо заявить на нее свое право. Словно он боялся, что она может исчезнуть в любой момент.

— Я скучал, — прошептал он ей в губы.

— Я тоже скучала. — Ее голос был хриплым от страсти, сердце бешено колотилось в груди. Даже если бы у них были лишь эти секунды, все усилия, которые она приложила, чтобы приехать сюда,ужеокупились с лихвой.

Губы Джеймсона прошлись по шее Скарлетт, до самого воротника рубашки. Она резко вдохнула, когда он провел языком по ее разгоряченной коже. Боже, как приятно. По спине прокатилась сладкая дрожь удовольствия, в животе стало жарко. Его поцелуи сожгли весь ноябрьский холод, пробиравший ее до костей с самого утра. В объятиях Джеймсона ей никогда не будет зябко.

Он расстегнул пуговицы у нее на рубашке и принялся гладить ее живот поверх тонкой нижней сорочки. Его большие пальцы дразняще легли ей на ребра, под грудью, и Скарлетт заерзала, побуждая к дальнейшим действиям.

Джеймсон снова поцеловал ее в губы и притянул ближе.

Она задохнулась, ощутив его твердость сквозь слои ткани, разделявшие их тела. Джеймсон ее хотел. Без всякой робости и стеснения она откровенно повела бедрами.

За последние семь недель с ним — или с ней — могло случиться все что угодно. Сейчас Скарлетт была с ним, и ей надоело отказывать себе в счастье, надоело сдерживать себя, потому что ее пугала безрассудная скорость, с какой развивались их отношения, и безумный накал их любви. Она возьмет от него все, что он захочет ей дать.

— Ты надолго приехала? — спросил Джеймсон.

Его дыхание маняще коснулось ее уха, и он легонько притронулся к нему губами.

— А ты хочешь, чтобы надолго?

Скарлетт еще крепче обняла его за шею.

— Я хочу, чтобы навсегда.

Он провел языком по нежной мочке ее уха.

Боже, когда он так делал, она не могла думать ни о чем другом.

Но Скарлетт все же сумела произнести:

— Хорошо. Потому что меня перевели в вашу часть.

Джеймсон замер и медленно отстранился, не веря своим ушам.

— Ты не рад? — спросила Скарлетт, и ее сердце болезненно сжалось.

Неужели она была дурой? Может быть, их письма друг другу ничего для него не значили? Может быть, она больше ему не нужна, но он не нашел в себе смелости ей об этом сказать? Каждая девушка в Мидл-Уоллопе ясно давала понять, что с радостью займет место Скарлетт, и вряд ли здесь все иначе.

— Значит, ты теперь служишь… здесь? — Джеймсон пристально посмотрел ей в глаза.

— Да, — кивнула Скарлетт. — Мы с Констанс подали прошение перевести нас сюда, и буквально на днях пришел приказ. Я ничего не писала, не хотела тебя обнадеживать, нам могли отказать, а потом я решила, что сама окажусь здесь раньше, чем придет письмо. Ты не рад? — повторила она свой вопрос, и ее голос дрогнул.

— Боже, конечно рад! — Джеймсон улыбнулся, и напряжение у нее в груди сразу исчезло. — Я… удивился, но это приятный сюрприз! — Он крепко поцеловал ее в губы. — Я люблю тебя, Скарлетт.

— Я тоже тебя люблю. Слава богу, потому что я не могу обратиться к начальству с просьбой о переводе обратно в Мидл-Уоллоп. — Она пыталась держать спокойное, строгое выражение лица, но тут же расплылась в довольной улыбке. Еще никогда в жизни Скарлетт не была так счастлива.

— Я не знаю, как долго мы сами здесь пробудем, — признался Джеймсон и погладил ее по щеке. — Истребительные эскадрильи постоянно переводят с места на место, и уже ходят слухи, что скоро нас перебросят в другую часть.

От одной мысли об этом у него сводило живот. Приезд Скарлетт был как временная повязка на кровоточащей ране; впрочем, он все равно благодарен судьбе за то малое время, которое у них будет.

— Я знаю. — Она потянулась губами к его руке и поцеловала в ладонь. — Я к этому готова.

— А я не готов. Эти месяцы без тебя были невыносимы. — Джеймсон прижался лбом к ее лбу. — Я сам не представлял, как сильно тебя люблю, пока мне не пришлось день за днем просыпаться и осознавать, что и сегодня я не увижу твою

Без Скарлетт он ощущал себя опустошенным, неполным. Он всегда думал о ней, чем бы ни занимался. Джеймсон был настолько рассеян, что удивительно, как он еще не угробил свой самолет, пусть даже был способен управлять «буффало» с закрытыми глазами.

— Это было ужасно, — призналась Скарлетт, глядя на его губы. — Я скучала по твоим объятиям — когда я вижу тебя, мое сердце как будто взлетает ввысь. — Она провела пальцами по губам Джеймсона. — Я скучала по твоим поцелуям и даже по твоей привычке дразниться.

— Кто-то же должен тебя смешить. — Он поцеловал ее пальцы.

— И у тебя хорошо получается. — Улыбка Скарлетт чуть дрогнула. — Не хочу провести в таких мучениях еще один месяц, не говоря уже о двух.

Его лицо окаменело.

— И что нам делать через несколько месяцев, когда командование решит, что Семьдесят первая эскадрилья нужна в другом месте?

— Ну, у меня были мысли на этот счет. — Скарлетт задумчиво прищурилась. — Но сначала ты должен снова мне изложитьтвоимысли. — Она поджала губы и выжидательно уставилась на него.

Джеймсон моргнул.

— Мои мысли? Я просил тебя выйти за… — У него отвисла челюсть. — Скарлетт, ты хочешь сказать… — В его взгляде читалась отчаянная надежда.

— Я ничего не скажу, пока ты не спросишь.

Ее сердце замерло в ожидании. Мысленно она молилась, чтобы он не передумал. Она просто не выдержит, если получит отказ после того, как поставила на карту все свое счастье и потащила сестру за собой через всю Англию.

У Джеймсона загорелись глаза.

— Жди меня здесь. — Он отступил от нее и поднял указательный палец. — Никуда не уходи. Даже не шевелись.

Он пулей вылетел из комнаты.

Скарлетт нервно сглотнула, свела колени и поправила задравшуюся юбку. Вряд ли Джеймсон имел в виду, чтобы она не шевелиласьсовсем. Все-таки надо сесть поприличнее. Видит бог, сюда может войти кто угодно.

Тишину нарушало только размеренное тиканье больших настенных часов. Скарлетт изо всех сил старалась унять бешеное сердцебиение.

Джеймсон вихрем ворвался в комнату, его даже чуть занесло на пороге, и ему пришлось ухватиться за дверную раму. Восстановив равновесие, он закрыл за собой дверь и решительно подошел к Скарлетт.

— Все хорошо? — спросила она.

Он кивнул, нервно провел рукой по волосам, а потом опустился на одно колено и протянул ей кольцо, зажатое между большим и указательным пальцами.

Скарлетт затаила дыхание.

— Знаю, я не тот человек, которого ты представляла, когда думала о замужестве. У меня нет ни титула, ни богатства, а сейчас нет и страны. — Джеймсон невесело усмехнулся. — Но все, что у меня есть, — твое, Скарлетт. Мое сердце, мое имя, само мое существо… все твое. И я даю слово: если ты позволишь, я посвящу всю жизнь тому, чтобы быть достойным твоей любви. Ты окажешь мне честь стать моей женой?

Он слегка хмурился, но в его глазах было столько отчаянной надежды, что Скарлетт стало неловко. Ведь это она — своим предыдущим отказом — заставила Джеймсона сомневаться в ее ответе.

— Да, — сказала Скарлетт и улыбнулась дрожащими губами. — Да! — повторила она и взволнованно закивала.

Теперь Скарлетт знала, что значит жить с ним в разлуке, и такой жизни она не хотела. Служба, сопротивление родителей, война — вместе с Джеймсоном они преодолеют все что угодно.

— Спасибо, Господи. — Джеймсон поднялся и заключил ее в объятия. — Скарлетт, моя Скарлетт, — прошептал он ей в щеку.

Она замерла, наслаждаясь мгновением невероятного счастья. У них все получится, а как же иначе?

Джеймсон чуть отстранился, разжимая объятия, и надел кольцо ей на палец. Оно было очень красивым, с большим бриллиантом в золотой филигранной оправе и идеально подходило ей по размеру.

— Джеймсон, оно прекрасно. Спасибо.

— Я рад, что тебе нравится. Я купил его в Чёрч-Фентоне в надежде, что мне все же удастся тебя уговорить. — Он нежно поцеловал ее в губы и взял за руку. — Если поторопимся, то еще успеваем перехватить командира.

— Что? — спросила она, но Джеймсон уже схватил ее пальто и вывел Скарлетт в коридор.

— Нужно получить разрешение от командира. И найти капеллана. — Его глаза блестели от возбуждения.

— Ну, у нас еще будет время, — рассмеялась она.

— О нет. Я не могу рисковать. А вдруг ты передумаешь? Подожди здесь секундочку. — Джеймсон нырнул в какую-то комнату, оставив Скарлетт в коридоре. Она изо всех сил старалась не возмущаться. Через пару секунд он вернулся с парадным мундиром и фуражкой.

— Мы не будем жениться сегодня, — быстро проговорила Скарлетт.

Это было бы полным и абсолютным безумием.

— Почему? — Он весь поник.

Скарлетт провела рукой по его щеке.

— Потому что мне надо распаковать чемодан. Я привезла новое платье. Оно не слишком нарядное, но мне бы хотелось его надеть.

— О, точно. — Он кивнул, обдумывая ее слова. — Да, платье нужно. Ты сообщишь своей семье?

Ее щеки вспыхнули.

— Констанс теперь моя единственная семья.

— Это ненадолго. — Джеймсон нежно притянул ее к себе. — Скоро у тебя буду я, мои мама и папа, а также мой дядя.

— Это все, что мне нужно. И нам надо будет найти жилье. Я не хочу провести первую брачную ночь в казарме, где через стенку спят твои сослуживцы. — Скарлетт пристально посмотрела ему в глаза.

Джеймсон покраснел.

— Да, черт возьми. В казарме лучше не надо. С командиром и капелланом мы встретимся завтра, если тебе это удобно.

Она кивнула.

— Тогда я не буду разбирать весь чемодан. Достану только платье.

По всему ее телу пробежала волна предвкушения.

— Я найду нам жилье. — Джеймсон прижался лбом к ее лбу.

— И тогда мы поженимся, — прошептала Скарлетт.

— И тогда мы поженимся.

Глава тринадцатая

Джорджия

Мой дорогой Джеймсон,

Я очень скучаю. Ты мне нужен. Без тебя здесь все не так, как было прежде. Констанс считает, что мы можем забрать с собой розовый куст, но я сомневаюсь, что его стоит трогать. Зачем выкорчевывать и срывать с места то, что счастливо там, где оно есть? В отличие от меня. Без тебя я увядаю. Конечно, мне есть чем заняться, но я постоянно думаю о тебе. Пожалуйста, береги себя, любимый. Я не выживу в мире, где нет тебя. Береги себя. Скоро мы вновь будем вместе.

Всем сердцем с тобой,

Скарлетт

—Что значит «онзаявилсяк тебе домой»? — Брови Хейзел взлетели вверх, а зеленые глаза вспыхнули любопытством.

— Из всего, что я рассказала о вчерашних событиях, тебя

— При всем уважении, меня вовсе не удивило, что Эйва свалила в закат сразу, как получила аванс. Это вполне в ее духе. Надеялась ли я, что она сдержит обещание и останется? Конечно. Яоченьнадеялась, что она перевернула страницу и начала с чистого листа, но, похоже, одной страницей тут не обойдешься. Просто я думала, ты мне позвонишь, когда… Колин, милый, не трогай чужие игрушки. — Она бросилась в нишу на кухне, где играли ее малыши, и захлопнула дверцу шкафа.

— Все нормально, — сказала я. — Бабушка держала эти игрушки специально на такой случай. Если к ней придут гости с детьми.

Большинство из этих игрушек были старше меня.

— Знаю, но не хочу, чтобы они… — Хейзел поймала мой взгляд и осеклась. — Ладно. Можете разобрать этот шкафчик, но давайте оставим в покое другие шкафы тети Джорджии, хорошо? — Она открыла дверцу, вернулась к кухонному островку и взгромоздилась на табурет рядом со мной. — Я просто хотела тебя навестить, а не разгромить твой дом.

— Да пусть громят. — Я закатила глаза. — Я рада, что вы пришли. Мне одной скучно. — Я улыбнулась, глядя на играющих малышей.

— Так он теперь… здесь? — спросила Хейзел, поднося ко рту чашку с кофе.

— Он снял Грантем-коттедж.

— Что?! — Она грохнула чашку на стол, забыв сделать глоток.

— Что слышала. — Я отпила еще кофе. Сегодня мне не поможет весь кофеин мира, но попробовать стоило.

— Но это же… — Хейзел наклонилась к моему уху, как будто кто-то мог нас услышать, — соседний дом.

— Да. — Я кивнула. — Я вчера позвонила юристам фонда, и они подтвердили, что управляющий недвижимостью сдал коттедж в аренду, как я и просила. — Я сморщила нос. — Я поинтересовалась, можно ли аннулировать договор аренды, и мне было сказано, что моя нелюбовь к Ною не считается правовым основанием для отмены договора.

Хейзел вытаращилась на меня.

— Может, что-нибудь скажешь? — спросила я, когда молчание стало мучительно неловким.

— Да. Извини. — Она покачала головой и посмотрела на своих малышей.

— Расслабься, они никуда не денутся.

— Ты даже не представляешь, какие они стремительные. Я вчера еле угналась за Дани на улице. Она носится как метеор. — Хейзел положила ногу на ногу и прищурилась, глядя на меня. — Значит, красавец-мужчина теперь живет по соседству.

— Писатель… ну да. Хотя «по соседству» — это еще мягко сказано.

По сути, коттедж стоял на территории нашего участка — так близко к нам, что это была одна из причин, по которой прабабушка не хотела его продавать. Она говорила, что лучше самой выбирать соседей, чем оказаться под колпаком у какой-нибудь любопытной Варвары.

Хейзел снова прищурилась.

— На самом деле Ной должен прийти с минуты на минуту, и мы продолжим наше веселое и увлекательное занятие: опять будем спорить. Онпереехалсюда, чтобы спорить со мной. Вот кто так делает? — Я отпила еще кофе.

— Тот, кто сразу же разглядел твое непробиваемое упрямство…

— Эй! — возмутилась я.

— Ты же знаешь, что это правда. В любом случае он получил дополнительные очки за то, что сел в самолет и примчался сюда, вместе того чтобы тупо тебе перезванивать. — Она пожала плечами. — И к тому же тебе будет проще воплотить в жизнь мое предложение: затащить его в постель и выместить все раздражение прямонанем. Илиподним.

Предательница.

— Ты на чьей стороне?

— На твоей. Всегда на твоей. Я даже не стала его добавлять в свой список секс-символов.

— Хорошо. Значит, Ной не получит очков. Ни дополнительных, ни вообще каких-нибудь. — Я допила кофе и отнесла чашку в раковину. Когда я обернулась, Хейзел смотрела на меня в упор. — Что?

— Он тебе нравится. — Она задумчиво отпила кофе.

— Ч-что? — проговорила я, заикаясь. У меня вдруг скрутило живот.

— Что слышала.

— Сейчас же возьми свои слова обратно! — рявкнула я, как будто нам снова было по семь лет.

— Ты принарядилась к его приходу. Джинсы, свежевыглаженная рубашка. Ты даже волосы уложила. Он тебе нравится, — улыбнулась Хейзел.

— Я уже начинаю жалеть, что впустила тебя в дом.

Мой телефон зажужжал, и я схватила его со стола, прежде чем Хейзел успела увидеть экран. Пришло сообщение от Ноя.

Ной

Иду к тебе. Что-нибудь нужно?

Очень хотелось ответить, что мне нужно только одно: чтобы он оттащил свою сексуальную настырную задницу обратно в Нью-Йорк. Такой ответ был бы ребячеством, но я все равно об этом подумала.

— Он мнененравится, — сказала я Хейзел и набрала сообщение.

Джорджия

Заходи без стука. Дверь не заперта.

— И он уже идет сюда, — добавила я, опираясь бедром о кухонную стойку.

Если я проснулась, почувствовала себя… человеком и нормально оделась, это еще не значит, что он мне нравится. Это значит, что я подготовилась к деловой встрече. Мой телефон опять зажужжал.

Ной

Нельзя оставлять дверь незапертой. Это небезопасно.

Я насмешливо хмыкнула. «Небезопасно» — с ума сойти.

Джорджия

Говорит человек, который занимается скалолазанием.

Я положила телефон на стол, посмотрела на свою лучшую подругу и повторила со вздохом:

— Он мне не нравится.

— Ладно, как скажешь. — Она допила кофе и отнесла чашку в раковину. — Но если он тебе и нравится, это нормально.

Я поморщилась. Нет,совсем ненормально.

— Отдай! — взвыл Оливер.

— Он мой! — крикнула Даниэлла.

Мы с Хейзел повернулись к детям, но Даниэлла уже промчалась мимо нас, убегая от брата, который гнался за ней по пятам.

— Твою мать, — пробормотала Хейзел, обращаясь к небесам, и бросилась следом за малышами.

— Нельзя оставлять дверь неза… ой! — донесся из прихожей голос Ноя.

Не успели мы выйти из кухни, как Ной уже завернул в коридор, держа под мышками по хихикающему ребенку. Раньше я не обращала внимания на его мощные бицепсы. Нет. Не обращала. Как и на притягательный изгиб губ и улыбку, исполненную откровенного соблазна. Это вообще запредельно и, наверное, незаконно: так потрясающе выглядеть в такую рань.

— Видите, что бывает, если не запирать дверь? — спросил он, слегка потряхивая детишек, зажатых у него под мышками. — В дом проникают дикие звери из леса.

Дани грозно зарычала, а Ной улыбнулся еще шире.

Нет. Нет. Нет. Я не растаю от умиления. Никогда в жизни.

— Нельзя играть с незнакомцами, — простонала я.

— Разве он не твой друг, тетя Джорджия? — возразил Оливер.

Храни нас, Боже, от маленьких городков. Здешние дети в глаза не видели незнакомцев.

— Да, тетя Джорджия, неужели ты хочешь сказать, что мы не друзья? —

Я закатила глаза. Он аккуратно поставил детей на ноги и протянул руку Хейзел.

— Доброе утро. Я Ной Морелли. Полагаю, эти милые малыши ваши. — Он включил свое обаяние на полную мощность, и это сработало, судя по лучезарной улыбке Хейзел.

Он назвал ей свое настоящее имя.

— Доброе утро, Ной. Я Хейзел, лучшая подруга Джорджии. — Подруга пожала ему руку и приподняла брови. — Вы прекрасно ладите с детьми.

— Только благодаря сестре. Натренировался на племянниках и племянницах. Значит, лучшая подруга? — Он хитро мне улыбнулся. — Та, которая шлет статьи?

Убейте меня прямо сейчас.

— Признаю свою вину. — Улыбка Хейзел стала шире.

— Может быть, дадите ценный совет, как ввернуть хоть словечко в разговоре с ней? — Ной указал на меня.

— Да, конечно! Просто надо позволить ей… — Она поймала мой сердитый взгляд и расправила плечи. — Прошу прощения, Ной, но я на стороне Джорджии. Дети, нам пора уходить.

«Извини», — почти беззвучно пробормотала Хейзел, когда протиснулась мимо меня в кухню, куда убежали детишки.

— Не беспокойся о беспорядке. Сама потом все уберу, — сказала я через плечо. У Хейзел хватает своих забот, чтобы еще убираться у меня в доме. Сегодня мне все равно нечем заняться, а ей нужно передохнуть. — Кстати, тебе не пора открывать центр?

— Я не люблю, когда… О боже, я могу опоздать! — Она схватила детишек за руки и чуть не проскочила мимо, но все-таки остановилась и чмокнула меня в щеку. — Спасибо за кофе.

— Хорошего рабочего дня. — Я незаметно подкинула банан в ее огромную сумку.

— Приятно было познакомиться, Ной! — крикнула Хейзел уже из прихожей.

— Взаимно!

Дверь захлопнулась с громким стуком.

— Банан? — спросил Ной, подняв брови.

Я пожала плечами.

— Она никогда не забудет накормить детей завтраком, но всегда забывает поесть сама.

У меня зажужжал телефон.

Хейзел.

За умение обращаться с детьми он получает десять очков.

— Предательница, — пробормотала я и убрала телефон в задний карман.

— Ну вот, — сказал Ной, засунув руки в карманы.

— Ну вот, — ответила я. — Даже не знаю, с чего начать. Раньше я никогда не планировала драку заранее.

Воздух между нами буквально искрился от напряжения.

— Так вот как ты это называешь? — Он ухмыльнулся.

— А как бытыэто назвал? — Я переставила кофейные чашки в посудомоечную машину.

Ной на мгновение задумался.

— Предварительная прогулка с целью найти взаимовыгодный путь, чтобы преодолеть наши личные и профессиональные разногласия для достижения единой цели. Навскидку примерно так.

— Писатели такие писатели, — пробормотала я. — Ладно, давайпрогуляемсяв кабинет.

Его глаза вспыхнули от восторга.

— У меня есть предложение получше. Давай прогуляемся вдоль ручья.

Я выгнула бровь.

Он поднял руки, словно сдаваясь.

— Никакого скалолазания. Я говорю о ручье на твоем заднем дворе. Это о нем было в письмах, да? Мне лучше думается на ходу. И я хочу вывести тебя из дома, чтобы поблизости не было хрупких предметов, если тебе вдруг захочется чем-то в меня швырнуть.

Я закатила глаза.

— Хорошо. Но мне надо переобуться.

Когда я вернулась на кухню, в походных ботинках и удобной широкой футболке, Ной уже убрал весь беспорядок, который оставили после себя дети Хейзел, и даже я неохотно признала, что он набирает очки.

Мрачный суровый писатель? Есть.

Чертовски горячий мужчина? Есть.

Прекрасно ладит с детьми? Тут очки можно удвоить.

У меня что-то сжалось в груди. Это нехорошо,оченьнехорошо.

— Это было не обязательно, но спасибо, — сказала я, и мы вышли из кухни на задний двор.

— Мне нетрудно… ого! — Он остановился и оглядел сад, который так любила прабабушка.

— Это сад в английском стиле, само собой.

Я повела его по дорожке между двумя аккуратно подстриженными живыми изгородями. Наступила осень, и повсюду, кроме оранжереи, виднелись всполохи желтых, оранжевых и золотистых цветов.

— Само собой, — задумчиво повторил Ной.

Я видела, как внимательно он рассматривает все растения, одно за другим.

— Запоминаешь? — спросила я.

— В каком смысле?

— Прабабушка говорила, что, если ей нравится место, она старается его запомнить. Как оно выглядит, как оно пахнет, какие она слышит звуки, какие там есть интересные детали, которые можно вставить в повествование, чтобы создать у читателя впечатление, будто он сам там побывал. Ты тоже так делаешь?

— Я никогда не задумывался об этом в таком ключе, но да. — Ной кивнул. — Здесь очень красиво.

— Спасибо. Ей нравилось возиться в саду, хотя она вечно ворчала, что на такой высоте не приживаются многие из ее любимых растений. — Мы подошли к задней калитке, где вечнозеленая живая изгородь отделяла бабушкин сад от дикой природы Колорадо. Я повернула кованую железную ручку, открыла калитку, и мы отправились дальше. — Она говорила, что, когда занимается садом, чувствует себя ближе к сестре.

— Это Констанс научила ее садоводству, да?

— Да.

Было так странно, но в то же время приятно, что кто-то еще читал бабушкину рукопись и знал эту часть ее жизни так же близко, как я сама.

— Черт возьми. Здесь тоже красиво, — сказал Ной, указав на осиновую рощу чуть впереди.

— Это мой дом.

Я вдохнула поглубже, чувствуя, как в душе наступает покой. Как всегда при виде этих просторов. Наш городок располагался в долине между горными кряжами, чьи вершины уже побелели от первого снега.

Луг за бабушкиным домом был окрашен во все оттенки желтого и золотого. Трава по колено уже сдалась наступающей осени, как и листья осин по обе стороны от луга.

— Осень — мое любимое время года. Но именно здесь, в Колорадо. В Нью-Йорке тоже красивая осень, но там она слишком слепит глаза. Здесь нет буйства красок. Нет войны между деревьями, чьи листья ярче. Здесь горы становятся золотыми, словно они заранее договорились, что так и будет. Здесь спокойно. — Я повела Ноя по тропинке, которая была протоптана на лугу задолго до моего рождения.

— Понимаю, почему ты решила вернуться сюда, — сказал Ной. — Но я люблю осень в Нью-Йорке.

— И все-таки ты приехал, даже снял дом.

Мы дошли до ручья, протекавшего через бабушкины владения — теперь уже мои. По меркам Восточного побережья он был совсем небольшим. Может быть, метра три в ширину и максимум полметра в глубину, но в Скалистых горах вода не такая, как на равнинах. Она не течет ровным потоком, гладким и предсказуемым. Здесь она может замедлиться до еле заметной струйки, а потом, когда меньше всего этого ожидаешь, разлиться внезапным паводком, сметающим все на своем пути. Как и все остальное в горах, здешняя вода была очень красивой и очень опасной.

— Я сделал то,

— Нет.

— Быстрый ответ.

— Легкий вопрос. — Я засунула большие пальцы в задние карманы джинсов. — Так что, сейчас мы начнем книжную битву?

— Почему обязательно битву? Давай начнем с чего-нибудь простого. Задай мне какой-нибудь личный вопрос. Любой вопрос, какой хочешь. — На ходу он закатал рукава, обнажив на предплечье чернильную линию, похожую на кончик меча. — Я честно отвечу. При условии, что ты тоже ответишь на мой вопрос.

Действительно просто.

— Любой вопрос?

— Абсолютно любой.

— Какая история скрывается за этой татуировкой? — Я указала на его предплечье.

Ной проследил за моим взглядом.

— А, это моя самая первая татуировка. — Он задрал рукав еще выше, насколько позволяла ткань, приоткрыв лезвие меча, который служил иглой компаса. Я видела фотографии и знала, что татуировка заходит ему на плечо, хотя сейчас была видна только нижняя часть. — Набил ее за неделю до выхода в свет «Убывающего Авалона». Я вплел легенду о короле Артуре в историю героя, который искал…

— Свою потерянную любовь. Я читала. — Я чуть не споткнулась, увидев его улыбку, и быстро вернула взгляд на тропинку. — Ты делал татуировки на каждую из своих книг?

— Это ужевторойвопрос, но да. На каждую. Но все остальные не такие большие. Когда вышел «Авалон», я думал, что он останется моей единственной книгой. Теперь моя очередь.

— Да, так будет честно.

А вот и вопрос о последнем романе…

— Почему ты бросила заниматься скульптурой?

Что?!Я замедлила шаг, однако Ной подстроился под меня.

— Дамиан попросил поставить на паузу мои проекты и помочь ему запустить «Элсворт продакшен», что было логично. Мы только что поженились, и мне казалось, я помогаю мужу строить наше будущее. Это все равно было искусство, толькоегоискусство, так? — Я пожала плечами, вспомнив наивные мысли двадцатидвухлетней девушки. — А потом пауза затянулась, стала больше похожей на остановку, та часть меня просто… — Я никогда не могла подобрать правильные слова, когда речь заходила о моих скульптурах. — Померкла. Потухла, как огонь, который я перестала поддерживать. Пламя угасало так медленно, что я этого не замечала, пока от него не остались одни угольки, а к тому времени вся моя жизнь сгорела в огне. Какое тут творчество, когда нечем дышать? — Я почувствовала на себе пристальный взгляд Ноя, но не смогла повернуться к нему. Я резко вдохнула и заставила себя улыбнуться. — Но теперь все возвращается. Постепенно. — Я подумала о магазине мистера Наварро и о том, сколько денег придется потратить, чтобы превратить его в мастерскую. — В любом случае это один вопрос, а я должна тебе два, так что спрашивай.

— Почему ты не доверяешь мне с книгой?

Я расправила плечи.

— Я никому не доверяю с этой книгой, и прабабушка тоже не доверяла. Это очень непросто: знать, что какой-то чужой человек собирается домыслить историю твоей семьи. Для меня это не книга, а часть семейных корней.

— Тогда зачем ты продала права на издание? Чтобы сделать приятное маме? — Он нахмурил брови. — Неужели это единственная причина, по которой ты согласилась подписать договор?

Я уставилась на ручей, обдумывая вопрос. Ной заработал еще одно очко в свою пользу, потому что не наседал и не требовал немедленного ответа.

— Тут было пятьдесят на пятьдесят, — наконец проговорила я. — Мне хотелось сделать приятное маме, дать ей что-то, чего она хочет, ведь… такое бывает нечасто.

Он вопросительно посмотрел на меня.

— У нас сложные отношения. Скажем так: если ты ужинаешь со своей мамой раз в неделю, то мы с мамой ужинаем, может быть, раз вгод. — Это еще мягко сказано, но у нас тут не сеанс психотерапии. — Это с одной стороны. А с другой — я наблюдала, как прабабушка трудилась над этой книгой, вплоть до зимы, когда я вышла замуж.

— А потом она ее забросила?

— Точно не знаю. Я переехала в Нью-Йорк. Но приезжала домой раз в два-три месяца и ни разу не видела ее за работой над книгой. — Я покачала головой. — Читать она ее давала лишь моему дедушке Уильяму, и это было еще в шестидесятых. До того, как она написала последние несколько глав. Когда он погиб в автокатастрофе, прабабушка не притрагивалась к книге почти десять лет. Но для нее это было очень важно, и в конце концов она снова взялась за работу. Ей хотелось, чтобы все было правильно.

— Позволь мне тоже сделать все правильно, — тихо произнес он.

Мы уже приближались к изгибу ручья.

— Я надеялась, что ты так и поступишь, но потом тебя заклинило на счастливом финале…

— Потому что это ее фирменный стиль! — Было видно, как Ной весь напрягся. — У авторов уровня твоей прабабушки всегда существует негласная договоренность с читателями. Она написала семьдесят три романа, которые подарили читателям радость именно благодаря счастливым финалам. Неужели ты считаешь, что в этой книге она собиралась перевернуть весь сценарий?

— Да. — Я решительно кивнула. — Именно так я и считаю. То, что произошло на самом деле, слишком ранило, и не стоит описывать это в книге. А красивая фантазия, которую ты хочешь создать, ранила бы еще сильнее, потому что напоминала бы о несбывшемся. О том, что могло быть, но не случилось. Даже те годы, которые она прожила с прадедушкой Брайаном, они не… ну, ты же читал об их чувствах с прадедушкой Джеймсоном. Такая любовь очень редкая. Настолько редкая, что случается, возможно… я не знаю… Один раз на все поколение?

— Может быть, — тихо проговорил Ной. — О такой любви пишут книги, Джорджия. Чтобы люди поверили, что она существует и, возможно, будет и у них тоже.

— Только прадедушка Джеймсон знает, чем все закончилось на самом деле. Так говорила прабабушка. Только он знает, чем все закончилось, а к нему уже не пробиться. — Я оглянулась на тропинку. В этом месте ручей изгибался, повторяя границы заднего двора. — Ты не думал о том, на какой полке ее разместят? — спросила я, пытаясь подвести его к моей точке зрения другим путем.

Ной поднял брови.

— В каком смысле?

— Книга выйдет под твоим именем или под бабушкиным?

Я остановилась, и он повернулся ко мне лицом. Его волосы заблестели на солнце.

— Под двумя именами, как ты и сказала. А ты что, прикидываешь маркетинговый бюджет? — поддразнил он.

Я сердито уставилась на него.

— Ты правда согласен перейти со своей полки худлита на полку сентиментальной прозы? Потому что тот парень, которого я встретила в книжном в прошлом месяце, определенно с этим не согласился бы.

Ной моргнул и слегка отступил

— Э-э-э… Ты что, не думал, что будет дальше, после стола с новинками?

— Разве это имеет значение? — возразил он, потирая заросшую щетиной щеку в явном разочаровании.

— Да. То, что я прошу тебя сделать, удержит тебя в разделе, который не для… — Я склонила голову набок. — Как ты там говорил? Секс и несбыточные ожидания?

С губ Ноя сорвалось приглушенное ругательство.

— Ты еще долго будешь мне это припоминать, да?

Он отвернулся, вглядываясь в деревья, и пробормотал что-то похожее на«неубедительный секс».

— Очень долго. Собираешься написать счастливую романтическую концовку? В таком случае встанешь на полку сентиментальной литературы. И ее имя затмит твое. Может быть, ты первоклассный писатель, но ты не Скарлетт Стантон.

— Мне плевать, на какую именно полку поставят книгу.

Наши взгляды на миг схлестнулись.

— Я тебе не верю.

Ной опустил голову.

— Ты меня не знаешь.

Мое сердце забилось быстрее, к щекам прилил жар, и больше всего на свете мне хотелось, чтобы этот спор проходил по телефону. Тогда можно было бы бросить трубку и задавить вспышки эмоций, которые Ной неизменно во мне пробуждал. И которые так меня злили.

Мне нравилось оцепенение. Бесчувствие.

Так безопаснее.

Рядом с Ноем ни о какой безопасности не могло быть и речи.

Я первая отвела глаза.

— Что это? — спросил он, чуть подавшись вперед и прищурившись.

Я проследила за направлением его взгляда.

— Беседка.

В траве прошелестел ветерок. Я заправила волосы за уши и прошла мимо Ноя, направляясь к осиновой роще. Пространство. Мне нужно больше личного пространства.

Тихие шаги у меня за спиной означали, что он пошел следом. Метрах в пятнадцати вглубь рощи стояла беседка, сделанная из стволов осиновых деревьев. Я поднялась по ступенькам и ласково провела рукой по перилам. За прошедшие годы их заменили на новые, как пол и крышу. Но опорные столбы остались оригинальными.

Ной встал рядом со мной и медленно огляделся. Беседка была круглой, размером примерно с нашу столовую. Я пристально наблюдала за Ноем, морально готовясь, что он, несомненно, осудит эту «сельскую» постройку, которую я так любила в детстве.

— Потрясающе, — прошептал он, подошел к перилам и заглянул через край. — Давно она здесь?

— Прабабушка ее построила в середине сороковых. Вместе с папой и дядей прадедушки Джеймсона. Успели закончить ко Дню Победы. — Я прислонилась спиной к ближайшему столбу. — Летом прабабушка приносила сюда стол и пишущую машинку. Она здесь работала, а я играла рядом. — Я улыбнулась воспоминаниям.

Ной повернулся ко мне. Его взгляд смягчился, стал сосредоточенным и печальным.

— Здесь она ждала его.

Я обхватила себя руками и кивнула.

— Раньше я думала, что в эту беседку заложена их любовь. Поэтому прабабушка ее ремонтировала, но никогда не перестраивала.

— А теперь ты так не думаешь? — Ной подошел так близко ко мне, что я почувствовала плечом исходящее от него тепло.

— Нет. Я думаю, она вложила в эту постройку свою печаль, свою тоску. Теперь, когда я стала старше, это обрело смысл. Любовь не выдерживает испытание временем, в отличие от этой беседки. — Мой взгляд скользил от столба к столбу, а в голове проносились тысячи воспоминаний. — Она слишком нежная, слишком хрупкая.

— Тогда это влечение, а не любовь, — тихо произнес Ной, и еще одна вспышка эмоций — на этот раз обжигающего желания — разгорелась в моей груди.

— Что бы это ни было, оно никогда не соответствует идеалу, да? Мы лишь притворяемся, будто нашли идеал, и жадно глотаем песок, когда натыкаемся на мираж. Но это место? Оно крепкое. Прочное. Печаль, тоска, боль, которая гложет тебя, когда понимаешь, что шанс упущен… то прекрасные опорные столбы. Это именно те эмоции, которые выдерживают испытание временем.

Я снова почувствовала на себе его взгляд, но не решилась посмотреть на него после такого словесного извержения.

— Мне очень жаль, что он не любил тебя так, как ты того заслуживаешь.

Я поморщилась.

— Не верь всему, что пишут в таблоидах.

— Я не читаю таблоиды. Я знаю, что означают свадебные клятвы, и достаточно узнал о тебе, чтобы понять: ты относишься к ним серьезно.

— Это не имеет значения. — Я снова заправила волосы за уши, прежде чем успела овладеть собой. Его взгляд согревал мою кожу, как физическое прикосновение.

— Ты знала, что человеческий мозг биологически запрограммирован на то, чтобы болезненные переживания запоминались лучше счастливых? — спросил Ной.

Я покачала головой, чувствуя, как здесь, в тени, меня пробирает озноб. Ной придвинулся еще ближе, отдавая мне свое тепло. Судя по его руке, он был горячим, словно печка.

— Это правда, — продолжил он. — Это наш способ себя уберечь: вспомнить, как было больно однажды, и не повторить ту же ошибку.

— Защитный механизм, — пробормотала я.

— Именно. — Ной повернул голову и посмотрел на меня. — Это не значит, что нам запрещено опять браться за дело, когда-то причинившее нам боль. Это значит, что надо преодолеть боль, которую наш мозг не хочет отпускать.

— Какое там было определение безумия? — Я все-таки повернулась к нему и встретила его взгляд. — Делать одно и то же снова и снова, ожидая другого результата?

— Не одно и то же. Каждый раз все по-разному. Не бывает двух одинаковых людей. Любая встреча неповторима. Малейшее изменение приводит к совершенно иным результатам. Мне нравится думать о возможностях как о дереве. Все начинается с одного ствола… — Ной постучал по ближайшему столбу. — Но судьба разделяет его на ветви, и то, что кажется крошечным выбором — пойти налево или направо, — приводит к новому выбору, к новой развилке, и возможности ветвятся бесконечно.

— Например, если бы я не узнала, что Дамиан мне изменяет, я бы до сих пор оставалась с ним? Или если бы у нас был ребенок… — Я замолчала и решительно пресекла эту мысль.

— Возможно. Но сейчас ты на другой ветке, потому что больше не с ним. И даже если эта другая ветка существует лишь в вымышленном царстве возможностей, в этом царстве ты здесь, со мной. — Взгляд Ноя опустился к моим губам. — Мне жаль, что он так с тобой поступил, но не жаль, что тебе известно об этом. Ты заслуживаешь лучшего.

— Прабабушка не хотела, чтобы я выходила за него замуж. — Я переступила с ноги на ногу, но не отодвинулась от Ноя. — Она мечтала, чтобы у меня было так же, как у нее с прадедушкой Джеймсоном. Это не значит, что она не любила прадедушку Брайана. Она его любила.

— Ей потребовалось сорок лет, чтобы преодолеть свою боль. Ведь она была счастлива со вторым мужем?

Я кивнула.

— Она говорила, что да. Но

— Она была настоящим романтиком. Посмотри на это место… — Ной обвел взглядом беседку. — Ты разве не чувствуешь, что они здесь? Разве не видишь, как они счастливы в некоем вымышленном мире возможностей? В каком-то другом месте, где война не разрывает их на куски?

Я нервно сглотнула, подумав о прабабушке — не такой, какой я ее помнила, а такой, какой она была на той фотографии с прадедушкой Джеймсоном: счастливой, с сияющими глазами, неистово и безрассудно влюбленной.

— Я вижу, — продолжил Ной. — Я вижу, как они прокладывают на лугу небольшую взлетно-посадочную полосу, чтобы он мог летать. Вижу их с кучей детей. Вижу, как он на нее смотрит: будто солнце восходит ради нее. Я вижу их вместе, они живут долго и счастливо. До ста одного года и даже больше.

Прабабушка прожила на год меньше, и, хотя я понимала, что это жадность, именно этого одного года мне так отчаянно не хватило. Из всех прожитых мною лет именно этот год с нею был мне нужен больше всего.

Ной встал прямо напротив меня, почти вплотную. Он смотрел на меня пронзительно, и мне пришлось постараться, чтобы не отвести глаза. Ной слишком многое подмечал, слишком многое видел, рядом с ним я чувствовала себя предельно открытой. Но мое тело определенно не возражало против его близости. Сердце гулко стучало, дыхание сбивалось, кровь буквально кипела.

— Я вижу, как они идут рука об руку на закате, чтобы уединиться на несколько минут. Конечно, после того, как уложат детей спать. Вижу, как она поднимает взгляд от пишущей машинки, когда он проходит мимо. Она знает, что он не торопит. Он дождется, пока она не закончит свою норму на день. Вижу, как они смеются, живут, иногда ссорятся — всегда бурно, но только по делу. Стараются друг друга беречь, поскольку знают, что у них есть. Знают, как это редко бывает и как сильно им повезло встретить такую любовь. Их все еще тянет друг к другу, они все еще занимаются любовью так, словно не в силах насытиться. Они все такие же искренние и открытые, прямолинейные, но нежные. — Ной прикоснулся к моей щеке. Его рука была теплой и твердой. У меня перехватило дыхание, а пульс взлетел до небес. — Джорджия, неужели ты не видишь? Здесь все пропитано ожиданием и надеждой. Это не мавзолей, это обещание, храм той любви.

— Прекрасная история, — прошептала я, желая всей душой, чтобы это была их судьба… или моя.

— Тогда давай отдадим эту историю им.

Я уклонилась от его руки и прошла через беседку, пытаясь собраться с мыслями. Ной сплетал из слов мир, в котором я хотела бы жить, но таков его талант, его работа. Это вымысел, а не реальность.

— Прабабушка этого не хотела, иначе она завершила бы книгу сама. Со счастливым финалом, как во всех прочих книгах, — сказала я. — Ты все еще считаешь, что это вымышленная история с персонажами, которые говорят с тобой и выбирают свои ветки повествования. Но это не так. Это ее собственная история, практически автобиография, и прошлое не изменишь. — Теснота у меня в груди сменилась пронзительной болью. — Описанное тобой… это лишнее подтверждение тому, как хорош ты в своем деле. Но это не то, чего хотела прабабушка. — Я подошла к выходу из беседки и спустилась по лестнице, глядя на верхушки деревьев.

— Чего хотела она? Или чего хочешьты, Джорджия? — спросил Ной с верхней ступеньки, морща лоб с явным разочарованием.

Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох и опять повернулась к нему.

— То, чего хочу я, имело значение только для одного человека, и ее больше нет с нами. Это все, что я могу ей дать, Ной. В знак уважения к тому, что ей пришлось переживать, и к тому, что они потеряли.

— Обычно ты не выбираешь легких путей!

— Откуда ты знаешь? Ты совершенно меня не знаешь!

— Ты создала стеклянное дерево, вырастающее из воды.

— И что? — Я скрестила руки на груди.

— Сознательно или бессознательно, но в каждой истории, которую я сочиняю, есть частички меня, и я уверен: то же самое происходит у тебя со скульптурой. Это дерево не привязано к земле. Оно не должно было вырасти, но все-таки выросло. И не думай, что я не заметил, как направлен свет. Он проходит прямо сквозь ствол, высвечивая корни внутри. Ведь ты не зря назвала свою работу «Несокрушимая воля».

Он запомнил название?

Я покачала головой.

— Это не про меня. Это про нее. Про них. Если завернуть их историю в красивую подарочную бумажку и прилепить бантик, будь то слезливое воссоединение на вокзале или сцена, как она спешит к нему в госпиталь, это удешевит все, через что прошла прабабушка. Книга должна завершиться здесь, Ной. Прямо здесь, в этой беседке, где Скарлетт ждет мужчину, который к ней не вернулся. И точка.

Он поднял глаза к небу, словно молясь о терпении, и, когда вновь посмотрел на меня, огонь в его взгляде угас.

— Если ты настоишь на своем, книга получит кошмарные отзывы и разочарует ее поклонников, которые сожгут меня на костре за то, что я испоганил наследие Скарлетт Стантон. Именно это все и запомнят, а не ее историю любви и не сотню других моих книг, которые я написал и еще напишу.

Я внутренне ощетинилась.Его книги. Его писательская карьера. Ну конечно.

— Тогда воспользуйся правом отказаться от этой работы и иди дальше своей дорогой.

Сама я так и сделала. В смысле, пошла прочь, не оглядываясь.

Зачем мне оглядываться и смотреть на него? В моей жизни и без того хватало разочарованных взглядов.

— Самое дальнее, куда я пойду, это к себе домой. Я здесь пробуду еще два с половиной месяца, если ты вдруг забыла.

— Удачи в переходе через ручей в таких туфлях! — крикнула я через плечо.

Глава четырнадцатая

Ноябрь 1940 года

Киртон-Линдси, Англия

Паб был забит до отказа. Потратив неделю на поиски дома неподалеку от базы — и довольно солидную часть своих выплат за службу, — Джеймсон все же нашел, что искал, и со вчерашнего дня у них со Скарлетт появилось собственное жилье. По крайней мере, на то время,

И сегодня Скарлетт стала его женой.

Женой. Она не то чтобы не понимала, как опрометчиво они поступили, поженившись настолько стремительно, но скорость Скарлетт не волновала. Этот красивый мужчина с яркой улыбкой и неоспоримым обаянием теперь стал ее мужем.

У Скарлетт перехватило дыхание, когда их взгляды встретились в переполненной комнате.Ее мужем. Она украдкой взглянула на часы и задумалась, сколько еще времени им придется просидеть за свадебным завтраком среди сослуживцев. Потому что единственный голод, который она испытывала сейчас, был связан сним.

Наконец-то они поженились.

— Я так за тебя рада, — сказала Констанс, слегка сжав руку сестры под столом.

— Спасибо. — С тех пор как они переехали в Киртон, улыбка Скарлетт засияла еще ярче. — Это далеко не та свадьба, которую мы себе воображали в детстве, но сейчас я не могу даже представить, чтобы было иначе.

Свадьба была очень скромной. Присутствовали только самые близкие друзья и несколько пилотов из 71-й эскадрильи. Но все равно получилось прекрасно. Констанс где-то добыла букет цветов, и, хотя платье Скарлетт даже близко не напоминало роскошный свадебный наряд, который передавался из поколения в поколение в их семье, взгляд Джеймсона явно давал понять, что она выглядит великолепно даже в обычном платье.

— Я тоже, — согласилась Констанс. — Но то же самое можно сказать и обо всей нашей жизни. Все не так, как я себе представляла два года назад.

— Да, не так. Но в чем-то, может быть, даже лучше.

Скарлетт хорошо понимала сестру, и, хотя она тосковала по мирным дням, когда не было ни бомбежек, ни нормирования продуктов, ни смертей, ставших обыденным делом, она не жалела ни об одном из своих решений, которые привели ее к Джеймсону.

Так распорядилась судьба, что посреди хаоса и безумия войны Скарлетт нашла настоящее чудо. Да, она поняла это не сразу, но теперь, когда наконец осознала, она всеми силами будет бороться за то, чтобы сохранить свое счастье — чтобы этот мужчина всегда был рядом с ней.

— Жаль, что родители не приехали, — прошептала Констанс. — Я надеялась до последнего.

Улыбка Скарлетт чуть дрогнула, но не погасла. Она заранее знала, что ее письмо останется без ответа.

— Ох, Констанс, неисправимый романтик. Это ты, а не я, должна была выйти замуж против родительской воли, сбежать с любимым и втайне обвенчаться.

Скарлетт вновь обвела взглядом паб, не в силах поверить, что они с Джеймсоном действительно поженились. Вот такая ирония судьбы: наиболее практичная и разумная из двух сестер совершила самый что ни на есть романтичный поступок. Вышла замуж без благословения отца и матери и празднует свою свадьбу не где-нибудь, а в пивном баре!

Да, в детстве все представлялось иначе, но так даже лучше. К тому же кто Скарлетт такая, чтобы противиться распоряжению судьбы?! Ведь для того, чтобы она встретилась с Джеймсоном, произошло столько событий, вроде бы не связанных друг с другом, но незримо ее направлявших.

— Да, наверное, я идеалистка. — Констанс пожала плечами. — Но мне просто не верится, что они не желают тебе счастья. Я всегда считала их угрозы пустыми словами.

— Не сердись на них, — мягко проговорила Скарлетт. — Родители борются за ту жизнь, которую знают. Если подумать, они чем-то похожи на раненых животных. И я сегодня не буду грустить. Это их потеря, не наша.

— Да, так и есть, — согласилась Констанс. — Я никогда не видела тебя такой счастливой, такой красивой. Любовь тебе к лицу.

— Ты справишься? — Скарлетт придвинулась ближе к сестре. — Наш дом всего в нескольких минутах езды на машине от аэродрома, но…

— Ни слова больше. — Констанс подняла брови. — Со мной все будет хорошо.

— Знаю. Просто не могу вспомнить, когда мы в последний раз разлучались дольше чем на полдня.

Разве что иногда на пару дней, но не более того.

— Мы все равно будем видеться на службе.

— Я не это имела в виду, — тихо ответила Скарлетт.

Теперь она была замужем, и ей предстояло уехать с Джеймсоном, когда его эскадрилью переведут из Киртона на новое место службы. Обучение новых пилотов не продлится вечно.

— С этим мы разберемся, когда придет время. Пока же единственное, что меняется, — как ты проводишь досуг, где ты ешь и где спишь… и скемспишь. — Во взгляде Констанс заплясали озорные огоньки.

Скарлетт закатила глаза, но почувствовала, как жар приливает к щекам, когда к ней подошел Джеймсон, такой красивый и статный в парадной форме. Она покрутила на пальце новое обручальное кольцо, уверяя себя, что это не сон. Это явь.

— Все, это последняя, — сказал Джеймсон, с улыбкой глядя на Скарлетт, на ее длинную шею и простое, но очень красивое платье, которое она выбрала для их свадебного торжества. Но даже будь она в форме или банном халате, ему все равно. Эта женщина прекрасна в любом виде. — Клянусь, последние часа полтора я держу в руках одну и ту же пинту и надеюсь, что этого никто не заметит. — Он поставил кружку на стол.

— Сегодня ты мог бы выпить и больше одной. Жениху это простительно.

Сама Скарлетт почти не притронулась к пиву.

— Мне нужна ясная голова, — улыбнулся Джеймсон.

Он не хотел напиваться перед тем, как впервые займется со Скарлетт любовью. Вчера вечером он едва удержался, так хотелось закинуть ее на плечо и донести до их нового дома, но он собрал волю в кулак и решил подождать. Ожидание было мучительным, но это была самая сладкая мука на свете. Предвкушение счастья.

— Правда?

Боже правый, от ее улыбки у него чуть не подкосились колени.

— Ну что, миссис Стантон, поедем домой? — Джеймсон протянул ей ладонь.

— Миссис Стантон, — повторила Скарлетт. Ее глаза радостно заблестели, и она взяла его за руку.

— Да, миссис Стантон. — От этих двух простых слов его сердце взмыло к небесам.

Они попрощались со всеми, вышли из паба, и минут через пять Джеймсон уже припарковал машину, приписанную к эскадрилье, перед строением, которое теперь было их домом.

Как только они вышли из машины, Джеймсон подхватил Скарлетт на руки.

— Ты моя.

— А ты мой, — отозвалась она, обнимая его за шею.

Он склонился к ее губам и прервал поцелуй, только когда подошел к крыльцу.

— Мой чемодан… — пробормотала Скарлетт.

— Заберем его позже. Я хочу показать тебе дом. — Вчера, когда Джеймсон договаривался с хозяйкой, Скарлетт была на дежурстве. От волнения у него сводило живот. — Это явно не то, к чему ты привыкла.

Он достаточно узнал о ее

Скарлетт поцеловала его в ответ.

— Если мне не придется делить этот дом еще с одиннадцатью женщинами, он уже гораздо лучше любого моего пристанища за последний год.

— Боже, как я тебя люблю.

— Хорошо, потому что теперь ты от меня не отвертишься.

Джеймсон рассмеялся, потом умудрился отпереть и открыть дверь, не уронив Скарлетт, и перенес новобрачную через порог.

— Добро пожаловать домой, миссис Стантон, — сказал он и поставил ее на ноги.

Миссис Стантон. Он никогда не устанет это повторять.

Скарлетт быстро окинула взглядом прихожую. За открытой дверью виднелась скромная маленькая гостиная, которая, к счастью, была меблирована. Лестница разделяла пространство на две половины. Справа располагалась столовая, а за ней, в глубине дома, кухня.

— Тут очень мило, — сказала Скарлетт. — Просто прекрасно.

Она вошла в столовую, провела рукой по столу и направилась в кухню.

Джеймсон не отставал от нее ни на шаг.

Скарлетт остановилась посреди кухни. Она побледнела, ее улыбка исчезла. В глазах читался неприкрытый ужас.

— Что такое? — У него все внутри сжалось.

Здесь чего-то не хватает? Черт. Надо было найти дом получше.

Она повернулась к нему и посмотрела ему в глаза.

— Наверное, сейчас не самый подходящий момент для таких признаний, но… я не умею готовить.

Джеймсон моргнул.

— Ты не умеешь готовить, — медленно повторил он, просто желая убедиться, что верно расслышал.

Скарлетт покачала головой.

— Вообще не умею. Скорее всего, я смогу разобраться, как включить плиту, но не более того.

— Ладно, как скажешь. Но сама кухня нормальная?

Он попытался соотнести ужас в ее глазах с этим признанием и не смог.

Ему показалось, что она как-то уж слишком переживает из-за такой ерунды.

— Конечно! — воскликнула Скарлетт. — Кухня очень хорошая. Я просто не знаю, что с ней делать. Дома я не училась готовить, а на службе хожу обедать в офицерскую столовую. — Она прикусила нижнюю губу.

Облегчение было таким острым и сладким, что Джеймсон не сдержал смех.

— Ох, Скарлетт, моя Скарлетт. — Он стиснул ее в объятиях и поцеловал в макушку, вдыхая ее аромат. — Сомневаюсь, что сумею приготовить обед из пяти блюд, но если я освоил яичницу с беконом на костре, то уж как-нибудь прокормлю нас обоих, пока ты будешь учиться готовить.

— Если мы сможем достать яйца, — пробормотала Скарлетт, обхватив его за талию.

— Очень верно подмечено.

Как любого военного летчика, его регулярно кормили яйцами и беконом. Считалось, будто такая диета повышает шансы выжить при посадке на воду. Джеймсон уже почти забыл, что за пределами армейской столовой эти продукты считаются большой редкостью.

— За последний год я научилась стирать и гладить одежду, но в бытовом плане это не так уж много, — пробормотала Скарлетт ему в грудь. — Боюсь, тебе досталась не лучшая жена.

Он нежно взял ее за подбородок, запрокинул ей голову и поцеловал в губы.

— Мне досталась самая лучшая на свете жена. Все остальное мы решим вместе.

Вместе. У Скарлетт заныло в груди от того, как сильно она его любит.

— А что там наверху?

Джеймсон предложил ей руку и повел по узенькой лестнице на второй этаж.

— Ванная, — сказал он, приоткрыв первую дверь в коридоре. Потом приоткрыл еще одну дверь, справа от первой. — Хозяйка сказала, что это каморка. Хотя я не понял. Если это кладовка, то зачем здесь окно?

Скарлетт рассмеялась, заглянув в комнату.

— Это просто вторая, маленькая спальня.

Здесь поместилась бы только односпальная кровать и комод… или детская кроватка.

— Для ребенка… — Ее голос дрогнул.

У Джеймсона загорелись глаза.

— Ты хочешь детей?

Сердце Скарлетт бешено заколотилось.

— Я не… — Она кашлянула и начала снова. — Если ты спрашиваешь, хочу ли я детейпрямо сейчас, то ответ будет «нет». Сейчас не лучшее время. Слишком много неопределенности. Идет война, и мы не в силах уберечь их от опасности.

Детей эвакуировали почти из всех городов, которые стали целями немцев — включая Лондон, — и от одной только мысли потерять ребенка во время бомбежки Скарлетт делалось плохо.

— Я согласен. — Джеймсон ободряюще погладил ее по руке, но между его бровей пролегла тревожная складка.

Скарлетт поднесла руку к его щеке.

— Но если ты спрашиваешь, хочу ли я от тебя детей в принципе… когда-нибудь… то мой ответ — однозначное «да».

Что может быть лучше, чем зеленоглазая девочка или мальчик с улыбкой Джеймсона? Но не сейчас. Не сейчас.

— После войны. — Он поцеловал центр ее ладони, отчего по всему телу Скарлетт прошла сладкая дрожь.

— После войны, — прошептала она, добавив еще один пункт в постоянно растущий список дел, с которыми она обязательно разберется позже. Если это «позже» вообще наступит.

— Но ты же знаешь, что шанс есть всегда, правда? — В голосе Джеймсона явственно сквозило напряжение.

— Я знаю. — Скарлетт провела пальцами по шее мужа. — Но я хочу быть с тобой и готова рискнуть. — Ее рука скользнула по воротнику его кителя и опустилась к первой пуговице.

Глаза Джеймсона потемнели. Он положил руку на ее талию и притянул еще ближе к себе.

— Я всю жизнь ждал возможности быть с тобой.

— Покажи мне еще одну комнату, — пробормотала Скарлетт.

Спальню.Ихспальню.

Сердце Скарлетт гулко забилось. Она прижалась теснее к нему. Пусть она и была девственницей, но наслушалась достаточно историй от женщин, с которыми вместе служила, и знала, что произойдет сегодня ночью.

Скарлетт казалось, что она тоже всю жизнь ждала этой минуты, этой ночи, этого мужчину. Он был ее наградой за долгое ожидание, за отказы другим претендентам с наглой самодовольной улыбкой и весьма непристойными предложениями. Раньше она всегда думала, будто именно моральные устои не позволяли ей переступить эту черту, но теперь, глядя на Джеймсона, она понимала, что просто ждала его.

— Да. — Его взгляд опустился к ее губам. — Я хочу, чтобы ты знала: все будет так, как ты хочешь. Я не стану тебя торопить. Да, я умираю от нетерпения тобой овладеть, но я хочу, чтобы тебе было спокойно. Чтобы ты не боялась. Чтобы ты дрожала в моих объятиях от страсти, а не от страха…

Скарлетт не испытывала ничего даже близко похожего на страх, она приподнялась на цыпочки и запечатала Джеймсону рот поцелуем, не давая договорить. Они и так ждали достаточно.

— Я не боюсь. Я знаю, ты никогда не сделаешь мне больно. Я хочу тебя, — прошептала она, обнимая его за шею.

Джеймсон целовал жену долго и обстоятельно, неспешно исследуя языком ее рот, и она

— Джеймсон. — Скарлетт расстегнула верхнюю пуговицу на его парадном мундире.

— Так не терпится? — Он улыбнулся ей в губы и запустил пальцы в ее волосы.

— Очень. — Она расстегнула следующую пуговицу.

— Я пытаюсь тебя не торопить, — прошептал Джеймсон между дразнящими короткими поцелуями, от которых у нее внутри все горело.

Она дернула мужа за ремень и прильнула губами к его шее.

— Можешь и поторопить.

Джеймсон застонал, обхватил ее за талию и буквально впился губами ей в губы. Этот поцелуй был уже не дразнящим и не игривым. Он был откровенно плотским, вопиюще собственническим, требовательным и властным — именно таким, которого жаждала Скарлетт с той самой минуты, когда капеллан объявил их мужем и женой.

Не прекращая целоваться, они прошли по короткому коридору в их общую спальню.

— Если ты хочешь что-нибудь тут поменять… — Джеймсон обвел рукой комнату.

Скарлетт окинула взглядом комнату. Простая добротная мебель, светло-голубые занавески в тон чистому постельному белью на огромной двуспальной кровати.

— Здесь все идеально.

Она вновь потянулась к его губам.

Джеймсон понял намек и поспешил снять мундир. Скарлетт даже не видела, куда он его бросил. Ее руки уже занялись галстуком мужа, распуская узел умело и ловко. За год службы в армии она научилась завязывать и развязывать галстук, обязательный и для женской формы.

Джеймсон запустил пальцы ей в волосы, чуть отклонил ее голову назад и принялся целовать в шею. С каждым прикосновением его губ пожар в животе у Скарлетт разгорался все жарче. Когда Джеймсон добрался до выреза ее платья — чуть выше ключицы, — у нее сбилось дыхание.

Не прерывая поцелуя, она начала расстегивать его рубашку, а он — ее платье с пуговками на спине. Когда последняя пуговка выскользнула из петельки, Джеймсон развернул Скарлетт спиной к себе и проложил дорожку из поцелуев по ее позвоночнику, лаская каждый кусочек кожи. Он дошел до обнажившейся поясницы и снова повернул Скарлетт к себе лицом.

Джеймсон стоял перед ней на коленях в расстегнутой до пояса рубашке и смотрел на нее жгучим взглядом, в котором читалось то же яростное желание, что бурлило в ее крови. На мгновение Скарлетт смутилась, но тут же отбросила все стеснение, вытащила руки из рукавов и придержала атласную ткань чуть выше груди на несколько ударов сердца, прежде чем нашла в себе смелость дать платью соскользнуть на пол.

Теперь Скарлетт осталась лишь в нижнем белье и шелковых чулках, на покупку которых потратила чуть ли не две месячные зарплаты. Судя по выражению лица Джеймсона, жертва оказалась более чем оправданной.

— Ты… — Его взгляд был настолько горячим, что ее кожа буквально пылала. — Ты такая красивая, Скарлетт.

Он выглядел изумленным, даже ошеломленным и… ненасытным.

Она улыбнулась. Джеймсон обхватил ее за бедра, привлек к себе и поцеловал нежное, чувствительное местечко внизу живота. Целый год Скарлетт ходила в казенной военной форме, которая превращала девушку просто в еще один маленький винтик среди тысяч таких же винтиков в огромном механизме войны, но сейчас она чувствовала себя целиком и полностью женственной. Скарлетт запустила руки любимому в волосы, чтобы сохранить равновесие, пока его жаркие, жадные губы путешествовали по ее телу.

Он встал, сбросил с себя рубашку и стянул через голову майку.

У нее пересохло во рту при виде его обнаженного торса, нежной кожи, туго натянутой на рельефные твердые мышцы. Живот Джеймсона напрягся, когда Скарлетт провела по нему кончиками пальцев, запоминая все плоскости и впадинки.

Она подняла глаза и встретилась с его вопрошающим взглядом — как будто этому мужчине есть о чем беспокоиться. Он был сложен как греческий бог. Словно высеченный из камня, но теплый под ее руками.

— Ну как? — спросил он, приподняв бровь.

— Неплохо, — невозмутимо проговорила Скарлетт, пряча улыбку.

Джеймсон рассмеялся, а потом поцеловал ее так, что у нее в голове не осталось ни одной мысли. Остались только его горячие губы и пытливые руки. Одежда, которую они не успели снять раньше, летела на пол при каждом шаге к кровати. Скарлетт задохнулась и вся как будто растаяла, когда Джеймсон взял ее грудь в чашу ладони и провел большим пальцем по напрягшемуся соску.

— Ты само совершенство, — прошептал он ей в губы, уложил на кровать и склонился над ней.

Она не могла оторвать от него взгляд. Волосы Джеймсона растрепались и упали на лоб. Все в нем было безупречно. Он был намного крупнее и бесконечно сильнее самой Скарлетт, но еще никогда в жизни к ней не относились так нежно и бережно.

— Я люблю тебя, Джеймсон.

Она убрала его волосы со лба, просто чтобы посмотреть, как они упадут снова. Из всех ощущений, которые испытывало тело Скарлетт, — от прикосновения сильных бедер любимого к ее хрупким бедрам до дуновения прохладного воздуха на ее обнаженной коже, — в груди ярче всего разгоралось чувство всепоглощающей любви, необузданной радости единения с любимым мужчиной.

— Я тоже тебя люблю, — сказал он. — Больше жизни.

Скарлетт выгнула спину, потянулась губами к его губам и резко вдохнула, когда их тела полностью соприкоснулись. Он провел языком по чувствительной коже у нее за ухом и медленно двинулся вниз по ее телу, исследуя каждую впадинку, каждый изгиб губами и руками.

Джеймсон втянул в рот ее набухший от страсти сосок. Его язык пробуждал в ней пьянящие, упоительные ощущения. Она вцепилась ему в волосы, чтобы удержаться в реальности. Все, к чему Джеймсон прикасался, сразу воспламенялось: изгиб талии Скарлетт, бедра, ноги. Он превратил ее в живой огонь, разжег в ней пронзительный голод. Она даже не знала, что ее тело способно на такой ураган чувств. Его руки и губы дарили такое наслаждение, что оно стало невыносимым, почти как боль.

Джеймсон снова поцеловал ее в губы, и Скарлетт вложила в этот поцелуй все, что чувствовала сейчас, но никогда не смогла бы выразить словами. Руки сами принялись ласкать его широкую спину, он застонал и резко оторвался от ее губ, словно ему не хватало дыхания.

— Когда ты ко мне прикасаешься, я забываю, как меня зовут. — Джеймсон приподнялся, опираясь на локоть, а другую руку положил ей на живот.

— Со мной то же самое. — Скарлетт провела пальцами по его шее. Ее рука чуть заметно дрожала.

— Хорошо. — Глядя

Дыхание Скарлетт сбилось, и она молча кивнула, подавшись бедрами навстречу его руке в поисках трения, давления… чего угодно, лишь бы унять эту сладкую боль желания.

Плечи Джеймсона на мгновение напряглись, он сделал глубокий вдох, а потом его большой палец раскрыл сокровенную складочку и лег прямо на бугорок, где сосредоточился болезненный жар Скарлетт. Первое прикосновение вызвало такой сильный прилив удовольствия, что по всему ее телу как будто прошел электрический разряд. Второе прикосновение было еще лучше.

— Джеймсон! — выдохнула она и впилась ногтями в его спину.

Он продолжал ласкать Скарлетттам, кружа и дразня, пока ее наслаждение не зашкалило за все мыслимые пределы.

— Ты просто невероятная. — Джеймсон поцеловал ее в губы. — Готова к большему?

— Да.

Если все, что он сделает дальше, будет так же прекрасно, Скарлетт всегда будет хотеть большего.

Его большой палец задвигался еще энергичнее, доводя сладостное напряжение, что копилось у нее внутри, до предела. А потом указательный палец скользнул прямо в нее. Мышцы сомкнулись вокруг него, и Скарлетт застонала, заерзала бедрами, требуя продолжения.

— Тебе хорошо? — спросил Джеймсон. У него на лице отразилась тревога, и было видно, что он с трудом сдерживает себя.

— Еще, — прошептала она, целуя его в губы.

Он издал хриплый стон, и к первому пальцу присоединился второй, раскрывая ее и растягивая. Тело Скарлетт жадно принимало его в себя, и удовольствие с лихвой компенсировало легкое саднящее жжение, разливавшееся внутри. Его пальцы двигались в ней, поглаживали и скользили все быстрее и быстрее, доводя до высот наслаждения, пока ей не стало казаться, что, если сейчас он остановится, она просто сломается или вдребезги разобьется.

— Я… я…

Ее бедра сомкнулись, и напряжение в ней поднялось, как волна.

— Да, вот так. Боже, Скарлетт, ты прекрасна. — Его голос удерживал еездесь, не давая унестись за грань реальности, даже когда она полностью потеряла контроль над своим телом.

Джеймсон изменил давление, согнув пальцы. Нарастающая волна достигла своего пика и обрушилась, раздробив Скарлетт на миллион сверкающих осколков. Она летела в пространстве, выкрикивая его имя, и наслаждение было таким ослепительно сладким, что мир вокруг словно померк, и эта звенящая сладость накрывала ее снова и снова, пока мышцы Скарлетт не превратились в желе и она не обмякла под ним.

Все ее тело гудело от удовольствия. Джеймсон медленно убрал руку и сдвинулся так, что его естество прижалось к ее сокровенному естеству.

— Это… — У нее просто не было слов, чтобы передать свои ощущения. — Это было необыкновенно.

— Мы только начали. — Он улыбнулся, но на скулах у него вздулись желваки, выдавая волнение.

Все верно. Скарлетт приподняла колени, чтобы он мог теснее прижаться к ней бедрами.

Джеймсон обхватил ее за талию и застыл неподвижно, пристально глядя ей в глаза.

— Со мной все хорошо, — заверила его Скарлетт.

На самом деле ей еще никогда не былотакхорошо.

Он немного расслабился, накрыл ее губы своими и целовал, пока у Скарлетт не перехватило дыхание; его руки зашарили по ее телу, разжигая в ней уже знакомый огонь, ласкали грудь, дразнили талию, нащупывали сверхчувствительное местечко у нее между ног. В ней вновь зародилась та же пронзительная потребность в предельной близости, и Скарлетт целовала его как одержимая, гладила по плечам и груди. Она прильнула к нему, и он резко втянул в себя воздух сквозь зубы.

— Если я сделаю тебе больно, сразу же говори, — сказал Джеймсон, прижавшись лбом к ее лбу.

— Я не сломаюсь, — улыбнулась она, скользнув пальцами по его бедрам и пояснице, и притянула его к себе. — Давай займемся любовью.

— Скарлетт, — хрипло проговорил он.

— Я люблю тебя, Джеймсон.

— А я — тебя. Боже, как я тебя люблю. — Бедра Джеймсона напряглись, и он вошел в нее мягким толчком, проникая все глубже и глубже, пока не заполнил собой ее всю, растянув до предела, почти до боли, и Скарлетт с радостью приняла его в себя.

Он чуть помедлил, давая ее телу время подстроиться под него.

— Все хорошо? — Его голос был хриплым, дыхание сбилось.

— Все прекрасно, — улыбнулась она. Ее мышцы немного расслабились, и жжение почти прошло.

— С тобой как в раю, только лучше. Ты такая горячая, — прошептал Джеймсон.

Она слегка пошевелилась, проверяя ощущения внутри.

— Боже. Скарлетт. Не надо так делать. — Он нахмурился, словно от боли. — Дай себе время.

— Со мной все в порядке. — Она улыбнулась и опять шевельнулась под ним.

Джеймсон застонал, чуть отодвинулся и вошел в нее снова. Внутри у Скарлетт еще немного жгло, но это было ничто по сравнению с тем удовольствием, которое он ей дарил.

— Еще раз, — потребовала она.

У Джеймсона на губах промелькнула лукавая улыбка, и он сделал в точности, как она приказала. Это было волшебно. Они уже приноровились друг к другу, и он задал ритм глубокими медленными толчками, которые с каждым разом все больше усиливали напряжение, вновь нараставшее в ее теле.

Они двигались в полной гармонии, как одна душа, распределенная между двумя телами, четко и слаженно, будто делили одно пространство, один объем воздуха, одно сердце.

— Джеймсон.

Скарлетт почувствовала, как в ней снова вздымается волна наслаждения, и приподняла бедра навстречу его толчкам, которые становились все быстрее и сильнее.

— Да, — прошептал он ей в губы, резко подался вперед и вытолкнул ее за грань восхитительного блаженства, где она вновь разлетелась на миллионы сверкающих осколков в его объятиях.

Тело Скарлетт все еще сотрясалось в сладких судорогах оргазма, как вдруг она ощутила особенно сильный толчок. Джеймсон на долю секунды окаменел над ней, не разжимая объятий, выкрикнул ее имя и тоже окунулся в наслаждение.

Он перекатился на бок, прижимая ее к себе и пытаясь выровнять сбившееся дыхание. Они превратились в сплетение мокрых от пота тел и предельной эйфории. Джеймсон ласково гладил Скарлетт по спине, пока ее сердцебиение медленно успокаивалось, приходя в норму.

Она чувствовала себя совершенно измотанной, по-хорошему опустошенной и полностью удовлетворенной.

— Если бы я знала,на чтоты способен, мы бы не стали ждать, — улыбнулась Скарлетт.

Джеймсон рассмеялся, и дрожь его смеха передалась прямо ей в грудь.

— Я рад, что все так повернулось. Это был лучший день в моей жизни, миссис Стантон.

— И в моей тоже. — Ее сердце чуть не выпрыгнуло из груди, как всегда, когда она слышала свое новое имя, произнесенное вслух. — Жаль, что у нас не будет медового месяца.

Завтра утром им обоим предстояло вернуться к службе.

— Каждая ночь нашей жизни

— Я уже счастлива. — Скарлетт посмотрела на свои пальцы, лежащие на рельефных мышцах его плеча. — Когда мы сможем повторить?

Ее желание обладать этим мужчиной только усилилось.

— У тебя ничего не болит? — спросил Джеймсон, с беспокойством глядя на нее.

— Нет.

Немного побаливает, но ничего страшного.

— Тогда прямо сейчас.

Он поцеловал ее в губы и начал все заново.

Глава пятнадцатая

Ной

Скарлетт, моя Скарлетт,

Как ты, любовь моя? Думаешь, у тебя все же получится привезти сюда розы? Будет жаль их бросать, ведь вы с Констанс так старались. Даю тебе слово: когда мы приедем в Колорадо, я построю для тебя сад, который тебе никогда не придется покинуть, и беседку в тенистом лесу, где ты будешь сидеть и писать свои книги в особенно жаркие дни. Я построю твое счастье своими собственными руками. Боже, как я скучаю. Надеюсь, в ближайшие дни я найду для нас жилье, потому что без тебя я схожу с ума. Поцелуй за меня нашего мальчика.

Люблю тебя всей душой,

Джеймсон

Воспользуйся правом отказаться от этой работы.

Нет, такого не будет. Я подписал договор, взял на себя обязательство завершить книгу, и я ее завершу. Я всегда выполняю свои обещания. Но в данном случае выполнять обещание означало сблизиться с единственной женщиной, которую я хочу до безумия и которая бесит меня несказанно.

Это была опасная территория, но я не хотел осторожничать. Я зациклился на Джорджии точно так же, как на этой проклятой книге. Мне нужны они обе. Они так тесно переплетены, что их нельзя разделить. Джорджия так же упрямилась, как Скарлетт при первой встрече с Джеймсоном, но, в отличие от Джеймсона, у меня не было Констанс, которая могла бы помочь.

В отличие от Скарлетт, сердце Джорджии разбито, а доверие предано.

У меня ноль шансов с Джорджией, и с книгой я зашел в тупик.

Джорджия права. Скарлетт — реальный человек, а не вымышленный персонаж. И она искренне любила Джорджию. Если судить по поведению ее матери и уродского бывшего мужа, Скарлетт Стантон, возможно, была единственным человеком на свете, который любил Джорджию по-настоящему, безоговорочно и безусловно.

Именно об этом я размышлял, стоя на крыльце Джорджии с распечаткой своего последнего плана и подарком, который, как я надеялся, придется ей по душе. Я пробыл в Колорадо уже две недели, поднялся на две несложные вершины и со вчерашнего дня успел подготовить две сюжетные линии, которые можно развить. Через несколько дней до дедлайна останется ровно два месяца.

— Привет, — сказала Джорджия с неловкой улыбкой, распахнув дверь.

— Спасибо, что согласилась встретиться.

Когда-нибудь я привыкну к тому, что эти глаза сбивают меня с ног, но сегодня явно не тот день. Джорджия собрала волосы в высокий узел, обнажив длинную точеную шею. Мне сразу же захотелось провести губами по этой шее, а потом…Отставить.

— Нет проблем, проходи. — Она отступила от двери, и я вошел в дом.

— Это тебе. — Я протянул ей обернутый в марлю корневой ком, чтобы она не укололась о шипы на стеблях. — Это английская чайная роза с метким названием «Алый рыцарь Скарлетт». Я подумал, она будет прекрасно смотреться у тебя в саду.

Возможно, это был самый нелепый подарок из всех, которые я дарил, но я выбрал его потому, что не сомневался: эту женщину не тронет никакая бархатная коробочка от лучших ювелиров страны.

— О! Спасибо. — Джорджия улыбнулась, искренне и по-настоящему, и осмотрела растение оценивающим взглядом опытного садовода. Я хорошо знал этот взгляд. У моей мамы точно такой же. — Какая прелесть.

— Всегда пожалуйста. — Я покосился на стол у двери и оглядел вазу. Края стеклянной волны имели такую же пенистую текстуру, как и у дерева в Нью-Йорке. — Ты сама ее сделала, да?

Внимание Джорджии переключилось с розового куста на вазу.

— Да. Сразу по возвращении из Мурано. Я провела там все лето в качестве подмастерья после первого курса.

— Она потрясающая.

Как мог художник, способный создатьтакуюкрасоту, просто взять и все бросить? И что за мужчина женился на женщине с подобным огнем в сердце, а потом планомерно его гасил?

— Спасибо. Я люблю эту вазу. — Ее взгляд стал мечтательным и тоскливым.

— Ты скучаешь по своему творчеству? По стеклянной скульптуре?

Джорджия кивнула.

— В последнее время — да. Я нашла идеальное место для студии, но не знаю, смогу ли отбить затраты.

— Мне кажется, сможешь. Уверен, у тебя не будет отбоя от покупателей. Черт, да я сам стал бы первым клиентом.

Джорджия посмотрела мне прямо в глаза, и я вновь ощутил то влечение, которое не давало мне спать по ночам, потому что я думал о ней.

— Надо высадить розы в теплице.

— Я пойду с тобой, — предложил я, сглотнув комок нервов, который встал в горле, словно мне снова шестнадцать.

— Хорошо.

Она провела меня через кухню. Мы вышли из дома через заднюю дверь, но вместо того, чтобы направиться прямиком в сад, повернули налево и зашагали к оранжерее на другой стороне внутреннего двора.

Стоило только войти в стеклянный павильон, как меня окатило волной жаркой влажности, почти пробудившей тоску по дому. Размеры и разнообразие цветов в этой оранжерее поистине впечатляли. Пол был вымощен камнем, заросшим мхом, а в самом центре располагался небольшой фонтан, и журчание воды заглушало все звуки снаружи.

— Ты сама здесь все обустроила? — спросил я.

Джорджия отнесла розовый куст к скамейке с горшками, фыркнула и покачала головой.

— Боже, конечно нет. Я более-менее разбираюсь в растениях, но настоящей садовницей была прабабушка. Я наняла профессионального садовника пять лет назад, когда ей самой стало уже тяжеловато справляться.

— В девяносто пять лет, — добавил я.

— Ты бы слышал, как она ругалась. — Улыбка Джорджии была мимолетной, но подействовала на меня как тиски, сжавшие сердце. — Она так на меня разозлилась. Сказала, мол, я сделала совершенно необоснованные выводы о ее здоровье. Я возразила, что просто освобождаю ей время, которое она тратит на поливку.

— Ты сделала необоснованные выводы о ее здоровье. — Я невольно улыбнулся.

— Ей было девяносто пять лет, разве можно меня винить? — Джорджия поставила розовый куст на скамейку. — Высажу его позже.

— Я могу подождать.

Или вообще отложить разговор о моем предложении. Джорджии каким-то образом удалось сделать то, что не удавалось ни универу, ни строгим дедлайнам:

— Ты уверен?

— Абсолютно. И я, конечно, последний человек, который будет тебя учить, как ухаживать за розовыми кустами, но мне показалось, чтоэтирозы — садовые, а не тепличные.

По крайней мере, на картинках в интернете они росли под открытым небом.

— Да, так и есть. Но сейчас почти октябрь. Как-то не хочется сажать их в землю в саду и надеяться, что маленькая корневая система успеет развиться и закрепиться до первых заморозков. — Джорджия открыла большой шкаф рядом со скамейкой и достала оттуда большой керамический горшок и множество маленьких пакетиков.

— Значит, это плохой подарок? — вроде бы пошутил я, но вообще-то мне было невесело.Черт. Почему я об этом не подумал?

Ее щеки чуть покраснели.

— Нет, подарок хороший. Просто до весны этот куст поживет в оранжерее.

— Тебе помочь?

— Ты не против испачкаться? — Она окинула взглядом мои спортивные штаны и лонгслив.

— Я люблю грязные штучки. — Я усмехнулся и пожал плечами.

Джорджия закатила глаза и подтянула повыше рукава рубашки.

— Тогда тащи сюда горшочный грунт.

Я засучил рукава и подошел к шкафу, который оказался гораздо глубже, чем представлялось на первый взгляд. На нижней полке стояло как минимум три разных мешка.

— Какой из них?

— На котором написано «Горшочный грунт».

— На всех написано «Горшочный грунт». — Я приподнял бровь, встретив насмешливый взгляд Джорджии.

Она подошла ближе и, едва не задев мою руку, указала на синий мешок слева.

— Вот этот, пожалуйста.

Наши глаза встретились, и пространство между нами наполнилось электрическим напряжением. Она была так близко, что стоило чуть податься вперед, и я мог бы ее поцеловать… Не то чтобы я собирался совершить столь безрассудный поступок, но, черт возьми, мне ужасно этого хотелось.

— Ясно. — Мой взгляд опустился на ее губы.

— Спасибо.

Джорджия отстранилась, и я заметил, что ее румянец стал гуще. Она тоже неравнодушна ко мне. Но я это понял еще с первой встречи в книжном магазине. И это вовсе не означает, что ей хочется быть со мной.

Я схватил нужный мешок, разорвал верхнюю часть и высыпал землю в большой горшок, на который мне указала Джорджия.

— Отлично. — Она добавила к грунту содержимое маленьких пакетиков и смешала все.

— Мне кажется, это так сложно. — Я завороженно наблюдал, как Джорджия перебирает разные удобрения и отбирает нужные.

— Совсем несложно. — Она пожала плечами и голыми руками посадила в горшок колючий розовый куст. — С растениями намного проще, чем с людьми. Если ты знаешь, с каким растением работаешь, сразу понятно, какой ему нужен уровень кислотности почвы. Какая в принципе требуется почва: обогащенная или дренированная? Предпочитает культура азот или нуждается в повышенном содержании кальция? Любит яркое освещение или частичное? А может, густую тень? С растениями сразу понятно, что именно им нужно, и, если обеспечить их всем необходимым, они будут расти. Они предсказуемы. — Джорджия тщательно разровняла почву в горшке и вымыла руки в маленькой раковине сбоку от шкафа.

— Люди тоже бывают предсказуемыми. — Я убрал в шкаф полупустой мешок. — Если ты знаешь, какие у человека душевные травмы и как именно он их получил, можно предположить, как он себя поведет в похожей ситуации.

— Верно, но как часто ты знаешь о чьих-то травмах еще до того, как начать с ним отношения? Мы же не ходим с предупредительными этикетками на лбу.

Я прислонился к скамейке, пока Джорджия наполняла лейку водой.

— Мне нравится эта идея. Осторожно: нарцисс. Осторожно: слишком импульсивный. Осторожно: слушаетNickelback.

Джорджия рассмеялась, и мое сердце сжалось от пронзительного желания услышать этот смех снова.

— И что было бы написано на твоей этикетке? — спросила она.

— А на твоей?

— Гм… — Джорджия закрыла кран, подняла лейку и принялась сосредоточенно поливать землю под розовым кустом. — Осторожно: проблемы с доверием. — Она обернулась ко мне, выгнув бровь.

Да, так и есть.

— Осторожно: я всегда прав.

Она хмыкнула и отставила лейку в сторону.

— Я серьезно. Мне очень трудно признать, что я в чем-то неправ, даже перед самим собой. А еще я повернут на контроле.

— Ну, ты носишь футболку бейсбольного клуба «Метс». По крайней мере, выбрал правильную нью-йоркскую команду, — улыбнулась Джорджия.

— Я вырос в Бронксе. Там не существует других команд. Я все время забываю, что ты жила в Нью-Йорке.

На фотографиях в Сети я видел лощеную и утонченную Джорджию, а не садовницу с прической «воронье гнездо» и в рваных джинсах. Мне, конечно, не следовало смотреть на ее джинсы, так аппетитно обтягивающие задницу… но я смотрел.

— С того дня, как я вышла замуж, и до того дня, как мы с тобой познакомились. — Она скрестила руки на груди, и ее улыбка померкла. — Так о чем ты хотел со мной поговорить? Потому что я знаю: ты заказал этот розовый куст вовсе не для того, чтобы просто так мне его подарить. Я видела твою этикетку.

Да, маневр не сработал.

— Все верно. — Я почесал затылок. — Хочу заключить сделку.

— Какую сделку? — прищурилась Джорджия.

— В итоге которой я получу больше, чем ты, если по правде. — Я поджал губы, пряча улыбку.

Она удивленно уставилась на меня.

— Ну, ты хотя бы честно признался. Ладно, я слушаю.

— Мне кажется, нам обоим нужно выйти из зоны комфорта, когда речь идет о нашем с тобой взаимодействии и об этой книге. Я не привык, чтобы мне диктовали финалы, не говоря уже о целой истории, поскольку две трети уже написаны. Плюс к тому — ты мне не доверяешь.

Джорджия склонила голову набок и не стала возражать.

— Что конкретно ты предлагаешь?

— Я постараюсь узнать Скарлетт получше. Не только ту Скарлетт, какой она изобразила себя в книге, но и ее настоящую, Скарлетт из жизни. А потом напишу два финала. Как это видится мне и как требуешь ты. Ты прочтешь оба и выберешь тот, который тебе больше понравится. — Я схватил свое эго в удушающий захват, чтобы оно даже не пикнуло.

— А я буду должна… — Джорджия подняла бровь.

— Пойти со мной на скалодром. Это вопрос доверия.

Вот так. Осторожно.

— Ты хочешь, чтобы я доверила тебе свою жизнь? — Она переступила с ноги на ногу: ей явно стало неуютно.

— Я хочу, чтобы ты доверила мне жизнь Скарлетт, но что-то подсказывает мне: начать надо с тебя.

Потому что жизнь Скарлетт была для Джорджии дороже. Вот что я понял после прогулки к беседке и поисков в интернете. Джорджия отчаянно оберегала свою прабабушку и в то же время спокойно дала мужу развод и даже не стала создавать ему трудности, хотя,

— Но окончательное решение все равно остается за мной? — уточнила она, наморщив лоб.

— Да, за тобой. Но ты должна прочитать оба финала, прежде чем принять решение.

Так или иначе я сумею переубедить Джорджию. Мне просто нужно заставить ее прочитать мой вариант.

— Ладно, договорились.

Глава шестнадцатая

Февраль 1941 года

Киртон-Линдси, Англия

—Доброе утро! — сказала Скарлетт сестре, когда пришла на утреннее дежурство.

— Не надо так громко! — Элоиза, служившая в Киртоне лишь первый месяц, болезненно поморщилась, помешивая в кружке какао.

— Вчера вечером кто-то допоздна загулялся с мальчиками, — объяснила Констанс, передавая Скарлетт исходящую паром кружку с кофе.

Вероятно, то же самое можно было сказать почти обо всех летчиках 71-й эскадрильи и служащих Женского вспомогательного корпуса, а также о нескольких незамужних гражданских девушках из Киртона. Скарлетт тоже была среди тех, кто не выспался, но… совсем по другим причинам. Высидев на торжественном ужине какое-то время, которое они оба посчитали приличным, Скарлетт с Джеймсоном сбежали домой и устроили собственное торжество, хотя этой ночью Джеймсон занимался любовью с каким-то особенно острым отчаянием.

Вчера было официально объявлено, что 71-я эскадрилья готова к боевым вылетам. Обучение новичков завершилось, как и благословенные месяцы относительной безопасности. Единственный повод для радости: эскадрилью все-таки оснастили британскими истребителями «харрикейн» вместо громоздких «буффало», которые Джеймсон так ненавидел. Но он все равно скучал по своему «спитфайру».

Скарлетт сочувственно улыбнулась Элоизе.

— Больше воды, меньше какао. — Она допила кофе, и они с Констанс направились к выходу из столовой. — Ты сама поздно вчера засиделась?

— Почти до конца, чтобы потом отвезти девчонок в казарму. — Констанс бросила многозначительный взгляд в сторону Элоизы, которая шла следом за ними.

— Можно было нас и не ждать, — сказала Элоиза, симпатичная миниатюрная блондинка. — Мне, конечно, понравился вчерашний вечер, но я не настолько глупа, чтобы оказаться в каком-нибудь укромном уголке с пилотом. Боюсь, как бы у меня сердце не разбилось, когда… — Она осеклась и поморщилась. — Скарлетт, я не говорю, что ты глупая. Ты замужем.

Скарлетт пожала плечами.

— Да, и все равно я сглупила. Мы все знаем, что нет никаких гарантий. Я умираю от беспокойства каждый раз, когда у Джеймсона вылет. Последние несколько месяцев он обучал новичков, но теперь… — Ее сердце упало, но она заставила себя улыбнуться.

— С ним все будет в порядке. — Констанс обняла сестру, и они направились в комнату для совещаний.

Скарлетт кивнула, но в животе все завязалось тугим узлом. Каждый день за планшетом она отмечала британские самолеты, потерявшие связь с диспетчером и разбившиеся только по одной причине: пилоты не понимали, что до безопасного участка неба осталось всего ничего. Она отмечала налеты, потери, меняла цифры и знала: уже совсем скоро Джеймсон вернется в бой.

— И не беспокойся о своей младшей сестренке, — сказала Элоиза, подтолкнув Констанс локтем. — Она по уши влюблена в своего капитана. По вечерам только и делает, что пишет ему письма.

По щекам Констанс разлился румянец.

— Когда у Эдварда будет отпуск? — спросила Скарлетт.

Ей так хотелось, чтобы сестра была счастлива.

— Через несколько недель, — с тоской ответила Констанс и вздохнула на пороге комнаты для совещаний, где уже собирались служащие утренней смены.

Глаза Скарлетт вспыхнули от удивления, когда она увидела среди присутствующих девушку, которую уж точно не ожидала здесь встретить.

— Мэри?

Та обернулась.

— Скарлетт? Констанс?

Сестры бросились к ней и одновременно стиснули в объятиях. Они расстались с Мэри в Мидл-Уоллоп четыре месяца назад, но казалось, что с тех пор прошла целая жизнь.

— Вы обе такие красотки! — воскликнула Мэри, окинув взглядом подруг.

— Спасибо, — ответила Скарлетт. — Ты тоже.

Она не покривила душой, и все-таки в Мэри было что-то… не то. Искра в глазах подруги потускнела, и ей явно не помешало бы как следует выспаться. В груди поселилась неприятная тяжесть. По какой бы причине Мэри ни перевели в Киртон, это было нехорошо.

— Скарлетт и вовсе должна светиться, ведь она теперь замужем. — Констанс подтолкнула сестру локтем. — Покажи ей кольцо!

Скарлетт закатила глаза, но все-таки вытянула вперед левую руку.

— О боже! — Мэри уставилась на ее обручальное кольцо. — Ты вышла замуж? За кого? — спросила она и тут же сообразила сама. — За Стантона? Их эскадрилья все еще здесь?

— Да и да, — ответила Скарлетт, не в силах сдержать улыбку.

— Я так за вас рада! — воскликнула Мэри. — Вы двое действительно созданы друг для друга.

— Спасибо, — тихо проговорила Скарлетт, так и не избавившись от ощущения, что Мэри появилась здесь неспроста. Была какая-то причина, причем нехорошая. — А что ты здесь делаешь?

Лицо Мэри вмиг помрачнело.

— Майкл… пилот, с которым я встречалась с тех пор, как вас перевели… — Она заморгала, словно пытаясь удержать слезы, и вскинула подбородок. — Он погиб на прошлой неделе. — Ее губы задрожали.

— О нет, Мэри, мне так жаль. — Констанс положила руку ей на плечо.

Скарлетт сглотнула комок, вставший в горле. За последнее время Мэри потеряла троих возлюбленных… Скарлетт вся напряглась.

— Но они бы не стали… — Она покачала головой.

Нет, их руководство не могло быть настолько жестоким.

— Говорить, что я приношу несчастья и что меня надо сплавить куда-нибудь подальше? — Мэри невесело усмехнулась и прочистила горло. — А что еще им было делать?

— Что угодно, только не это, — сердито выпалила Констанс. — Ты ни в чем не виновата.

— Конечно, не виновата, — добавила Скарлетт. — Это все глупые суеверия. Я очень сочувствую твоей потере.

— Мы рискуем, когда влюбляемся в них, верно? — Мэри сложила руки на коленях и уставилась в одну точку прямо перед собой. Скарлетт села на свободный стул справа от нее, а Констанс — слева.

— Верно, — пробормотала Скарлетт.

— Девочки, доброе утро. Давайте начнем. — В комнату вошла лейтенант Картрайт, начальница смены, в безукоризненно отглаженной форме. — Прошу всех садиться.

Стулья заскрипели по полу. Женщины расселись за длинным столом для совещаний. В Мидл-Уоллоп Скарлетт знала большинство своих сослуживиц, если не всех. Но здесь, в Киртоне, она жила с Джеймсоном, а не в казарме с остальными и познакомилась только с некоторыми из них. Больше не было ни сплетен, ни радостной суеты перед танцами, ни доверительных разговоров поздними вечерами.

Скарлетт оставалась частью сообщества, но в то же время была обособлена от коллектива. Она не отказалась бы от Джеймсона — ни за что на свете, — но в глубине души очень скучала по компании других женщин.

— Сначала почта, — объявила Картрайт, и молоденькая секретарша встала во главе стола с пачкой писем и принялась называть имена, запуская конверты по длинной полированной столешнице.

— Райт.

«Стантон, не Райт», —напомнила себе Скарлетт, увидев, что письмо адресовано Констанс. Да и кто бы стал ей писать? Родители так и не соизволили ответить ни на одно из ее писем, которые она им отправила после замужества, хотя Констанс по-прежнему регулярно получала пространные послания от мамы.

Мама ни разу не спросила о Скарлетт.

Плечи Констанс поникли, и она аккуратно вскрыла конверт, стараясь не слишком громко шуршать бумагой.

— Это от мамы.

Скарлетт коротко сжала ее руку.

— Может быть, в завтрашней почте.

Она слишком хорошо знала, что значит ждать писем от любимого мужчины.

Констанс кивнула и опустила руку с конвертом под стол.

Скарлетт немного сдвинула стул, закрывая сестру от ястребиного взгляда начальницы, чтобы ее не застали за чтением во время совещания.

— А теперь к делу, — сказала Картрайт, когда секретарша раздала все письма. — Вы все должны были ознакомиться с новыми нормативными требованиями, которые получили на прошлой неделе. Я рада сообщить, что с тех пор, как мы ввели правило приходить на дежурство за полчаса до начала, у нас не было ни одного опоздания. Молодцы, так держать. Есть у кого-то вопросы по новым требованиям?

— Это правда, что Семьдесят первую эскадрилью переводят в другую часть? — спросила девушка, сидевшая на дальнем конце стола.

Сердце Скарлетт на миг замерло.Нет. Так скоро!В голове закружились всевозможные варианты. У них с Джеймсоном было слишком мало времени, и больше не выйдет попросить отца посодействовать в очередном переводе в другую часть — тем более что там может не быть оперативного центра сектора ПВО.

Лейтенант Картрайт вздохнула с явной досадой.

— Рядовая авиации Хенсли, я не совсем понимаю, как это связано с новыми нормативными требованиями для Женского вспомогательного корпуса.

Девушка густо покраснела.

— Э-э-э… на планшете изменятся координаты домашнего аэродрома?

Раздался коллективный стон.

— Отличная попытка, но нет. — Картрайт обвела взглядом присутствующих, на миг задержавшись на Скарлетт. — Я понимаю, что у многих из вас — вопреки настоятельным рекомендациям — появилась эмоциональная привязанность к членам эскадрильи «Орел», но хочу напомнить, что это точно не наше дело, куда пилоты будут направлены теперь, когда они полностью готовы к боевым операциям.

По комнате для совещаний пронесся десяток тоскливых вздохов, но Скарлетт сидела тихо. Она пыталась преодолеть эмоциональную опустошенность и уж точно не стала бы вздыхать, словно ее чувства к мужу всего лишь банальная влюбленность.

— Девочки, — простонала Картрайт. — Хотя я могла бы воспользоваться возможностью и напомнить о необходимости добродетельного поведения, я не стану этого делать. — Однако сама эта фраза как раз и служила напоминанием. — Скажу так: слухи есть слухи. Если бы мы верили каждому слуху, то уже были бы на полпути к Берлину, и я жду от вас…

Констанс вдруг задышала как раненый зверь и так сильно сжала в руке письмо, что ее ногти чуть не проткнули бумагу.

— Констанс? — прошептала Скарлетт, и у нее перехватило дыхание, когда она разглядела в глазах сестры боль и ужас.

Крик Констанс заполнил комнату, пробился сквозь грудную клетку Скарлетт и сдавил ее сердце ледяным кулаком.

Скарлет потянулась к руке сестры, но ее крик уже превратился в пронзительный вой, и она захлебнулась рыданиями, сотрясающими плечи.

— Что такое? — тихо спросила Скарлет, ласково повернув лицо Констанс к себе.

Слезы не просто текли у Констанс по щекам — они лились непрерывным потоком. Скарлет даже не знала, что в человеке может бытьстолькослез.

— Он. Погиб, — прохрипела Констанс между рыданиями. — Эдвард. Погиб. Была. Бомбежка… — Она уронила подбородок на грудь и разрыдалась еще сильнее.

Эдвард. Скарлет на секунду зажмурилась. Как мог погибнуть голубоглазый мальчик, с которым они вместе росли?! Он был такой же неотъемлемой частью жизни сестер, как их собственные родители.

Он был второй половинкой Констанс.

Скарлет заключила сестру в объятия.

— Мне очень жаль, милая. Очень жаль…

— Младший лейтенант Стантон, вам нужно вывести сестру из комнаты. Или она сможет взять себя в руки? — рявкнула Картрайт.

— Если вы разрешите нам выйти, я о ней позабочусь.

Скарлетт внутренне ощетинилась, но бессердечная начальница была права. Подобные всплески чувств недопустимы, пусть и оправданны. Констанс назовут истеричкой, ненадежной и не заслуживающей доверия. Если девушка-военнослужащая не умеет сдерживать эмоции, ей не место в армии.

Картрайт прищурилась, но кивнула.

— Потерпи еще секунду, — прошептала Скарлетт на ухо Констанс, обняла ее за плечи и помогла встать. — Пойдем со мной.

Она быстро вывела сестру из комнаты для совещаний. В коридоре было довольно тихо, но все-таки недостаточно уединенно.

Скарлетт распахнула дверь в кладовую — склад снабжения части, — затащила Констанс внутрь, плотно закрыла за ними дверь и крепко прижала к себе сестру, заставив ее прислониться спиной к стене. Когда у Констанс подкосились колени, Скарлетт сползла на пол вместе с ней. Она держала сестру в объятиях, тихонько укачивая, как ребенка, а та рыдала у нее на плече, задыхаясь от слез.

— Я с тобой, — прошептала она в макушку Констанс.

Если бы Скарлетт могла сделать хоть что-то, чтобы унять боль сестры, она бы сделала это без всяких раздумий. Почему она? Почему Констанс, ведь это любимый мужчина Скарлетт каждый день рисковал жизнью? Зрение затуманилось.

Она не в силах уберечь Констанс от такой беды. Она вообще ничего не в силах поделать, только обнять сестру и оставаться рядом. Слезы катились из глаз, оставляя на щеках мокрые, холодные дорожки.

В конце концов дыхание Констанс выровнялось и она смогла говорить.

— Его мама сообщила нашей, — прошептала она, все еще сжимая в руке скомканное письмо. — Это случилось на следующий день после отправки его последнего письма. Он погиб почти неделю назад! — Ее плечи поникли, и она еще крепче прижалась к Скарлетт. — Я не могу… — Констанс покачала головой.

В дверь громко постучали.

— Посиди здесь, — велела Скарлетт сестре, поднялась на ноги, вытерла мокрые щеки и пошла открывать. Она вскинула подбородок, увидев по ту сторону двери лейтенанта Картрайт, вышла в коридор и плотно закрыла дверь, чтобы оставить Констанс в уединении.

— Кто умер? — спросила Картрайт в той прямой, бесцеремонной манере, которую так ценили военные.

— Ее жених.

Все эмоции, подступавшие к горлу, Скарлетт запихнула поглубже в себя. Позже она даст волю чувствам. Позже она свернется калачиком в объятиях Джеймсона и поплачет о друге детства, которого потеряла, и о любви, которой лишилась ее сестра. Позже… но не сейчас.

— Соболезную ее потере. — Картрайт сглотнула, обвела коридор долгим взглядом, словно ей тоже надо было успокоиться, а затем вскинула подбородок. — Ваше

— Я понимаю.

На самом деле Скарлетт не понимала, но прослушала достаточно лекций о хладнокровии и знала, что никаких «определенных поблажек» для них с Констанс не предусмотрено. В армии все подчиняются одному уставу.

— Никогда, — тихо, но с нажимом произнесла Картрайт.

— Этого больше не повторится, — пообещала Скарлетт.

— Хорошо. Чтобы стоять за планшетом, у вас должны быть твердые руки и отважное сердце, младший лейтенант Стантон. Наши мужчины рискуют жизнью. Мы не можем допустить, чтобы наша скорбь по погибшим стала причиной гибели живых. Если командир поста наблюдения…

— Этого. Больше. Не. Повторится. — Скарлетт расправила плечи и посмотрела в глаза своей начальнице.

— Хорошо. — Взгляд Картрайт метнулся к двери, из-за которой все еще доносились приглушенные рыдания Констанс. — Отведите ее в казарму, а еще лучше — к себе домой. Я попрошу Кларк и Гиббонс вас подменить. Убедитесь, что ваша сестра успокоилась, прежде чем вывести ее в коридор.

Видимо, это было предельное сострадание, на которое способна Картрайт, так что Скарлетт была благодарна и за эту малость.

— Да, мэм.

— Она найдет другого. Мы всегда находим других. — Начальница развернулась и пошла прочь.

Скарлетт проскользнула обратно в кладовку, закрыла дверь, опустилась на пол и обняла сестру.

— Что мне делать? — прошептала Констанс. С каждым всхлипом, с каждой слезинкой ее разбитое сердце раскалывалось на еще более мелкие кусочки.

— Дыши, — ответила Скарлетт и погладила ее по спине. — Сейчас просто дыши.

Если бы она потеряла Джеймсона…Даже не думай. Даже в мыслях не допускай.

— А что потом? — проговорила Констанс сквозь слезы. — Я его люблю. Как мне жить без него? Это так больно…

Скарлетт стиснула зубы. Ей надо быть сильной. Констанс нужна ее сила.

— Я не знаю. Но ближайшие пять минут мы просто дышим. А потом будем решать, что делать дальше.

Может быть, к тому времени у нее найдется ответ.

Прошло чуть больше месяца. Скарлетт вернулась с дежурства, сразу же прошла на кухню, где Джеймсон жарил картошку, и швырнула пальто на стул.

— Это правда?

— Я тоже рад тебя видеть, милая, — улыбнулся Джеймсон, переворачивая картошку на сковороде.

— Я серьезно. — Она скрестила руки на груди.

Когда Скарлетт вошла в кухню, Джеймсон хотел послать к черту ужин и сразу же увести ее в спальню, но увидел, как сердито она щурится, и все понял. Ее вопрос относился не к очередным беспочвенным слухам. Оназнала. Он чертыхнулся себе под нос. Новости распространяются быстро.

— Как я понимаю, твое молчание значит «да»? — Глаза Скарлетт буквально метали молнии. Он всерьез испугался, что сейчас из них вырвется пламя.

Джеймсон убрал сковородку с конфорки и повернулся лицом к своей прекрасной разъяренной жене.

— Сначала поцелуй меня.

— Что, прости? — Она выгнула бровь.

Он обнял ее и притянул к себе, наслаждаясь этим восхитительным ощущением, когда ее тело прижимается к его телу. Они женаты пять месяцев. Пять невероятно счастливых, почти нормальных месяцев — если такое вообще возможно в разгар войны, — но скоро все переменится. Все, кроме его любви к ней.

С каждым днем Джеймсон любил Скарлетт все больше и больше. Она была сильной, заботливой, умной, и каждый раз, когда они прикасались друг к другу, оба вспыхивали, как спички. Посреди страшной войны они выкроили для себя кусочек счастья… и Джеймсон отчаянно цеплялся за это.

— Поцелуй меня, — повторил он. — В последние дни мы почти и не виделись. Мы неделю не ужинали вдвоем из-за нашего расписания. Сначала покажи, как любишь меня.

— Я и так всегда тебе это показываю.

Взгляд Скарлетт смягчился. Она встала на цыпочки и нежно поцеловала Джеймсона в губы.

Его сердце воспарило к небесам. Как всегда. Каждый раз. Он целовал ее медленно, ласково и старательно сдерживал себя. Он не пытался отвлечь ее сексом — она все равно на это не купится. Просто мгновение близости… вот и все, что ему нужно.

Джеймсон бережно отстранился и посмотрел на нее.

— Нас переводят в Мартлшем-Хит.

В кристально-голубых глазах Скарлетт, которые он так любил, вспыхнуло недоверие.

— Но это же…

— Одиннадцатое подразделение истребительной авиации, — закончил он за нее. — По всем эскадрильям объявлена боевая готовность. Мы нужны там. — Там, где идут самые тяжелые бои. Джеймсон взял в ладони ее лицо, борясь с разрывающей сердце болью. С той же болью, которую он ощущал в Мидл-Уоллоп, когда они со Скарлетт были вынуждены расстаться. — Но мы обязательно что-нибудь придумаем.

— Мэри сказала, что Говард ей сообщил, что вас переводят, но… — Она покачала головой и высвободилась из его объятий.

Чертов Говард.

— Скарлетт, милая…

— Мы «что-нибудь придумаем», да? — Она схватилась за спинку кухонного стула и сделала глубокий вдох. — Когда?

— Через пару недель. — Он опустил руки.

— Нет, когдатыузнал?

— Только сегодня утром. — Джеймсон мысленно проклял Говарда за то, что тот рассказал Мэри еще до того, как он сам увиделся со Скарлетт. — Понимаю, это сложно, но я сегодня попробовал выяснить, что там с семейным общежитием…

— Что? — Голос Скарлетт повысился, что для женщины ее темперамента было равнозначно сигналу бедствия. Его супруга крайне редко — если вообще когда-нибудь — теряла свое неизменное хладнокровие.

— Разумеется, я слишком много на себя беру, предполагая, что вы с сестрой захотите подать прошение о другом переводе, особенно теперь, когда Констанс…

Едва может дышать. После гибели Эдварда свояченица Джеймсона превратилась в призрачное подобие себя прежней. Скарлетт точно ее не оставит, и нет гарантий, что Констанс захочет переезжать.

— В любом случае семейное общежитие переполнено, так что нам придется жить за пределами базы, но я сразу же по приезде начну искать дом.

—Подать прошение о другом переводе?— повторила Скарлетт, и ее глаза снова вспыхнули гневом. — С чего ты взял, что ясумеютуда перевестись, Джеймсон? Там нет… я не могу… — Она потерла переносицу.

Джеймсон понял, что она не может об этом говорить, ведь ее служба связана с большей секретностью, чем его собственная. Конечно, он догадывался, чем Скарлетт занимается, — Джеймсон не вчера появился на свет, — но это не значит, что, возвращаясь домой с дежурства, она разглашала военные тайны о расположении других постов ВНОС и радарных станций. Такие сведения опасны для пилота, который легко мог попасть в плен к врагу. Достаточно и того, что он в курсе места ее службы. Оперативный центр секторов ПВО…Черт возьми, вот в чем дело.

— В Мартлшеме нет поста ВНОС, —

В ответ Скарлетт покачала головой.

— Наша с Констанс работа требует обучения и подготовки… — Она посмотрела ему в глаза, и в ее взгляде было столько боли, что у Джеймсона сжалось сердце. — Командование не отпустит нас в другую часть на должность механиков или шоферов. Мы те, кто мы есть.

Ее работа так же важна для успеха боевых операций ВВС, как и его собственная. Может быть, даже больше, чем его собственная.

— Ты просто невероятная.

У Джеймсона все сжималось внутри. Скоро и без того сложная ситуация станет невыносимой. В течение многих недель ему предстоит просыпаться без Скарлетт и засыпать без нее, он не сможет к ней прикоснуться, они уже не посмеются вместе, если сожгут на плите очередную еду, которую пытаются приготовить… От одной только мысли об этом сердце протестующе заколотилось в груди. И как, черт возьми, оно выдержит, когда все это случится?

— Вовсе нет, — отмахнулась Скарлетт. — Просто хорошо подготовленная и с проворными пальцами, что конкретно сейчас работает не в нашу пользу. До Мартлшема не один час езды. У нас отменили почти все увольнительные, и у тебя тоже их будет немного. Мы не увидимся очень долго. — Ее плечи поникли, и она опустила голову.

Сердце Джеймсона чуть не разорвалось. Он шагнул к Скарлетт и прижал ее к своей груди.

— Мы обязательно что-нибудь придумаем. Моя любовь к тебе не угасла, когда нас разделяло пол-Англии. Расстояние в несколько часов — это вообще ничто.

Вот только это «ничто» почти непреодолимо. Увольнительной на вечер тут не обойдешься — и даже увольнительной на ночь. А получить выходной на сорок восемь часов, положенный военнослужащим раз в месяц, сейчас на самом деле непросто. Между встречами могли пройти месяцы, в зависимости от обстановки на фронте.

Джеймсон вновь чертыхнулся себе под нос. Они едва не потеряли друг друга во время того налета в Мидл-Уоллоп, и если сейчас со Скарлетт что-то случится… Желчь поднялась у него в горле.

— Ты можешь уехать в Колорадо.

Она застыла в его объятиях, а потом медленно подняла голову и посмотрела на него так, словно он сошел с ума.

— Я понимаю, что ты не поедешь, — тихо произнес Джеймсон и заправил ей за ухо прядку волос, выбившуюся из прически. — Понимаю, что твое чувство долга не позволит тебе уехать и ты не бросишь Констанс, но я был бы паршивым мужем, если бы не позаботился о твоей безопасности и не предложил вариант с отъездом.

— Не знаю, заметил ты или нет, но я не совсем американка. — Скарлетт вцепилась в его майку.

Они никогда не готовили еду в полном обмундировании. Этот урок был усвоен в самом начале супружеской жизни, когда пострадали две форменные рубашки и Скарлетт пришлось повозиться, чтобы их отстирать.

— Не знаю, заметила ты или нет, но ты уже и не совсем англичанка. — Слава богу, в британские ВВС, как и в Женский вспомогательный корпус без проблем принимали иностранцев. — Похоже, на данный момент мы оба зависли между двумя странами.

Скарлетт тихонько рассмеялась.

— И как ты думал переправить меня в Америку? Угнать самолет и сбросить жену в Колорадо на парашюте? — поддразнила она, целуя его в подбородок.

— Кстати, отличная мысль… — Джеймсон улыбнулся. Ему нравилось, что она всегда находит что-то смешное в любой ситуации.

— А если серьезно, давай отбросим эту возможность, потому что ее просто не существует. Сейчас ты даже не можешь вернуться в Америку, не рискуя попасть под арест.

— На самом деле… — Джеймсон чуть помедлил, собираясь с мыслями, которые неслись у него в голове бешеным вихрем. — Я не отказывался от своего американского гражданства и не присягал на верность королю Великобритании, так что я не изменник родины. Нарушил ли я закон о нейтралитете? Да. Отправят ли меня в тюрьму, если я вернусь в США прямо сейчас? Возможно. Но я все равно американец. — Он посмотрел на свой форменный китель, висевший на спинке стула. Китель с серебряным орлом на правом плече. — Ты не нарушала никаких законов, и ты моя жена. Ты имеешь право на американское гражданство. Просто нужно получить визу.

В сердце Джеймсона затеплилась искра надежды. У него появилась реальная возможность вытащить Скарлетт из этой войны — возможность спасти ей жизнь.

Она рассмеялась и выскользнула из его объятий.

— Если судить по тому, что я читала в газетах, оформление визы займет целый год, если не больше. За это время бои могут закончиться. И кроме того, ты все правильно сказал. Я не брошу свою страну — даже если формально она уже не совсем моя, — когда я ей нужна. И я не брошу Констанс. Мы поклялись друг другу пройти эту войну вместе. — Скарлетт поднесла руку мужа к губам и поцеловала его обручальное кольцо. — И я никогда не оставлю тебя, Джеймсон. Никогда. Расстояние в несколько часов — это ничто по сравнению с тысячами и тысячами километров через океан.

— Но в Америке ты будешь в безопасности… — начал он.

— Нет. Мы вернемся к этому вопросу, когда закончится война или наши обстоятельства радикально изменятся. А до тех пор мой ответ: нет.

Джеймсон вздохнул.

— Конечно, меня угораздило влюбиться в упрямую девчонку.

Но он любил ее именно такой, и другая ему не нужна.

— Вупрямую вздорную девчонку! — поправила Скарлетт с улыбкой. — Если уж взялся цитировать «Гордость и предубеждение» Остин, цитируй правильно. — Она сжала губы в тонкую твердую линию. — На каком максимальном расстоянии от базы действует разрешение на проживание не по месту службы?

— Это зависит от командира подразделения. — Некоторые командиры проявляли сочувствие и понимание, поскольку считали, что пилоты будут спокойнее, а значит, надежнее, если живут со своими семьями либо прямо на базе, либо за ее пределами. Другим было плевать на семейное положение подчиненных. — А как у тебя в этом смысле?

— У меня сложно. Мне и так едва выдали разрешение, да и то потому, что наш дом рядом с базой. Все остальные мои сослуживицы живут либо в казарме, либо в старом семейном общежитии. — Скарлетт наморщила лоб.

— Ни одна из них не служит на одной базе с мужем, — заметил Джеймсон.

Скоро Скарлетт станет такой же, как остальные женщины-военнослужащие с обручальными кольцами: замужней, но вынужденной жить в разлуке с супругом.

Она закусила нижнюю губу, явно что-то обдумывая.

— Что происходит в твоей замечательной голове, Скарлетт Стантон?

Она посмотрела ему в глаза.

— Я не могу поехать с тобой, но есть крошечный шанс, что у меня получится перевестись поближе к тебе.

Джеймсон чертовски старался не

— Я предпочту даже крошечный шанс перспективе не видеть тебя месяцами.

— Если бы мой перевод зависел только от тебя… Отец больше не признает меня своей дочерью, и я уже не могу потянуть за те ниточки, которые обеспечили мне перевод сюда, в Киртон. — Скарлетт обняла его за шею. — Но я попытаюсь.

Напряжение, стоявшее комом у него в горле, чуть отпустило, но не до конца.

— Боже, как я тебя люблю.

— Если я не сумею добиться перевода и у нас остается всего лишь несколько недель, то лучше использовать это время по максимуму. — Скарлетт кивнула в сторону плиты и забытой сковородки с картошкой. — Предлагаю пропустить ужин и сразу подняться в спальню.

— Нам не нужна спальня. — Джеймсон подхватил ее на руки, усадил на кухонный стол и буквально впился губами ей в губы. Скарлетт права: если у них остается всего лишь несколько недель, лучше не терять ни секунды.

Глава семнадцатая

Джорджия

Джеймсон,

Любовь моя. Я никогда в жизни не пожалею, что выбрала тебя. Ты — дыхание у меня в легких и биение моего сердца. Я тебя выбрала сразу и навсегда. Пожалуйста, не волнуйся. Закрой глаза и представь нас в том месте, о котором мне рассказывал: неподалеку от рощи, где проходит излучина ручья. Скоро мы встретимся и вновь обнимем друг друга. Мы будем ждать тебя здесь. Всегда ждать. Всегда твои.

Скарлетт

—Во всей истории дурных затей этой не было равных! — крикнула я Ною с высоты в четыре с половиной метра, прижимаясь к стене скалодрома, где мне точно не место.

Ной ждал неделю, прежде чем заставить меня выполнить мою часть сделки, но легче от этого не становилось.

— Ты говоришь об этом каждые пять минут с тех пор, как начала восхождение, — ответил он. — Теперь посмотри налево, там фиолетовый зацеп.

— Ненавижу тебя, — огрызнулась я, но все-таки потянулась к зацепу. Ной привез меня на скалодром, так что я не болталась на склоне отвесной скалы, но все равно… Хоть на мне и была альпинистская обвязка, однако страховочный трос держалон. — Я думала, у тебя как-то получше с метафорами, раз ты писатель и все такое. Доверься мне, Джорджия. Доверь мне свою жизнь, — постаралась я изобразить интонации Ноя. — Смотри, какой я крутой альпинист и к тому же красавец.

— По крайней мере, ты все еще считаешь меня красавцем.

— Ты ужасен!

Я вскарабкалась на следующий выступ; руки дрожали. Колокол в десяти метрах надо мной шел вторым пунктом в моем мысленном списке всего ненавистного, сразу после самого Ноя. Я ненавидела высоту. Ненавидела слабость в собственном теле с тех пор, как перестала о нем заботиться. Нобольше всегоя ненавидела невероятно красивого парня, который стоял внизу и держал мой страховочный трос.

— Если так будет проще, я попрошу Зака тебя подстраховать, а потом быстренько поднимусь и поведу тебя сам, — предложил Ной.

— Что? — Я сердито уставилась на него и перевела взгляд на юного работника скалодрома. — Я не знаю никакого Зака. Он выглядит как старшеклассник!

Зак помахал мне рукой.

— Я уже не старшеклассник. Окончил школу в прошлом году.

— Спасибо, дружище, ты очень помог, — проворчал Ной вполголоса, но я все равно услышала. — Но Зак здесь работает, и твоя гибель наверняка испортит ему послужной список, так что, думаю, ты можешь довериться его профессионализму.

— Если ты сдвинешься с места, я скину ботинки, и они стукнут тебя по башке, Морелли!

Я на секунду закрыла глаза, а потом вперила взгляд в серую стену скалодрома прямо передо мной. Смотреть вниз не хотелось совсем.

— Ну, по крайней мере, хоть кому-то ты доверяешь еще меньше, чем мне, — пошутил Ной.

— Это вряд ли. — Я потянулась к зеленому зацепу прямо над моей правой рукой, переставила ногу на следующую подходящую опору и поднялась еще чуточку выше. — С каждой секундой я ненавижу тебя все сильнее. — Я схватилась за следующий зацеп.

— Но ты поднимаешься, — заметил он.

Я дотянулась до ближайшей опоры, переставила ногу и продолжила подъем.

— Мы все равно не решим разногласия по сюжету, потому что я убью тебя сразу, как только спущусь.

До проклятого колокола оставалось всего несколько метров. Когда я в него позвоню, все закончится, и можно будет вернуться домой.

— Я буду сопротивляться, — ответил Ной.

Я не могла не заметить, как крепко он держит трос. Это меня успокоило, ведь я уже поднялась на добрых восемь метров над полом.

— Знаешь, если тебе и вправду невмоготу, давай отменим наш договор. Речь шла о том, чтобы ты мне доверяла, а не о том, чтобы возненавидела меня еще больше.

Не отрывая глаз от колокола, я поднялась еще на треть метра, а потом и выше.

— Ну уж нет! — крикнула я. — Я почти на месте.

— Это точно.

В его голосе слышалась гордость, и я даже глянула вниз. Ной мне улыбнулся, и я поняла, что он действительно за меня рад.

Я сама была далеко не рада, но все равно чувствовала себя уверенной. На что-то способной. Сильной.

Ну, может быть, не такой уж и сильной. Руки и ноги тряслись от усталости, но я схватилась за последний зацеп на маршруте и преодолела последние тридцать сантиметров на одной силе воли.

Динь. Динь. Динь.

— Да! — крикнул Ной.

Звон отдался вибрацией во всем моем теле, проник до самых глубин души и разрушил мои собственные представления о том, что для меня невозможно, а что возможно. Он разбудил во мне нечто, уснувшее задолго до последней измены Дамиана.

Или даже задолго до нашего с ним знакомства.

Я позвонила в колокол еще раз просто потому, что могла. Теперь уже не страшась, что меня подведут, не от желания скорее выполнить свою часть сделки и забыть ее как страшный сон, не из стремления произвести впечатление на человека, который подверг меня этому риску.

На этот раз — чтобы отметить свою победу.

Умом я понимала: это не Эверест. Я поднялась на высоту не больше двенадцати метров, по легчайшему из маршрутов на стене скалодрома, в профессиональной альпинистской обвязке со страховочным тросом, под присмотром сотрудников спортивного центра, которые отвечают за мою безопасность.

Но меня все равно распирало от гордости.

Я еще не разучилась справляться с трудностями.

Прабабушка ушла, Дамиан меня предал, мама вновь меня бросила, но я не сдалась. Я еще шевелю лапками и карабкаюсь вверх.

Пусть я по-прежнему злилась на Ноя и мне хотелось

Не то чтобы я жила ради него, вовсе нет. Просто он заставил меня захотеть жить. Бороться. Стоять на своем. Держаться за собственную позицию, хотя обычно я подчиняюсь желаниям других и иду по пути наименьшего сопротивления, лишь бы не задеть чьи-то чувства.

Может быть, моя жизнь и сгорела в огне, но именно там я сияла, прямо в точке плавления, где можно собрать жидкие останки и превратить их во что-то прекрасное. Мне снова хотелось заняться скульптурой. Хотелось гнуть и растягивать раскаленное стекло, подчиняя его своей воле. Мне хотелось получить еще один шанс быть счастливой. Тут я невольно взглянула на Ноя. Мне хотелось… скорее спуститься на землю, потому что…ой, мамочки… я же так высоко!

— Ладно, — крикнула я. — Как мне отсюда спуститься?

— Я спущу тебя сам.

— Что ты сделаешь?

Я опять посмотрела вниз. Черт, черт, черт… это былЭверест. Казалось, что до земли миллион километров. С чувством уверенности в себе я как-то поторопилась. Мне надо былонемедленнослезть с этой штуки.

— Я тебя спущу, — повторил Ной, очень четко выговаривая слова, как будто я не испугалась, а просто не поняла его с первого раза.

— И как именно это произойдет? — Я еще крепче ухватила зацепы, до побелевших костяшек пальцев.

— Легко, — сказал Ной. — Ты сидишь на обвязке, упираешься в стену ногами и как бы шагаешь вниз, а я медленно спускаю тебя на тросе.

Я моргнула и снова глянула вниз.

— То есть мне надо просто расслабиться, получать удовольствие и верить, что ты меня не уронишь?

— Именно так. — Он улыбнулся бессовестно очаровательной улыбкой, впервые за все время нашего с ним знакомства она показалась мне не такой уж и чарующей.

— А если трос оборвется?

Улыбка Ноя погасла.

— А если случится сильное землетрясение?

— У нас ожидается землетрясение? — Мои мышцы протестующе ныли, пока я держалась на этой проклятой стене, распластавшись по ней, как какая-то ящерица.

— Ты боишься, что я тебя уроню? — спросил Ной.

— Так тебе будет проще закончить книгу по-своему.

— Тут есть доля правды, — задумчиво произнес он. — И я уверен, что подозрения в предполагаемом убийстве поспособствуют росту продаж.

— Ной!

В этом не было ничего смешного, и все же он меня дразнил.

— Вероятность землетрясения гораздо выше, чем вероятность, что я тебя уроню. — Теперь в его голосе явственно слышалось раздражение, но, когда я снова глянула на него, на его запрокинутом кверху лице читалось только терпение. — Пока я рядом, с тобой ничего не случится, Джорджия. Ты должна мне доверять. Я тебя удержу.

— А мне нельзя просто спуститься?

Вряд ли это так сложно, да?

— Конечно, можно. Если ты хочешь, — ответил Ной, почему-то понизив голос.

— Да, — прошептала я себе под нос. — Я просто слезу вниз.

Спускаться легче, чем подниматься, ведь правда?

Мышцы болели, меня била мелкая непрестанная дрожь, но я все же смогла переставить ногу на прежнюю точку опоры.

— Вот видишь? Все не так плохо, — пробормотала я вслух.

Туго натянутый страховочный трос — крепкий трос — обеспечивал мне поддержку, когда я поочередно передвинула руки и потянулась вниз левой ногой. А потом нога соскользнула с выступа. Я пронзительно вскрикнула и начала падать. Но трос меня удержал и, сорвавшись буквально на несколько сантиметров вниз, я повисла в воздухе параллельно стене.

— Как ты? — спросил Ной, и его голос чуть дрогнул.

Я сделала пару глубоких вдохов, стараясь унять бешеное сердцебиение. Ремни слегка впились в кожу под пятой точкой, но в остальном все было неплохо.

— Мне немного неловко, — нехотя призналась я, чувствуя, как жар приливает к и без того разгоряченным щекам. — А так-то нормально.

— Все еще хочешь спуститься сама? — спросил Ной, но без всякой издевки.

Я попыталась схватиться за ближайшие зацепы и поморщилась, глядя на свои руки, которые неудержимо тряслись. Сказать по правде, если бы Ной собирался меня уронить, то уже давно бы уронил.

— Значит, мне надо просто сидеть на обвязке? — спросила я, мысленно молясь всем богам, чтобы Ной оказался не из тех мужчин, которые никогда не преминут ткнуть тебя носом в твои же ошибки: «А что я тебе говорил?»

— Упрись ногами в стену, — скомандовал он.

Я сделала, как он сказал.

— Держись за трос. Двумя руками.

Я снова сделала, как было велено.

— Хорошо, — похвалил Ной. — Сейчас я спущу тебя вниз. Мне нужно, чтобы ты просто сидела в обвязке и перебирала ногами по стене. Все ясно?

Его голос был сильным, уверенным и спокойным, как и он сам. Даже не знаю, что нужно сделать, чтобы разозлить Ноя Морелли всерьез. Конечно, я неоднократно выводила его из себя, но даже в самых неприятных спорах он никогда не срывался. В отличие от Дамиана, который часто хлопал дверью и орал, если все шло не так, как хотелось ему.

— Все ясно, — отозвалась я, одарив Ноя дрожащей улыбкой.

— Я не хочу, чтобы ты испугалась, поэтому мы пойдем на счет три. Медленно и спокойно.

Я кивнула.

— Раз, два, три, — отсчитал он и чуть опустил трос, так чтобы я полностью села в обвязке. — Прекрасно. Теперь идем вниз.

Ной принялся медленно приспускать трос, и я «пошла» вниз. Уже через пару секунд я поймала ритм, и все стало не так уж и плохо. Бросая вызов силе тяжести, я испытывала настоящий восторг — видимо, от прилива адреналина, — особенно когда принялась безбоязненно подражать другому скалолазу, который спускался на дальнем конце стены смешными короткими рывками.

Когда до земли оставалось всего ничего, я подняла голову и посмотрела на колокол, в который только что позвонила. Он казался таким далеким, практически недостижимым, и все-таки я была там, на самом верху.

Все потому, что Ной был полон решимости заслужить мое доверие.

И он его заслужил.

К тому времени, как ноги коснулись земли, я широко улыбалась.

— Это было потрясающе! — Я обняла Ноя от избытка чувств, а он крепко прижал меня к себе и приподнял над полом.

—Тыбыла потрясающей, — поправил он.

Он поднял меня так легко, словно я весила не больше пушинки. От него настолько хорошо пахло, что я не смогла удержаться: уткнулась носом ему в шею и вдохнула этот восхитительный запах. Уникальное сочетание одеколона с нотками сандала и кедра, пряного мыла и капельки пота. Именно так и должно пахнуть

Не надо их сравнивать.

Я слегка отстранилась, посмотрела ему в глаза и прошептала:

— Спасибо.

Ной улыбнулся самой неотразимой и сексуальной улыбкой на свете.

— Меня-то уж точно не за что благодарить, — сказал он, глядя на мои губы. — Ты сама справилась.

О черт. Ной действительно не из тех мужчин, в чьем лексиконе неизменно присутствует сакраментальная фраза: «А что я тебе говорил?» И поэтому он мне нравился еще больше. Я хотела его еще больше.

Пространство буквально звенело от напряжения, словно между нами туго натянулась невидимая нить. Как будто нас связывал не только страховочный трос, но и что-то еще. Между нами что-то происходило, и как бы отчаянно я ни боролась с нарастающим чувством, как бы часто мы с Ноем ни сшибались лбами из-за бабушкиной книги… он лишь сильнее меня привлекал.

Его глаза загорелись, и он еще крепче стиснул меня в объятиях.

Наши губы были так близко…

— Вы уже все? — раздался звонкий детский голосок.

Я удивленно уставилась на девочку лет семи, вряд ли больше.

— Можно я поднимусь здесь, если вы уже все? — спросила она с надеждой в глазах.

— Да, конечно, — ответила я.

Ной поставил меня на землю и одним ловким движением отцепил страховочный трос от моей обвязки.Боже, какие у него красивые сильные руки!Его бицепсы взбугрились под короткими рукавами футболки. Хорошо, что футболка была эластичной, иначе она бы точно прорвалась.

— Спасибо, — повторила я

— Ты все сделала сама. Я только немножко подстраховал. — Густой низкий тембр его голоса отозвался во мне сладкой дрожью.

— Я на страховке, — раздался еще один голос. Девочка-подросток, видимо старшеклассница, заняла место Ноя, а младшая уже крепила трос к своей обвязке. — Залезай.

— Лезу, — ответила малышка и буквально взлетела вверх по стене, словно ее укусил радиоактивный паук.

— Не может быть! — пробормотала я.

Девочка за считаные минуты преодолела маршрут, на который у меня ушло полчаса.

Ной тихо рассмеялся.

— Еще несколько тренировок, и ты сможешь так же.

Я бросила на него взгляд, полный скепсиса.

— Ты ни разу не сорвалась на пути вверх. — Он потянулся к моему лицу медленно, чтобы дать мне возможность отстраниться. Я не отстранилась. — Для первого восхождения это потрясающий результат. — Ной взял слегка влажную от пота прядку волос, выбившуюся из моего хвоста, и заправил ее мне за ухо.

— У меня нет проблем с движением к цели, — тихо ответила я. — Но мне всегда страшно упасть.

Я вдруг поняла, что так и есть. Одно дело — шутить с Хейзел о восстановлении душевного равновесия после развода посредством легкой интрижки с красавчиком Ноем, и совсем другое — потерять голову не только из-за его тела, хотя оно действительно великолепно. Влюбиться в Ноя Морелли очень легко.

— Я тебя удержал. — Он не улыбался, не пытался заигрывать, но это было не важно. Правда сама по себе опьяняла.

Он меняудержал.

— Да, — тихо ответила я.

— Не хочешь подняться еще разок? — Уголки его губ дернулись вверх в намеке на улыбку.

Я рассмеялась.

— Даже если бы я и хотела, мои руки категорически против. Они как разваренные макаронины. — Я чуть приподняла кисти, демонстрируя, какие они вялые и обессиленные.

— Позже я сделаю тебе массаж, — пообещал Ной со своей фирменной неотразимой улыбкой.

Я представила его руки на своей коже, и у меня перехватило дыхание.

— Можешь встать на страховке, — предложил он, прервав мои грезы.

— Руки — разваренные макаронины, — напомнила я.

— Не волнуйся, спусковое устройство сделает все за тебя.

— Ты так спокойно доверишь мне свою жизнь? — спросила я, стараясь не слишком уж откровенно пялиться на его длинные ресницы и соблазнительный контур губ.

— Я доверил тебе свою писательскую карьеру, а это для меня практически одно и то же, так что да. Я спокойно доверю тебе свою жизнь. — В пристальном взгляде Ноя читался явный вызов, и я ощутила его как толчок в сердце, очень болезненный и в то же время живительный.

Он действительно рискнул всем ради книги. Уехал из обожаемого города и был готов провести несколько месяцев своей жизни в Поплар-Гроув, чтобы довести дело до конца.

В тот момент я поняла две вещи о Ное Морелли.

Во-первых, писательская карьера для него всегда будет на первом месте. Все остальное, что он любил, отходит на второй план.

Во-вторых, у нас с ним диаметрально противоположный подход к распределению доверия. Он доверял людям сразу и ждал отдачи. Мое доверие надо было сперва заслужить. И Ной его более чем заслужил.

Наверное, пора начинать доверять и себе тоже.

— Ладно, показывай, что надо делать.

Когда он привез меня домой, я первым делом позвонила Дэну. И уже через час стала новой владелицей магазина мистера Наварро.

Сегодня был очень насыщенный день.

Глава восемнадцатая

Май 1941 года

Норт-Уэлд, Англия

Прошло почти два месяца, но в потухших глазах Констанс так и не затеплился свет. Скарлетт ничем не могла ей помочь, не могла ничего посоветовать, не могла ничего сделать — только смотреть, как горюет сестра. И все же она попросила Констанс перевестись вместе с ней в Норт-Уэлд. Это был самый эгоистичный поступок за всю жизнь Скарлетт, но она не умела быть одновременно и женой, и сестрой, так что теперь они обе страдали.

Хотя родители отвернулись от Скарлетт, когда она вышла замуж за Джеймсона против их воли, видимо, эту размолвку держали в тайне от широкой общественности, потому что прошение Скарлетт и Констанс о переводе в Норт-Уэлд было удовлетворено без единой заминки.

Сестры уже месяц служили в Норт-Уэлде. Скарлетт снимала дом за пределами военной базы — ради тех редких ночей, когда Джеймсону удавалось получить увольнительную, — но Констанс предпочла поселиться в казарме вместе с другими женщинами.

Впервые в жизни Скарлетт целую неделю жила совершенно одна. Без родителей. Без сестры. Без сослуживиц из Женской вспомогательной службы. Без Джеймсона. Дорога от Мартлшем-Хит, где была расквартирована его эскадрилья, занимала чуть больше часа, и он приезжал домой — да, наверное, можно сказать, что домой, — каждый раз, когда получал разрешение на увольнительную с ночевкой. Из-за беспокойства за Констанс и страха, что с Джеймсоном что-то случится, Скарлетт жила в состоянии непреходящей панической тошноты.

— Может быть, не стоит сажать его прямо сейчас, — сказала Скарлетт Констанс, когда они вышли в маленький сад, где земля только-только оттаяла после зимы. — Наверное, еще рано.

— Тебе помочь? — спросила Скарлетт.

— Нет, я уже почти закончила. Главное, не забывай регулярно его поливать, но не слишком часто. Розы сами подскажут, когда их надо полить. Следи за листьями и укрывай куст потеплее, если ночью станет слишком холодно.

— Ты разбираешься в садоводстве в сто раз лучше меня.

— А ты в сто раз лучше меня сочиняешь истории. — Констанс пожала плечами. — Садоводству можно научиться, как математике или естествознанию.

— Ты прекрасно пишешь, — возразила Скарлетт.

В школе они всегда получали одинаковые оценки по литературе.

— Сочинения и рефераты — конечно. — Констанс снова пожала плечами. — Но выдумывать собственные сюжеты? Сочинять целые романы? В этом смысле ты гораздо талантливее меня. Кстати, если ты правда хочешь помочь, можешь развлечь меня пересказом своей истории, пока я буду сажать розы. — Она сформировала на дне ямки небольшой холмик земли и поднесла к нему корни куста, отмеряя расстояние до поверхности.

— Ну, это несложно, — улыбнулась Скарлетт. — На какой из историй и где именно мы остановились?

Констанс на секунду задумалась.

— На истории о дочери дипломата и принце. Кажется, она только что обнаружила…

— Записку, — закончила за нее Скарлетт. — Да, точно. И ей показалось, что принц собирается выслать ее отца из страны. — Она закрыла глаза и погрузилась в этот придуманный мир, чьи герои были для нее так же реальны, как и Констанс, сидевшая рядом.

В конце концов сестры легли на траву и стали смотреть на облака в синем небе. Скарлетт продолжила рассказывать свою историю, чтобы хоть ненадолго отвлечь Констанс от жестокой реальности.

— Почему он просто не скажет, мол, ему очень жаль, что все так получилось, и тогда они начали бы все сначала? — спросила Констанс, повернувшись к Скарлетт. — Так было бы проще для всех, разве нет?

— Да, так было бы проще, — согласилась Скарлетт. — Но тогда героиня не увидела бы, как он растет над собой, и не смогла бы понять, точно ли он достоин второго шанса. Путь к счастливому финалу, который они заслужили, должен быть трудным. У них у каждого свои страхи, свои недостатки и слабости, им надо их выявить, расковырять до крови, а потом преодолеть эти страхи и слабости, проделать большую внутреннюю работу и доказать, что они оба достойны любви и достойны друг друга. Иначе это будет история не о великой любви, а об обычной влюбленности. — Скарлетт заложила руки за голову. — Если бы не угроза беды, которая постоянная присутствует где-то рядом, мы бы не научились ценить то, что у нас есть.

— Я не ценила, — прошептала Констанс.

Скарлетт посмотрела ей прямо в глаза.

— Ты ценила. Ты любила Эдварда. И он это знал.

— Надо было не ждать, а выходить за него замуж сразу, как ты вышла за Джеймсона, — тихо проговорила Констанс. — И мы были бы вместе, пока он… — Она замолчала, глядя на кроны деревьев над ними.

Пока он не погиб.

— Я бы очень хотела забрать твою боль.

Это так несправедливо, что Констанс страдает, пока Скарлетт считает часы между увольнительными Джеймсона.

Констанс тяжело сглотнула.

— Это не важно.

— Нет. — Скарлетт резко села. — Это важно.

Констанс тоже села, но не обернулась к сестре.

— На самом деле не важно. Другие девушки, которые справляются со своей болью и забывают о прошлом, которые считают свои увлечения чем-то временным и преходящим… я их понимаю. Правда понимаю. Сейчас никто не застрахован от смерти. Самолеты падают каждый день. Постоянно происходят бомбежки. Нет смысла сдерживать свое сердце, если есть немалая вероятность, что завтра ты все равно умрешь. Надо жить, пока есть возможность. — Она окинула взглядом маленький сад. — Но я знаю, что никогда не смогу никого полюбить так, как любила Эдварда. Как люблю до сих пор. Сомневаюсь, что мое разбитое сердце может что-то дать кому-то другому. Кажется, в сто раз безопаснее читать о любви в книгах, чем любить самой.

— Ох, Констанс.

Сердце Скарлетт разрывалось от боли за сестру.

— Все нормально. — Констанс вскочила на ноги. — Нам пора собираться. Через час на дежурство.

— Давай я быстренько приготовлю поесть, — предложила Скарлетт. — У меня начали получаться простые блюда.

Во взгляде Констанс читалось вполне оправданное недоверие.

— У меня есть идея получше. Давай поужинаем в офицерской столовой.

— Ты мне не доверяешь! — Скарлетт изобразила обиду.

— Я доверяю тебе безраздельно. Просто не доверяю твоим кулинарным способностям. — Констанс пожала плечами, но ее дразнящая улыбка была искренней, что не могло не порадовать Скарлетт.

Сестры поужинали в офицерской столовой и пришли на дежурство даже чуть раньше. Оставили пальто в гардеробе и сразу направились в комнату обработки данных. Даже в их крошечном секторе работа кипела и днем и ночью. Можно только представить, что происходило на командно-диспетчерском пункте в штабе подразделения.

В коридоре им встретилась лейтенант Роббинс, начальница сегодняшней смены.

— А, Райт и Стантон, всегда ходят парой, — улыбнулась она. — Вам что-нибудь нужно до начала дежурства?

— Никак нет, мэм, — ответила Скарлетт.

Из всех начальниц, с которыми ей доводилось служить, Роббинс была самой лучшей.

— Отлично. И когда у вас обеих появится свободная минутка, мне хотелось бы поговорить о ваших служебных обязанностях. — Роббинс улыбнулась, и в уголках ее глаз собрались лучики тонких морщинок.

— Вы считаете, мы не справляемся? — медленно спросила Скарлетт.

— Наоборот. Я бы хотела, чтобы вы прошли курсы повышения квалификации и заняли должности старших планшетисток. Будет больше нагрузки, но я даже не сомневаюсь, что к концу года вас обеих повысят в звании и поставят во главе смены. — Она пристально посмотрела на сестер, явно оценивая их реакцию.

— Это было бы замечательно! — ответила Скарлетт. — Большое спасибо за оказанное доверие. Мы…

— Мне надо подумать, — перебила ее Констанс.

Скарлетт удивленно моргнула.

— Да, конечно, — улыбнулась Роббинс. — Надеюсь, ночная смена пройдет… тихо и скучно.

Сестры с ней попрощались, и прежде, чем Скарлетт успела расспросить Констанс о ее странном ответе, та открыла дверь и вошла в комнату обработки данных, где все посторонние разговоры были запрещены.

Скарлетт надела гарнитуру, заняла место

Закончатся ликогда-нибудьэти налеты? В одном только Лондоне погибли десятки тысяч человек.

В наушниках гарнитуры раздался голос диспетчера оповещения, и Скарлетт погрузилась в рутинную работу, сосредоточившись на планшете и освободив голову от всех прочих забот.

Время от времени она украдкой поглядывала на Констанс. Внешне та была собранной и спокойной: руки тверды, все движения отточены до полного автоматизма. Только здесь, за планшетом, где не было места никаким всплескам эмоций, Констанс становилась собой прежней. Но Скарлетт знала, что творится в душе сестры, где поселилась огромная пустота, и от этого знания немного мутило. В прямом смысле слова.

Почему все так несправедливо устроено в мире? Почему в жизни столько потерь, столько боли?

Шли минуты, Скарлетт передвигала отметки на своем участке планшета, а потом ей опять стало дурно, но уже по другой причине.

71-я эскадрилья поднялась в воздух, но направлялась не в сторону вражеских бомбардировщиков, а в сторону моря.Джеймсон.

Каждые пять минут диспетчер начитывала обновленные данные по ее сектору, и Скарлетт переносила их на планшет, отмечая количество самолетов и общее направление, а потом 71-я эскадрилья переместилась на соседний участок, и у Скарлетт появились другие задачи.

Прошло еще несколько часов, и Скарлетт отправили на пятнадцатиминутный перерыв, чтобы она поела и немного передохнула. Но кусок не лез в горло. Она волновалась за Джеймсона и ждала его возвращения. Она знала: сегодня у него боевой вылет. Когда пятнадцать минут истекли, Скарлетт вернулась в пункт обработки данных и вновь заняла свой пост у планшета.

Не без удовольствия она отметила, что количество вражеских бомбардировщиков, летящих прочь, заметно убавилось по сравнению с первоначальным. Сегодня британцы одержали несколько побед.

В наушниках гарнитуры снова зазвучал голос диспетчера, и Скарлетт с легкой улыбкой потянулась к нужной отметке. 71-я эскадрилья вернулась в ее сектор.

Она переставила флажок на соответствующую координату и вдруг замерла, когда диспетчер передала обновленные данные о количестве самолетов.

Пятнадцать.

Несколько драгоценных секунд Скарлетт тупо смотрела на флажок, ее сердце билось где-то в районе горла.Она просто ошиблась. Наверняка. Скарлетт включила микрофон на гарнитуре.

— Назовите еще раз количество самолетов в Семьдесят первой, — сказала она.

Все, кто был в комнате, повернулись в ее сторону.

Планшетистки не вступают в переговоры по рации. Никогда.

— Пятнадцать, — повторила диспетчер. — Одного потеряли.

Одного потеряли. Одного потеряли. Одного потеряли.

Пальцы Скарлетт дрожали, пока она поменяла числовую отметку на флажке. Было шестнадцать, а стало пятнадцать. Это не Джеймсон. Точно не Джеймсон. Если бы с ним что-то случилось, она бы почувствовала, разве нет? Если бы человека, которого она любит всем сердцем, сбили в бою — если бы он погиб, — она бы это ощутила. Обязательно. Если его сердце остановилось, ее сердце тоже должно было остановиться. Оно не могло биться дальше. Это физически невозможно.

Но Констанс ничего не почувствовала…

Диспетчер передала обновленные данные, и Скарлетт переместила все нужные отметки.

Джеймсон. Джеймсон. Джеймсон. Ее руки двигались исключительно благодаря мышечной памяти, в голове все плыло, живот сводило от страха, съеденный ужин просился наружу. 71-я эскадрилья приближалась к Мартлшем-Хит. Но даже когда они приземлились и их флажок убрали с планшета, Скарлетт все равно не сумела избавиться от тошнотворного ощущения.

До сих пор эскадрилье «Орел» невероятно везло. Они не потеряли ни одного пилота. Скарлетт почти успокоилась, поверив в их неизменную удачу, но сегодня та все-таки им изменила. Кто погиб? Если не Джеймсон —Господи, миленький, пусть это будет не Джеймсон,— то кто? Кто-то, кого она знает? Говард? Кто-то из новичков?

Скарлетт взглянула на часы. До конца смены оставалось еще четыре часа.

Ей хотелось позвонить в Мартлшем-Хит и потребовать, чтобы ей сказали, кто именно из пилотов погиб, но, если это Джеймсон, она и так скоро узнает. Они, без сомнения, будут ждать ее дома. Говард никогда не допустит, чтобы Скарлетт узнала о гибели Джеймсона через слухи или из сводок потерь.

Время тянулось мучительными пятиминутными отрезками, пока Скарлетт переставляла флажки, меняла отметки и стрелки согласно полученным данным. К окончанию смены она превратилась в сплошной клубок нервов с учащенным сердцебиением и слабостью во всем теле.

— Давай я отвезу тебя домой, — предложила Констанс, когда они забирали пальто в гардеробе. — Конечно, мы приехали на велосипедах, но я могу взять служебную машину.

— Со мной все нормально. — Скарлетт покачала головой.

Еще не хватало, чтобы сестра ее утешала. Ей бы справиться сосвоимгорем.

— С ним все хорошо, — тихо проговорила Констанс, прикоснувшись к ее руке. — Вот увидишь. Я не верю, что Бог настолько жестокий, чтобы отнять любимых у нас обеих. С ним все хорошо.

— А если нет? — прошептала Скарлетт.

— Никаких «если». Пойдем. Садись в машину и не спорь. Я скажу девочкам, пусть сегодня идут до казармы пешком. — Констанс усадила ее на пассажирское сиденье, быстро переговорила с другими девушками из их смены и села за руль.

Ехать было недолго — минут пять от ворот воинской части, — но Скарлетт боялась возвращаться домой. Боялась узнать. Перед последним поворотом она невольно затаила дыхание.

Возле дома стояла машина.

— О боже, — прошептала Констанс.

Скарлетт расправила плечи и сделала глубокий вдох.

— Почему ты не хочешь пойти на курсы повышения квалификации?

Констанс остановилась рядом с машиной с эмблемой 11-го полка истребительной авиации и повернулась к сестре.

— Прямо сейчас? Ты хочешь об этом поговорить прямо сейчас?

— Просто я всегда думала, что ты собиралась пойти на повышение. — Сердце билось так быстро, что удары почти сливались в один ровный гул.

— Скарлетт.

— Да, будет больше нагрузки, но и зарплата гораздо выше. — Она мертвой хваткой вцепилась в дверную ручку и не спешила выходить.

— Скарлетт! — рявкнула Констанс.

Скарлетт оторвала взгляд от эмблемы 11-го полка и повернулась к сестре.

— Я приду завтра утром, и мы с тобой обо всем поговорим, ладно? А сейчас тебе надо домой.

— Ты хотела бы никогда не открывать то письмо? — спросила Скарлетт едва различимым шепотом.

— Это только отсрочило бы неизбежное. — Констанс выдавила дрожащую улыбку. — Пойдем, я тебя провожу.

Скарлетт кивнула и вышла наружу, морально готовясь к тому, что сейчас откроется дверца штабной машины, кто-то шагнет ей навстречу и скажет…

Но нет. Из машины никто не вышел. Зато распахнулась входная дверь.

— Вот и ты, — сказал Джеймсон с порога, и у Скарлетт едва не подкосились колени.

Она побежала к нему, а он встретил ее на

Скарлетт зарылась лицом ему в шею, вдохнула родной запах и вцепилась в мужа с такой силой, как будто от этого зависела ее жизнь. Хотя да, так и было. Джеймсон иестьее жизнь.

— Я так волновалась, — прошептала она, еще теснее прижимаясь к нему.

— Знаю. Поэтому сразу выбил увольнительную и примчался к тебе, — сказал он, не выпуская ее из объятий. С той минуты, когда они потеряли Колендорски, Джеймсон думал только о том, чтобы обнять жену. — Со мной все хорошо.

Скарлетт еще крепче прижалась к нему.

Джеймсон посмотрел поверх ее плеча и кивнул Констанс, которая наблюдала за ними с задумчиво-грустной улыбкой. Та молча кивнула в ответ, развернулась на месте и зашагала обратно к машине.

— Кто? — спросила Скарлетт.

— Колендорски. — Джеймсону нравился этот парень. — Пошел на перехват бомбардировщика, но его сбили два вражеских истребителя. Мы видели, как он упал в море.

Он не пытался спастись, выпрыгнув с парашютом. Не подавал сигнал бедствия. Самолет упал вертикально, и если летчик не погиб еще в воздухе, то точно умер бы от удара. После такого падения не выживает никто.

— Очень жаль, — сказала Скарлетт и чуть ослабила хватку. — Просто я…

Ее плечи затряслись, и Джеймсон слегка отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза.

— Я здесь, я с тобой. — Он смахнул ее слезы кончиком большого пальца.

— Я не знаю, почему стала такой плаксивой. — Скарлетт улыбнулась сквозь слезы. — Когда изменилось число самолетов, я поняла, что кого-то из вас больше нет. — Она покачала головой. — Я так тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю. — Джеймсон поцеловал ее в лоб.

— Нет, я сейчас о другом. — Она выскользнула из его объятий. — Я так сильно тебя люблю, что мое сердце как будто бьется в твоей груди. Я вижу, что происходит с Констанс с тех пор, как она потеряла Эдварда. И мне кажется, если я потеряю тебя, то просто не выдержу. Не смогу жить.

— Скарлетт, — прошептал Джеймсон и снова стиснул ее в объятиях.

А что еще он мог сделать? Больше ничего. Они оба знали: завтра на месте Эдварда мог оказаться он сам. А если принять во внимание непрестанные бомбардировки, то и Скарлетт тоже. В каждом прощальном поцелуе чувствовался горький привкус отчаяния, ведь этот поцелуй мог стать последним.

И если он потеряет Скарлетт… Джеймсон сделал глубокий вдох, чтобы заглушить непрошеные, невозможные мысли. Без Скарлетт не будет его самого. Это из-за нее он бесстрашно бросался в бой, когда их эскадрилью высылали на перехват вражеских бомбардировщиков. Из-за нее старался как можно лучше готовить начинающих пилотов. Из-за нее остался в Великобритании, сколько бы писем ни прислали ему родители — писем, в которых они утверждали, что им гордятся, и буквально на следующей строчке умоляли вернуться домой. Джеймсон не присягал на верность королю, но в своем сердце присягнул на верность Скарлетт и был твердо намерен ее защищать.

— Пойдем. — Он взял ее за руку и повел в дом, но не в спальню, о чем мечтал всю дорогу, а в гостиную, где поставил на патефон пластинку Билли Холидей. — Потанцуй со мной, Скарлетт.

Уголки ее губ слегка приподнялись, но улыбка вышла совсем невеселой. Скарлетт скользнула в объятия Джеймсона, прижалась щекой к его груди, и они медленно закружились по комнате, стараясь не наткнуться на журнальный столик.

Именно в такие минуты Джеймсон жил по-настоящему. Все, что он делал, имело лишь одну цель: вернуться домой — вернуться кней. Жизнь в разлуке со Скарлетт была худшей пыткой. Особенно когда знаешь, что до нее всего час езды на машине, но у тебя нет возможности приезжать каждый день. Эта мысль не давала ему покоя, лишала сна. Джеймсон скучал по нежным утренним объятиям, скучал по запаху ее волос, когда она засыпала у него на груди. По их разговорам глаза в глаза, по планам на будущее, по поцелуям после очередного подгоревшего ужина. Он скучал по всему, что было связано с ней.

— У меня есть новости, — прошептал он, прикоснувшись губами к ее виску.

— Какие новости? — Скарлетт подняла голову, в ее глазах читалось беспокойство.

— Нас переводят. — Джеймсон очень старался выглядеть серьезным, но губы сами растягивались в улыбке.

— Так скоро? — Она нахмурилась и поджала губы. — Я не…

— Спроси — куда. — Улыбка выдала его с головой. Вот тебе и сюрприз.

— Куда?

Он поднял брови.

— Джеймсон. — Скарлетт укоризненно покачала головой. — Не дразни меня. Куда… — Она резко втянула в себя воздух и прищурилась. — Скажи сейчас же, потому что если ты дашь мне надежду, а потом раздавишь ее, как букашку, то будешь спать на диване в гостиной.

— Нет, не буду, — возразил он с улыбкой. — Для «спать на диване в гостиной» я слишком сильно тебе нравлюсь.

— Конкретно в данный момент не так уж и сильно.

— Ладно, значит, тебе нравится, что я делаю с тобой в постели, — поддразнил Джеймсон.

Скарлетт выгнула бровь.

— В общем, нас переводят сюда, — сказал он, когда песня закончилась. — Через пару недель мы снова будем спать вместе, в одной постели, каждую ночь. — Он погладил ее по щеке. — Будем есть подгоревшие завтраки и наперегонки занимать ванную.

Джеймсон улыбнулся, и у нее защемило в груди. Вот так просто, буквально за считаные минуты совершенно кошмарный день превратился в нечто поистине исключительное.

— Мне предложили пойти на курсы повышения квалификации, — тихо проговорила Скарлетт, словно кто-то мог их подслушать. Ее глаза радостно заблестели. — Еще до конца года меня могут назначить начальницей смены.

— Горжусь тобой.

— А я горжусь тобой. Мы идеальная пара. — Она приподнялась на цыпочки и прикоснулась губами к его губам. — Что ты там говорил о постели?

Они поднялись в спальню еще до того, как заиграла следующая песня.

Утром Скарлетт спустилась на кухню, где Джеймсон уже готовил завтрак. Ее желудок вздрогнул от запаха и сжался.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросила Констанс, которая сидела за столом и пыталась открыть банку с вареньем.

Точно, они должны были поговорить о курсах повышения квалификации. Скарлетт совершенно об этом забыла и разозлилась на собственную беспамятность.

— Хорошо, — соврала она, пытаясь сглотнуть подступившую к горлу тошноту. — Я не слышала, как ты пришла. Прости, что вчера тебя бросила.

Констанс улыбнулась, глядя то на сестру, то на Джеймсона.

— Не нужно ничего объяснять. Я

— Тебе помочь? — спросила Скарлетт, положив руку между лопатками Джеймсона.

— Я справлюсь сам. — Муж посмотрел на нее и нахмурился. — Ты какая-то бледная.

— Со мной все в порядке, — медленно проговорила она, очень надеясь, что они не станут зацикливаться на ее самочувствии.

Теперь, когда стало известно, что Джеймсона переводят сюда, нервы должны успокоиться. Видимо, это просто остаточная тревожность.

Констанс пристально на нее посмотрела.

— Если хочешь, можем поговорить позже.

— Не хочу позже. Я рада, что ты пришла.

Констанс кивнула, но ее губы сжались в тонкую твердую линию. Сегодня утром она выглядела иначе… гораздо старше своих лет.

Джеймсон поставил на стол жареные сосиски с картошкой. Скарлетт отрезала три куска хлеба. Они сели за стол, и Скарлетт едва не вздохнула от облегчения, поняв, что желудок наконец успокоился.

— Оставить вас наедине? — спросил Джеймсон.

— Нет, — ответила Констанс, положив вилку на стол. Она почти не притронулась к завтраку, что было совсем на нее непохоже. Впрочем, в последние два месяца она была сама не своя. — Тебе тоже надо послушать.

— Что случилось?

На сердце Скарлетт будто лег тяжелый камень. Что бы ни собиралась им сказать сестра, это будет нехорошо. Очень нехорошо.

— Мне не стоит идти на курсы повышения квалификации. Это пустая трата времени. — Констанс расправила плечи. — Я не уверена, что останусь на службе.

Скарлетт побледнела. Есть очень мало причин, по которым женщина увольняется с военной службы.

— Что? Почему?

Констанс на мгновение спрятала руки под стол, а потом подняла левую, демонстрируя кольцо со сверкающим изумрудом.

— Потому что я выхожу замуж.

Вилка выпала из руки Скарлетт и со звоном грохнулась на тарелку.

Джеймсон, к его чести, даже бровью не повел.

— Замуж? — Скарлетт в упор посмотрела на сестру.

— Да, — сказала Констанс таким будничным тоном, словно Скарлетт спросила, не хочет ли она еще кофе. — Замуж. Мой жених не приветствует службу женщин в армии, и мне придется уволиться, когда мы поженимся. — В ее голосе не было никакого волнения. Никакой злости. Вообще ничего.

Скарлетт дважды открыла и закрыла рот.

— Не понимаю.

— Я знала, что ты не поймешь, — тихо проговорила Констанс.

— У тебя было точно такое же лицо, когда родители запретили тебе выходить замуж за Эдварда до окончания войны. — Покорное, вот какое. Покорное и послушное воле отца и матери. К горлу вновь подступила тошнота, в груди поселилось дурное предчувствие. — За кого ты выходишь замуж?

Констанс вскинула подбородок.

— За Генри Уодсворта.

Нет.

Тишина, воцарившаяся на кухне, была красноречивее всяких слов.

Нет. Нет. Нет. Скарлетт потянулась к руке Джеймсона под столом, нуждаясь в опоре.

— Это не тебе решать, — сказала Констанс.

Скарлетт моргнула, осознав, что произнесла это вслух.

— Нельзя выходить за него замуж. Он чудовище. Он тебя погубит.

Констанс пожала плечами.

— Значит, погубит.

Ну погибнет так погибнет. Вот что Констанс сказала вчера, когда сажала розовый куст.

— Зачем тебе это? — спросила Скарлетт. На прошлые выходные Констанс ездила в Лондон к родителям. — Они тебя заставляют?

— Нет, — мягко возразила Констанс. — Мама сказала, что им придется продать всю землю вокруг поместья Эшби.

Но не лондонский дом… неихдом. На душе у Скарлетт стало тоскливо, но злость была сильнее печали.

— Это они виноваты, что довели себя до разорения. Только не говори, что ты согласилась выйти замуж за Уодсворта, чтобы сохранить землю. Твое счастье стоит гораздо больше, чем эта собственность. Хотят продать, пусть продают.

И самое главное, Констанс никогда не переживет брак с Уодсвортом. Он растопчет ее дух и хорошо, если не покалечит тело.

— Неужели ты не понимаешь? — На лице Констанс промелькнула боль. — Они продадут пруд. Беседку. Охотничий домик. И вообще все.

— И пусть! — сердито воскликнула Скарлетт. — Этот человек тебя уничтожит.

Она еще крепче стиснула руку Джеймсона.

Констанс встала и аккуратно задвинула стул под стол.

— Я знала, что ты не поймешь, но тебе и не нужно. Это мое решение.

Она вышла из кухни, расправив плечи и высоко подняв голову.

Скарлетт бросилась следом.

— Я знаю, что ты их любишь и хочешь им угодить, но ты не обязана жертвовать ради них своей жизнью.

Констанс помедлила, взявшись за дверную ручку.

— У меня не осталось никакой жизни. Остались только воспоминания. — Она медленно обернулась к сестре, непроницаемая маска треснула, и теперь у нее на лице читались только горечь и боль.

Пруд. Беседка. Охотничий домик. Скарлетт на секунду закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

— Милая, все равно твоя жертва его не вернет.

— Если бы ты потеряла Джеймсона и у тебя был бы шанс сохранить за собой ваш первый семейный дом, в котором вы жили в Киртон-Линдси… пусть лишь для того, чтобы просто ходить по комнатам и разговаривать с его призраком… разве ты упустила бы такую возможность?

Скарлетт хотела возразить, что это не одно и то же. Но не нашла в себе сил.

Джеймсон был ее мужем, ее родственной душой, любовью всей ее жизни. Но они знали друг друга меньше года. Констанс любила Эдварда с детства, когда они вместе купались в пруду, играли в беседке, целовались в охотничьем домике.

— Еще неизвестно, останутся ли во владении родителей эти земли до вашей свадьбы. — Скарлетт очень надеялась, что свадьба не назначена на это лето, до которого оставались считаные недели.

— Уодсворт покупает их прямо сейчас, чтобы показать честные намерения… и дарит мне на помолвку. Все решилось в эти выходные. Знаю, я разочаровала тебя…

— Ни в коем случае. Но мне за тебя страшно. Страшно, что ты сломаешь себе жизнь вместо того, чтобы…

— Вместо чего? — воскликнула Констанс со слезами на глазах. — Я никого больше не полюблю. Мой шанс на счастье упущен, так какая разница, что будет дальше? — Она распахнула входную дверь и выскочила на крыльцо.

— Ты не знаешь, что будет дальше. — Скарлетт бросилась следом за сестрой и остановилась уже у калитки. — Но ты знаешь, что он с тобой сотворит. Мы видели, как он обращается с женщинами. Неужели ты готова отдаться такому мужчине? Ты достойна лучшего!

— Я знаю, что будет дальше! — Констанс поморщилась. — Знаю точно так же, как знаешь ты. Я видела твое лицо вчера вечером. Если бы Говард приехал и сообщил, что Джеймсона больше нет, ты была бы раздавлена. Ты можешь сказать, глядя мне прямо в глаза, что когда-нибудь снова полюбишь кого-то другого, если Джеймсон погибнет?

Желчь поднялась к горлу Скарлетт.

— Пожалуйста, не надо.

— В моих силах спасти нашу семью, сохранить нашу землю. Возможно, научить моих детей плавать в

Живот Скарлетт свело судорогой, рот наполнился горькой слюной. Она упала на колени, и ее вытошнило под куст у подъездной дорожки. Рука Джеймсона легла ей на затылок и придерживала распущенные волосы, пока Скарлетт опорожняла желудок, сотрясаясь всем телом.

— Милая, — пробормотал он, поглаживая ее по спине.

Тошнота прошла так же быстро, как появилась.

О боже. Ее мысли лихорадочно заметались, пытаясь отследить даты по невидимому календарю. С марта у нее не было ни минуты покоя. Они переехали в апреле… а сейчас уже май.

Скарлетт медленно встала и встретилась взглядом с Констанс.

— Ох, Скарлетт, — прошептала та. — Похоже, мы обе не попадем на курсы повышения квалификации.

— Что это значит? — спросил Джеймсон, поддерживая Скарлетт за спину, и она была очень ему за это благодарна. Казалось, малейшее дуновение ветерка собьет ее с ног.

Она посмотрела на мужа, на его невероятно красивые зеленые глаза, волевой подбородок и встревоженно поджатые губы. Сейчас у него будет еще больше поводов для беспокойства.

— Я беременна.

Глава девятнадцатая

Ной

Скарлетт,

Нас опять разделяют тысячи километров, которые кажутся бесконечными теми одинокими ночами, когда я думаю о тебе в ожидании возможности снова быть вместе. Ты так много отдала ради меня, и вот я вновь прошу тебя бросить все и последовать за мной. Обещаю: как только эта война закончится, я никогда не дам тебе пожалеть, что ты выбрала меня. Ни на долю секунды. Я наполню радостью твои дни, а ночи — любовью. У нас впереди еще столько всего, главное — продержаться еще чуть-чуть…

—Япринес обед, — крикнул я Джорджии из прихожей. Признаться, мне было немного неловко входить в дом Скарлетт Стантон без стука, но я выполнял указания хозяйки. Начиная с прошлой недели мы проводили вместе все вечера на «занятиях в Университете имени Стантон», как она это называла.

— Слава богу, я умираю от голода. — Ее голос донесся из кабинета.

Я вошел в комнату и застыл на пороге. Джорджия сидела на полу рядом с письменным столом своей прабабушки в окружении картонных коробок и стопок фотоальбомов. Она даже сдвинула кресла к стене, чтобы освободить место.

— Ого!

Она подняла глаза и радостно мне улыбнулась.Черт. В одну секунду мои мысли переключились с ее прабабушки и книги, на которую я поставил свою карьеру, на саму Джорджию. Только на Джорджию и ни на что, кроме Джорджии.

Что-то изменилось между нами в тот день, когда мы ездили на скалодром. Помимо ощущения, что теперь мы работаем в одной команде, появилась какая-то обостренная осознанность и нацеленность друг на друга, словно где-то включился обратный отсчет. Я не знаю, как еще описать это предельное сексуальное напряжение. С того дня каждое наше прикосновение было размеренным и осторожным, будто мы спички на складе петард и любое слишком сильное трение может привести к взрыву.

— Устроим пикник? — предложила Джорджия, указав на пол рядом с собой.

— Я только за.

Я пробрался через разбросанные по всей комнате воспоминания и сел возле нее.

— Извини, — смущенно пробормотала она. Ее свитшот с широким вырезом сползал с плеча, обнажив сиреневую бретельку бюстгальтера. — Я искала ту фотографию из Мидл-Уоллоп, о которой я тебе говорила, и слегка увлеклась.

— Не извиняйся.

Теперь мы не только обедали вместе. Джорджия впустила меня в настоящую сокровищницу семейной истории. Если это не значит «открыться», то я даже не знаю, что это такое. Мы прошли долгий путь с той поры, когда она постоянно бросала трубку, не желая со мной разговаривать. Все в этой женщине было мягким, начиная с волос, собранных на затылке в небрежный узел, до бесконечно длинных скрещенных ног. Голых ног в коротких домашних шортах. В ней не осталось ничего от холодной Снежной королевы.

— Я нашла фотографии и не удержалась. — Джорджия улыбалась, глядя на открытый фотоальбом, который лежал у нее на коленях, а я вынимал из пакета коробки с едой.

— Тебе без помидоров, — сказал я, протягивая ей сэндвич.

Я не мог вспомнить, какой кофе пила моя последняя девушка: с сахаром или без, — но запомнил все предпочтения Джорджии Стантон с первого раза, даже не прилагая усилий. Кажется, я крепко влип.

— Спасибо. — Она указала на стол у нас за спиной. — Чай со льдом, без сахара.

— Благодарю. — Похоже, я не единственный подмечал мелкие подробности.

— Мне непонятно, как можно пить несладкий чай, но каждый сходит с ума по-своему. — Джорджия пожала плечами и перевернула страницу в альбоме.

— Это ты? — Я слегка наклонился вперед, глядя ей через плечо. Не знаю, что это было, ее шампунь или духи, но легкий цитрусовый аромат ударил мне в голову, а также в некоторые другие части тела, которые следовало держать под жестким контролем в присутствии Джорджии.

— Как ты догадался? — удивился она. — Тут даже не видно моего лица.

— Я узнал Скарлетт, и вряд ли здесь была еще одна девочка в костюме принцессы — дочки Дарта Вейдера.

На фотографии Скарлетт смотрела на Джорджию — принцессу Лею — с гордой улыбкой, как на всех других снимках, где они были вместе.

— Это верно, — улыбнулась Джорджия. — В том году меня явно тянуло на темную сторону.

— Сколько тебе было лет?

— Семь. — Она сморщила лоб. — Если я правильно помню, мама приехала погостить перед тем, как бракосочетаться с мужем номер два.

— Сколько у нее было мужей? — Я не то чтобы осуждал ее мать, просто у Джорджии было такое лицо, что меня поневоле взяло любопытство.

— Пять браков, четыре мужа. — Джорджия перевернула страницу. — Она дважды выходила замуж за мужа номер три, но они, кажется, опять развелись, потому что сейчас она воссоединилась с мужем номер четыре. Честно сказать, давно не слежу за ее личной жизнью.

Да, я бы тоже не уследил.

— В любом случае тебе нужны фотографии сороковых годов, а тут в основном я… — Она хотела закрыть альбом.

— Я бы хотел посмотреть.

Все, что угодно, лишь бы лучше ее понять.

Джорджия взглянула на меня как на сумасшедшего.

— Ну, тут тоже есть Скарлетт.

Жалкое оправдание.

— Да. Ну ладно. И давай есть, пока не остыло. — Она указала на мой гамбургер, который я вытащил из пакета, но пока даже не развернул.

Мы ели и листали альбом, заполненный фотографиями из детства Джорджии. Одиночные снимки. Снимки с Хейзел или Скарлетт. И почти нет фотографий с Эйвой. В основном Джорджия

— А в Лондоне вы не были? — спросил я и перелистнул страницу назад, чтобы убедиться, что ничего не пропустил. Нет, только Скарлетт и Джорджия — у нее не хватало двух передних зубов — на фоне Колизея.

— Она ни разу не возвращалась в Англию, — тихо проговорила Джорджия. — Это снимки с ее последнего книжного тура. Но она писала еще десять лет. Говорила, что это отличное средство от старческого маразма. А как у тебя с этим делом?

— У меня? Думаешь, мне грозит старческий маразм. Сколько, по-твоему, мне лет?

Она рассмеялась.

— Я знаю, что тебе тридцать один. Я имела в виду, ты тоже будешь писать до девяноста лет? — Джорджия легонько толкнула меня локтем.

— А, в этом смысле. — Я почесал в затылке, пытаясь представить то время, когда яперестануписать. — Наверное, я буду писать до конца своих дней. А вот буду ли публиковаться — это уже другой вопрос.

Написать книгу и пройти через процесс публикации — это две разные вещи.

— Понимаю…

Как человек, знакомый с книгоизданием не понаслышке, она действительно должна была понимать.

Еще одна страница, еще одна фотография, еще один год. Джорджия ослепительно улыбалась, склонившись над праздничным тортом — с двенадцатью свечами, — а рядом с ней стояла Эйва.

На следующем снимке, сделанном, судя по всему, несколько недель спустя, свет в глазах Джорджии погас.

— Ты не спросишь, почему меня растила прабабушка, а не мама? — Она быстро взглянула на меня и сразу отвела взгляд.

— Ты не обязана ничего объяснять.

— Правда? — тихо спросила она.

— Конечно. — Я уже знал достаточно, чтобы собрать все воедино. Эйва родила Джорджию, когда училась в выпускном классе. И совершенно не подходила для роли заботливой матери. — Вопреки твоему опыту общения со мной по поводу книги, я не имею привычки выпытывать информацию у женщин, которые не хотят ею делиться.

Я внимательно изучал ее лицо, пока она смотрела куда угодно, только не на меня.

— Даже если это поможет лучше понять прабабушку? — Джорджия беспечно перевернула страницу альбома, словно ее не волновал мой ответ, но сразу было понятно, что равнодушие наигранно.

— Я обещаю, что никогда не возьму ничего, что ты сама не захочешь отдать. От всего сердца. — Мой голос чуть дрогнул.

Она подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза. Наши лица оказались так близко, что, будь на месте Джорджии любая другая женщина, я бы поцеловал ее не задумываясь. Отдался бы на волю влечения, которое переросло все мыслимые пределы. Даже не знаю, как это назвать. Это была уже не пресловутая искра, не разряд электричества, бьющий в сердце. Не простое телесное вожделение и не всплеск всепоглощающего желания. Разделявшие нас сантиметры пространства были пронизаны даже не страстью, а острой потребностью, чистой и первозданной. Теперь уже не стоял вопрос «если». Только «когда». Я видел, как в глазах Джорджии отражалась внутренняя борьба — хорошо мне знакомая, потому что я вел точно такую же войну с неизбежностью.

Ее взгляд задержался на моих губах.

— А если я от всего сердца хочу отдать? — прошептала она.

— Ты уверена? — Каждый мускул в моем теле напрягся, блокируя почти неконтролируемый импульс узнать, какова она на вкус.

Ее щеки раскраснелись, дыхание сбилось. Джорджия отвела взгляд и снова уставилась на фотоальбом у себя на коленях.

— Я расскажу тебе все, что ты хочешь знать.

Она перелистнула несколько страниц и остановилась на свадебных фотографиях, не профессиональных, а любительских и поэтому честных.

— Ты здесь очень красивая.

Но меня поразило другое. В день свадьбы Джорджия смотрела на своего жениха с такой искренней и откровенной любовью в глазах, что меня захлестнула волна совершенно иррациональной ревности. Этот мерзавец не стоил ее любви. Он не стоил ее доверия.

— Спасибо. — Она перевернула страницу и показала мне снимки с праздничного банкета. — Забавно, но сейчас, когда я думаю о том дне, то в основном вспоминаю, как Дамиан обхаживал всех, кого мог, из бабушкиного круга общения. — Джорджия произнесла это легко, словно в шутку.

Я сморщил лоб. Сколько времени понадобилось Элсворту, чтобы потушить ее пламя?

— Ты чего хмуришься? — спросила она.

— На этих снимках ты совсем не похожа на Снежную королеву. Не понимаю, как кому-то могло прийти в голову, что ты холодная?

— В то время я была глупенькой, и наивной, и полной светлых надежд. — Джорджия перевернула страницу и показала снимок, где жених и невеста идут к машине под ливнем мыльных пузырей. К машине, которая их увезет в свадебное путешествие. — Прозвище появилось гораздо позже, но в тот первый раз, когда я узнала, что он мне изменяет, во мне… — Она вздохнула и снова перевернула страницу. — Во мне что-то сломалось.

— С Пейдж Паркер? — предположил я.

Джорджия фыркнула:

— Боже. Конечно нет.

Она принялась сосредоточенно разглядывать фотографии, а я смотрел на ее лицо.

— Тогда он не был таким беспечным. На актрисах попадаешься, на восемнадцатилетних ассистентках — нет. — Она пожала плечами.

— А сколько раз…

Вопрос вырвался прежде, чем я успел себя остановить. Это не мое дело, сколько раз ей изменял Элсворт. Будь я женат на Джорджии, я бы только и делал, что доставлял ей удовольствие в нашей постели, и уж точно дажене думал быо других женщинах.

— Слишком много, — тихо ответила Джорджия. — Но я не стала говорить прабабушке, что у меня не случилось такой же великой любви, как у нее с прадедушкой Джеймсоном. Она мечтала, чтобы я была счастлива. И она тогда перенесла первый инфаркт. Мне не хотелось ее волновать. И наверное, признаться, что я совершила ту же ошибку, что и моя мама, было… непросто.

— Поэтому ты с ним осталась.

Еще один кусочек головоломки под названием «Джорджия» встал на место.Железная воля.

— Я приспособилась. Я, в общем, привыкла, что меня бросают. — Она провела большим пальцем по фотографии, и я невольно взглянул на снимок. Яркое осеннее дерево в хорошо знакомом мне месте — Центральном парке Нью-Йорка. Джорджия стояла между Дамианом и Эйвой, обнимая обоих, но ее улыбка была бледной тенью той, прежней улыбки всего несколько лет назад. — Есть предупреждение. Тихий всхлип, который издает сердце, когда впервые осознаёт, что с человеком, которому ты доверял, больше не безопасно.

Я стиснул зубы.

Джорджия перевернула страницу. Еще один снимок, еще одно великосветское мероприятие.

— Это не звон разбитого сердца. Разбитое сердце легко починить, если найти все осколки. По-настоящему сокрушить душу… тут нужна определенная степень… насилия над

— Джорджия, — прошептал я.

У меня в животе все завязалось узлом, а сердце сжалось от того, сколько горечи, боли и гнева содержалось в ее словах. Сейчас мы смотрели на фотографию с красной дорожки на премьере «Крыльев осени», где Дамиан обнимал жену за талию, как трофей. Ее улыбка на снимке была ослепительной, но взгляд — тусклым и совершенно пустым. Джорджия замерзала прямо у меня на глазах, на каждой следующей фотографии чуть холоднее, чем на предыдущей.

— Самое страшное, — проговорила она, чуть тряхнув головой и насмешливо улыбнувшись, — что далеко не всегда понимаешь: этот внутренний всхлип — первый признак того, что тебя убивают. Или ты сам себя убиваешь. Не замечаешь происходящего, пока воздуха для дыхания становится все меньше и меньше. Слышишь свой судорожный вдох и убеждаешь себя, мол, ты еще не сломался — ты еще дышишь. И значит, все еще можно исправить. И ты продолжаешь бороться за каждый вдох. За тот воздух, который еще остается. — Глаза Джорджии заблестели от слез, но она запрокинула голову, чтобы их сдержать, и продолжила листать альбом. — Продолжаешь барахтаться и бороться, ведь эта фатальная, глубоко укоренившаяся в тебе тварь, называемая любовью, категорически не желает отдать концы с одного выстрела. Это было бы слишком уж милосердно. Настоящую любовь нужно задушить своими руками, долго-долго держать под водой, пока она не перестанет брыкаться. Это единственный способ ее убить.

Джорджия листала альбом дальше: калейдоскоп красочных снимков, которые она наверняка отбирала с особой тщательностью, чтобы отправить Скарлетт и создать иллюзорную ложь о счастливом браке.

— И когда ты наконец понимаешь, что произошло, когда прекращаешь бороться, то оказываешься уже на такой глубине, откуда просто не выплыть к поверхности. Тебе уже не спастись. А зрители смотрят, зрители говорят, мол, надо стараться и выплывать, ведь это всего лишь разбитое сердце, но тот крошечный огонек, который еще остается от твоей души, он слишком слаб. Ему не пробиться сквозь толщу воды. И ты встаешь перед выбором: либо сдаться и умереть, и тогда тебя назовут слабой, либо научиться дышать под водой и превратиться в бездушное чудовище. В Снежную королеву.

Джорджия остановилась на последней фотографии в альбоме. Еще одна кинопремьера, состоявшаяся за два месяца до смерти Скарлетт. Остальные страницы были сокрушительно пусты.

Мои руки сами собой сжались в кулаки. Вообще-то, я человек мирный, но, попадись мне сейчас Дамиан Элсворт, я бы избил его в мясо.

— Клянусь, я никогда не сделаю тебе больно. Я не такой, как он. — Я выжимал из себя каждое слово, надеясь, что она мне поверит.

— Я не говорила, что это он сделал мне больно, — прошептала Джорджия и нахмурилась в замешательстве.

В дверь позвонили, и мы оба вздрогнули от неожиданности.

— Я открою, — предложил я, поднимаясь на ноги.

— Я сама. — Джорджия резко вскочила, альбом соскользнул с ее коленей, и она бросилась к двери, легко лавируя между коробками и стопками фотоальбомов.

Когда я вышел в коридор, Джорджия уже расписывалась за посылку. Если бы я не сидел рядом с ней, то никогда бы не подумал, что еще минуту назад она чуть не расплакалась, изливая мне душу. Улыбка Джорджии буквально сияла, пока она вела вежливую беседу с курьером.

Тот вручил ей большую картонную коробку, которую ей пришлось обхватить двумя руками. Джорджия попрощалась с курьером, закрыла дверь бедром и поставила груз на столик в прихожей.

— Это из нотариальной конторы, — сказала Джорджия с такой счастливой улыбкой, что я на миг испугался, уж не сошла ли она с ума. Никто так не радуется посылкам от нотариуса. — Подожди полминутки, мне нужны ножницы.

— Вот, держи. — Я достал из кармана свой верный многофункциональный нож и выдвинул лезвие. — Ты вроде бы говорила, что сделка по мастерской завершится через две недели.

Мне не терпелось увидеть ее новые работы.

— Спасибо. — Джорджия взяла нож и с детским ликованием разрезала скотч на коробке. — Это не для мастерской. Она присылает мне что-нибудь каждый месяц.

— Нотариус?

— Нет, прабабушка, — сказала Джорджия, открывая коробку. Я никогда раньше не видел, чтобы она улыбалась так искренне и лучезарно. — Скарлетт оставила распоряжение и подарки для меня. Пока что посылки приходят примерно раз в месяц, но я не знаю, сколько их будет.

— Это круче всего, что я слышал.

Джорджия вернула мне нож, и я убрал его обратно в карман, убедившись, что лезвие защелкнуто до упора.

— Да, — согласилась она, вынимая из конверта открытку. — «Дорогая Джорджия, теперь, когда меня нет, тебе придется быть ведьмой вместо меня. Люблю тебя всем сердцем, твоя прабабушка».

Мои брови взлетели вверх при упоминании ведьмы. Джорджия рассмеялась и вынула из коробки остроконечную ведьминскую шляпу.

— Она всегда наряжалась ведьмой, когда раздавала детишкам конфеты на Хеллоуин. — Джорджия нахлобучила шляпу на голову и продолжила разбирать посылку.

Точно. До Хеллоуина ровно две недели. Время летело, дедлайн стремительно приближался, а я еще толком и не садился писать. Хуже того: у меня осталось всего полтора месяца с Джорджией, если я намерен сдать рукопись в срок. А я от своих намерений не отступал.

— Она прислала тебе ведьминскую шляпу и целую упаковку двойных батончиков «Сникерс»? — спросил я, заглянув в коробку, и вдруг почувствовал какую-то странную связь со Скарлетт Стантон.

Джорджия кивнула.

— Хочешь? — Она вынула из коробки батончик и помахала им у меня перед носом.

— Конечно. — Я хотелДжорджию, но был согласен и на конфету.

— Это были ее любимые шоколадные батончики, — сказала она, когда мы одновременно разорвали обертки. — Прабабушка говорила, что в Англии они назывались «Марафон». Ты даже не представляешь, на скольких страницах ее рукописей остались отпечатки пальцев, испачканных в шоколаде.

Мы с Джорджией вернулись в кабинет.

— Рукописей, отпечатанных на этой машинке.

— Да. — Она обернулась и пристально на меня посмотрела.

— У меня все лицо в шоколаде? — спросил я, откусив еще кусочек батончика.

— Ты должен писать книгу здесь.

— Так я и пишу. Я ни за что на свете не вернусь в Нью-Йорк без готовой рукописи. Иначе Адам просто не выпустит меня из самолета.

Адам звонил мне каждый день, но я не брал трубку. Если так пойдет дальше, он сам примчится сюда.

— Нет, в смыслездесь. — Джорджия указала на письменный стол Скарлетт. — В бабушкином кабинете. За ее столом. Где она написала начало.

Я растерянно моргнул и уточнил:

— Ты хочешь, чтобы я работал в

Она откусила еще кусочек батончика, кивнула и обвела взглядом комнату.

— Ага.

— У меня не совсем обычный график…

Но зато у меня появится возможность проводить больше времени с Джорджией.

— Ну и что? У тебя есть ключ. Я в любом случае не всегда буду дома. Мне надо обустраивать мастерскую и выставочный зал. А если ты вдруг совсем припозднишься, то переночуешь в гостевой спальне, чтобы не бегать туда-сюда. — Джорджия пожала плечами. — Мне кажется, это самый удобный вариант. — Она обошла стол и выдвинула кресло Скарлетт. — Давай-ка, присядь, и посмотрим.

Я быстро доел батончик, выбросил обертку в мусорную корзину рядом с массивным столом вишневого дерева и… застыл в нерешительности. Это был стол Скарлетт. Пишущая машинка Скарлетт.

— Ты же бережешь этот стол как музейную ценность — пробковые подставки и все такое.

— Да, подставки придется использовать. Это не обсуждается. — Она похлопала ладонью по спинке кресла и рассмеялась. — Садись. Оно не кусается.

— Да. — Я обошел стол, опустился в большое офисное кресло и пододвинул его ближе к столу. Справа от меня стоял закрытый ноутбук Джорджии, а слева — легендарная пишущая машинка.

— Если тебе хватит смелости… — Джорджия провела пальцами по клавишам.

— Нет, лучше не надо. Во-первых, я наверняка ее сломаю. А во-вторых, я вношу много правок по ходу работы и совершенно не представляю, как это делать на пишущей машинке. Обычно я не ищу легких путей, но тут я пас. — Мой взгляд остановился на картонной коробке, стоящей на краю стола. На ней было написано толстым черным маркером: «НЕЗАКОНЧЕННОЕ». — Это…

— Оригинал? Да. — Она пододвинула коробку поближе ко мне. — Можешь ознакомиться. Но мое изначальное условие останется прежним. Оригиналы должны оставаться в доме.

— Помню.

Я благоговейно откинул крышку и переложил стопку листов на полированную поверхность стола. Скарлетт Стантон собственноручно напечатала эти страницы, и мне предстояло закончить начатую ею книгу.Невероятно.

Рукопись была толстой, и не только из-за количества листов, но и из-за качества самой бумаги. Я быстро ее пролистал.

— Потрясающе.

— У меня есть еще семьдесят три такие же коробки, — поддразнила Джорджия, прислонившись бедром к краю стола.

— Тут прямовидно, как она это писала, а потом переписывала. Все страницы разной степени старения. Видишь? — Я вытащил из стопки два листка из второй главы, где Джеймсон подошел к Скарлетт и Констанс, отдыхавшим на лужайке у женской казармы в Мидл-Уоллопе. — Эта страница — наверняка изначальный оригинал. Она пожелтела от времени, и бумага не самая качественная. Этой странице… — Я взмахнул листом и улыбнулся, разглядев на краю смазанное пятно от шоколада. — Этой странице лет десять, не больше.

— Так и есть. Прабабушке нравилось исправлять текст, добавлять новые подробности. — Джорджия оперлась руками о стол. — Мне кажется, что ей нравилось жить на этих страницах, где он жив и они вместе. Потихонечку дописывать маленькие кусочки воспоминаний и держать дверь открытой, чтобы всегда можно было вернуться. Вот почему ей не хотелось заканчивать книгу.

Это я понимал. Когда завершаешь работу над книгой, наступает пора прощаться с персонажами. Но для Скарлетт это были не просто персонажи. Ее сестра. Ее любимый мужчина. Я прочитал несколько предложений с первой страницы, а затем со второй.

— Черт, тут прямо видно, как развивалось ее писательское мастерство.

— Правда? — Джорджия подошла ближе и чуть наклонилась, чтобы разглядеть страницы.

— Да. У каждого писателя свой стиль изложения, вплоть до структуры предложений. Смотри сюда. — Я указал на одну фразу на первой странице. — Стиль как бы обрубленный, чуть резковатый. А здесь… — Я выбрал другой отрывок на второй странице. — Здесь уже более сглажено. — Я готов был поспорить на что угодно, что стиль на первой странице наиболее близок к стилистике ранних работ Скарлетт. Я поднял голову и увидел, что Джорджия пристально на меня смотрит.

Ей не удалось скрыть улыбку.

— Что ты так смотришь? — спросил я, возвращая страницы на место.

— Воттеперьу тебя все лицо в шоколаде, — рассмеялась она.

— Замечательно. — Я вытер рот тыльной стороной ладони.

— Еще не все. — Она придвинулась ближе, задев голой ногой мою ногу.

Я вдруг пожалел, что не надел шорты, и чуть отодвинулся от стола, надеясь, что она подойдет еще ближе.

Джорджия встала прямо передо мной между моими раздвинутыми коленями, обхватила ладонями мое лицо и провела большим пальцем по коже чуть ниже уголка рта. Мой пульс участился, все тело напряглось.

— Теперь все, — прошептала она, но не убрала руку.

— Спасибо. — Ее ладонь была теплой и мягкой, и мне пришлось собрать волю в кулак, чтобы не прижаться к ней губами. Черт, я хотел эту женщину, и не только ее тело. Я хотел проникнуть ей в голову, за высоченные стены, которыми гордился бы даже Джордж Р. Р. Мартин. Я хотел, чтобы она мне доверяла, и тогда я бы ей доказал, что достоин доверия.

Она провела кончиком языка по нижней губе.

Мой самоконтроль висел на волоске, и под пристальным взглядом Джорджии этот тоненький волосок грозил оборваться в любую секунду.

Она просто смотрела.

— Джорджия. — Ее имя прозвучало одновременно и как мольба, и как предостережение.

Она придвинулась ближе. Но все равно недостаточно близко.

Мои руки легли на талию Джорджии, и я притянул ее к себе, насколько позволило кресло.

У нее перехватило дыхание, и от этого тихого вздоха вся кровь в моем теле вскипела и прилила к члену.Уймись, черт возьми. Джорджия провела пальцами по моей щеке и запустила руку мне в волосы.

Я еще крепче сжал ее талию через плотную ткань толстовки.

— Ной, — прошептала она и обхватила меня за шею свободной рукой.

— Хочешь, чтобы я тебя поцеловал, Джорджия?

Мой голос даже мне самому показался хриплым и грубым. Здесь нельзя ошибиться. Нельзя допустить никаких противоречивых намеков. На карту поставлено слишком много, и в кои-то веки я думал вовсе не о своей карьере.

— А ты хочешь меня поцеловать? — спросила Джорджия.

— Больше всего на свете. — Мой взгляд упал на ее невероятные губы, и они чуть приоткрылись.

— Хорошо, потому что…

У нее зазвонил телефон.

Да что за напасть?!

Она еще теснее прильнула ко мне.

Телефон все звонил и звонил.

— Не… — начал я.

Джорджия застонала от досады, но все-таки вытащила мобильный из заднего кармана, глянула на экран и на миг затаила дыхание. Потом сердито прищурилась, резко провела пальцем по экрану, принимая звонок, и поднесла телефон к уху.

— …отвечай, — вздохнул я и откинулся на спинку кресла.

— Какого черта, Дамиан? Чего тебе надо?

Глава двадцатая

Июль 1941 года

Норт-Уэлд, Англия

—Так лучше, да? —

Джеймсон стоял в дверях спальни, сжав губы в тонкую твердую линию.

— Я расставила швы до предела, — пробормотала Констанс. — Может быть, попросить форму на пару размеров больше?

— Опять? — Скарлетт подняла брови, глядя на свое отражение в овальном зеркале над комодом.

Констанс поморщилась.

— Это да. В первый раз кастелянша из отдела снабжения посмотрела на меня так, будто я украла ее паек.

Форма Скарлетт буквально трещала по швам не только на животе, но и на бедрах, и на груди.

— У меня есть идея, — сказал Джеймсон, скрестив руки на груди.

— Давай послушаем твою идею. — Скарлетт стянула полы мундира у самого низа, где не было пуговиц.

— Можно поставить начальство в известность, что ты на пятом месяце беременности.

Она встретила его взгляд в зеркале и выгнула бровь.

Джеймсон не улыбнулся.

Констанс посмотрела на них обоих.

— Ладно. Я… на минуточку выйду.

Джеймсон чуть подвинулся, освобождая проход, и, когда Констанс вышла из спальни, плотно закрыл дверь и прислонился к ней спиной.

— Я серьезно.

— Я понимаю, — тихо ответила Скарлетт и провела рукой по животу. — Но ты знаешь, что будет дальше.

Он откинул голову назад, ударившись затылком о дверь.

— Скарлетт, милая. Знаю, твоя работа очень важна, но ты можешь сказать, положа руку на сердце, что спокойно выдерживаешь свои смены по восемь часов на ногах? Стресс? Плотный график?

Джеймсон был прав. Каждое утро она просыпалась уже совершенно разбитой. Не имело значения, как сильно Скарлетт уставала; времени на отдых не было ни у кого.

Но если она сообщит руководству — и вынужденно выйдет в отставку, — что будет с ней дальше?

— И что мне делать целыми днями? — спросила Скарлетт, проводя пальцем по рельефным нашивкам с воинским званием у себя на плече. — Последние два года у меня была четкая определенность. Были смысл и цель. Я поступила на службу сознательно и добровольно. И в своем деле добилась немалых успехов. И чем мне теперь заниматься? Я никогда не была домохозяйкой. — Она с трудом проглотила комок, вставший в горле. — И, как ты понимаешь, никогда не была матерью. Я не знаю, что надо делать.

Джеймсон подошел к кровати, сел на краешек и привлек Скарлетт к себе, так что она встала прямо перед ним, между его раздвинутыми коленями.

— Вместе мы обязательно разберемся.

— Мы, — шепотом повторила она, и у нее на лице отразились печаль и досада. — Но для тебя ничего не изменится. Ты по-прежнему будешь служить. Будешь летать. Будешь сражаться в этой войне.

— Я знаю, ты этого не хотела… — Его плечи поникли.

— Не в этом дело, — быстро проговорила Скарлетт и обняла мужа за шею. — Я просто надеялась, что буду готова. Я надеялась, что война закончится и мне не придется рожать ребенка в мире, где я каждый вечер волнуюсь, вернешься ли ты домой, и боюсь, что наш дом разбомбят, пока мы будем спать. — Она взяла его руки и положила себе на живот. — Я хочу этого ребенка, Джеймсон. Я хочу, чтобы у нас была большая семья. Просто я не готова. Прямо сейчас не готова.

Джеймсон нежно погладил ее живот, как делал всегда, когда прощался с ребенком, отправляясь на боевое задание.

— Прямо сейчас никто не готов. Потому что ты верно заметила: этот мир небезопасен для нашей девочки. Пока еще нет. Но у нее есть мама и папа, которые борются именно за то, чтобы все изменилось. Чтобы мир стал для нее безопасным. — Он улыбнулся, глядя на жену. — Я горжусь тобой, Скарлетт. Ты сделала все, что могла. Ты не можешь изменить военный устав. Но у тебя будет своя задача. Я знаю, ты станешь прекрасной матерью. Моя работа непредсказуема, и я не могу знать заранее, когда у меня появится возможность вернуться домой, — продолжил Джеймсон. «Если ты вернешься домой», — подумала Скарлетт. — Вся основная работа ляжет на тебя. Но я знаю, что трудности тебя не пугают.

Она выгнула бровь.

— Ты опять утверждаешь, что это девочка. Твой сын явно будет не рад.

Джеймсон рассмеялся.

— А ты опять утверждаешь, что это мальчик. — Он прижался губами к ее животу. — Слышишь, солнышко? Мамочка думает, что ты мальчик.

— Мамочка точно знает, что ты мальчик, — возразила Скарлетт.

Джеймсон поцеловал ее в живот, а потом притянул ближе к себе и легонько коснулся губами уголка ее рта.

— Я люблю тебя, Скарлетт Стантон. Я люблю в тебе все. Мне не терпится посмотреть, какой получится наша малышка, и заглянуть в ее великолепные голубые глаза.

Она провела руками по его волосам.

— А если унашего малышабудут твои глаза?

Джеймсон улыбнулся.

— Если судить по тому, что у твоей сестры точно такие же голубые глаза, этот цвет должен быть доминирующим. — Он снова поцеловал ее в губы. — Таких красивых глаз, как у тебя, я не видел больше ни у кого. Будет обидно, если они не достанутся нашим детям. Мы назовем этот цвет райтовским голубым.

— Стантонским голубым, — поправила его Скарлетт, и у нее что-то сдвинулось внутри, готовясь к переменам, которых не избежать никаким отрицанием. — Я так и не научилась управляться на кухне. Ты готовишь лучше меня. Я почти ничего не умею, только устраивать отличные вечеринки и передвигать флажки по планшету. Я не хочу оплошать.

— Ты не оплошаешь.Мыне оплошаем. Как бы сильно мы ни любили друг друга, ты только представь, с какой силой мы полюбим этого ребенка!

Улыбка Джеймсона была совершенно прекрасной, и Скарлетт невольно улыбнулась в ответ.

— Еще несколько месяцев, — прошептала она.

— Еще несколько месяцев, — повторил он. — А потом нас ждет новая жизнь.

— Все изменится.

— Но не моя любовь к тебе.

— Честное слово? — спросила она, проводя пальцами по шее мужа. — Ты влюбился в офицера Женской вспомогательной службы ВВС, и, если судить по тому, как на мне трещит форма, служить мне осталось недолго. Может быть, еще неделю, не больше. Кажется, ты слегка прогадал.

Как Джеймсон будет ее любить, если она уже совершенно не та, кем была раньше?

Он притянул ее еще ближе к себе.

— Я люблю тебя в любой роли. В любом наряде. Кем бы ты ни была. Я всегда буду тебя любить.

Именно эти слова Джеймсона придали Скарлетт решимости, когда она в тот же день после дежурства вошла в кабинет лейтенанта Роббинс.

— Я все думала, когда вы придете, — сказала Роббинс, указав на стул.

— Честно сказать, меня удивило, что вы продержались так долго. — Роббинс понимающе ей улыбнулась. — Я вас ждала еще месяц назад.

— Вы знали? — Скарлетт невольно прикрыла руками живот.

Роббинс приподняла бровь.

— Вас тошнило два месяца подряд. Конечно, я знала. Я просто подумала, что надо дать вам возможность самой прийти к выводу о необходимости увольняться. И чисто из эгоистических побуждений мне хотелось, чтобы вы прослужили как можно дольше. Вы одна из лучших моих планшетисток. Но если бы вы не пришли ко мне сами, через пару недель я бы вызвала вас к себе. — Она открыла ящик стола и достала несколько листов бумаги. — У меня готов рапорт об увольнении от вашего имени. Вам нужно лишь передать его в штаб.

— Я не хочу увольняться, — тихо призналась Скарлетт. — Я хочу служить дальше.

Роббинс пристально на нее посмотрела и тяжко вздохнула.

— Мне бы тоже хотелось, чтобы вы остались на службе.

— И ничего нельзя сделать? — Сердце Скарлетт забилось так сильно, что казалось, оно сейчас просто разломится на кусочки.

— Из вас получится прекрасная мать, Скарлетт. Великобритании нужно больше детей. — Она пододвинула к Скарлетт бумаги. — Нам будет вас не хватать.

— Спасибо. — Скарлетт расправила плечи и забрала рапорт об увольнении.

Вот так все и закончилось.

Она отнесла документы в канцелярию штаба, и все это время у нее в ушах стоял непрестанный глухой гул. Он не утихал до тех пор, пока Скарлетт не встала перед тем же овальным зеркалом у себя спальне, глядя на свое отражение в военной форме, на которую больше не имела прав.

Первым делом Скарлетт сняла фуражку и положила ее на комод. Потом сбросила туфли. Затем стянула чулки.

Она дважды подносила руки к ремню на мундире, и лишь на второй раз ей удалось расстегнуть пряжку.

Эта форма дала ей свободу и независимость. Скарлетт никогда не смогла бы противостоять родителям, если бы не уверенность в себе, которую она обрела за долгие дни и ночи своих служебных дежурств. Она никогда бы не узнала, что может стать кем-то большим, чем хорошенькой куклой, единственная задача которой — быть украшением интерьера.

Она никогда бы не встретила Джеймсона.

Дрожащими пальцами Скарлетт принялась расстегивать пуговицы на кителе. Сейчас она его снимет, и все закончится по-настоящему. Никаких больше дежурств. Никаких совещаний. Никаких больше прогулок по городу с гордой улыбкой. Она и вправду гордилась, что несет службу на благо страны. Военная форма — это не просто одежда. Это зримое проявление той женщины, которой она стала, — и ее принадлежности к братству защитников отечества.

У нее за спиной раздались тихие шаги. Скарлетт обернулась к двери и увидела Джеймсона, застывшего на пороге. Точно так же, как утром, он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, только сейчас не в отглаженной форме, а в летном комбинезоне. Он примчался домой, даже не переодевшись.

Ему сводило руки от желания заключить Скарлетт в объятия, но он держал их скрещенными на груди. Джеймсон не сказал ни единого слова, наблюдая за тем, как она борется с пуговицами. Он поймал в зеркале ее взгляд, полный боли и горечи от безвозвратной потери, и его сердце сжалось. Должно быть, сегодня Скарлетт рассказала начальству о своей беременности. Она не просто переодевалась после дежурства. Она прощалась с целым этапом жизни.

Как бы ему ни хотелось обнять ее и утешить, она должна была справиться с этим сама. Кроме того, он и так отнял у нее слишком много, и ему было больно осознавать, что из-за него ей пришлось стольким пожертвовать.

Джеймсон видел, как глаза Скарлетт заблестели от слез, когда она сняла китель, аккуратно сложила его и оставила на комоде. Потом она сняла галстук, рубашку и юбку. Ее руки уже не дрожали. Теперь Скарлетт осталась в одном белье. В ее личном гражданском белье, потому что она категорически не желала носить казенное армейское.

Она судорожно сглотнула и вскинула подбородок.

— Ну… вот и все.

— Мне очень жаль. — Его слова прозвучали так хрипло и ломко, словно пробились сквозь битое стекло.

Скарлетт подошла к нему, вся — сплошные соблазнительные формы и печальные глаза, но, когда супруги посмотрели друг на друга, ее взгляд был твердым.

— А мне не жаль.

— Нет? — Джеймсон прикоснулся ладонью к ее щеке.

— Я не жалею ни о чем, что привело меня к тебе.

Он подхватил ее на руки, уложил на кровать и всем своим телом, всем своим существом показал, как счастлив быть с нею.

Ровно месяц спустя Скарлетт наслаждалась свободой движений, которую ей давало простое широкое платье. Они с Джеймсоном приехали в Лондон, специально чтобы зайти в один небольшой магазинчик одежды для новорожденных и накупить все необходимое.

Некоторые аспекты гражданской жизни — например, когда ты не плавишься в плотной военной форме в августовскую жару, — очень даже ей нравились.

— Надо было приехать месяца два назад, — пробормотал Джеймсон, глядя на полупустые полки с детской одеждой.

— Ничего страшного, — сказала Скарлетт. — Для начала ему понадобится не так уж и много.

—Ей, — улыбнулся Джеймсон и поцеловал жену в висок.

С июня ввели строгие нормы на покупку одежды и тканей, в связи с чем через несколько месяцев Скарлетт придется проявить изобретательность, и ей предстоит много стирки. Распашонки, одеяльца, пеленки — до ноября нужно многое приобрести.

—Ему, — возразила Скарлетт, покачав головой. — Давай для начала возьмем эти две. — Она взяла с полки две распашонки, которые подойдут и для девочки, и для мальчика.

— Хорошо.

Скарлетт слегка сморщила нос, глядя на скудный ассортимент детских пеленок.

— Что такое? — спросил Джеймсон.

— Я не умею пеленать младенцев. Я знаю, что нужны булавки… Но у меня нет никого, кто мог бы мне подсказать, как это делается.

Она до сих пор не сообщила родителям, что ждет малыша. Но в любом случае ее мама уж точно не меняла пеленки своим дочерям и вряд ли смогла бы чему-то ее научить.

— Можно воспользоваться службой проката пеленок, — предложила молоденькая продавщица, улыбнувшись супругам из-за прилавка. — Эта услуга сейчас приобретает известность. Вам будут привозить запас чистых пеленок, а грязные забирать в стирку.

Джеймсон кивнул.

— Хорошая мысль. Тебе меньше возиться со стиркой, и ты перестанешь тревожиться, что малышке не хватит пеленок.

Скарлетт закатила глаза.

— Давай обсудим все после обеда. Я умираю от голода.

— Да, мэм. — Он улыбнулся и пошел к кассе.

Джеймсону удалось получить увольнительную на сорок восемь часов, и Скарлетт

Держась за руки, они вышли из магазина на оживленную улицу. В последнее время массированные бомбежки прекратились, но их последствия виднелись повсюду.

— Где будем обедать? — спросил Джеймсон, поправляя фуражку.

Скарлетт могла бы поклясться, что по крайней мере три женщины, проходившие мимо, чуть не упали в обморок от этого зрелища, и она их не винила. Ее муж был невероятным красавцем.

— Мне все равно. Хотя я бы не отказалась вернуться в отель и заняться чем-нибудь поинтереснее обеда. — Она очень старалась не улыбнуться.

Зато Джеймсон расплылся в довольной улыбке и остановился посреди тротуара.

— Я сейчас же поймаю такси.

— Скарлетт?

Скарлетт застыла, услышав мамин голос, еще крепче сжала руку Джеймсона и медленно обернулась.

Мама была не одна, а с отцом. Он потрясенно уставился на Скарлетт, но быстро взял себя в руки и придал своему лицу так хорошо ей знакомое каменное выражение.

— Джеймсон, это мои родители, Найджел и Маргарет, но я уверена, они предпочтут, чтобы их называли бароном и леди Райт.

Наконец-то Скарлетт выдался случай применить на практике все уроки хороших манер, которыми ее мучили с раннего детства.

— Сэр. — Джеймсон шагнул вперед, протянув руку Найджелу, но при этом ему пришлось отпустить ладонь Скарлетт. Значит, это и есть пресловутый отец, к которому его жена и свояченица испытывали столь противоречивые чувства. Представительный и холеный мужчина в дорогом элегантном костюме, с темными, густо подернутыми сединой волосами, аккуратно зачесанными назад.

Отец Скарлетт мельком взглянул на протянутую руку Джеймсона, но не стал ее пожимать.

— Так, значит, вы янки.

— Да, я американец. — Джеймсон внутренне ощетинился, но сумел улыбнуться и снова взял Скарлетт за руку. Ему было трудно представить подобные отношения с родителями. В его семье все было иначе. Но если можно снять напряжение, то он это сделает. Это меньшее, чего ожидала бы от него мама. — Мэм, ваши дочери очень тепло о вас отзываются.

Это была откровенная ложь, и Скарлетт еще сильнее стиснула его ладонь.

У Маргарет были такие же темные волосы и пронзительно-голубые глаза, как у обеих ее дочерей. На самом деле сходство было настолько разительным, что Джеймсон не мог отделаться от ощущения, будто видит, какой станет Скарлетт лет через тридцать. Однако Скарлетт никогда не смотрела так холодно, и ее губы никогда не сжимались в такую жесткую линию. Его Скарлетт была мягкой и теплой.

— У тебя… будет ребенок, — тихо произнесла Маргарет, вперив взгляд в живот дочери.

Джеймсон едва сдержал совершенно безотчетный порыв встать перед женой и закрыть ее собой.

— Да, унасбудет ребенок. — Голос Скарлетт был тверд, подбородок высоко поднят. Джеймсон всегда восхищался ее выдержкой и самообладанием, но сегодня она превзошла сама себя. — Как я понимаю, вы все-таки уговорили Констанс загубить ее жизнь? — Она задала этот вопрос тем же тоном, каким утром за завтраком попросила передать молоко.

Джеймсон моргнул, осознав, что они вступили на совершенно иную арену военных действий, в которых он мало что понимал, зато понимала его жена.

— Констанс сама принимает решение, — так же вежливо ответила Маргарет.

— Это мальчик? — внезапно спросил Найджел, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на алчность, которая неприятно задела Джеймсона.

— Не знаю. Ребенок еще не родился. — Скарлетт склонила голову набок. — А если и мальчик, это не твое дело.

Джеймсон подумал, что это очень странная семья. Самая странная из всех, какие ему доводилось встречать… и что он теперь тоже в каком-то смысле часть этой семьи.

Скарлетт вновь обратилась к матери:

— Констанс сама принимает решение, но вы воспользовались слабостью дочери, когда ее сердце разбилось. Мы обе знаем, что́ он с ней сотворит. Вы с отцом добровольно отправили ягненка на бойню, и я приложу все усилия, чтобы ее отговорить.

Выражаясь в военных терминах, это был предупредительный выстрел с прямым попаданием.

— Как я понимаю, ты не оставила ей выбора, когда отказала ему сама, — совершенно бесстрастно отозвалась Маргарет.

Аэтобыл целый бомбовый налет.

Скарлетт резко втянула в себя воздух. Слова матери попали в цель.

— Было приятно с вами познакомиться, но нам пора идти, — сказал Джеймсон, взяв под козырек.

— Если это мальчик, он может стать моим наследником, — выпалил Найджел.

Джеймсон внутренне подобрался, готовясь к бою.

— Если это мальчик, то оннашсын, — сказал он.

— А тебе он никто, — ответила Скарлетт отцу, буквально процедив эти слова сквозь зубы, и положила руку на живот, словно защищая еще не рожденного ребенка.

— Если Констанс не выйдет замуж за Уодсворта… а ты, как я понимаю, серьезно настроена ей помешать… — размышлял Найджел вслух с лихорадочным блеском в глазах, явно строя далекоидущие планы, — и у тебя будет единственный наследник, тут все четко и понятно. Если она выйдет за него замуж и у них будут дети, это уже другой вопрос.

— Невероятно. — Скарлетт покачала головой. — Я подпишу отказ от любого наследства прямо здесь и сейчас, посреди улицы. Мне ничего от тебя не нужно.

Найджел перевел взгляд со Скарлетт на Джеймсона и снова на Скарлетт.

— И что ты будешь делать, когда твоего янки убьют?

У Скарлетт все похолодело внутри.

Джеймсон не мог опровергнуть такую возможность. Средняя продолжительность жизни пилота военного истребителя составляет не годы и даже не месяцы. Шансы явно не в его пользу, особенно при том количестве боевых вылетов, которые совершает их 71-я эскадрилья. Пару недель назад их пересадили на «спитфайры» и они стали одной из лучших эскадрилий по числу уничтоженных самолетов противника.

Еще один бой, и Джеймсон станет асом… или погибнет.

— Тебе придется содержать ребенка на вдовье пособие, поскольку, как я понимаю, ты сама больше не служишь и не имеешь собственного дохода.

— С ней все будет хорошо, — вмешался Джеймсон, который уже переписал завещание и позаботился о том, чтобы Скарлетт унаследовала принадлежащую ему землю в Колорадо, если он не вернется домой. Сообщать об этом ее родителям он не стал.

— Когда это случится, ты вернешься домой. — Найджел совершенно не обратил внимания на слова Джеймсона. — Подумай об этом. У тебя нет ни профессии, ни каких-то полезных умений. Вряд ли ты пойдешь работать на фабрику, скажи честно. И что будет с твоим ребенком, когда ты останешься без гроша?

— Найджел, — с мягким укором произнесла Маргарет.

— Ты вернешься домой. И не ради себя… ты скорее умрешь с голоду, чем признаешь, что мы были правы. Но ради ребенка?

Лицо Скарлетт сделалось белым как мел.

— Мы уходим.

— У тебя даже нет гражданства! — крикнул Найджел им вслед.

— Скоро она станет американкой, — бросил Джеймсон через плечо.

Скарлетт стояла с гордо поднятой головой и смотрела, как Джеймсон шагает на проезжую часть и останавливает такси. Черная машина подъехала к обочине, Джеймсон открыл дверь, пропуская Скарлетт вперед. Ярость бурлила в его крови, горячая и густая.

— Куда едем? — спросил таксист.

— В посольство США, — ответил Джеймсон.

— Что? — Скарлетт растерянно обернулась к нему.

— Тебе нужно получить визу. Тебе больше нельзя здесь оставаться. Нашему ребенку нельзя здесь оставаться. — Он покачал головой. — Ты говорила, что они холодные и чудовищные, но то, что произошло сейчас… — Джеймсон стиснул зубы. — Я даже не знаю, как это назвать.

— Значит, мы едем в посольство? — Она подняла бровь.

— Да!

— Милый, у нас нет с собой ни свидетельства о браке, ни моего удостоверения личности. Мне не дадут визу просто так, с твоих слов. — Скарлетт погладила его по руке.

— Черт…

Водитель оглянулся на них, но продолжил ехать, куда было велено.

— Я понимаю, они… неприятные. Но они больше мне не указ.Намони не указ. Джеймсон, посмотри на меня.

— Я хочу быть уверен, что, если со мной что-то случится, ты сумеешь добраться до Колорадо. — При одной только мысли, что Скарлетт вернется к своей семье, если это можно назватьсемьей, в нем опять вспыхнула ярость. — Мы не бедные… по крайней мере, у нас есть земля… и я уже изменил завещание. Если я погибну, у тебя будет несколько вариантов, что делать дальше, но возвращение к родителям в их число точно не входит.

— Знаю, — кивнула Скарлетт. — Я к ним не вернусь. И с тобой ничего не случится…

— Этого мы не знаем.

— …но если что-то случится, то к родителям я не вернусь. Никогда. Обещаю.

Джеймсон посмотрел ей в глаза.

— Дай мне слово, что мы начнем оформлять визу.

— Я без тебя не уеду!

— Дай. Мне. Слово. Если я умру, у тебя все равно будет возможность уехать в Америку.

Он говорил прямо, без обиняков. И собирался настоять на своем, отбросив всякую чуткость и деликатность. Если он погибнет, ей нужен свой дом. Своеместо.

— Хорошо. Хорошо. Мы начнем оформлять визу. Но сегодня все равно ничего не получится. У нас нет с собой документов. И, наверное, нужно заранее записываться на прием…

Джеймсон крепко поцеловал ее в губы, не заботясь о том, что они едут в такси и наверняка эпатируют водителя.

— Спасибо, — прошептал он, прижимаясь лбом к ее лбу.

— Давай вернемся в отель.

Джеймсон назвал таксисту новый адрес и всю дорогу до гостиницы улыбался. Он улыбался, когда они поднимались по лестнице к своему номеру. Улыбался, когда отпирал дверь.

Даже если он сам не переживет эту войну, ее переживет Скарлетт — ее переживет их ребенок.

— Что это? — спросила Скарлетт, указав на большую коробку на столе в гостиничном номере.

Скарлетт была совершенно измотана. И не только от долгого похода по магазинам, но и от встречи с родителями.

— Я купил тебе подарок и договорился о его доставке. Открой, посмотри.

— Подарок? — Скарлетт положила на кровать пакет с детской одеждой и скептически посмотрела на мужа. — По какому случаю?

— Просто посмотри.

Джеймсон закрыл дверь и подошел к ней.

— У меня же не день рождения. — Она откинула один картонный клапан.

— Нет. Но для тебя это будет началом нового этапа в жизни.

Скарлетт открыла вторую створку, заглянула в коробку… и тихо ахнула.

Ее сердце сжалось от пронзительной благодарности.

— Джеймсон, — прошептала она.

— Тебе нравится? — спросил он с улыбкой.

Скарлетт погладила прохладный металлический корпус.

— Это…

Потрясающе. Невероятно. Чутко. Внимательно. Слишком прекрасно.

— Я подумал, что тебе надо записывать свои истории. А так будет удобнее.

Скарлетт радостно рассмеялась и крепко его обняла.

— Спасибо. Спасибо. Спасибо.

Джеймсон подарил ей пишущую машинку.

Глава двадцать первая

Джорджия

Джеймсон,

Я очень скучаю. Сколько мы уже пишем друг другу письма? Несколько месяцев? Мы живем в одном доме, но твое летное расписание и мой график дежурств не дают нам увидеться. Сколько раз получалось, что мы разминулись буквально на чуть-чуть? Это самая сладкая мука: спать в обнимку с твоей подушкой, еще хранящей твой запах, и знать, что ты летишь в небе надо мной. Я молюсь, чтобы с тобой ничего не случилось, и надеюсь, что сейчас, когда я уже на работе, ты читаешь эту записку, улыбаешься, засыпая в обнимку с моей подушкой, вдыхаешь мой запах и мечтаешь обнять меня. Спокойных снов, любовь моя, может быть, я успею сегодня вернуться домой раньше, чем ты уедешь на аэродром. Люблю тебя.

Скарлетт

—Ты уверена? — спросила Хелен, как всегда рассудительно и деловито.

Бабушкин литагент была человеком решительным и прагматичным. Собственно, поэтому прабабушка и выбрала Хелен, когда скончался предыдущий агент, с которым Скарлетт Стантон проработала двадцать лет.

— Абсолютно. — Я переложила телефон в другую руку и вышла в коридор. — Дамиан звонил пару недель назад, и я сразу сказала, что ему ничего не обломится. У него есть права на отдельные произведения Скарлетт Стантон, но больше он ничего не получит. Вы сами знаете, как прабабушка относилась к экранизациям. Мне все равно, что он предлагает. Мой ответ: нет.

Она издала тихий смешок.

— Я поняла. Никаких рукописей для «Элсворт продакшен».

Сердце болезненно сжалось при упоминании компании, которую я помогала создать, но эта боль лишь укрепила решимость не иметь никаких дел с бывшим мужем. Как я сказала Хелен, он ничего от меня не получит.

— Спасибо. — Я подошла к большой миске с конфетами на столике у двери и пополнила запасы двойных батончиков «Сникерс».

— Не за что, — сказала Хелен. — Если честно, мне самой будет приятно послать его. Наверное, позвоню ему сразу, когда мы договорим. Кстати, как продвигается работа над рукописью?

Я остановилась у зеркала, поправила свою ведьминскую шляпу и увидела в отражении открытую дверь кабинета и Ноя, склонившегося над ноутбуком за бабушкиным столом. Боже, этот мужчина умудрялся выглядеть сексуально, даже когда просто стучал по клавишам. Он закатал рукава выше локтей, его пальцы летали по клавиатуре, брови сосредоточенно хмурились.

— Джорджия? — напомнила о себе Хелен.

— Все продвигается.

Это было гораздо больше, чем я могла бы сказать о себе, потому что я честно старалась держаться подальше от писателя, практически поселившегося у меня в доме. Не

— Хелен, мне нужно бежать. Сегодня здесь сумасшедший дом.

— Веселого Хеллоуина!

Я убрала телефон в карман, распахнула входную дверь и широко улыбнулась детишкам. Хеллоуин — лучший праздник. На одну ночь можно стать кем угодно и чем угодно. Ведьмой, охотником за привидениями, принцессой, космонавтом, Черным рыцарем из «Монти Пайтона». Нет предела фантазии.

— Сласти или напасти! — произнесли в один голос мальчик и девочка.

Сопровождавшие их родители стояли чуть поодаль. Снег и метели на Хеллоуин — обычное дело в Поплар-Гроув.

— Это кто у нас тут? — Я присела на корточки. — Пожарный и…

О боже, я такая дремучая. Чей это костюм?

— Рэйвен[6]! — с энтузиазмом ответил мальчик; его звонкий голос звучал приглушенно из-за плотного шарфа, неловко заправленного под капюшон.

— Точно! — Я выдала им обоим по батончику «Сникерс».

— Ого, отличный скин Рэйвен! — произнес Ной у меня за спиной, и от одного его голоса у меня по спине прошла сладкая дрожь. Конечно, он знал.

— Спасибо! — Мальчик помахал нам рукой.

— Спасибо! — добавила его сестра.

Детишки помчались к родителям, и все вместе они пошли прочь, оставляя четыре дорожки следов на свежевыпавшем снегу.

— Я не думал, что здесь будет такой аншлаг. Все-таки дом на окраине, почти за городом, — сказал Ной, когда я закрыла дверь.

— Прабабушка всегда раздавала на Хеллоуин батончики «Сникерс». Можно сказать, приманила народ. — Я положила конфеты на стол и повернулась к нему. — Как работа?

— На сегодня закончил. — Он приподнял край моей шляпы и посмотрел мне прямо в глаза. — А что у тебя? Чувствуешь себя крутой после целого дня в мастерской? Потому что ты очень крутая.

— Может быть, совсем чуть-чуть. — Я невольно улыбнулась. Я действительно обустраивала свою студию. — Сегодня я заказала плавильную печь и печь для отжига. Над какой концовкой ты сейчас работаешь? — спросила я, очень надеясь, что мои щеки не вспыхнут румянцем, а жар, разливавшийся во всем теле, не будет заметен снаружи.

Не то чтобы это имело значение. Пристальный взгляд карих глаз Ноя Морелли красноречивее всяких слов говорил, что он прекрасно осведомлен, какое воздействие оказывает на меня его присутствие. Я распознала в нем то же влечение, ту же потребность: от его обжигающе горячих взглядов до невинных, как будто случайных прикосновений, что опаляли мне кожу и заставляли жаждать большего.

— Над моей, — ответил он с беззастенчивой ухмылкой.

— Гм…

— Не волнуйся, твой душераздирающий вариант будет следующим.

— Жестокий, но жизненный.

— Как хочешь, так и называй. В конце концов я тебя завоюю.

Да, это определенно была ухмылка, причем очень самодовольная.

— Посмотрим.

Это был мой дежурный ответ, хотя я с каждым днем уверялась все больше и больше, что именно мой вариант будет правильным. И не отступлю от своего. В том, что касается книги. А что касается реальной жизни… Ладно, тут он меня покорил.

Ной окинул взглядом прихожую и пошел в гостиную.

— Ты что-то ищешь? — спросила я.

— Мне только сейчас пришло в голову… Я так и не видел патефон.

— И не увидишь. — Я пожала плечами. — Прабабушка говорила, что он сломался еще в конце пятидесятых.

— Очень жаль. — В глазах Ноя промелькнуло искреннее разочарование. В дверь опять позвонили, и он помчался в прихожую к миске с конфетами. — Моя очередь.

Я наблюдала, как Ной раздает детям конфеты, и у меня все внутри таяло. Не знаю, в чем дело — в биологии, в результате сотен тысяч лет эволюции, — но, если мужчина умеет ладить с детьми, это… очень привлекает.

— Ну что, мне пора убираться с твоих глаз? — спросил он, закрыв дверь.

В этом вопросе не было никаких ожиданий, что лишь усилило его соблазнительность. Ной Морелли умел обольщать, но никогда не настаивал на чем-то большем даже после того, как я почти поцеловала его в бабушкином кабинете.

Надо было его поцеловать, мазохистка. Посмотри на него.

— Вовсе нет. — В этом-то и проблема. Не важно, сколько времени я проводила с Ноем, мне всегда было мало. — Если хочешь, можешь остаться.

— С удовольствием, — ответил он, понизив голос.

Я кивнула и отвела взгляд, чтобы не выдать себя окончательно.

Последние хеллоуинские гости пришли ровно в половине девятого.

— Все, никого больше не будет, — сказала я, когда напольные часы в гостиной отбили полчаса.

— Ты видишь будущее? — улыбнулся Ной.

— Если бы, — хмыкнула я.

Если бы я видела будущее, я бы знала, что делаю. А так я не знала вообще ни черта.

Я хотела его. Вообще-то, это понятно. Но то, что я чувствовала к нему… Что бы это ни было, оно выходило далеко за рамки физического притяжения. Ной мне нравился. Мне нравилось с ним разговаривать, просто быть рядом, выяснять, что́ его смешит. В этом смысле все было гораздо опаснее, чем обычное влечение. Я уже доверила ему свою жизнь и прабабушкину историю. Я была пугающе близка к тому, чтобы довериться ему как другу… а возможно, и как любовнику.

— В нашем городе действует хеллоуинское правило, — сказала я, снимая ведьминскую шляпу. — Сбор конфет завершается в половине девятого.

Его брови взлетели вверх.

— У вас правда есть правило насчет хеллоуинских конфет?

— Правда. — Я пожала плечами. — Добро пожаловать в маленький городок.

— Потрясающе, — пробормотал Ной, и тут у него зазвонил телефон. Он вытащил его из кармана и посмотрел на экран. — Черт. Это мой агент.

— Можешь поговорить в кабинете, — предложила я.

Он наморщил лоб.

— Уверена? Не хочу помешать твоим разнузданным планам на Хеллоуин.

— Может быть, это и есть мой разнузданный план, — ответила я как можно спокойнее.

Ной выгнул бровь, и его глаза потемнели.

— Иди ответь на звонок, — сказала я, пряча улыбку.

Похоже, он здесь не единственный, кто умел обольщать.

— Смятение духа и головная боль. Джорджия Стантон, ты ходячая головная боль. — Ной сделал глубокий вдох, принял звонок и вошел в бабушкин кабинет, который мне пора бы уже прекратить так называть. Теперь этомойкабинет. — Привет, Лу. Что такого случилось, что ты звонишь с Гавайев?

Он не закрыл дверь, но я отошла вглубь прихожей, чтобы не мешать. Тревога ударила мне в грудь, когда я поняла, что Ной, возможно, обсуждает свои дальнейшие планы.

— Не будь идиоткой, — пробормотала я себе под нос.

Конечно, работа над книгой прабабушки не единственный проект

С каждым днем работы над книгой его неизбежный отъезд приближался. Еще два месяца назад я бы радовалась и считала дни до того счастливого мгновения, когда Ной исчезнет из моей жизни. Теперь эта мысль вызывала во мне панический ужас.

Я не хотела, чтобы он уходил.

Я бросила шляпу на столик у двери и вышла на крыльцо, подставляя разгоряченные щеки порывам студеного ветра. Задула свечи в двух фонарях-тыквах, подаренных мне старшеклассниками из школьного литературного клуба. Они вырезали такие фонари для прабабушки все последние десять лет. Я оглядела заснеженный двор, убедилась, что припозднившихся гостей не намечается, и вернулась в дом.

Сквозь закрытую дверь кабинета я услышала повышенный голос Ноя:

—Чтопредложил Элсворт? Просто посмотреть? Книга еще даже не закончена.

Я замерла, сердце подскочило к горлу и встало в нем комом. Мне отчаянно хотелось уйти, хотелось заткнуть уши и не слышать, что он скажет дальше, но я не смогла себя заставить. Я уже сказала Дамиану, что рукопись он не получит, не говоря уже о правах на экранизацию, потому пусть даже не тянет свои загребущие руки. Хелен, несомненно, сообщила ему то же самое сегодня вечером.

Я должна была догадаться, что Ной будет следующим, к кому он обратится.

«Не делай этого», — мысленно взмолилась я. Если Ной собирался меня предать, лучше узнать об этом сейчас.

— Он прямо так и сказал? — Голос Ноя звучал почти весело. — Нет, ты все правильно сделал. Спасибо.

Все правильно сделал? О чем это он? Да, я нравилась Ною, но я знаю, как все устроено в этой отрасли: деньги всегда берут верх над личной привязанностью. А в этом случае деньги наверняка предполагались немалые.

Ной громко рассмеялся. Мой пульс участился.

— Как хорошо, ведь я никогда не хотел, чтобы его имя было связано с моими книгами. И я рад, что мы с тобой рассуждаем в одном и том же ключе, Лу. Мне плевать, что он говорит. Она не хочет, чтобы книга попала к нему. Даже просто для ознакомления.

Я затаила дыхание. Может быть…

— Потому что я был рядом с ней, когда она послала его на хрен. Ну, она сформулировала по-другому, но суть была такова. И я ее понимаю.

Мои губы сами собой растянулись в улыбке. Он выбралменя.

Эта мысль была настолько невероятной, что я осознала ее только спустя пару секунд. Он. Выбрал. Меня. Это понимание как будто сняло паралич с моих ног, и я бросилась в кабинет, распахнула дверь и встала перед Ноем.

Он сидел на краешке стола, опираясь одной рукой о столешницу, а другой прижимая к уху телефон, и смотрел мне прямо в глаза.

— У него есть преимущественное право на приобретение?

— Это не имеет значения. Я не продаю права на экранизацию.

Электричество гудело у меня под кожей, как живой, дышащий ток. Слова Ноя сделали то, что было не под силу неделям откровенного флирта и нарастающего сексуального напряжения: они сломали мою последнюю защиту. Мне надоело бороться с собой.

— Ты слышал, Лу? — Ной улыбнулся тому, что ответил его агент. — Да, я ей передам. Наслаждайся оставшимся отпуском. — Он завершил разговор и положил телефон на стол. — Скарлетт отдала ему преимущественные права на будущие контракты? — Он недоверчиво поднял брови.

— Она отдала преимущественные правалично мне. Я основала продюсерскую компанию на пару с Дамианом, если ты вдруг забыл. Что сказал твой агент? — Нас разделяло не больше шести шагов. Если мы сократим расстояние, то с разговорами на сегодня будет покончено.

— Что Элсворт напыщенный козел. — Ной улыбнулся одним уголком рта.

— Так и есть. — Я кивнула. — Что он тебе предложил?

— Контракт на экранизацию двух моих книг, что, кстати, забавно, потому что однажды он уже обращался с таким предложением и я ему отказал. — Ной пожал плечами. — И это только за то, чтобы прочитать рукопись.

— И ты не отдал ему рукопись.

— Я не вправе кому-то ее отдавать. — Он схватился двумя руками за край стола, и мышцы на его предплечьях напряглись. — От меня Элсворт вообще ничего не получит, тем более то, что принадлежит тебе.

Я преодолела разделявшее нас расстояние, взяла лицо Ноя в ладони и решительно поцеловала. Жесткие линии его рта оказались невероятно податливыми и мягкими под моими губами.

— Джорджия, — прошептал он, чуть отстранился и посмотрел мне в глаза.

Мое имя прозвучало в его устах как нечто среднее между мольбой и молитвой.

— Ты меня завоевал, — сказала я и обняла Ноя за шею.

У него на лице промелькнула тень легкой улыбки, он обхватил меня за талию, притянул еще ближе к себе и буквально впился губами в мой рот.

У меня перехватило дыхание, и мои губы раскрылись ему навстречу.

Ной запустил руку мне в волосы и углубил поцелуй, предъявляя права на мой рот тщательными, уверенными движениями языка, которые воспламеняли все мое существо. Терпкий вкус шоколада и Ноя был таким упоительным. Я услышала тихий стон и только потом поняла, что это стонала я сама.

Он заставил меня запрокинуть голову и поцеловал еще глубже, еще настойчивее. Я встала на цыпочки, чтобы оказаться ближе к нему. Его рука легла на мою поясницу, и он принялся сосредоточенно исследовать языком каждую впадинку моего рта, как будто не существовало вообще ничего, кроме этого поцелуя.

Желание слиться с ним в одно целое превратилось в неодолимую потребность. Мне хотелось, чтобы наш поцелуй длился вечно. Ной держал меня в напряжении, меняя темп — то властный и жесткий, то игривый и мягкий, — нежно царапал зубами мою нижнюю губу, а потом успокаивал жжение ласковым языком.

Никогда еще поцелуй не опьянял меня так запредельно.

Еще. Мне нужно больше.

Я схватилась за его рубашку и потянула, пытаясь вытащить ее из джинсов.

— Джорджия? — выдохнул он между поцелуями.

— Я хочу тебя. — Я произнесла эти слова едва слышным шепотом, но все-таки произнесла. Выложила свою правду, чтобы он принял ее или отверг.

— Ты уверена? — Ной пристально посмотрел мне в глаза; в его жарком взгляде читалась тревога и ощущалась какая-то первобытная дикость, словно он тоже сейчас потеряет самоконтроль.

— Я уверена. — Я кивнула на случай, если одних слов будет недостаточно, и провела языком по распухшей от поцелуев нижней губе, и тут у меня в голове промелькнула непрошеная, неприятная мысль. — А ты хочешь…

Если я неверно считала сигналы, сейчас

— А ты как думаешь? — Ной притянул мои бедра к своим, и я почувствовала его недвусмысленное возбуждение.

— Я бы сказала, что да.

Слава богу.

— Просто чтобы не было недомолвок. — Он провел пальцем по моей щеке. — Я хотел тебя с первой секунды, как только увидел в книжном магазине. Не было ни единого мига, когда я тебя не хотел.

Если бы я не растаяла от слов Ноя, то растаяла бы от его жаркого взгляда.

— Хорошо. — Я улыбнулась и опять потянула его за рубашку.

Он даже не стал возиться с пуговицами, просто снял рубашку через голову и предстал передо мной обнаженным до пояса.

У меня пересохло во рту. У Ноя было крепкое, совершенно вылепленное тело, с рельефными мышцами, мягкой бархатной кожей в красочных татуировках. Этот мужчина был живым воплощением всех моих эротических фантазий. Я медленно провела рукой по его груди и животу, с каждым пройденным сантиметром мое дыхание становилось все более хриплым и прерывистым, а потом сбилось вовсе, когда взгляд уперся в стальные мышцы, уходящие глубоким клином под пояс его джинсов.

Когда я наконец подняла глаза, в его ответном взгляде сквозил такой голод, что у меня подогнулись колени.

Ной захватил мои губы своими в очередном упоительном поцелуе, и я временно потеряла способность рассуждать здраво.

Мы оторвались друг от друга лишь на пару секунд, которых хватило, чтобы моя блузка упала на пол рядом с его сброшенной рубашкой, а потом наши рты снова слились воедино, словно это был не просто поцелуй, а единственный способ выжить. Я потянулась к молнии на его джинсах.

Он перехватил мои руки.

— Нам не надо спешить.

Даже его хриплый голос меня возбуждал.

— Да. Мы не будем спешить. Но потом. А сейчас. Будем.

Желание близости разрывало меня изнутри и требовало немедленного удовлетворения.

Звук, вырвавшийся у него изо рта, напоминал рычание дикого зверя. Ной снова поймал мои губы своими и целовал до потери сознания. Мы превратились в сплетение жадных рук и ненасытных ртов. Ной подхватил меня под ягодицы и легко поднял на руки, словно я весила не больше перышка.

Я прильнула к нему всем телом, обвив ногами его талию. Прижимая меня к себе, Ной вышел из кабинета и взлетел вверх по лестнице, даже не запыхавшись. Он целовал меня на ходу, его руки слегка напряглись, но поцелуй не прервался.

Он принес меня в спальню, уложил на кровать, склонился надо мной, нетерпеливо запустил руки мне под спину и расстегнул бюстгальтер. Тот полетел на пол, а через пару секунд за ним последовали мои джинсы.

— Черт возьми, ты прекрасна, — прошептал Ной с искренним благоговением в голосе и провел пальцами по моей шее, по ложбинке между грудями, по животу — до тонких бретелек моих кружевных розовых стрингов. Кожу приятно покалывало от его прикосновений.

Я мысленно похвалила себя за то, что надела красивое белье. Просто вдруг захотелось. Я сама не заметила, как он снял с меня стринги, и мягкую кружевную ткань сменил его жаркий рот.

— Ной! — воскликнула я, запустив одну руку ему в волосы, а другой вцепившись в одеяло, чтобы меня не унесло прочь из реальности.

Боже правый, у него былволшебныйязык. Он ублажал меня быстрыми, размашистыми движениями, возбуждающими толчками и даже легким прикосновением зубов, удерживая за бедра, когда я начала извиваться под ним. Наслаждение было всепоглощающим, упоительным и исступленным, и оно только усилилось, когда он ввел в меня сначала один, а потом и второй палец. Все во мне судорожно сомкнулось вокруг его пальцев, я закрыла глаза и выгнула шею, отдаваясь этому восхитительному вторжению, этому натиску страсти. У меня еще никогда не былотакогосекса. Никогда. Как я раньше жила без этого отчаянного желания, что распаляло до состояния текучей лавы? Я не просто хотела его, я неистово в немнуждалась.

Огонь, который Ной разжигал у меня в животе, закручивался раскаленной спиралью, все туже и туже, пока мои бедра не задрожали, а все мышцы в теле не свело сладкой судорогой. И в ту же секунду, когда он втянул мой клитор между губами, я взорвалась и рассыпалась на миллионы осколков, оргазм захлестнул меня долгими, мощными волнами, и я выкрикнула его имя.

Ной прижался губами к внутренней стороне моего бедра, а потом приподнялся надо мной с такой довольной улыбкой, словно это не я, а он сам только что испытал лучший оргазм в своей жизни.

— Даже если бы я ублажал тебя целыми днями, мне все равно было бы мало.

Пламя потребности вспыхнуло снова, яркое и ненасытное.

— Ты мне нужен.

Я запустила пальцы в волосы Ноя, притянула его к себе и буквально впилась губами в его губы.

Мы оторвались друг на друга лишь на несколько секунд, которых хватило, чтобы Ной разделся. Я без стеснения любовалась его обнаженным телом, пока он вынимал из бумажника презерватив. Я села, отобрала у него упаковку, разорвала фольгу и сама натянула презерватив на возбужденный член, огладив его по всей длине. Ной застонал и перехватил мои руки.

— Скажи, что ты уверена. — Он пристально посмотрел мне в глаза.

— Я уверена. — Я слегка потянула его на себя, требуя продолжения.

Ной понял намек и накрыл меня своим телом, устроившись между моими раздвинутыми ногами. Он снова поцеловал меня в губы, нежно огладил по плечам, задержался на груди, провел большими пальцами по соскам, опустился к талии и решительно обхватил мои бедра.

— Ты просто невероятная.

Он заглушил мой ответ очередным поцелуем, и я приглашающе качнула бедрами, чувствуя его крепкий и твердый член у самого входа.

— Ной, — взмолилась я, обхватив его за плечи.

Он слегка приподнял голову и, глядя мне прямо в глаза, подался вперед, постепенно заполняя меня, пока я не вобрала его в себя целиком, и все там, внизу, растянулось с легким саднящим жжением, которое было скорее удовольствием, чем болью.

— Все нормально? — спросил Ной, чья кожа блестела от пота в мягком свете прикроватной лампы.

Его сдержанность была заметна в каждой напряженной мышце, когда он приподнялся надо мной, опираясь на локти, и вгляделся в мое лицо в поисках хоть малейшего признака дискомфорта.

— Все прекрасно, — ответила я, поглаживая его плечи, и повела бедрами, чувствуя, как жжение переходит в блаженство.

—Тыпрекрасна. — Он чуть отстранился, а потом застонал и вошел в меня еще глубже. — Боже, Джорджия. Мне никогда не насытиться тобой, никогда.

— Еще.

Он подчинился. Я вся раскрылась ему навстречу и подняла

Слова стали уже не нужны, наши тела говорили за нас. Он брал меня медленно, осторожно, но жестко, вколачиваясь в меня в непрестанном щемящем ритме, от которого я вся напрягалась и выгибалась под ним, впиваясь ногтями ему в спину и отдаваясь умопомрачительным ощущениям, которые он во мне пробуждал.

Когда наслаждение вновь накопилось почти до предела, удивляя своей мощью и остротой, Ной изменил угол наклона и проник еще глубже, с каждым толчком создавая приятное трение в самых чувствительных местах, и меня уносило все выше и выше, пока мое тело не напряглось, как натянутая струна, и я не зависла на краю пропасти.

— Ной, — прошептала я.

— Да, — сказал он, ускоряя движения бедер.

Я кончила снова, разлетелась сверкающей пылью, выкрикнула имя Ноя и еще крепче вцепилась в него, увлекая за собой в эту пропасть запредельного наслаждения, где все мое существо сотрясалось глубокими ослепительными толчками, что поглощали меня целиком и превращали во что-то иное — что-то, что принадлежало толькоему.

— Джорджия, — простонал он мне в шею, и я решила, что отныне и впредь хочу слышать, как он произносит мое имя именно так и никак иначе.

Это… это была настоящая жизнь. Именно такой и должна быть любовь, просто раньше я этого не понимала. Я довольствовалась бледным подобием, даже не зная, что на свете бывает такая неистовая потребность в другом человеке — что на свете есть Ной.

Он перевернул нас на бок и держал меня в объятиях, пока мы приходили в себя. Наше дыхание было таким же неровным и сбивчивым, как и сердцебиение, но глаза Ноя светились той же пронзительной радостью, что пела в моих венах.

— Обалдеть, — прошептала я, отдышавшись, и провела пальцами по темной колючей щетине у него на щеке.

Как этот мужчина умудрялся всегда выглядеть безупречно? Как вообще можно быть таким красивым?

— Обалдеть, — повторил он с улыбкой.

Мое сердце бешено колотилось, но я себя чувствовала абсолютно…счастливой. Да, я была счастлива. Конечно, я не настолько наивна, чтобы думать, будто это счастье продлится вечно. Ной даже здесь не живет. Он скоро уедет к себе в Нью-Йорк. Глупое сияние, что пульсирует в моем сердце, — результат двух оглушительно мощных оргазмов, а не…Нет, даже мысленно не произноси это слово. Испытывать к Ною влечение — это одно, влюбиться в него без памяти — совсем другое.

Но тут я вспомнила, как он выдохнул мое имя мне в шею, и поняла, что мне конец. Я не просто упала, а стремительно провалилась в эмоции, к которым была не готова. Совсем не готова.

— У нас есть два варианта, — сказал Ной и прикоснулся к моим волосам с такой нежностью, что у меня в горле встал щемящий комок. — Я могу вернуться к себе домой…

— Или? — Я провела пальцем по его груди. Мне не хотелось, чтобы он уходил.

— Или мы переждем метель вместе, прямо здесь, в этой постели. — Ной коснулся моих губ легким дразнящим поцелуем.

— Я выбираю второй вариант, — ответила я с улыбкой.

Не важно, к чему это все приведет, но сейчас он был со мной, и я не собиралась терять ни секунды.

Глава двадцать вторая

Декабрь 1941 года

Норт-Уэлд, Англия

—Прямо сейчас было бы здорово, — сказал Джеймсон, прижавшись губами к животу Скарлетт. Он стоял перед ней на коленях в полном обмундировании. — Потому что прямо сейчас я тут, рядом. И знаю, ты хочешь, чтобы я был рядом, когда ты родишься, да?

Скарлетт закатила глаза, но провела пальцами по его волосам. Каждый день он говорил одни и те же слова их будущему ребенку, который, по мнению акушерки, должен был родиться еще неделю назад.

— Но когда я уйду, то уже не получится быстро вернуться, — объяснил Джеймсон, положив ладони ей на живот. — Что скажешь? Не хочешь познакомиться с миром уже сегодня?

Скарлетт увидела, как надежда на лице Джеймсона сменилась разочарованием, и подавила улыбку.

— Это точно девочка, — сказал он. — Такая же упрямая, как ее мама.

Он поцеловал Скарлетт в живот и поднялся на ноги.

— Это мальчик, который любит подольше поспать, как его папа, — возразила она, обняв мужа за шею.

— Сегодня я не хочу никуда уходить, — прошептал он. — А вдруг она родится, а меня здесь не будет? — Джеймсон переплел пальцы на пояснице у Скарлетт, что было совсем нелегко при ее огромном животе.

— Ты почти целый месяц каждый день говоришь эти слова. Нет никаких гарантий, что ребенок родится сегодня, а если родится, ты вернешься домой к своему сыну. Его никто не украдет, он уж точно тебя дождется.

Джеймсон дошел до того, что заявил о своем твердом намерении присутствовать при родах. Такого уж точно не будет. Хотя, надо признаться, Скарлетт очень хотелось, чтобы он был рядом.

— Не смешно, — отчеканил он. — Прекращай так шутить.

— Иди на службу. Мы будем ждать тебя дома. И пожалуйста, не волнуйся за нас, — сказала Скарлетт, в душе скрывая вполне реальный страх. В полете Джеймсону требовалась полная сосредоточенность. Иначе он мог погибнуть. — Я серьезно. Иди.

Он вздохнул.

— Хорошо. Я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю, — ответила Скарлетт, пристально глядя на лицо мужа, как делала это каждый день, запоминая его… на всякий случай.

Он поцеловал ее медленно и обстоятельно, словно уже не опаздывал на построение. Словно ему не предстояло лететь на какую-то еще неизвестную битву или сопровождать бомбардировщики при налете на вражескую территорию. Джеймсон целовал ее так, словно готов повторить поцелуй еще тысячу раз, без малейшего намека на то, что каждый из них может стать последним.

Именно так он целовал ее каждое утро — или каждый вечер — перед уходом на аэродром.

Скарлетт растаяла в его объятиях и притянула его ближе к себе, собираясь продлить поцелуй еще на минуту. У них всегда оставалась еще одна дополнительная минута. Еще один поцелуй. Еще одно прикосновение. Еще один долгий взгляд.

Они женаты уже год, и Скарлетт до сих пор до безумия влюблена в своего мужа.

— Все-таки надо было не слушать тебя и провести в дом телефон, — сказал он, оторвавшись от ее губ.

— Через две недели тебя переводят обратно в Мартлшем-Хит. Ты собираешься тратиться на телефоны во всех наших домах? — Она легонько поцеловала его в уголок рта.

— Может быть. — Джеймсон вздохнул, выпрямился в полный рост и пропустил через пальцы прядку ее волос. — Просто помни наш план. Если что, сразу же обращайся к

Скарлетт рассмеялась и толкнула его в грудь.

— Давай каждый займется своим делом. Я буду думать о рождении ребенка, а ты — о своих боевых заданиях.

Джеймсон прищурился.

— Согласен.

Он подхватил с кухонного стола фуражку, и Скарлетт вышла следом за ним в прихожую.

— Береги себя, — сказала она.

Джеймсон поцеловал ее снова, на этот раз быстро и жестко. И даже слегка прикусил ее нижнюю губу.

— Постарайся не родить до моего возвращения… Ну, по возможности.

— Я постараюсь. А теперь иди. — Она кивком указала на дверь.

— Я тебя люблю! — крикнул он уже с крыльца.

— Я тоже тебя люблю! — ответила Скарлетт, и только тогда он закрыл за собой дверь.

Скарлетт положила руку на свой огромный живот.

— Ну вот, милый, мы остались вдвоем.

Она выгнула спину, надеясь хоть немного унять бесконечную боль в пояснице. Ее так разнесло, что даже широкие платья для беременных еле-еле сходились на животе, и она не могла вспомнить, когда в последний раз видела пальцы у себя на ногах.

— Давай писать книгу, — сказала она сыну, устраиваясь за пишущей машинкой, которая теперь заняла постоянное место на кухонном столе.

Скарлетт посмотрела на стопку листов, хранившихся в старой шляпной коробке. За последние три месяца она начала сочинять пару десятков историй, но никогда не успевала продвинуться дальше нескольких первых глав, потому что ей в голову приходила очередная идея и она торопилась ее записать, чтобы не забыть. Для этого приходилось бросать предыдущую задумку, и незаконченные работы копились в коробке.

Сплошные возможности и ни одной дописанной книги.

В переднюю дверь постучали.

Скарлетт застонала. Она только-только устроилась поудобнее…

— Скарлетт? — крикнула Констанс из прихожей.

— Я на кухне! — отозвалась Скарлетт, вздохнув с облегчением. Ей не придется вставать.

— Привет, малышка! — Констанс обошла стол и обняла сестру.

— Не такая уж и малышка, — возразила Скарлетт.

— Вообще-то, я разговариваю не с тобой, — улыбнулась Констанс и наклонилась к ее животу. — А давай ты родишься уже сегодня? Мы тебя ждем.

— Ты точно как Джеймсон, — пробормотала Скарлетт и снова выгнула спину. Кажется, боль стала сильнее. — Ты сегодня не дежуришь?

— Сегодня нет, мне повезло. — Констанс наморщила лоб и выглянула в коридор. — В кои-то веки мой выходной выпал на воскресенье. А Джеймсон, как я понимаю, на службе?

— Да. Он только что ушел.

— Чем сегодня займемся? — Констанс принялась барабанить пальцами по столу, и Скарлетт отвела взгляд, чтобы не смотреть на сверкающее кольцо на ее безымянном пальце. Все же ирония судьбы не знает границ, и такая красивая вещь служит предвестником стольких бед.

— Чем угодно, лишь бы не двигаться.

Констанс улыбнулась и потянулась к шляпной коробке.

— Расскажи мне историю.

— Они еще не закончены! — Скарлетт попыталась отобрать коробку у сестры, но та оказалась проворнее.

— У тебя все истории не закончены, — усмехнулась Констанс, роясь в бумагах. — Здесь как минимум двадцать!

— Как минимум, — призналась Скарлетт, стараясь сесть поудобнее.

— С тобой все хорошо? — встревоженно спросила Констанс, заметив, как напряглось лицо сестры.

— Да, все хорошо. Просто сидеть неудобно.

— Я заварю тебе чай. — Констанс поднялась из-за стола и поставила на плиту чайник. — Ты собираешься закончить хотя бы одну?

— Когда-нибудь непременно.

Пока Констанс стояла у плиты, Скарлетт дотянулась до шляпной коробки и подтащила ее поближе к себе.

— Почему бы не дописать до конца одну книгу, а потом начать следующую? — Констанс достала из шкафчика банку с чаем.

Скарлетт сама не единожды задавалась этим вопросом.

— Я всегда боюсь забыть идею и не могу отделаться от ощущения, будто гоняюсь за бабочками, потому что одна красивее другой и я не знаю, за какой мчаться сначала, а в итоге не успеваю поймать ни одной. — Она уныло уставилась на шляпную коробку.

— Торопиться не нужно, — мягко проговорила Констанс. — Сразу всего не охватишь. Идеи можно записывать в виде краткого изложения, чтобы их не потерять. Но при этом не бросать бабочку, которую ты выбрала для погони.

— Отличная мысль. — Скарлетт подняла брови. — Иногда мне начинает казаться, что начало истории мне нравится больше всего, и поэтому я так и не в состоянии довести начатое до конца. Начало — самый романтичный этап.

— А как же любовь? — поддразнила Констанс, снова усевшись за стол.

— И любовь тоже. — Скарлетт пожала плечами. — Но, может быть, самое главное — это богатство возможностей. Скрытый потенциал. Знать, что жизнь твоих персонажей полностью в твоей власти, и ты как писатель можешь создать для них абсолютно любую судьбу… Это слегка опьяняет, честное слово. Каждый раз, когда я вставляю в машинку чистый лист бумаги, я испытываю настоящий восторг. Как первый поцелуй первой любви.

Констанс покосилась на свое помолвочное кольцо и быстро убрала руку под стол.

— Значит, тебе больше нравится сам процесс, чем результат?

— Да, наверное. — Скарлетт потерла место под ребрами, где ребенок с особенным упорством испытывал на прочность границы ее тела. — Я не знаю, кто это будет, мальчик или девочка. Мне кажется, мальчик, хотя я не могу объяснить почему. Я представляю себе малыша с глазами Джеймсона и его озорной улыбкой. Но представляю и девочку с нашими голубыми глазами. Сейчас я влюблена в них обоих и наслаждаюсь, мечтая о том и о другом. Через несколько дней… по крайней мере, я очень надеюсь, что через несколько дней, иначе я просто взорвусь… я узнаю наверняка.

— Но ты не хочешь знать? — Констанс выгнула бровь.

— Конечно, я хочу знать. Я буду всем сердцем любить своего сына или свою дочь. Уже люблю. Но, хотя я рассматриваю обе возможности, только одна из них воплотится в реальности. Как только ребенок родится, эта часть истории будет завершена. Один из сценариев, которые я представляла себе последние полгода, не сбудется. Это не значит, что меня не порадует результат, но правда в том, что, как только история заканчивается, прочие возможности исчезают. Она такая, какая есть, и никогда не станет другой.

— Поэтому проявляй доброту к своим персонажам и создавай для них только счастливые финалы, — сказала Констанс. — Это лучше, чем то, что может с ними произойти в реальном мире.

Скарлетт уставилась на шляпную коробку.

— Может быть, самое доброе, что можно сделать для персонажей, — это оставить их истории незавершенными. Пусть у них будут возможности, много возможностей. Даже если они существуют только в моем воображении.

— Не вскрывать конверт, не читать письмо, — тихо проговорила Констанс.

— Да, именно так.

Констанс улыбнулась пронзительно грустной улыбкой.

— И в этом воображаемом мире Эдвард получил увольнительную и тайком едет в Киртон-Линдси повидаться со мной.

Скарлетт кивнула, и ее сердце сжалось

Засвистел чайник, и Констанс поднялась из-за стола.

— Но тогда тебя точно не опубликуют, — сказала она с вымученной улыбкой. — Читателям нужны книги, где есть финал.

— Я как-то не думала о публикации.

У Скарлетт перехватило дыхание. Боль в пояснице вспыхнула с новой силой и теперь захватила еще и живот.

— А стоит подумать. Мне всегда нравилось слушать твои истории. Мне кажется, они понравятся и другим тоже.

Пока Констанс заваривала чай, Скарлетт ерзала на стуле, стараясь усесться поудобнее.

— Пойдем в гостиную. Я сяду в кресло, мне будет помягче.

— Да, конечно.

Скарлетт с трудом поднялась на ноги. Боль слегка отпустила, и ей удалось сделать нормальный вдох.

— Скарлетт? — встревоженно спросила Констанс, беря в руки поднос.

— Все нормально. Спина чуть затекла.

Констанс поставил поднос на стол.

— Может, пойдем погуляем? Вдруг станет легче?

— Нет. Говорю же, спина затекла. Сейчас все пройдет.

Констанс взглянула на часы.

— Давай позвоним акушерке. На всякий случай.

Скарлетт покачала головой.

— Ближайший телефон в трех кварталах отсюда, и со мной все нормально.

Так и было… пока боль не вернулась, сковав судорогой все мышцы живота.

— А мне кажется, не нормально.

Скарлетт почувствовала толчок изнутри, а потом по ее бедрам разлилось тепло. У нее отошли воды. Страх, подобного которому она не испытывала никогда в жизни, был сильнее, чем схватки.

— Я позову акушерку. — Констанс взяла Скарлетт под локоть и усадила на стул. — Сиди. И не пытайся вставать, пока я не уложу тебя в постель.

— Мне нужен Джеймсон.

— Да, конечно, — тихо проговорила Констанс, убедившись, что Скарлетт сидит.

— Констанс, — рявкнула Скарлетт и дождалась, когда сестра посмотрит ей в глаза. — Мне. Нужен. Джеймсон.

— Я позвоню акушерке, а потом сразу же позвоню в его часть, даю слово. Но сперва акушерке. Или твой муж разбирается в родовспоможении?

Скарлетт сердито сверкнула глазами.

— Так. Сиди. И не двигайся. Хоть раз в жизни дай мне покомандовать.

Констанс выбежала за дверь, прежде чем Скарлетт успела возразить.

Пять минут. Десять минут. Скарлетт не сводила взгляда с часов в ожидании Констанс.

Ровно через двенадцать минут открылась входная дверь.

— Я здесь! — Констанс влетела в кухню едва ли не раньше, чем дверь в прихожей захлопнулась. Она натянуто улыбнулась и объявила: — Акушерка уже едет к тебе. Мне было велено отвести тебя наверх и уложить в чистую постель.

— Джеймсон? — спросила у нее Скарлетт сквозь стиснутые зубы, когда ее скрутила очередная схватка.

— Сколько у тебя было схваток, пока меня не было? — Констанс достала из шкафчика несколько полотенец и принялась вытирать пол.

— Две. Это. Третья. — Скарлетт старалась дышать ровно и глубоко, зная, что эта боль — только верхушка айсберга. — Где. Джеймсон?

Констанс бросила полотенца в корзину для грязного белья.

— Констанс!

— Где-то над Северным морем.

— Да, конечно.

Зря она не попросила его остаться, но для этого не было причин. По крайней мере, причин, уважительных для командира крыла.

— Я тебя не оставлю, — пообещала Констанс, помогая сестре подняться на ноги.

И выполнила обещание.

Девять часов спустя Скарлетт лежала в свежеперестеленной постели, совершенно разбитая и счастливая как никогда, и смотрела в яркие голубые глаза своего сына.

— Мне все равно, что говорит акушерка. — Констанс заглянула ей через плечо. — Его глаза не поменяют цвет и останутся такими же голубыми.

— Даже если и поменяют, они все равно будут самыми красивыми на свете. — Скарлетт осторожно притронулась к кончику крошечного младенческого носа.

— Согласна.

— Хочешь его подержать? — спросила Скарлетт.

— А можно? — просияла Констанс.

— Конечно можно. И даже нужно. Ты сегодня была в равной степени и сиделкой, и санитаркой. Спасибо, Констанс. Без тебя я бы не справилась. — Скарлетт подняла сына, завернутого в детское одеяльце, которое сшила и прислала им мама Джеймсона, и передала сестре.

— Я же сказала, что я тебя не оставлю. — Констанс взяла малыша на руки. — Он само совершенство.

— Мы хотим, чтобы ты стала его крестной матерью.

Констанс широко распахнула глаза.

— Правда?

Скарлетт кивнула.

— Только ты, и никто другой. Ты же о нем позаботишься, да? Ты его защитишь, если с нами… что-то случится?

От вражеских бомбардировок не спастись нигде — ни во Вспомогательных войсках, ни в собственной постели. В военное время ни в чем нельзя быть уверенной.

— Я его сберегу даже ценой собственной жизни. — Глаза Констанс затуманились, и она склонилась к младенцу в своих объятиях. — Здравствуй, малыш. Надеюсь, твой папа скоро вернется домой и мы дадим тебе имя. — Она выразительно посмотрела на Скарлетт.

Скарлетт лишь улыбнулась в ответ. Она отказывалась обсуждать имя для сына, пока Джеймсон не возьмет его на руки.

— Я твоя тетя Констанс. Да, я очень похожа на твою маму, но она выше меня как минимум на пару сантиметров, и нога у нее больше на целый размер. Не волнуйся, скоро ты подрастешь и научишься нас различать. Хочешь, открою тебе секрет? Я буду твоей крестной матерью. Это значит, что я буду любить тебя, баловать и защищать от опасностей. Даже от жуткой маминой стряпни.

Скарлетт насмешливо хмыкнула.

— А сейчас я пойду приготовлю ей что-нибудь поесть. — Констанс еще раз улыбнулась племяннику и передала его Скарлетт. — Тебе что-нибудь нужно, пока я не ушла вниз? — Она поднялась с кровати, и тут дверь распахнулась.

— Все хорошо? — Джеймсон бросился к Скарлетт, а Констанс тихонько выскользнула за дверь. Всю дорогу до дома Джеймсон гнал, как сумасшедший. Его сердце бешено колотилось с тех пор, как он приземлился, а точнее, с тех пор, как ему сообщили, что Констанс звонила на базу сегодня утром.

Сегодня. Утром. И никто не сообщил ему по радиосвязи. Да, Джеймсон выполнял боевое задание и не мог просто так развернуться и полететь обратно, но он бы что-нибудь придумал. Он бы придумал.

— Все хорошо, — улыбнулась Скарлетт. Ее улыбка была невероятно счастливой и очень-очень усталой. Она выглядела невредимой, но он видел только ее лицо и руки, а что там творится под одеялом — бог весть. — Познакомься с нашим сыном. — Она протянула ему сверток с младенцем.

Джеймсон сел на край кровати и бережно взял в руки хрупкого новорожденного малыша, аккуратно придерживая крошечную головку. Его кожа была нежно-розовой, волосы — черными, а глаза — ослепительно-голубыми. Он был прекрасен, и Джеймсон мгновенно полюбил его всей душой.

— Наш сын. — Джеймсон посмотрел на жену, чьи глаза влажно блестели. — Он удивительный.

— Да. — Скарлетт улыбнулась, и по ее лицу потекли слезы. — Я так рада, что ты вернулся.

— Я тоже рад. — Он

— Только самую неэстетичную часть, — возразила она. — Прошел всего час.

— Ты правда в порядке? Как ты себя чувствуешь?

— Усталой. Счастливой. Как будто меня разорвало пополам. Безумно влюбленной. — Она чуть приподнялась на подушках и посмотрела на сына.

— Так, давай-ка подробнее насчет «разорвало пополам», — потребовал Джеймсон.

Скарлетт рассмеялась.

— Все хорошо. Честное слово. Все в пределах нормы.

— Ты бы сказала, если бы что-то было не так? — Джеймсон пристально посмотрел ей в глаза.

— Конечно, сказала бы. Хотя ради него я бы вынесла что угодно, потому что оно того стоит.

Джеймсон взглянул на сына, который смотрел на него не по-детски спокойно и пристально.Как будто его душа уже взрослая и мудрая.

— Как мы его назовем?

Они уже несколько месяцев перебирали самые разные имена.

— Мне нравится Уильям.

Джеймсон улыбнулся, посмотрел на жену и кивнул.

— Привет, Уильям. Добро пожаловать в мир. Первое, что тебе нужно знать: твоя мама всегда права. Хотя ты, наверное, и так уже знаешь, ведь последние полгода она утверждала, что ты мальчик.

Скарлетт рассмеялась, но совсем тихо. У нее слипались глаза.

— Второе, что тебе надо знать: я твой папа, и я рад, что ты получился похожим на маму. — Джеймсон легонько поцеловал Уильяма в лобик. — Я тебя люблю.

Он наклонился к Скарлетт и поцеловал ее в губы.

— И тебя. Спасибо за сына.

— Я тоже тебя люблю и могу сказать то же самое, — сонно отозвалась Скарлетт.

Джеймсон положил сына в маленькую колыбельку рядом с кроватью и взял жену за руку.

— Чего-нибудь хочешь?

— Просто побудь со мной, — прошептала она и уснула.

Первая ночь оказалась нелегкой. Уильям просыпался каждые два-три часа. Скарлетт вставала его покормить, Джеймсон тоже вставал, хотя помощи от него не было никакой.

В семь утра, когда они оба проснулись уже окончательно, в дверь их спальни настойчиво постучали.

— Наверное, это Констанс, — пробормотала Скарлетт, прижимая Уильяма к груди.

Джеймсон убедился, что она прикрыта одеялом, распахнул дверь и увидел стоящую в коридоре Констанс, которая загораживает проход Говарду.

— Подожди внизу, — сердито проговорила она.

— Это слишком важно.

— Что происходит? — спросил Джеймсон с порога.

Говард провел рукой по волосам и посмотрел на него поверх головы Констанс.

— Как я понимаю, ты еще не включал радио и не слышал новости.

— Нет, — ответил Джеймсон, чувствуя, как внутри все напряглось.

— Японцы атаковали Перл-Харбор. Тысячи наших погибли. Флота больше нет. — Голос Говарда дрогнул.

— Черт.

Тысячи наших погибли. Джеймсон тяжело привалился плечом к дверной раме. Последние два года жизни он посвятил тому, чтобы не пустить эту войну на американскую землю, а по ним тем временем ударили исподтишка.

— Да. Понимаешь, что это значит? — Говард стиснул зубы.

Джеймсон кивнул, быстро взглянул на жену, на чьем лице отразился неподдельный ужас, и повернулся обратно к своему другу.

— Мы не на том конце света.

Глава двадцать третья

Ной

Скарлетт,

Как ты, любовь моя? Тоскуешь так же, как я? Я нашел нам дом за территорией части. Осталось дождаться приказа о твоем переводе, и мы вновь окажемся вместе. Я буду ждать тебя вечно, Скарлетт. Вечно…

Ясел за стол. Спина и руки гудели от боли. За последние два дня снега навалило почти с метр, и я два часа разгребал подъездную дорожку у дома Джорджии. Да, можно было бы позвонить в снегоуборочную компанию, но зимой в Колорадо скалолазанием не займешься при всем желании, и мне отчаянно не хватало физических нагрузок. Однако я сильно недооценил длину подъездной дорожки.

— Ты занят? — В кабинет заглянула Джорджия, и я сразу забыл о боли в мышцах. — Не хочу тебе мешать, но я не слышала стука клавиш и подумала, что можно предложить тебе пообедать. — Ее улыбка сбила бы меня с ног, если бы я уже не сидел.

— Ты можешь мне предложить все, что хочешь и когда захочешь.

Я сказал правду. Я дам ей все, что ей хочется, — включая себя самого.

— Честно говоря, пообедать — это громко сказано. Но я сделала горячие сэндвичи с сыром.

Она вошла в кабинет. В одной руке — тарелка с двумя сэндвичами, в другой — стакан несладкого холодного чая.

— Спасибо. — Я достал из верхнего ящика пробковую подставку и положил ее на стол. За последние несколько недель мы оба на удивление легко приспособились к потребностям и желаниям друг друга.

— Всегда пожалуйста. Спасибо, что выкопал нас из-под снега.

Джорджия поставила тарелку рядом с моим ноутбуком, а чай — на подставку.

Я чуть отодвинулся от стола вместе с креслом.

— Не за что.

Я обхватил ее за бедра и усадил к себе на колени. Боже, как хорошо, что я могу прикасаться к ней, когда захочу. Последние два дня, пока бушевала снежная буря, мы вообще не выходили из дома и только и делали, что наслаждались друг другом. Это было мое представление о рае.

— Это тебе не поможет закончить книгу. — Джорджия улыбнулась и обхватила меня за шею.

— Нет, но поможет быть ближе к тебе.

Я запустил пальцы ей в волосы, обхватил ладонью затылок и целовал до тех пор, пока у нас обоих не перехватило дыхание. Я хотел Джорджию непрестанно, моя потребность в ней была ненасытна. Впервые в жизни я потерял голову из-за женщины.

Когда я впервые увидел Джорджию, то сразу понял — и каждый наш поцелуй, каждый миг близости лишь подтверждал это знание, — что оната самаяженщина, что предназначена мне судьбой. Моя единственная. Моя конечная цель. И не важно, что мы живем за тысячу километров друг от друга и что она все еще приходит в себя после развода. Я буду ждать. Я докажу, что достоин ее доверия. Я исполню свое обещание и смогу завоевать Джорджию: не только ее тело, но и сердце.

Ее язык сплелся с моим, я втянул его к себе в рот, и она тихонько застонала. Мы не просто хорошо совпадали в постели, мы были словно горючие фитили, постоянно воспламенявшиеся друг для друга. Я уже понимал: мне всегда будет мало. Этот огонь никогда не насытится, не прогорит до конца.

— Ной, — простонала Джорджия, и мое тело тут же откликнулось. Я принадлежал ей целиком; пусть делает со мной все, что захочет, все равно я получу удовольствие. — Ты меня убиваешь.

— Приятный способ уйти, разве нет?

Я провел губами по шее Джорджии, касаясь кончиком языка

Она вздохнула, откинула голову назад, и я поцеловал впадинку между ее ключицами.

— Что мы делаем? — прошептала Джорджия, обнимая меня за шею.

— Все, что хотим, — ответил я, продолжая ее целовать.

— Я серьезно.

Меня насторожил тон ее голоса. Я чуть отстранился и посмотрел на Джорджию. Половина того, что она говорит, заключается отнюдь не в словах. Это видно по ее глазам, по поджатым губам, по напряжению в плечах. Да, мне потребовалось несколько месяцев, чтобы выучить эти сигналы, но теперь я их улавливал чутко и сразу понял, что ее что-то тревожит.

— Мы делаем все, что хотим, — повторил я, обнимая Джорджию за талию и старательно не обращая внимания на почти болезненную пульсацию немного ниже пояса моих джинсов.

— Ты живешь в Нью-Йорке.

— Да. — Нельзя отрицать очевидное. — Ты там тоже жила.

Мой голос смягчился, в последней фразе проскользнула надежда, которую я обычно держал в себе.

— Я туда не вернусь. — Она опустила глаза. — Я переехала в Нью-Йорк только из-за Дамиана. Мне самой там не нравится. А тебе нравится.

— Конечно, нравится. Это мой дом.

Или нет? Можно ли назвать домом место, где нет Джорджии? Что я буду делать, если придется оставить ее в этих горах, которые она так любит?

— Там вся твоя семья. — Она провела костяшками по моей щеке.

Я уже больше недели не брился, и щетина постепенно превращалась в полноценную бороду.

— Да.

Она нервно сглотнула и нахмурила брови.

— Скажи, о чем ты думаешь, Джорджия. Не заставляй меня гадать. — Я обнял ее еще крепче, словно мог удержать, если ей захочется ускользнуть.

Она молчала, но, судя по чуть напряженным губам, ее мысли были исполнены беспокойства.

Может быть, она ждет, что ты сам сделаешь первый шаг. Да, наверное. Пора рассказать, как глубоко я увяз, как хочу, чтобы все получилось, и как не желаю ее отпускать.

— Послушай, Джорджия, я очень хочу…

— Я думаю, надо назвать все как есть, — выпалила она.

Мы заговорили одновременно, и я осекся на полуслове.

— И как оно есть? — медленно спросил я.

— У нас просто интрижка.

Я стиснул зубы так сильно, что они заскрипели.Интрижка?Какого черта?! У меня было достаточно легких, ни к чему не обязывающих интрижек. Это точно не наш случай.

— Нас тянет друг к другу, мы видимся каждый день… Это должно было произойти, и не пойми меня неправильно. Я рада, что это случилось. — Джорджия подняла брови, и ее щеки залились румянцем. — Очень рада.

— Я тоже…

— Хорошо. Приятно, что это взаимно, — пробормотала она.

— Поверь мне, это взаимно.

Возникло тревожное чувство, что меня отвергают. Для меня это был новый опыт.

— Ладно. Тогда давай не будем усложнять. Пусть все останется так, как есть. Я не готова к чему-то большему. Я не могу просто перескочить от одних серьезных отношений к другим. Я так не хочу. Я не такая… — Джорджия сморщила нос. — Даже если я запросто перескочила из постели Дамиана в твою. Которая, кстати, намного лучше. Все в тебе лучше. — Ее взгляд скользнул по моему лицу. — Настолько лучше, что это пугает.

— Тебе не нужно бояться. — Я не стал уточнять, что прошло уже больше года с тех пор, как она делила постель с Элсвортом, потому что речь шла не об этом. Совсем не об этом. Она говорила о своей матери. Ей не хотелось стать такой же, как мать. — Все будет так, как ты хочешь.

В тот миг, глядя в кристально-голубые глаза Джорджии Стантон, я окончательно осознал, что влюбился в нее до беспамятства. Ее ум, сострадание, сила, изящество и твердость духа — я любил в нейвсе. Но я понимал: она еще не готова к моей любви.

— Я хочу, чтобы все было просто. — Она прильнула к моему плечу, и уголки ее рта приподнялись в неуверенной улыбке. — Чем проще, тем лучше.

— Все будет просто.

Пока что. Мне нужно время.

— Хорошо. Значит, договорились. — Джорджия быстро поцеловала меня в губы и соскользнула с моих колен. — Ты хотел посмотреть оригинальную рукопись «Дочери дипломата», да?

— Ага. — Я кивнул, чувствуя себя совершенно растерянным. Мы же договорились, что все будет просто? Или тут подразумевалось что-то большее?

— Я ее нашла. — Она подошла к книжной полке, взяла большую картонную коробку и поставила на свободный угол стола. — Вот. «Дочь дипломата».

— Спасибо.

Я знал,что именноона мне доверяет, и в любой другой день пришел бы в восторг от возможности покопаться в самой странной литературной загадке из всех, с которыми мне доводилось столкнуться, но сегодня моя голова была занята совсем другим.

— У меня сейчас будет созвон с юристами насчет бабушкиного благотворительного фонда, так что я тебя оставлю. — Она наклонилась ко мне, поцеловала в уголок рта и направилась к двери.

— Джорджия? — окликнул я, когда она уже вышла в коридор.

— Да? — Она обернулась ко мне и подняла брови, такая невероятно красивая, что у меня защемило сердце.

— О чем именно мы с тобой договорились? Насчет нас?

— Легкая интрижка в рамках написания книги, — ответила Джорджия с улыбкой, словно это было очевидно. — Легко и просто, без обязательств, и все завершится, когда ты закончишь книгу. — Она пожала плечами. — Мы же договорились, да?

Все завершится, когда я закончу книгу.

Мои руки сами собой сжались в кулаки.

— Да, конечно.

У нее зазвонил телефон, и она вытащила его из заднего кармана.

— Увидимся, когда закончишь свою сегодняшнюю работу.

Джорджия улыбнулась, ответила на звонок и одним плавным движением закрыла дверь.

Теперь наши с ней отношения ограничивались теми же сроками, что и работа над книгой. Разумеется, я изначально планировал уехать, как только рукопись будет готова, но общение с Джорджией все изменило… по крайней мере, для меня самого.

Черт. Мне нужно лишь одно, чтобы покорить ее сердце, — время, и как раз времени может и не хватить. Книга близилась к завершению гораздо быстрее, чем думала Джорджия. Гораздо быстрее, чем хотелось бы мне самому.

Ровно через четыре недели я закончил книгу — оба варианта. А потом долго сидел перед ноутбуком, тупо глядя на значки двух файлов на рабочем столе.

Мое время вышло.

Срок сдачи рукописи истекал послезавтра.

У меня все получилось. Я выполнил требования Джорджии, написал свой вариант финала и не нарушил сроки, оговоренные в контракте, но при этом не испытывал ни гордости, ни удовлетворения, только ужас от мысли, что я не смогу удержать женщину, в

После того разговора у меня было только четыре недели, так отчаянно мало. Джорджия постепенно мне открывалась, но по-прежнему не пускала к себе в сердце. Вопрос доверия, да. Для нее это была просто интрижка. Как только мне начинало казаться, что Джорджия готова пересмотреть свое отношение, она тут же упоминала, что нам надо использовать оставшееся время, а теперь это время закончилось.

У меня зазвонил телефон, и я принял звонок, переключившись на громкую связь.

— Привет, Эдриен.

— Значит, ты не приедешь домой на Рождество? — спросила сестра с явной обидой в голосе.

— Сложный вопрос.

Я закрыл ноутбук и отодвинул на дальний край стола. Со своим экзистенциальным кризисом я разберусь позже.

— На самом деле несложный. Ты либо будешь в Нью-Йорке двадцать пятого декабря, либо нет.

— Я еще не решил.

Я встал, поставил на столе четыре коробки с рукописями Скарлетт Стантон, открыл их все и уставился на стопки листов. Что-то я тут упускал. Ответ лежал прямо перед носом, но я не видел его в упор, и меня это бесило. Рукописи относились к разным периодам творчества Скарлетт. Понятно, что ее отредактированные, опубликованные работы были более гладкими в смысле стиля, но меня поражали отчетливые стилистические различия между ранними и более поздними сочинениями. Возможно, потеря Джеймсона не только разбила ей сердце, но и что-то необратимо в ней изменила.

Возможно, со мной произойдет то же самое, если я потеряю Джорджию.

— До Рождества остается всего три недели.

— Три недели и… — Я быстро посчитал в уме. — Четыре дня.

— Вот именно. Ты боишься, что не успеешь закончить книгу до праздников?

Я стиснул зубы. Я не любил лгать сестре. И вообще никому, если честно.

— Дело не в книге.

— Не в книге? Погоди, я на громкой связи? А где Джорджия?

Я рассмеялся.

— На какой вопрос отвечать первым?

— На последний.

— Джорджия в городе, в своей мастерской.

Весь последний месяц Джорджия практически не вылезала из мастерской. Она неустанно трудилась, надзирала за обустройством выставочного зала и завершала работы, которые мне не показывала. Не только мне, вообще никому. Она назначила дату открытия на свой день рождения, двадцатое января, а я сомневался, что еще буду здесь в этот день, и от одной этой мысли мне делалось больно, как от удара под дых.

— Ясно. Как я понимаю, ей нравится тихая жизнь вне таблоидов.

— Да.

Это была одна из причин, по которым Джорджии не хотелось возвращаться в Нью-Йорк.

— Она тебя еще не заморозила? — поддразнила меня Эдриен. Сестра знала, как «хорошо» началось наше знакомство с Джорджией.

— Тебе надо приехать сюда и познакомиться с ней. В следующем месяце она открывает студию и устраивает вечеринку. Она совсем не такая, как о ней пишут в таблоидах, Эдриен. — Я вздохнул, провел рукой по волосам, взял со стола телефон и прошелся вдоль книжных полок. — Она добрая, умная, чертовски веселая и пытается помогать всем, кому только может. Она не любит сидеть без дела, отлично ладит с детьми своей лучшей подруги и без проблем ставит меня на место — уж это ты точно оценишь. — Я рассматривал фотографии на книжных полках. Мой взгляд задержался на фотоальбоме, который Джорджия оставила в кабинете. — Она… — Я не знал, как ее описать. Впервые в жизни я не нашел нужных слов.

— Боже правый, Ной. Ты в нее влюблен, да?

— Она не готова к серьезным отношениям, — тихо произнес я, перелистывая альбом.

— А ты готов! — Эдриен чуть не взвизгнула от восторга.

— Все, проехали.

Чего мне уж точно не нужно, так это чтобы сестра забивала голову маме всякими мыслями.

Она насмешливо хмыкнула:

— Ну нет. Отменятак просто не отделаешься.

— Это да. — Я вздохнул и потер переносицу. — Когда я отсюда уеду, у нас все закончится. Я не хочу, чтобы все закончилось, но Элсворт оставил ей раны, которые еще долго не заживут.

— Так не уезжай, — сказала Эдриен, словно это был самый простой ответ.

— Да, если бы все было так просто. Она сама мне сказала, что у нас просто легкая интрижка в рамках работы над книгой и все завершится, как только я эту работу закончу.

И книга готова. Осталось вложить оба файла в письмо и отправить его Адаму.

— Значит, не надо заканчивать эту работу, — предложила Эдриен.

— Спасибо за ценный совет.

Я открыл страницу со свадебными фотографиями, заслонил Элсворта рукой, чтобы только Джорджия мне улыбалась со снимка, и присмотрелся внимательнее. Ее улыбка была счастливой, но все-таки не такой яркой и искренней, как те улыбки, которыми она одаривала меня.

— Я серьезно. Оставайся с ней. Хоть раз в жизни перенеси свой дедлайн. Мама придет ко мне на Рождество, ты сможешь нам позвонить. Поверь, мы не обидимся, что ты не приехал, если так надо, чтобы ты женился и остепенился…

— Эдриен, — предупредил я.

— Когда-нибудь, — быстро поправилась она. — Мама будет только за. Мы обе хотим, чтобы ты был счастлив, Ной. Если Джорджия Стантон делает тебя счастливым, борись за свое счастье. Борись за нее. Представь, будто ты один из своих персонажей, и помоги ей исцелиться и починить то, что сломал Элсворт.

— Ты закончила свою мотивационную речь? — поддразнил я, но как-то уныло.

— Хочешь, прочту тебе лекцию на тему: «Как редко люди встречают свою настоящую любовь»?

— Боже, не надо. — Я взглянул на ноутбук. — Я не приеду на Рождество. Но я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю и не буду сердиться, что ты не приехал, если ты подаришь мне невестку!

— Пока, Эдриен. — Я завершил разговор, усмехнулся и покачал головой.

Если бы исцелить Джорджию было так просто, я бы уже это сделал.

Я убрал руку со снимка, и у меня в голове явственно прозвучали слова Джорджии.Есть предупреждение. Тихий всхлип, который издает сердце, когда впервые осознаёт, что с человеком, которому ты доверял, больше не безопасно.

В случае с Джорджией все сводилось к доверию. Элсворт разрушил ее доверие, растоптал в пыль. И все же Джорджия доверила мне книгу Скарлетт. Поднялась на стену на скалодроме. Пригласила меня к себе в дом. Отдала мне свое тело без всяких условий и оговорок. Она доверила мне все, кроме сердца, потому что ей было так больно, когда ее бросили…

В первый раз…

— Вот черт, — пробормотал я, когда до меня наконец-то дошло.

Я не говорила, что это он сделал мне больно.

Я пролистал альбом ближе к началу, только теперь осознав истинный смысл ее слов. Я миновал ее школьный выпускной, день рождения, на который приехала Эйва, ненадолго

Джорджию сломал не Элсворт, а Эйва.

Эйва, которая то исчезала, то появлялась, когда ей самой было удобно.

Когда ей было что-то нужно.

— Что бы ты сделал, будь ты и вправду героем книги? — спросил я себя, перелистывая страницы обратно к снимку с двенадцатого дня рождения. И сам же себе ответил: — Ты бы задействовал прошлое, чтобы исцелить настоящее.

Я могу пригласить Эйву на открытие студии и устроить так, чтобы она точно приехала.Если я сам буду здесь. Эйва уже получила от Джорджии все, что хотела, и если она приедет без всяких корыстных мотивов… Да, это может сработать. Если начать с мелких трещинок, я постепенно сумею заделать глубокие щели, которые Эйва оставила в сердце дочери. Пусть Джорджия увидит: ее мама готова приехать просто ради того, чтобы быть рядом в такой важный день и порадоваться за нее.

Я захлопнул альбом, сел за стол, раздвинул коробки с рукописями и подтащил ноутбук поближе к себе. Что, черт возьми, надо сделать, чтобы Джорджия позволила мне остаться еще на семь недель?

Я уставился на фотографию Джеймсона и Скарлетт на левом краю стола.

— Посоветуешь что-нибудь дельное? — спросил я у него. — Я не могу улететь с ней в закат, и, будем честными, у тебя был чертовски хороший второй пилот в лице Констанс.

К тому же Джеймсон и Скарлетт встретились и полюбили друг друга в такую эпоху, когда надо было спешить получить свою долю счастья, потому что никто не знал, сколько времени у них остается.

Я задумчиво барабанил пальцами по столу, глядя на два законченных файла на рабочем столе.

Если Джеймсон покорил сердце Скарлетт, нарушив правила… возможно, тот же подход поможет мне покорить сердце его правнучки.

Я схватил телефон и позвонил Адаму.

— Пожалуйста, скажи, что ты сейчас пришлешь рукопись.

— И тебе тоже «здравствуй», — проворчал я. — До крайнего срока еще два дня.

— Ты же знаешь, как все ждут эту книгу.

Мне было слышно, как скрипнул его стул.

— Да, насчет сроков… — Я невольно поморщился.

— Только не говори, что впервые за всю писательскую карьеру ты срываешь дедлайн. Не сэтойкнигой. Ты хоть представляешь, как трудно будет ее редактировать? Постоянно тревожиться, как бы вдруг не испортить великую Скарлетт Стантон! — Судя по его голосу, онуженачал тревожиться.

— Какой-то ты напряженный. Ты хоть раз выходил на пробежку после моего отъезда?

— Какие пробежки с моим давлением?! Между прочим, оно скачет из-за тебя.

Бедняга Адам. Сейчас я выскажу свою просьбу, и его давление зашкалит за все мыслимые пределы. И все ради того, чтобы у меня появилось время завоевать Джорджию. Надо быть просто законченной сволочью и эгоистом, чтобы так поступить со своим лучшим другом. Но да, я такой.

— Ной, что происходит? — спросил Адам.

— Как бы ты определил нашу дружбу по шкале от одного до десяти?

— В каком смысле?

— Мы же хорошие друзья?

— Ты был шафером на моей свадьбе. Ты мой лучший друг. Ты сейчас со мной говоришь как писатель с редактором? Или как крестный отец моего сына?

— И то и другое.

— Черт. — Я представил, как он потирает виски. — Что тебе нужно?

— Время.

— У тебя его нет.

— Не мое время. Твое. Как ты смотришь на то, чтобы сделать двойную работу за те же деньги? — Я затаил дыхание в ожидании его ответа.

— Объясни.

И я объяснил. Я выложил все единственному человеку, на котором держалась моя личная и профессиональная жизнь, и едва успел договорить, как услышал шум подъехавшей машины. Открылась дверь гаража. Джорджия вернулась домой.

— Джорджия дома. Ты это сделаешь для меня?

— Черт побери, — пробормотал он. — Ты же знаешь, что сделаю.

— Спасибо. — Каждая клеточка в моем теле буквально звенела от облегчения.

— Не благодари, — рявкнул он через громкую связь. — Я начну редактировать, что уже есть, но жду от тебя финал, Ной.

Дверь открылась, и в кабинет заглянула Джорджия.

— Не помешала? — шепотом спросила она.

Я покачал головой, приглашая ее войти.

— Я понимаю, как ты недоволен, но обещаю: все будет.

— Хорошо, но нельзя нарушать сроки печати. Время у тебя есть, но приготовься к тому, что редактировать придется в спешке.

Джорджия беспокойно наморщила лоб и расстегнула пальто.

— Я готов.

Готов на все, лишь бы выиграть время для Джорджии.

— Хорошо. Да! Кармен просила передать, что подарки для детей на Хануку уже принесли. Ты слишком их балуешь, Ной. Но спасибо. Нам будет тебя не хватать на праздниках.

— Не забывай бегать, Адам. Иначе ты точно за мной не угонишься, когда я вернусь.

Если вернусь. Мы попрощались, я отложил телефон, усадил Джорджию к себе на колени и запустил руки ей под свитер, наслаждаясь теплом ее кожи.

— О чем вы говорили? — спросила она, убирая волосы, упавшие мне на глаза.

Боже, как я любил эту женщину.

— О времени, — ответил я и нежно поцеловал ее в губы.

Теперь оставалось только молиться, что мне хватит времени, которое я получил под залог добровольного риска своей карьерой.

Глаза Джорджии широко распахнулись.

— О господи, твой дедлайн. Он же на этой неделе, да? Книга готова?

В ее голосе слышались нотки паники? Или я просто выдавал желаемое за действительное?

— Еще нет. — По крайней мере, так я себя убеждал, чтобы выиграть время. Да, я закончил свою работу, но книга не может считатьсяготовой, пока не пройдет редактуру. — Не волнуйся. Это просто рабочая заминка. Адам перекроит расписание и начнет редактуру того, что есть, чтобы не сорвать сроки сдачи в печать, а я пока доработаю финал. Ты же потерпишь мое присутствие еще несколько недель?

Да, снова семантика. Но все равно это было похоже на ложь.

Потому что это была ложь.

Но улыбка, которую мне подарила Джорджия… Она того стоила.

Глава двадцать четвертая

Январь 1942 года

Норт-Уэлд, Англия

Взгляд Скарлетт метался между подарочной коробкой на дальнем конце стола, пишущей машинкой и горой грязной посуды, сваленной в раковине. После завтрака у нее не оказалось ни минутки свободного времени. Уильям все утро капризничал и только после обеда уснул. Она очень надеялась выгадать

Дни и ночи слились в один бесконечный поток. Все знакомые женщины, у которых есть дети, говорили Скарлетт, что это нормальное состояние для матери новорожденного малыша. Она так устала, что вчера вечером уснула на стуле прямо за ужином…

И кстати, об ужине…

Она тяжко вздохнула, мысленно извинилась перед своими историями, что томились в шляпной коробке, и направилась к раковине, демонстративно не обращая внимания на подарочную коробку, подписанную маминым почерком. Это была ее третья кухня за последний год, и, хотя Скарлетт нравился вид из окна на огромный, пусть сейчас и замерзший сад, ей отчаянно не хватало в этом саду Констанс.

Они переехали в Мартлшем-Хит чуть больше месяца назад, и за все это время Скарлетт виделась с сестрой всего дважды. Это была самая долгая их разлука. Скарлетт ужасно скучала по Констанс; их разделял всего час пути на машине, но в ее жизни все переменилось настолько, что между ними как будто пролегли долгие годы.

Констанс еще не уволилась со службы: жила в казарме с другими женщинами, несла свою вахту, ела в офицерской столовой — и планировала свадьбу. Теперь самым близким доверенным человеком для Скарлетт стал полуторамесячный ребенок, с которым уж точно не поговоришь по душам. Ей и вправду пора выбираться из дома и заводить друзей.

Скарлетт закончила мыть посуду и была приятно удивлена, что в доме по-прежнему царит тишина. Уильям еще не проснулся… у нее оставалось немного времени на себя.

Чувствуя себя эгоисткой, потакающей исключительно собственным прихотям, Скарлетт села за пишущую машинку. Заправила в каретку чистый лист и пару секунд просто смотрела на белую бумагу, размышляя, чем ее заполнить. Какую историю рассказать.

Возможно, стоит прислушаться к совету Констанс и закончить хотя бы одну книгу. И попытаться ее опубликовать.

Большая шляпная коробка была уже наполовину заполнена недоработанными сюжетами, фрагментами диалогов и набросками самых разных идей. В этой коробке лежали истории, которые надо закончить. Для которых надо придумать счастливые финалы, чтобы порадовать потенциальных читателей. По-настоящему счастливые финалы, за которые так ратует Констанс. То самое «долго и счастливо», которое Скарлетт хотела бы для сестры.

И для себя, и для Джеймсона с Уильямом. Хотела, но не могла гарантировать. Она не могла гарантировать, что сегодня не будет бомбежки — что она не окажется среди тех, кто войдет в статистику погибших.

Но она могла оставить для Уильяма историю его мамы и папы… на всякий случай.

Она начала с того жаркого дня в Мидл-Уоллопе, когда Мэри забыла приехать за ними на станцию. Старалась вспомнить как можно больше подробностей первой встречи с Джеймсоном. Печатала и улыбалась. Если бы Скарлетт могла вернуться назад и рассказать той, прошлой себе, как все сложится дальше… она никогда бы не поверила. Она и сейчас верила с трудом. Их роман с Джеймсоном был как стремительный вихрь, обернувшийся страстным, иногда сложным, но безмерно счастливым браком.

Джеймсон не особенно изменился за последние полтора года… но она изменилась. Та женщина, что несла боевые дежурства за планшетом воздушной обстановки, младший лейтенант авиации в составе Женского вспомогательного корпуса ВВС, надежный и ценный работник, теперь… ничего этого не было. Скарлетт больше не отвечала за жизни сотен пилотов, только за жизнь своего сына. И ей было с кем разделить эту ответственность.

Когда Джеймсон был дома, он всегда ей помогал. Из него получился хороший отец. Он носил Уильяма на руках, укачивал, менял пеленки — делал все для их сына, и поэтому Скарлетт любила его еще больше. Они с Джеймсоном не утратили свою индивидуальность, когда стали родителями. Наоборот, их характеры обрели новые, глубокие грани.

Она успела дописать до того момента, когда Джеймсон пригласил ее на первое свидание, и тут Уильям проснулся и пронзительным криком потребовал к себе внимания. Скарлетт вытащила лист из машинки и положила в шляпную коробку, добавив к стопке, которую предусмотрительно оставила сверху, чтобы она не смешалась с остальными. Потом закрыла коробку и помчалась в спальню к сынишке.

Несколько часов спустя Уильям был накормлен, вымыт и переодет, снова накормлен, вымыт и переодет еще раз, накормлен опять и умыт после срыгивания, после чего вновь уснул.

Скарлетт вернулась на кухню, достала из холодильника рыбу, которую собиралась пожарить на ужин, и услышала, как открылась входная дверь.

— Скарлетт?

— Я на кухне!

Ее накрыло волной облегчения, как бывало всегда, когда Джеймсон возвращался домой.

— Я пришел.

Голос прозвучал мягко, но его мрачное настроение наполнило комнату, как грозовая туча, хмурая и зловещая.

— Что случилось? — встревожилась Скарлетт.

Он подошел к ней, взял ее лицо в ладони и поцеловал. Очень нежно, что с учетом его душевного состояния было особенно ценно. Муж всегда относился к ней бережно и осторожно. Их губы двигались в мягком танце, который с каждой секундой становился все жарче. С рождения Уильяма прошло шесть недель. Шесть недель у них с Джеймсоном не было близости. По словам акушерки, это достаточный срок, чтобы организм женщины полностью восстановился, и Скарлетт не могла с этим не согласиться.

Джеймсон медленно поднял голову, призывая все свое самообладание. Скарлетт такая чертовски красивая, что ему стоило огромных трудов сдерживать порывы страсти. Вся неодолимый соблазн, пышные бедра, тяжелая, полная грудь: она была воплощением всех безудержных мужских фантазий, всех фривольных пинап-красоток, изображенных на фюзеляжах, и она принадлежалаему.

Джеймсон знал, что после родов ей нужно время на восстановление, и никогда не стал бы ее торопить. Все-таки он не такая скотина. Но он скучал по ее телу, по их ослепительной близости, когда весь окружающий мир исчезал и оставались только они двое, слившиеся воедино. Он тосковал по ее вкусу у себя на языке, по тому, как ее бедра вздрагивают под его губами, как ее волосы мягко щекочут его лицо, когда она жадно целует его, перехватив инициативу. Джеймсону не хватало тихого вздоха Скарлетт, когда у нее перехватывает дыхание перед самым оргазмом: глаза стекленеют, все мышцы в теле на миг напрягаются, и она погружается в наслаждение, выкрикивая его имя. Он отчаянно скучал по сладостному забвению, которое обретал благодаря ее телу, но больше всего ему не хватало безраздельного внимания жены.

Он не завидовал своему сыну, но неохотно признавал, что с рождением ребенка их жизнь изменилась и перемены не обходились без трудностей и проблем.

— Сегодня я по тебе скучал, — сказал Джеймсон и погладил Скарлетт по щеке.

Джеймсон стиснул зубы.

— Где Уильям? — спросил он, заметив, что малыша нет в плетеной люльке.

Он явно уклонялся от ответа.

— Спит наверху. — Скарлетт пристально посмотрела на мужа. — Что случилось, Джеймсон?

— Нам было отказано в переводе на Тихоокеанский фронт, — тихо произнес он.

Скарлетт вся напряглась, и он тут же пожалел о сказанном.

— Ты подал прошение о переводе на Тихоокеанский фронт? — спросила Скарлетт, уклонившись от рук Джеймсона, когда он попытался ее обнять.

— Прошение подала вся эскадрилья. Но я был за. — Он опять попытался ее обнять, но она вновь увернулась, и он остро ощутил, как пусты без нее его руки. — Наша страна подверглась нападению, а мы здесь, на другом конце света. Поэтому мы попросили о переводе. Так было правильно. Если мы нужны там, надо ехать туда.

Не все в эскадрилье были с этим согласны, но подавляющее большинство проголосовало за то, чтобы подать рапорт о переводе.

Скарлетт вскинула подбородок, что означало готовность к бою.

— И когда именно ты собирался обсудить это со мной? — спросила она, скрестив руки на груди.

— Как только мы получили бы разрешение. Или отказ, как сегодня.

— Ответ неверный. — Ее глаза метали молнии.

— Я не могу просто сидеть на другом конце света, пока моя страна воюет. — Джеймсон отошел, прислонился к кухонному столу и вцепился двумя руками в край столешницы.

— Ты непросто сидишь. Сколько у тебя было боевых вылетов? Сколько патрульных? Сколько перехватов вражеских бомбардировщиков? Ты уже ас. И после этого ты говоришь, чтопросто сидишь?! И, насколько я помню, Америка объявила войну Германии еще в прошлом месяце. Тыужетам, где нужен своей стране.

Джеймсон покачал головой.

— Кто знает, когда в Европу прибудут американские войска. И сколько времени потребуется Америке, чтобы хотя бы попытаться устранить немецкую угрозу. Я вступил в британские ВВС, чтобы обезопасить свою семью, чтобы не подпустить войну к своему дому, чтобы остановить ее здесь, пока мою страну не начали бомбить и моя мама не стала очередной жертвой в сводках погибших. Я приехал сюда, чтобы охранять свой дом от волков, и, пока я защищал парадную дверь, волки пробрались через заднюю.

— Это не твоя вина! — воскликнула Скарлетт.

— Я знаю. Никто не предвидел нападения на Перл-Харбор, но оно произошло, и мне надо быть там, где я нужен. Если у Америки есть какие-то планы, я хочу в них участвовать. Я не могу рисковать жизнью, защищая вашу страну, и не защищать свою собственную. Даже и не проси. — Он весь напрягся и ждал, что она скажет. Он так надеялся, что она сможет его понять.

— Очевидно, все мои просьбы мало что значат, если ваша эскадрилья отправила прошение о переводе, а ты ничего мне не сказал. — Голос Скарлетт дрогнул. — Я думала, у нас нет друг от друга секретов.

— Уильям только родился, тебе хватает забот и волнений…

— И ты решил меня не беспокоить? — Она сердито прищурилась. — Потому что я слабая женщина, неспособная справляться со стрессом?

Джеймсон провел рукой по лицу, очень жалея, что нельзя взять обратно все слова, которые он произнес с той минуты, как вошел в дом… или повернуть время вспять — на несколько недель назад — и обсудить все с женой.

— Надо было сообщить тебе сразу.

— Да. Надо было сообщить. И ты не подумал, что будет с нами, если тебя отправят на Тихий океан? — Она указала на потолок, на комнату, где спал Уильям.

— Американцев бомбили!

— Думаешь, я не знаю, что это такое, когда мою страну рвут на куски постоянные бомбежки? — Скарлетт постучала себя по груди. — Когда погибают мои друзья детства?

— Вот поэтому я думал, что ты поймешь. Когда Англия вступила в войну, ты надела военную форму и пошла служить, потому что любишь свою страну так же, как я люблю свою.

— У меня нет страны! — крикнула она и отвернулась к окну.

Джеймсон увидел ее лицо в отражении в стекле, и у него все внутри оборвалось.Черт.

— Скарлетт…

— У меня нет страны, — тихо повторила она, повернувшись к нему лицом. — Потому что я от нее отказалась. Ради тебя. Я люблю тебя больше, чем свою страну. Я не британка. Не американка. Я всего лишь гражданка нашего брака, который, как мне казалось, был демократическим. Так что прости мне мое удивление, когда выяснилось, что это не демократия, а диктатура. Да, приятная, благожелательная, но все равно диктатура. Я не для того боролась с отцом, освобождаясь из-под его власти, чтобы ты занял его место. — Скарлетт хмыкнула и с горечью улыбнулась.

— Милая… — Он покачал головой, не зная, что надо сказать, чтобы все исправить.

— Теперь это не только ты, Джеймсон. И даже не толькомы. Ты можешь сколько угодно лихачить и проявлять безрассудство в кабине своего самолета… я знаю, за кого вышла замуж. Но наверху, в нашей спальне, спит маленький мальчик, который не знает, что идет война, охватившая весь земной шар. И мы с тобой за него в ответе. Я понимаю твое желание сражаться за свою страну… я тоже сражалась, пока не пришлось выбирать: либо служба, либо семья. Пожалуйста, не считай меня неравной себе лишь потому, что я женщина идваждысделала выбор в пользу семьи. Если ты хотел жену, которая будет только готовить тебе еду, согревать твою постель и рожать детей, то выбрал совсем не ту женщину. Не принимай мои жертвы за улыбчивую покорность. Кроме того, поскольку уменянет от тебя секретов, Уильям сегодня получил подарок.

Она указала на маленькую коробку на столе и вышла из кухни, не удостоив мужа даже взглядом, и через пару секунд он услышал, как она поднимается по лестнице.

Джеймсон потер переносицу и соскреб свое эго с пола, где Скарлетт размазала его ногой. Он пытался защитить любимую, облегчить ее ношу, избавить от лишних волнений и в итоге как будто вычеркнул Скарлетт из жизни. С момента их первой встречи он отрывал от нее по кусочку и отобрал почти все. И не важно, что он совсем этого не хотел, — результат все равно получился неутешительным.

Ради него Скарлетт перевелась на новое место службы, покинув свою первую часть, где у нее были подруги. Она взяла с собой Констанс, чтобы сдержать клятву, которую сестры дали друг другу в начале войны. Она вышла за него замуж, лишившись при этом британского гражданства, а потом ей пришлось опять задействовать связи отца, чтобы вновь

Скарлетт отдала Джеймсону все, и он раз за разом принимал ее жертвы, потому что слишком сильно ее любил и не мог отпустить.

Он открыл маленькую подарочную коробку и вынул записку.

Дорогая Скарлетт,

Поздравляю с рождением сына. Это приятная новость.

Пожалуйста, передай ему наш подарок и знай, что мы с нетерпением ждем встречи с новым Райтом.

С любовью,

мама

Джеймсон с отвращением покачал головой и заглянул в коробку, где на бархатной подложке лежала маленькая серебряная погремушка. Он взял в руки нелепую игрушку и рассмотрел гравировку на ручке. Большая буква «Р» в окружении «У» и «В» размером поменьше.

Он вернул погремушку обратно в коробку, чтобы непроявить безрассудствои не раздолбить молотком этот «милый» подарочек.

Его сына зовут Уильям ВернонСтантон. Не Райт. У Райтов нет на него никаких прав. Никаких.

Джеймсон отошел от стола, бросил куртку на спинку стула и поднялся на второй этаж, по пути ослабляя галстук. Под дверью их со Скарлетт спальни горел свет, но в детской, где спал Уильям, было темно. Джеймсон приложил ухо к двери, услышал тихий шорох и недовольные всхлипы, вошел в комнату и склонился над колыбелькой.

Уильям, туго спеленатый и завернутый в одеяло, которое бабушка прислала из Колорадо, посмотрел на него, сладко зевнул и нахмурил тонкие бровки.

— Привет, малыш, — прошептал Джеймсон, подхватил сына на руки и прижал к груди. Поразительно, что такой крошечный человечек изменил силу тяжести в его мире. Он поцеловал Уильяма в макушку, вдыхая младенческий запах. — Ты хорошо провел день?

Уильям всхлипнул и приоткрыл ротик, прижимаясь к рубашке Джеймсона.

— Будем считать, ты ответил мне «да». — Он погладил Уильяма по спине, прекрасно зная: у него нет того, что ищет сынишка. — Давай побудем вдвоем и дадим маме еще минутку. Я очень сильно ее обидел.

Он укачивал Уильяма на руках, пытаясь не только дать Скарлетт возможность побыть одной еще несколько минут, но и выгадать время, чтобы придумать, что́ он может сказать или сделать. Он действительно хочет оставить их здесь, в этой стране, где по закону у них нет гражданства, зная, что они не смогут попасть туда, где у нихестьгражданство, когда он отправится на другой конец света воевать с новым врагом?

Нет.

Сама мысль о том, чтобы расстаться с семьей, была как нож в сердце. Уильяму всего полтора месяца, и он уже так сильно изменился. Джеймсону было страшно представить, что он не увидит, как растет его сын, страшно уехать на год или больше и не узнать собственного ребенка по возвращении. И целый год или больше не видеть Скарлетт… Невыносимо.

— Дай его мне, — сказала она с порога.

Джеймсон обернулся к жене.

— Мне нравится держать его на руках, — сказал он.

Лед в ее глазах чуть подтаял.

— Но разонравится очень быстро, если ты не сможешь его покормить.

Скарлетт вошла в комнату, и Джеймсон неохотно отдал ей малыша.

Скарлетт устроилась в кресле-качалке в тускло освещенном углу и выжидающе посмотрела на мужа.

— Тебе не обязательно здесь оставаться.

Джеймсон прислонился к стене.

— Но и не обязательно уходить. Твою грудь я видел уже не раз. Кажется, в последнее время я тебе не говорил, что она просто роскошная.

Скарлетт закатила глаза, но он мог бы поклясться, что ее щеки залились румянцем. Уже привычным движением она дала Уильяму грудь и принялась легонько поглаживать сына по мягким черным волосам.

— Прости меня, — тихо произнес Джеймсон.

Ее рука замерла.

— Я должен был рассказать тебе сразу. Я могу сколько угодно твердить, что мне не хотелось тебя волновать, но это не оправдание. Я был не прав, что оставил тебя в неведении.

Скарлетт медленно подняла голову и посмотрела ему в глаза.

— Если бы нам разрешили перевестись на Тихоокеанский фронт, я свернул бы горы, чтобы отправить вас с Уильямом в Колорадо. Я никогда не оставил бы вас одних, предварительно не убедившись, что вы в безопасности, и не только в физическом смысле. Я никогда больше не допущу этой ошибки. У меня не будет от тебя секретов.

— Спасибо.

— Я… — Джеймсон сглотнул колючий комок гнева, поднявшийся в горле. — Я бы очень хотел выбросить эту чертову погремушку в мусорное ведро.

— Хорошо.

Его брови взлетели вверх.

— Тебе все равно?

— Абсолютно. Я сама думала выбросить ее сразу, но мне хотелось, чтобы ты знал, что происходит. — В голосе Скарлетт не было ни капли язвительности, она просто сказала как есть.

— Спасибо. — Он на секунду умолк и продолжил, тщательно подбирая слова: — Через несколько месяцев ты должна получить визу, так?

Она кивнула.

— В мае.

Почти через год после того, как она подала документы.

— Пообещай мне одну вещь, — тихо проговорил Джеймсон.

— Какую?

— Если со мной что-то случится, ты отвезешь Уильяма в Штаты.

Скарлетт моргнула.

— Не надо так говорить.

Он подошел к ней, встал на колени и посмотрел ей в глаза, положив руки на подлокотники кресла-качалки.

— Для меня нет ничего важнее ваших жизней, твоей жизни и жизни Уильяма. Ничего. Ты права, теперь это не только мы. В Колорадо вы будете в безопасности. От войны, от нищеты, от твоих ужасных родителей. Поэтому, пожалуйста, пообещай мне, что ты отвезешь нашего сына в Америку.

Она наморщила лоб и уточнила:

— Если с тобой что-то случится?

Джеймсон кивнул.

— Хорошо. Я обещаю: если с тобой что-то случится, я отвезу Уильяма в Колорадо.

Он медленно наклонился и целомудренно поцеловал ее в губы.

— Спасибо.

— Но это не значит, что я разрешаю тебе умереть. — Взгляд Скарлетт стал суровым.

— Вас понял. — Он поцеловал Уильяма в макушку и поднялся на ноги. — Раз уж ты кормишь его, я пойду приготовлю поесть тебе. Я люблю тебя, Скарлетт.

— Я тоже тебя люблю, Джеймсон.

Оставив жену и сына в детской, он спустился на кухню… и первым делом выкинул погремушку в мусорное ведро, где ей самое место.

Скарлетт и Уильям — Стантоны.

Егожена.Егосын.

Джорджия

Дорогой Джеймсон,

Тебя нет всего несколько дней, а я скучаю по тебе так, будто прошло много лет. Теперь все гораздо сложнее, чем в Мидл-Уоллопе. Теперь я знаю, что значит быть твоей женой. Лежать рядом с тобой по ночам, просыпаться с утра и видеть твою улыбку. Сегодня утром я снова справлялась, что там с моим рапортом о переводе, но пока никаких новостей. Надеюсь, ответ придет завтра. Ты так далеко… это невыносимо. Ты каждый день подвергаешь себя опасности в небе, а я ничего не могу сделать, только сидеть и ждать. Я люблю тебя, Джеймсон. Береги себя. Наши судьбы переплелись воедино, и я не сумею жить в мире, где не будет тебя.

Люблю,

Скарлетт

—Ты готова? — спросил Ной с улыбкой и поправил галстук.

Мы сидели в машине на стоянке у входа в студию, а снаружи шел густой январский снег.

— А если нет? — Я подняла брови.

— Через час, когда все начнут собираться, будет неловко, но мы можем запереться внутри, выключить свет и притвориться, что нас здесь нет.

Он взял мою руку и поцеловал внутреннюю сторону запястья, от чего меня всю обдало жаром желания. Последние два с половиной месяца мы с ним делили постель почти каждую ночь, но моя жгучая потребность быть с этим мужчиной не ослабела. Ему достаточно было взглянуть на меня, и я сразу таяла.

— Но я готов предложить любую взятку, чтобы увидеть твои работы.

— Я очень горжусь своей маленькой коллекцией.

Я почти полностью выложилась, готовясь к этому вечеру. У меня было готово несколько десятков мелких работ на продажу и несколько крупных скульптур, предназначенных в основном для показа. Приглашения были разосланы, ответы получены, и теперь оставалось лишь распахнуть двери студии для посетителей и молиться, что я не зря опустошила свой банковский счет.

— Я горжусьтобой.

На этот раз он поцеловал меня в губы долгим головокружительным поцелуем. У меня развилась неодолимая зависимость от Ноя Морелли. Предполагалось, что это будет всего лишь легкая, ни к чему не обязывающая интрижка, — таков был уговор. Он уедет, как только закончит книгу, и каждый день мог стать последним. Каждый день я ждала, что он скажет — книга закончена, но этого не происходило. Если так пойдет дальше, Ной рискует нарушить все сроки сдачи книги в печать.

— Я уверен, что сегодняшний вечер будет таким же прекрасным, как ты сама.

— Хорошо, что хоть кто-то в этом уверен.

Я сделала глубокий вдох и напомнила себе, что это Поплар-Гроув, штат Колорадо, а не Нью-Йорк. Здесь нет папарацци, нет кинозвезд и продюсеров, нет репортеров, жадных до сплетен, нет лицемеров, которые притворялись, будто интересуются мной, в надежде на пятиминутный разговор с Дамианом. Этомоястудия — только моя, — и Ной станет первым, кому я ее покажу.

Мы подошли к двери, держась за руки, и Ной заслонил меня от ветра, пока я возилась с ключом. Наконец тяжелая стеклянная дверь распахнулась, и я провела его внутрь.

— Закрой глаза.

Мне хотелось увидеть его лицо, когда включится свет.

— Можно подумать, это не твой день рождения, а мой, — поддразнил он.

Я рассмеялась и, убедившись, что он честно закрыл глаза, подошла к выключателю. Это помещение я знала как свои пять пальцев и при необходимости нашла бы дорогу даже с завязанными глазами.

Я щелкнула выключателем, и в галерее зажегся весь свет. На стеклянных полках стояли вазы и небольшие скульптуры, в каждой эркерной нише — две скульптуры размером побольше, а в центре комнаты, на возвышении, освещенном отдельным прожектором, располагалось мое любимое творение.

— Можешь открыть глаза, — тихо сказала я и затаила дыхание.

Ной обвел зал восхищенным взглядом, широко улыбнулся и застыл, глядя на скульптуру на постаменте.

— Джорджия, — прошептал он, покачав головой. — Боже мой.

— Тебе нравится?

Я подошла к нему, он обхватил меня за талию и привлек к себе.

— Это великолепно.

Украшением моей коллекции была «ледяная» корона, составленная из стеклянных сосулек длиной от десяти до двадцати сантиметров.

— Ты понял, что это такое? — улыбнулась я.

Ной улыбнулся в ответ.

— Корона, достойная Снежной королевы. Хотя ты совсем не холодная. Это невероятно.

— Спасибо. Я никогда не комментировала выдумки обо мне, которые распускали таблоиды, потому что сила в молчании и умении высоко держать голову, но подумала: а почему бы не сделать себе ледяную корону? Если кто-то и вправе навешивать на меня ярлыки, то лишь я сама. И кроме того, может быть, следующей я сделаю корону из пламени. — В своем воображении я уже видела, как она обретает форму.

— Ты невероятная, Джорджия Стантон. — Ной взял в ладони мое лицо и поцеловал меня в губы. — Спасибо, что поделилась со мной первым. И на случай, если я не успею поздравить тебя еще раз до того, как мы вернемся домой: с днем рождения.

— Спасибо, — сказала я ему в губы, наслаждаясь последними минутами уединения до прибытия официантов, нанятых для банкета.

Через час двери открылись для всех, и галерея заполнилась гостями. Я их приветствовала, стоя под руку с Ноем. В числе самых первых пришли Хейзел и Оуэн, Лидия — наша экономка — со своей дочерью, Сесилия Кокран из библиотеки, мама…

Я тихо ахнула, прикрыв рот ладонью. Ной обхватил меня за талию, обеспечивая поддержку, пока мама в бледно-розовом платье и с дрожащей улыбкой пробиралась ко мне сквозь небольшую толпу.

— С днем рождения, Джорджия. — Она нежно меня обняла и сразу же отпустила, как обычно, дважды похлопав по спине.

— Мама?

Сказать, что я была в шоке, — это ничего не сказать.

Она нервно сглотнула и быстро взглянула на Ноя.

— Ной меня пригласил. Надеюсь, ты не возражаешь. Я просто хотела поздравить тебя с днем рождения и с открытием студии. Это большое событие.

Неужели она и вправду приехала лишь для того, чтобы меня поздравить?

— А вы с Йеном?.. — неуверенно спросила я.

Может быть, они снова расстались? Может быть, мама приехала, чтобы зализать раны и собрать осколки разбитого сердца под видом желания поддержать дочь?

— С ним все хорошо. У нас все хорошо, — заверила она меня. — Он передает наилучшие пожелания. Надеюсь, ты понимаешь, почему он не приехал со мной.

Потому что я его на дух не переносила и он об этом знал, так что, если подумать, он поступил мудро и неожиданно тактично.

— Как прошел полет? — спросил Ной, разрядив обстановку, как он это умел.

— Замечательно. Большое спасибо. — Мама сделала глубокий вдох. — Руководствуясь принципом полной

— Э-э-э…

Принцип полной открытости? У них с Йеном точно все хорошо?

— Очень мило с твоей стороны, — сказала я Ною, прильнув к его боку. — Спасибо.

— Всегда пожалуйста. — Он еще крепче обнял меня за талию. — Но это не подарок на день рождения. Мой подарок ждет тебя дома.

— Я же просила не тратить на меня деньги! — Я укоризненно покачала головой, но в груди все равно загорелся крошечный огонек любопытства.

— Я ничего не потратил, честное слово. — Ной загадочно улыбнулся. Он явно что-то задумал.

— Ладно, не буду весь вечер единолично держать именинницу при себе. Тебе нужно общаться с гостями, — сказала мама со слабой улыбкой. — Спасибо, что разрешила прилететь. Твои дни рождения всегда были… — Ее улыбка померкла. — Я просто за тебя рада, вот и все. — Она окинула взглядом галерею. — Это феноменально. Я горжусь тобой, Джорджия.

— Спасибо, что приехала, — сказала я с искренней благодарностью. — Для меня это многое значит.

Аванс уже выплачен, все остальные гонорары за книгу поступят прямо на мамин счет. С Йеном все хорошо. Похоже, ее жизнь наладилась, и это значит, что она здесь не потому, что ей что-то от меня нужно. Наверное, мама и вправду хотела со мной повидаться. Конечно, это всего один вечер за целую жизнь, но мне достаточно и такой малости.

Я ходила по залу, улыбалась гостям и наблюдала, как с выставочных полок исчезают купленные работы. Их действительно покупали.

— Потрясающе! — Хейзел крепко меня обняла. — А кто там за кассой? Дочка Лидии?

Я кивнула.

— Кажется, все идет хорошо.

— Так и есть. Можешь не сомневаться. — Хейзел прищурилась, глядя куда-то мне за спину. — Ого. Это с кем Ной… — Ее брови взлетели к потолку.

Я обернулась и растерянно заморгала, увидев, как Ной обнимает невероятно красивую женщину возле двери. Он поднял голову, оглядел зал и улыбнулся, обнаружив меня. Он что-то сказал той женщине, взял ее под руку и повел мимо ледяной короны к нам с Хейзел.

Глаза и волосы незнакомки были такими же темными, как у Ноя, кожа — такой же смуглой.

К ней подошел элегантный мужчина с песочно-русыми волосами, зелеными глазами и в идеально сидящем костюме.

— Надеюсь, ты не против, что я пригласил и своих близких друзей, — улыбнулся мне Ной. — Джорджия, познакомься. Это моя младшая сестра Эдриен и ее заложник Мейсон.

Его сестра?Мужчины не знакомят своих сестер с девушками, в отношении которых не имеют серьезных намерений, верно? У меня потеплело в груди, а сердце защемило от мысли, что наша связь с Ноем в его понимании не просто интрижка, и у нас может быть что-то серьезное инастоящее, и наши с ним отношения не завершатся, даже когда он закончит книгу. Может быть, нам не нужны никакие дедлайны, которые мы сами назначили для себя. Может быть…

Эдриен посмотрела на брата, выгнув идеально выщипанную бровь, а потом улыбнулась мне с искренней симпатией и заключила в крепкие объятия.

— Я так рада с тобой познакомиться, Джорджия. Ной говорит о тебе постоянно. И Мейсон, конечно, не мой заложник, алюбимый муж. — Она рассмеялась и разжала объятия.

— Я так и сказал, — поддразнил ее Ной. — Рад тебя видеть, дружище. — Он обнял Мейсона, а затем сестру и даже чуть приподнял ее над полом. — И тебя тоже, сестренка. Хорошо долетели?

— Прекрасно. Но все-таки перестань покупать нам билеты в первый класс. Незачем тратить деньги на всякие излишества.

Ной пожал плечами.

— Деньги мои, как хочу, так и трачу.

— Надеюсь, вам нравится спорить, потому что у Ноя и Эдриен это любимое занятие, — улыбнулся мне Мейсон и протянул руку.

— Честно сказать… я слегка перегружена впечатлениями. — Я пожала ему руку, и его теплая улыбка стала еще лучезарнее, а на щеке появилась ямочка.

— И тебя можно понять. Твоя галерея просто невероятная! — воскликнула Эдриен. — Да! С днем рождения! Сейчас тебе не до того… у тебя столько гостей… но позже я обязательно хочу услышать, как ты отбрила моего братца в книжном магазине.

Я рассмеялась и пообещала все ей рассказать в красках. Они с Мейсоном пошли осматривать галерею, прихватив с собой Хейзел и Оуэна.

— Я уже говорил, что ты сегодня очень красивая? — прошептал Ной мне на ухо, обдав его горячим дыханием, от которого у меня по спине прошла сладкая дрожь.

— Около двадцати раз, — ответила я. — Я уже говорила, что собираюсь сотворить с тобой всякие безобразия с помощью галстука, который ты сегодня надел? — Я посмотрела на него из-под ресниц.

— Правда? — Его глаза потемнели. — А я как раз строил на этот галстук собственные планы. — Он украдкой поцеловал меня в уголок рта.

Вечер пролетел незаметно. Я продала все до единой работы, которые собиралась продать. Большие скульптуры, предназначенные для демонстрации, ледяная корона и две башни, остались со мной, как и было задумано. Постепенно гости разошлись, задержались лишь самые близкие друзья и бригада уборщиц.

— За это он получаетеще большебаллов, — шепнула мне Хейзел на прощание.

— Эй, — возмутилась я. — Ты на чьей стороне?

— Всегда на твоей, — улыбнулась Хейзел. — но этот мужчина привез сюда свою сестру. И твою маму, — тихо добавила она, наблюдая, как Ной прощается с Эдриен и ее мужем.

Эдриен уже пообещала прийти к нам на обед завтра. Они с Мейсоном отказалась от гостевой спальни, но мама согласилась переночевать в доме. Она уже уехала на арендованной машине в отель, чтобы забрать свои вещи.

— Я знаю. Он… — Я вздохнула, глядя на Ноя.

— Он влюблен в тебя так же сильно, как ты в него, — прошептала Хейзел.

— Только не начинай. — Я покачала головой, не желая обрекать себя на серьезную сердечную травму.

— Я никогда не видела тебя такой счастливой, как сегодня. Собственно, как все последние месяцы. — Подруга взяла меня за руку. — Ты пережила много плохого, Джи. Пора впустить в свою жизнь что-то хорошее.

Она снова меня обняла, и, пока я пыталась придумать ответ, Оуэн вывел ее за дверь, сославшись на то, что им пора отпустить няню.

Когда мы с Ноем вернулись домой, там было темно и тихо, но едва мы повесили пальто и сняли ботинки в прихожей, приехала мама. Ной жадно разглядывал мои голые ноги под коротким черным платьем, которое я выбрала из недавно распакованного гардероба.

— Я, наверное, пойду спать. Только позвоню перед сном Йену, — сказала мама с лукавой улыбкой и направилась к лестнице со своей небольшой сумкой, отказавшись от помощи Ноя, который предложил отнести ее вещи наверх. — А вы веселитесь. Еще раз с

— Спокойной ночи, мам. — Я даже не поморщилась на ненавистное прозвище, глядя на двадцать девять роз, которые мне прислали сегодня по распоряжению прабабушки вместе с первым изданием «И восходит солнце» с автографом автора.

— Время подарков, — объявил Ной и обнял меня со спины. — Это, конечно, не автограф Хемингуэя, но ты сама ограничила мой бюджет.

Я застонала.

— Ты уже подарил мне столько всего.

— Поверь, тебе это нужно.

Я повернулась к нему лицом.

— Мне нуженты.

Если бы он знал, как сильно я в нем нуждалась, то, наверное, сбежал бы отсюда с криками ужаса.

Ной поцеловал меня в лоб, взял за руку и повел в большую гостиную, где всего несколько месяцев назад убеждал меня в своих писательских талантах. Вся мебель была сдвинута к стене, так что в центре образовалось пустое пространство, и Ной притащил из прихожей высокий столик, на котором стояла большая коробка, перевязанная яркой лентой. Он отпустил мою руку и зажег газовый камин одним щелчком выключателя.

— Его поставили во время ремонта, когда перестраивали весь дом, — сказала я, кивнув на камин. — Прабабушка говорила, что это глупая роскошь и лишние расходы, но ей все равно. Она хочет камин.

— Спасибо, прабабушка. — Ной снял пиджак, аккуратно сложил и перекинул через спинку кресла. — А теперь открывай свой подарок, Джорджия. — Он прислонился плечом к высокой каминной полке.

— Подарок, который тебе ничего не стоил. — Я выгнула бровь.

— Ни цента. — Он хитро прищурился. — Хотя нет. Я заплатил за коробку. И за ленту. Честно сказать, я просто случайно на него наткнулся, когда искал свои туфли.

Я закатила глаза, но подошла к столику, где стояла коробка.

— Ты заклеил ее скотчем? Мне нужны ножницы?

— Нет, не заклеил. Можно сразу открыть.

В его глазах было столько восторга, что я невольно им заразилась.

Я открыла коробку. Мое сердце подскочило к горлу, а на глаза навернулись слезы.

— Ох, Ной…

Он подошел ко мне и забрал у меня крышку. Я даже не видела, куда он ее поставил. Я не сводила глаз с его подарка.

— Это же… — Я почти боялась произнести это вслух.

Боялась, что моя догадка будет ошибочной.

— Да, — кивнул он с улыбкой.

— Но как? — Я протянула дрожащую руку к старинному патефону и провела пальцем по краю потертого деревянного корпуса.

— Пару недель назад я обнаружил отвалившуюся панель в задней стенке встроенного шкафа в прихожей Грантем-коттеджа. — Ной передвинул ручку с иголкой к краю виниловой пластинки, совсем новой с виду. — Того самого шкафа, где на дверной раме остались отметки роста.

Я уже знала, что он скажет дальше.

— Отметки дедушки Уильяма? — догадалась я.

Он кивнул.

— Наверное, именно поэтому она и не продала коттедж. Я съездил в муниципальный архив, просмотрел записи о собственности. Изначально коттедж принадлежал Грантему Стантону, отцу Джеймсона. Твоему прапрадеду.

— Они жили там первые несколько лет, — прошептала я, собирая все воедино. — Но прабабушка говорила, что патефон сломался и его не смогли починить.

Ной улыбнулся.

— Да, говорила. Но, как я понимаю, она его спрятала.

— И он так и остался лежать в тайнике. — Я наморщила лоб. — Знаешь, если подумать… Я ни разу не видела, чтобы она заходила в коттедж. Она его не продавала, но совершенно им не занималась. Все вопросы аренды решал управляющий.

— Горе — сильное и нелогичное чувство, и некоторые воспоминания лучше не трогать. — Ной щелкнул выключателем на патефоне, и, к моему изумлению, тот включился.

— Ты нашел патефон Джеймсона, — прошептала я.

— Я нашел патефон Джеймсона. — Ной опустил ручку, игла встала на край пластинки, и из динамика полился голос Билли Холидей.

Я закрыла глаза, представив их на том поле, в самом начале истории их любви. Любви, которая привела к моему появлению на свет. Любви, которая оставалась с прабабушкой до конца ее жизни, хотя спустя многие годы она опять вышла замуж.

— Эй, — тихо проговорил Ной, вышел в центр комнаты и протянул мне руку. — Потанцуй со мной, Джорджия.

Я шагнула прямо в его объятия, чувствуя, как рушатся последние барьеры.

— Спасибо, — прошептала я, прижавшись щекой к его груди, и мы принялись медленно топтаться на месте, мягко покачиваясь в такт музыке. — Ты столько для меня сделал. Банкет на открытии студии, твоя сестра, моя мама, прадедушкин патефон. Так много всего.

— Это самое малое, что я мог сделать. — Он ласково взял меня под подбородок, чуть приподнял мне голову и посмотрел прямо в глаза. — Я безумно, всем сердцем люблю тебя, Джорджия Констанс Стантон.

— Ной…

Мое сердце сжалось; сладкая боль, которую я так старательно заглушала в себе, вырвалась на свободу, заполнила каждую пересохшую, изголодавшуюся по любви клеточку моего тела, и я позволила себе поверить. Позволила себе любить его в ответ.

— Для меня это не просто интрижка. И никогда не было просто интрижкой. Я хотел тебя с первой секунды, как только увидел в книжном магазине, и понял, что тыта самаяженщина, когда ты начала говорить, как ненавидишь мои книги. — Ной кивнул и улыбнулся. — Это правда. И мне не нужно услышать в ответ, что мои чувства взаимны. Не сейчас. Да, пожалуйста, не говори ничего прямо сейчас. Я хочу, чтобы ты это сказала, когда будешь готова. И если ты не полюбила меня до сих пор, ничего страшного. Я тебя завоюю. — Он прижался лбом к моему лбу.

О боже. Я любила его. Может быть, это глупо, безрассудно и слишком рано, но я ничего не могла с собой поделать. Мое сердце принадлежало ему. Он меня покорил, и я уже не представляла себе ни одного дня без него.

— Ной, я лю…

Он запечатал мне рот поцелуем, не давая договорить. Потом подхватил меня на руки, отнес в спальню и занялся со мной любовью так вдумчиво, что не осталось ни единого участка моего тела, не охваченного его жадными руками, его ртом, его языком.

Мы не спали всю ночь, и, когда взошло солнце, мы оба были голодные, пьяные от коктейля из бессчетных оргазмов и недосыпа, но все равно не могли оторваться друг от друга; мы целовались, спускаясь по лестнице, как пара подростков, и старались не слишком шуметь, чтобы не разбудить маму.

Мы являли собой настоящее клише двух влюбленных после ночи страсти: он с голым торсом и в брюках от вчерашнего костюма, я — в его рубашке, под которой не было ничего, кроме трусов. Но мне было все равно. Я была влюблена в Ноя Морелли и собиралась приготовить ему за завтрак оладьи… или яичницу. Главное, быстрее

Уже в прихожей он целовал меня долго и страстно, медленно тесня в сторону кухни.

— Что это? — спросила я, услышав шелест бумаги, доносившийся из кабинета.

Ной поднял голову и прищурился, глядя на приоткрытую дверь.

— Вчера вечером дверь точно была закрыта. Жди здесь. — Он отодвинул меня к себе за спину, подошел к приоткрытой створке и осторожно заглянул в комнату. — Какого черта ты делаешь? — прорычал он, распахнул дверь и скрылся внутри.

Я вошла в кабинет следом за ним.

Я даже не сразу сообразила, что происходит. Мама сидела в бабушкином кресле с нацеленным на стол телефоном, слева от нее стояла открытая коробка, а перед нею лежала небольшая стопка бумаг.

Она фотографировала рукопись.

Глава двадцать шестая

Май 1942 года

Ипсвич, Англия

Уильям плакал, Скарлетт нежно укачивала его на руках, а над ними выли сирены воздушной тревоги. Бомбоубежище было переполнено до отказа. В тусклом свете единственной лампочки Скарлетт едва различала лица соседей, напряженные и встревоженные. Она подумала, что, наверное, у нее самой сейчас точно такое же лицо. Несколько детишек столпились в углу и играли в какую-то игру. Для малышей постоянные бомбежки давно стали обыденностью, просто еще одним фактом жизни.

Взрослые старательно изображали ободряющие улыбки, но получалось не очень. В последнюю неделю воздушные налеты участились: немцы непрестанно бомбили британские города в отместку за бомбардировку Кёльна. До этого несколько месяцев было относительно тихо, хотя налеты никогда не прекращались полностью, и Скарлетт немного расслабилась. Как оказалось, зря. Она не впервые пережидала бомбежку в убежище, не зная, выживет она или нет, но для Уильяма это был первый раз.

Скарлетт знала, что такое испытывать страх. Ей было по-настоящему страшно, когда взорвался ангар в Мидл-Уоллопе. Когда Джеймсон возвращался домой очень поздно или не возвращался несколько дней, потому что их эскадрилья сопровождала британские бомбардировщики. Ноэтотстрах,этотужас, сжимающий ее горло ледяным кулаком, был гораздо сильнее. Новая пытка в этой проклятой войне. Теперь ей приходилось бояться не только за свою жизнь и даже не за жизнь Джеймсона, но и за жизнь сына.

Через несколько дней Уильяму исполнялось полгода. Он был еще совсем маленький — и знал только войну.

— Я уверена, что через пару минут все закончится и мы сможем выйти, — сказала ей пожилая женщина с доброй улыбкой.

— Да, — ответила Скарлетт, перехватила Уильяма поудобнее и поцеловала в макушку.

Ипсвич был естественной целью, Скарлетт это знала. Но до сих пор им везло.

Сирены умолкли, и по всему помещению бомбоубежища пронесся вздох коллективного облегчения.

Земля не дрожала, хотя это не значит, что бомбы не падали вовсе — просто не падали где-то поблизости.

— Детей совсем мало. Я думала, будет больше, — сказала Скарлетт пожилой женщине, в основном чтобы отвлечься.

— В школе построили бомбоубежище. — Женщина гордо кивнула, словно сама принимала участие в строительстве. — Всех детей сразу оно не вместит, но теперь они ходят в школу посменно. Именно для того, чтобы ученики поместились в убежище, если случится налет. Все учебное расписание сбилось, но… — Она запнулась и замолчала.

— Но дети в безопасности, — закончила за нее Скарлетт.

Женщина кивнула и посмотрела на Уильяма.

— Это самое главное, — сказала Скарлетт, еще крепче прижимая к себе сына.

Полгода назад эвакуация детей из Лондона и других больших городов казалась ей правильной и логичной. Если детям угрожает опасность, их, конечно же, надо эвакуировать в безопасное место. Но теперь, держа Уильяма на руках, она поражалась стойкости других матерей. Это сколько же нужно душевных сил, чтобы отправить своего ребенка неизвестно куда, к чужим людям, не зная, когда он вернется?! Скарлетт не могла отделаться от ощущения, что Уильяму безопаснее всего с ней, но, возможно, в своем стремлении быть рядом с Джеймсоном, она подвергает сынишку еще большей опасности?

Да, так и есть. Ни к чему отрицать очевидное. Ведь прямо сейчас она сидит с Уильямом в подземном бомбоубежище, и ей остается только молиться и надеяться на лучшее.

Прозвучал сигнал отмены воздушной тревоги, и люди потянулись к выходу. Когда Скарлетт вышла на улицу, там еще вовсю светило солнце. Прошло всего лишь несколько часов, а казалось, что несколько дней.

— Прошли прямиком мимо нас, — сказал кто-то рядом.

— Видимо, наши мальчики их спугнули, — добавил другой.

Скарлетт знала, как все обстояло на самом деле, но, конечно, не стала ничего говорить. Время, проведенное за планшетом воздушной обстановки, где она, в частности, отмечала продвижение вражеских бомбардировщиков, научило ее тому, что истребители-перехватчики далеко не всегда выступают основным сдерживающим фактором. Просто сегодня Ипсвич не был целью налета. Это более чем очевидно.

Она прошла почти километр до дома, ласково шепча Уильяму всякие нежности и постоянно поглядывая на небо. Если немцы улетели прочь, это не значит, что они не вернутся.

— Возможно, сегодня мы будем только вдвоем, — сказала она Уильяму, когда вошла в дом. Из-за участившихся воздушных налетов Джеймсону уже больше недели не разрешали ночевать за пределами части. От их дома до базы Мартлшем-Хит — всего пятнадцать минут на машине, но при приближении вражеских бомбардировщиков пятнадцать минут превращаются в целую жизнь.

Скарлетт покормила Уильяма, искупала его, покормила еще раз, уложила спать и только потом вспомнила, что ей самой тоже надо поесть.

У нее совсем не было аппетита. Особенно в последние дни, когда она мучилась неизвестностью, не зная, где сейчас Джеймсон и что с ним происходит. Передвигать флажки по планшету, знать, что он вступил в бой, — знать, что кто-то из членов его эскадрильи погиб, — было страшно. Но еще страшнее было не знать.

Скарлетт села за пишущую машинку, открыла отдельную коробку с уже отпечатанными листами, стопка которых изрядно пополнилась за последние несколько месяцев, вставила в каретку последнюю незаконченную страницу и продолжила писать. Эта коробка предназначалась только для их истории — Скарлетт не могла просто свалить ее в одну кучу с другими набросками, неполными главами и незавершенными мыслями. Если какая-то история и требовала постоянного обновления, то только эта и никакая другая. А то вдруг, кроме этой истории, ей больше нечего будет оставить Уильяму.

Возможно, Скарлетт романтизировала пару деталей, но ведь в этом и заключается смысл любви, разве нет? Она сглаживает острые углы, привносит что-то хорошее даже в самые уродливые мгновения жизни. Скарлетт уже работала над десятой главой и приближалась к рождению Уильяма.

Закончив главу, она убрала страницу в коробку и потянулась за новым чистым листом. Наконец-то она добралась до половины — по крайней

Она вздрогнула от громкого стука в дверь, ее пальцы застыли на клавишах, а голова резко дернулась в сторону непрошеного звука.

Он не погиб. Он не погиб. Он не погиб. Скарлетт шептала эту фразу как заклинание, пока шла в прихожую на негнущихся ногах.

— Он не погиб, — твердо произнесла она, потянувшись к дверной ручке.

Есть много причин, по которым кто-то мог постучать в ее дверь в такой час… Просто сейчас она плохо соображала и не смогла перечислить их сразу.

Скарлетт вскинула подбородок и распахнула дверь, готовая встретить любой удар судьбы, что ожидал ее по ту сторону.

— Констанс! — Она прижала руку к груди, пытаясь унять бешеное сердцебиение.

— Извини, что так поздно! — Констанс крепко обняла Скарлетт. — Я вернулась с дежурства, и мне сказали, что в Ипсвиче объявили воздушную тревогу. Я должна была убедиться сама, что вы целы.

— Мы с Уильямом целы, — заверила ее Скарлетт. — Но я не знаю, что с Джеймсоном. Я не видела его несколько дней.

Констанс чуть отстранилась, не размыкая объятий.

— Ему не дают увольнительную на ночевку вне базы?

Скарлетт кивнула.

— С тех пор как начались налеты, он был дома всего два раза, и то лишь для того, чтобы переодеться в чистую форму и быстренько поцеловать нас с Уильямом.

— Мне очень жаль. — Констанс покачала головой и опустила глаза, так что козырек ее форменной фуражки скрыл лицо. — У меня же была увольнительная на двое суток. Надо было приехать к тебе, а не в Лондон к родителям, на очередной сеанс подготовки к свадьбе.

Скарлетт взяла сестру за руку.

— Перестань. У тебя своя жизнь. Пойдем в дом…

— Нет, мне надо вернуться в часть, — ответила Констанс.

— Зайди хоть ненадолго. — Скарлетт посмотрела поверх плеча Констанс на новенькую машину, припаркованную у тротуара. — Час уже поздний, и если ты точно не можешь остаться на ночь, то хотя бы выпей со мной чаю. — Она присмотрелась получше, но не увидела на машине никаких военных эмблем. — Прекрасная машина.

— Спасибо, — уныло проговорила Констанс. — Это подарок Генри. Он очень настаивал, чтобы я его приняла. Сказал, что никогда не допустит, чтобы его невеста ездила на общественном транспорте. — Констанс пожала плечами и оглянулась на автомобиль.

У Скарлетт неприятно заныло в животе, когда она поняла, что сестра избегает смотреть ей в глаза.

— Пойдем выпьем чаю. — Она взяла Констанс за подбородок и заставила приподнять голову.

Внутри у нее все вскипело от ярости. Она готова была убить этого Генри.

В свете, лившемся на крыльцо из прихожей, она разглядела намечающийся синяк под глазом у сестры. Кожа в том месте была припухшей, местами красной, местами голубоватой — явный признак, что завтра там будет уже настоящий багровый синяк.

— Ничего страшного, — сказала Констанс, дернув головой.

— Заходи. — Скарлетт затащила ее в дом, закрыла за ними дверь и отвела сестру на кухню, где поставила чайник.

— Это просто…

— Если ты снова скажешь, что это ерунда, я закричу, — пригрозила Скарлетт, прислонившись к разделочному столу.

Констанс вздохнула, сняла фуражку и положила ее на стол рядом с пишущей машинкой.

— Что ты хочешь, чтобы я сказала?

— Правду.

— Правда бывает разной.

— Только не между нами. — Скарлетт скрестила руки на груди.

— Я его разозлила, — тихо проговорила Констанс, глядя в пол. — Как оказалось, он очень не любит, когда его заставляют ждать или говорят ему «нет».

У Скарлетт защемило в груди.

— Тебе нельзя выходить за него замуж. Если он бьет тебя еще до свадьбы, представь, что будет после.

— Думаешь, я не знаю?

— А если знаешь, то зачем это все затевать? Я знаю, ты любишь наше поместье, оно для тебя память об Эдварде, но Эдвард точно бы не захотел, чтобы ты терпела издевательства и побои ради того, чтобы сохранить эту память. — Скарлетт подошла к сестре, опустилась перед ней на колени и взяла ее руки в свои. — Пожалуйста, Констанс, не делай этого.

— Я уже не смогу ничего отменить, — прошептала Констанс, и ее нижняя губа задрожала. — Объявления поданы. Приглашения разосланы. В следующем месяце мы поженимся.

Скарлетт почувствовала, как на глаза навернулись слезы, но не дала им пролиться. Она не виновата, что Генри Уодсворт был отпетой скотиной и моральным уродом, и все же Скарлетт не могла отделаться от ощущения, что сестра заняла ее место на гильотине.

— Время еще есть, — сказала она.

Взгляд Констанс внезапно стал жестким.

— Я тебя люблю, но этот разговор окончен. Я с радостью задержусь у тебя на часок, но при условии, что мы не будем затрагивать эту тему.

Скарлетт вся напряглась, но кивнула.

— Я хотела спросить, не нужно ли тебе позвонить в часть, но вижу, тебя повысили в звании, — сказала она с натянутой улыбкой, кивнув на нашивки на плече кителя Констанс.

— Да, — улыбнулась Констанс. — На прошлой неделе. Просто у меня еще не было времени тебе сообщить.

Скарлетт села на стул рядом с сестрой.

— Ты давно заслужила новое звание.

— Получилось забавно. — Констанс наморщила лоб. — Роббинс подошла ко мне после дежурства, вручила приказ и сказала, что с завтрашнего дня я приступаю к исполнению моих новых обязанностей. Даже как-то скучно, на самом деле.

На этот раз Скарлетт улыбнулась искренне.

— Он разрешит тебе остаться на службе? — спросила она, не сумев удержаться.

Улыбка Констанс погасла.

— Думаю, да. Как оказалось, в данном случае он не имеет права голоса как гражданское лицо, поскольку сам непригоден к военной службе по состоянию здоровья. Но мы обе знаем, что, если я забеременею…

— Да, знаем. — Скарлетт сжала руку сестры. — Раз уж твое ближайшее будущее не обсуждается, о чем будем говорить?

Взгляд Констанс упал на пишущую машинку.

— Я помешала тебе работать?

Скарлетт чуть покраснела.

— Ничего страшного. Это все пустяки.

Сестры встретились взглядом. Они обе знали, что это не пустяки. Для Скарлетт ее сочинения значили очень многое.

— Не хотелось бы тебя прерывать посреди грандиозного шедевра, — сказала Констанс, подняв брови.

— Вряд ли это шедевр, — ответила Скарлетт и поднялась из-за стола, чтобы снять с плиты закипевший чайник.

— Может быть, выпьем чаю, а потом ты мне подиктуешь. Побуду твоим личным секретарем. Я быстро печатаю.

Скарлетт усмехнулась, разгадав хитрость сестры.

— Тебе просто хочется подглядеть, что я пишу.

— Есть такое, — призналась Констанс. Она сняла китель, повесила его на спинку стула и села за пишущую машинку. — Можешь начинать прямо сейчас.

Скарлетт посмотрела на сестру долгим взглядом. Она не могла

— Хорошо, — кивнула она. — Прочитай мне последнюю строчку.

Джеймсон посадил свой «спитфайр» почти идеально, спокойно и плавно, хотя сам не испытывал никакого спокойствия. Немцы быстро приняли ответные меры, и бомбардировки усилились в десять раз, если не больше.

Теперь в британских ВВС было уже три эскадрильи, полностью состоящие из американцев, готовых рисковать жизнью на ежедневной основе. Ходили слухи, что ближе к осени они снова наденут американскую форму, но Джеймсон давно перестал обращать внимание на слухи.

Он зарулил на отведенное ему место и передал истребитель наземной бригаде механиков. Он мог бы поклясться, что его мышцы протестующе заскрипели, когда он выбрался из кабины. В последнее время Джеймсон проводил в небе едва ли не больше часов, чем на земле, и для тела это не прошло незамеченным. Он уже и не помнил, когда в последний раз ночевал дома. Кажется, несколько недель назад.

Тех немногих часов, которые ему удалось провести со Скарлетт, было катастрофически мало. Джеймсон скучал по своей семье с такой пронзительной болью, что сердце рвалось на куски, но с каждым днем становилось все очевиднее: скучать ему придется еще долго… Чем бои дальше от его дома, тем лучше.

— На сегодня все, — объявил Говард, победно вскинув руки. — Что скажешь, Стантон?

— Насчет чего? — спросил Джеймсон, снимая шлем.

— Насчет того, чтобы провести вечер за пивом и выпустить пар.

— Если у нас и вправду свободный вечер, то я лучше поеду домой, — отозвался Джеймсон. При одной только мысли о доме его губы сами сложились в улыбку.

— Да ладно, Стантон, — вклинился в разговор Бостон, догнавший их у ангара с зажженной сигаретой в зубах. — Отпросись у жены… как там британцы говорят… получи добро у своего кухонного командира.

Джеймсон покачал головой, и Говард рассмеялся.

— Ты просто не понимаешь, Бостон, — сказал он с улыбкой. — Стантон скорее вернется домой к своей великолепной жене, чем проведет вечер в компании парней.

— Последние две недели мы проводим все вечера в компании парней, — возразил Джеймсон. — И если бы у кого-то из вас была женщина, которая хоть вполовину так хороша, как моя Скарлетт, вы бы тоже не спешили отпрашиваться.

Кроме того, он возвращался домой не только к Скарлетт. Уильям уже начал ползать, его маленькое тельце менялось так быстро, что Джеймсон не поспевал за этим следить.

— Я слышал, у нее есть сестра, — сказал Бостон.

— А у сестры есть жених, — отозвался Говард.

Джеймсон стиснул зубы. Мало того что Констанс выходила замуж за людоеда, так еще и Скарлетт мучилась чувством вины за сестру.

— Лейтенант Стантон! — окликнул Джеймсона кто-то из летчиков.

— Если сегодня меня не отпустят домой, — сказал Джеймсон Говарду, — я угоню самолет и устрою аварию.

— Ни за что не поверю, пока не увижу своими глазами, — усмехнулся Говард, хлопнув его по спине.

Разумеется, Джеймсон не собирался специально разбивать самолет, но эта мысль была очень заманчивой, если в итоге у него появится возможность провести пару дней с семьей. Он махнул рукой парню, который его позвал и теперь мчался к нему со всех ног. На вид тому было не больше девятнадцати лет, или, может быть, это сам Джеймсон чувствовал себя на десятки лет старше своих двадцати четырех.

— Лейтенант Стантон, — произнес запыхавшийся парень.

— Чем могу быть полезен? — спросил Джеймсон, уже готовясь к тому, что сегодня опять не получится побывать дома.

— К вам посетитель.

— У него есть имя?

— Я его не запомнил, — признался парнишка. — Он ждет в комнате отдыха. И очень настаивает, что ему надо с вами увидеться.

Джеймсон вздохнул и провел рукой по мокрым от пота волосам. Он не только провел много часов в самолете, но и пропах им насквозь.

— Ладно, я быстренько приму душ…

— Нет! Он велел звать вас сразу, как вы приземлитесь.

— Хорошо. — Джеймсон мысленно попрощался с желанным душем. — Уже иду.

Сказать, что в комнату отдыха он вошел в дурном настроении, — это вообще ничего не сказать. Ему нужен был душ, и Скарлетт, и Уильям, и горячая еда, а не какая-то срочная встреча неизвестно с кем, и…

— Мать честная! Дядя Вернон? — Джеймсон разинул рот, увидев, кто именно сидит в одном из кожаных кресел у дальней стены.

— Наконец-то! — Дядя с улыбкой поднялся ему навстречу и заключил в медвежьи объятия. — Я уже отчаялся тебя дождаться. У меня вылет через полчаса.

— Как ты здесь оказался? — спросил Джеймсон и только теперь обратил внимание, что дядя одет в американскую форму.

— Мама тебе не писала? — спросил дядя Вернон с лукавой улыбкой.

Джеймсон поднял брови, разглядев знаки отличия.

— Военно-транспортная авиация?

— Ну, не мог же я сидеть дома и беречь свою старую задницу, пока ты тут рискуешь своей молодой, верно? — Дядя Вернон пристально посмотрел на племянника. — Присядь, Джеймсон. А то как-то ты выглядишь… жутковато.

— Я так выгляжу уже два года, — возразил Джеймсон, но все равно сел. — Ты давно служишь?

— Уже почти год. Начинал как гражданский пилот, но меня все-таки заманили на службу. — Дядя Вернон указал на свою нашивку со званием.

— И дали подполковника, — заметил Джеймсон.

Дядя усмехнулся.

— Что предоставляет определенные привилегии. Например, можно задержать вылет на три часа и дождаться племянника из воздушного боя. Племянника, который, как мне сообщили, стал асом.

— Интересно, откуда у меня эти летные навыки?

— Ты превзошел все, чему я мог бы тебя научить. Чертовски рад тебя видеть, мой мальчик. Хотя теперь ты мужчина.

Джеймсон потер шею.

— Я все равно не вернулся бы раньше, даже если бы знал, что ты здесь.

Он никогда бы не оставил свою эскадрилью в небе.

— Просто я рад, что нам удалось повидаться. Жаль, я не смог познакомиться с твоей Скарлетт и моим внучатым племянником, но, возможно, нам удастся уговорить немцев не атаковать, когда я вернусь в следующем месяце. — Дядя сверкнул улыбкой, очень похожей на улыбку племянника.

— Я этим займусь, — сказал Джеймсон, старательно сохраняя серьезность, но не выдержал и улыбнулся. — И куда ты теперь?

Дядя Вернон выгнул бровь.

— Ты разве не знаешь, что это секретная информация?

— А ты знаешь, что я назвал сына Уильям Вернон? — Джеймсон поднял бровь в ответ.

Как легко было снова общаться с любимым дядей, словно этих двух с половиной лет и не было вовсе. Словно они сидели на крыльце у себя дома и наблюдали, как в небе Колорадо зажигаются

— Я что-то слышал, — улыбнулся дядя Вернон. — Я встречаюсь с остальной нашей группой на севере, и вечером мы вылетаем обратно. Трудно поверить, что между Англией и Восточным побережьем всего-то шестнадцать часов лету.

«Шестнадцать часов, — подумал Джеймсон. — За шестнадцать часов весь мир может измениться».

— Мы благодарны, — сказал он, глядя дяде в глаза. — Каждый бомбардировщик, который нам переправляют из Штатов, жизненно необходим.

— Я знаю, — ответил дядя Вернон, вмиг посерьезнев. — Я горжусь тобой, Джеймсон, но мне бы хотелось, чтобы тебя здесь не было. И очень хотелось бы, чтобы ты растил моего внучатого племянника не там, где бомбы падают на спящих младенцев.

Джеймсон откинулся на спинку кресла и на секунду закрыл глаза.

— Я стараюсь вытащить их отсюда. Скарлетт прошла медицинский осмотр, все документы в порядке, они с Уильямом имеют право на американское гражданство… если меня самого его не лишили.

Скарлетт должна была получить визу на следующей неделе. Май уже наступил. Джеймсон знал, что всем квот не хватает, но не терял надежды.

— Тебя не лишили гражданства, — твердо проговорил дядя Вернон. — Америка тоже вступила в войну, к добру или к худу. Никто не будет наказывать тех смельчаков, которые захотели сражаться еще до того, как на нас напали.

— Мы заказали билеты. Скарлетт нужно оформить проезд, прежде чем ей дадут визу. Но это не значит, что она действительно сядет на корабль.

Скарлетт очень ясно выразила свои чувства по поводу расставания с мужем, но это было еще до последнего шквала бомбежек.

— У меня есть знакомые в Госдепартаменте, — тихо произнес дядя Вернон. — Я посмотрю, что можно сделать, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки, но сажать семью на корабль, когда вся Атлантика кишит немецкими подводными лодками… Возможно, это не лучший выход.

— Я знаю. — Джеймсон провел рукой по лицу. — Я люблю ее больше, чем себя самого. Они с Уильямом — самое дорогое, что у меня есть. Если я не могу спасти даже собственного сына, то зачем я приехал сюда? Для чего все это было?

Они замолчали на пару секунд, хорошо понимая, что ни один из вариантов не гарантирует безопасности. И тут Джеймсон понял, что один вариант все-таки есть.

— Хочу тебя кое о чем попросить, — сказал он, повернувшись к дяде лицом.

— Проси о чем хочешь. Ты же знаешь, я люблю тебя как сына.

Джеймсон кивнул.

— Я на это рассчитываю.

Дядя Вернон прищурил глаза, такие же мшисто-зеленые, как у племянника.

— Так что тебе нужно, Джеймсон?

— Я хочу, чтобы ты вывез мою семью в Америку.

— Слава богу! — воскликнула Скарлетт, бросившись ему на шею.

Джеймсон поцеловал ее прежде, чем произнес хоть слово. Он целовал ее снова и снова, передавая ей свое облегчение, свою любовь и надежду, а Скарлетт таяла в его объятиях.

— Я все постирала. Чистая форма висит в шкафу в спальне, — сказала она, взяв его лицо в ладони.

Он улыбнулся.

— Отлично. Надену ее завтра утром.

Ее глаза загорелись.

— Ты останешься на ночь?

— Да, сегодня останусь.

Если бы он мог, то провел бы с ней каждую ночь между сегодняшним днем и той датой, которую обговорил с дядей.

Улыбка Скарлетт могла бы осветить весь мир.

— Я так по тебе скучала.

— Я тоже скучал, — сказал Джеймсон и поцеловал ее снова. — Я хочу лишь одного: отнести тебя наверх и заниматься любовью, пока мы оба не потеряем сознание, — прошептал он ей в губы.

— Отличный план, — улыбнулась она. — За одним исключением.

Упомянутое исключение деловито ползало по полу на четвереньках, пуская слюни.

— У него режутся зубы, — пояснила Скарлетт, слегка поморщившись.

Джеймсон отпустил жену и подхватил Уильяма на руки.

— У кого будут новые зубки? — спросил он, целуя сына в макушку.

— Видишь, какой он довольный, когда ты берешь его на руки, — сказала Скарлетт.

От того, как Джеймсон смотрел на их сына, у нее замирало сердце. Он смотрел на Уильяма с бесконечной любовью, нежностью и трепетным благоговением, и поэтому Скарлетт любила мужа еще сильнее.

Джеймсон вдруг посерьезнел, и Скарлетт встревожилась.

— Что-то случилось? — тихо спросила она.

— Нам надо поговорить, — сказал он, глядя ей прямо в глаза.

— О чем?

— У тебя прием в консульстве уже на следующей неделе?

У Скарлетт все сжалось в груди, и она молча кивнула.

— Я помню, что ты согласилась поехать в Штаты, если со мной что-то случится. Но, может, вам с Уильямом стоит отправиться пораньше? — Джеймсон еще крепче прижал сына к себе, что категорически противоречило его словам.

— Пораньше? Зачем? — прошептала Скарлетт.

Ее сердце буквально рвалось на части. Одно дело — знать, что в Англии их сыну грозит постоянная опасность, и совсем другое — услышать, как Джеймсон отсылает их прочь.

— Здесь слишком опасно, — сказал Джеймсон. — Налеты, бомбежки, гибель людей. Я не смогу жить, если мне придется похоронить кого-то из вас. — Его голос прозвучал так, словно пробился сквозь застрявшие в горле осколки шрапнели.

— Мы даже не знаем, дадут ли мне визу, — возразила Скарлетт. Ее сердце отчаянно боролось с разумом, который подсказывал, что отъезд в Штаты действительно имеет смысл. — Да и само путешествие тоже небезопасно.

Почти все коммерческие суда были переданы в распоряжение армии, и хотя пассажирские рейсы через Атлантический океан не прекратились — билеты еще можно было купить, пусть и с трудом, — гарантии, что ты доберешься до порта назначения, не было никакой. Скарлетт читала газеты и знала, сколько гражданских гибло, когда немецкие подводные лодки топили их корабли.

— Я люблю тебя, Скарлетт. Мне нужно, чтобы ты была цела и невредима. — Джеймсон ласково посмотрел на сына. — Чтобы вы оба уцелели. Поэтому я и прошу тебя уехать в Штаты. И я нашел, как мне кажется, наиболее надежный вариант.

— Ты хочешь, чтобы я уехала?

Тысячи эмоций разом обрушились на Скарлетт: злость, досада, печаль, — все это сплелось в плотный колючий клубок, который как будто застрял у нее в горле.

— Нет, не хочу. Но ты можешь сказать, положа руку на сердце, что Уильям здесь в безопасности? — Голос Джеймсона дрогнул на имени сына.

— Я хочу быть с тобой, — прошептала она и еще крепче обняла себя за плечи, словно боялась разбиться вдребезги, если разожмет руки.

Джеймсон был прав: Уильяму здесь грозит опасность. Она пришла точно к такому же выводу вчера в бомбоубежище, но сама мысль о расставании с мужем была как нож в сердце.

Джеймсон пересадил Уильяма на одну руку и притянул Скарлетт к себе.

— Я тоже хочу быть

— Я знаю.

Она вцепилась в его форменный китель, как будто могла бы остаться с ним, если бы держалась чуть крепче, но речь уже шла не о них. Речь шла об их сыне, о жизни, которую они создали вместе. Тысячи британских матерей доверили своих детей незнакомцам, чтобы уберечь их от беды, а она могла спасти сына сама.

— Ты хочешь, чтобы мы отправились в Америку на корабле? — медленно спросила она, чувствуя на языке горечь от этих слов.

— Не совсем…

Скарлетт непонимающе посмотрел на мужа.

— Сегодня я виделся с дядей.

Ее глаза широко распахнулись.

— С кем?

— С дядей Верноном. Он служит в военно-транспортной авиации и летает в Великобританию. Вернется чуть меньше чем через месяц.

Скарлетт нервно сглотнула.

— И тогда он придет к нам на ужин и мы с ним познакомимся? — спросила она, понимая, что Джеймсон сейчас говорит о другом.

Он покачал головой.

— И тогда он заберет вас в Америку.

Как? Как он мог быть уверен, что ей дадут визу, если квот больше нет? Как он мог быть уверен, что его дядя возьмет их на транспортный самолет? Как? Вопросы рождались у нее в голове с такой скоростью, что она не успевала их формулировать, но это было неважно. Потому что в душе, в самом центре ее существа, бился, как пульс, единственный вопрос.

— Меньше чем через месяц? — еле слышно прошептала она.

— Меньше чем через месяц. — В глазах Джеймсона было столько боли, что Скарлетт самой было больно на это смотреть. — Если ты согласишься.

Ей давали выбор, но вариантов не было. На самом деле выбора не было.

— Хорошо, — сказала она со слезами на глазах. — Но только ради Уильяма.

Скарлетт готова была рисковать жизнью, чтобы остаться с Джеймсоном, но не могла рисковать жизнью сына, особенно когда есть реальная возможность его защитить.

Джеймсон вымученно улыбнулся и поцеловал Скарлетт в лоб.

— Ради Уильяма.

Глава двадцать седьмая

Джорджия

Дорогой Джеймсон,

Я очень скучаю. Я тебя люблю. Я не могу больше выносить разлуку с тобой. Я понимаю, что доберусь до тебя раньше, чем это письмо, но знай: я еду к тебе, любовь моя. Уже совсем скоро я смогу снова тебя обнять…

Япотрясенно смотрела, как мама медленно убирает телефон в карман и ее щеки заливаются краской.

— Спрошу еще раз: какого черта ты делаешь? — повторил Ной.

— Она фотографирует рукопись, — прошептала я, ухватившись за спинку кресла, чтобы устоять на ногах.

— Черт. — Ной потянулся через стол, одной рукой схватил стопку листов, а другой пододвинул к себе коробку. Он быстро пролистал стопку, не сводя взгляда с мамы. — Она успела заснять где-то треть, — сказал он мне, вернул бумаги в коробку и закрыл крышку.

— Зачем тебе фотографировать рукопись? — спросила я ломким голосом.

— Просто хотела ее прочитать. Бабушка мне ее не показывала, и мы с тобой были не в лучших отношениях, когда я приезжала в последний раз. — Мама нервно сглотнула и убрала телефон в задний карман джинсов.

Я нахмурилась, пытаясь понять смысл сказанного.

— Мы были в хороших отношениях, пока ты не уехала, получив все, что хотела. — Я покачала головой. — Я бы дала тебе почитать рукопись, если бы ты попросила. Тебе вовсе незачем было фотографировать ее тайком. Тебе незачем было… — Внезапно я все поняла и почувствовала, как кровь отхлынула от моего лица. — Ты ее фотографировала не для себя.

— Он имеет полное право ее прочитать, Джорджия. — Мама вызывающе вскинула подбородок. — Ты знаешь, в договоре указано, что у него есть преимущественное право на приобретение, а ты не даешь ему ознакомиться с рукописью. Ты бы слышала его голос по телефону! Он так сокрушался, что ты используешь бизнес ради мести ему.

Дамиан. Мама фотографировала рукопись для Дамиана. Мой желудок сжался в комок и ухнул куда-то в ноги.

— Она не продает права на экранизацию! — почти крикнул Ной. Вся его поза выдавала предельное напряжение. — Откуда бы взяться преимущественному праву на приобретение, если сделки в принципе не существует?

— Ты не продаешь права на экранизацию? — Мама уставилась на меня, словно не веря своим ушам.

— Нет, мама. Не продаю. — Я покачала головой. — Он тебя обманул.

Дамиан всегда был ушлым пронырой, но меня удивило, что он сумел обмануть маму.

— Почему нет, черт возьми? — выпалила она, и я ошеломленно уставилась на нее, на секунду утратив дар речи.

— Потише, пожалуйста, — рявкнул Ной и встал рядом со мной, сунув коробку с рукописью под мышку.

— Какого черта ты не продаешь права на экранизацию?! — крикнула мама. — Ты знаешь, сколько они стоят? Я тебе скажу. Миллионы, Джорджия. Они стоят миллионы, и он… — Она указала на Ноя. — Он не владеетникакимиправами. Они только у нас, Джи-Джи. У нас с тобой.

— Значит, все из-за денег, — прошептала я.

Мама быстро заморгала, но тут же опомнилась и заговорила уже мягче:

— Не все из-за денег. Я приехала на твой день рождения, чтобы побыть с тобой. Но я и правда думаю, что экранизация поможет тебе вернуть Дамиана, к тому же он обещал ничего не менять. Перенести рукопись на экран слово в слово. Ты ему не веришь?

— Я не хочу возвращать Дамиана и не верю ни единому его слову! — Меня обдало жаром, по венам как будто пронесся огонь. Гнев все же пробился сквозь броню неверия. — Ты правда думала, что сумеешь менязаставитьпродать ему права?

Мама задумчиво посмотрела на меня и перевела взгляд на Ноя.

— Ну, сейчас не смогу, потому что рукопись не закончена. — Она прищурилась, глядя на Ноя в упор. — Где финал?

Ной стиснул зубы.

— Он еще не готов, — рявкнула я. — И даже если был бы готов, ты все равно не заставишь меня сделать то, чего я не хочу.

— Миллионы, милая. Только подумай, что это значит для нас, — умоляюще проговорила она и поднялась из-за стола.

— Ты имеешь в виду, что это значит длятебя. — Я встала между ней и Ноем. — Ты всегда думала лишь о себе.

— Почему ты не хочешь продать права? — крикнула мама.

— Прабабушка ненавидела экранизации, а ты решила, что из всех ее книг именно наэтуя продам права хоть кому-то из продюсеров, особенно тому, кто спит со всем, что движется и носит юбку?

— Мне плевать, чего

— Неправда. — Я покачала головой. — Она любила тебя больше жизни. И лишила тебя наследства только тогда, когда ты собралась выйти замуж за безнадежного игрока, обвешенного долгами, чтобы все мужики, которые попадались тебе на пути, не относились к тебе как к ходячей чековой книжке. Она лишила тебя наследства, чтобы дать тебе шанс найти человека, который полюбит тебя, а не твои деньги!

— Она лишила меня наследства в наказание за то, что ей пришлось растить тебя, пока я устраивала свою жизнь! — крикнула мама, ткнув пальцем в мою сторону. — И потому что мои родители разбились на машине, когда ехали на мой концерт!

— Она никогда не винила тебя в их гибели.

Мое сердце болело при мысли обо всем, что она наворотила.

— Женщины, которую ты так слепо обожаешь, для меня не существует, Джорджия. — Мама посмотрела мимо меня на Ноя. — Дай мне оба варианта. Оба финала.

— Я же сказала, что они не готовы!

Откуда она вообще знает, что должно быть два финала?

Ее взгляд медленно переместился на меня, и у нее на лице отразилась такая жалость, что я отшатнулась.

— Ты моя милая наивная девочка. Неужели ты так ничему и не научилась после последнего мужчины, который тебе лгал?

— С меня хватит. Пожалуйста, уходи. — Я расправила плечи. Я уже не была той малышкой, которую она бросила во время дневного сна, и даже той десятилетней девочкой, которая часами смотрела в окно, еле сдерживая слезы, после очередного исчезновения мамы.

— Ты правда не знаешь, да? — В ее голосе сквозило сочувствие.

— Джорджия попросила тебя уйти, — сказал Ной.

— Конечно,тыхочешь, чтобы я ушла. Какого черта ты ей не сказал, что книга закончена? Что еще ты надеялся получить, скрыв от нее правду? — Мама склонила голову набок, точно так же, как делала я, и меня это бесило. Меня бесило, что я так похожа на нее. Бесило, что у меня с ней есть хоть что-то общее.

Мне было нужно, чтобы она ушла. Сейчас же. И навсегда.

— Ной еще не закончил книгу! — почти крикнула я. — Он работает целыми днями, каждый день! Я никогда не продам права на экранизацию, и передай Дамиану: пусть поцелует меня в задницу, потому что он никогда не наложит свои загребущие лапы на эту историю. Никогда. А теперь ты можешь уйти сама, или я могу вышвырнуть тебя за дверь, но в любом случае ты уходишь.

— Я еще буду тебе нужна, когда ты поймешь, что была слишком доверчивой и наивной. Зачем ты ей врал? — Она пристально посмотрела на Ноя, словно нашла достойного противника.

Это бесило меня сильнее всего.

— Я давно научилась не нуждаться в тебе. Как раз тогда, когда поняла, что другие матери не бросают своих детей. Другие мамы приходят на футбольные матчи и помогают своим дочерям готовиться к танцам. Другие мамы выбирают костюмы на Хеллоуин и покупают мороженое как лекарство для разбитых подростковых сердец. Возможно, когда-то ты была мне нужна, но теперь уже нет.

Она вздрогнула, как будто я дала ей пощечину.

— Да что ты знаешь о материнстве? Судя по тому, что я читала, ты потеряла мужа как раз из-за этой проблемы.

— Как ты смеешь?! — Ной шагнул вперед, но я удержала его на месте.

Я покачала головой, издав тихий смешок.

— Все, что я знаю о материнстве, я узнала от своей матери. До недавнего времени я этого не понимала, но теперь понимаю. Это нормально, что ты не представляла, как растить ребенка. Правда нормально. Я тебя не виню. Ты сама была ребенком, когда я родилась. Ты подарила мне замечательную маму. Которая ходила на все мои матчи, помогала выбрать платье для выпускного, всегда внимательно слушала, что я говорю, ни разу не заставила меня почувствовать себя обузой и никогда ничего от меня не требовала. Ты научила меня, что не всех мам зовутмамами. Мою звали прабабушкой. — Я судорожно вдохнула. — И она была лучшей мамой на свете.

Мама уставилась на меня так, будто увидела впервые в жизни, а потом вызывающе скрестила руки на груди.

— Ладно. Если ты не хочешь продавать права на экранизацию… если у тебя не хватает здравого смысла взять деньги или сострадания комне, то с тобой разговаривать бесполезно. Что бы я ни сказала, это ничего не изменит.

— Я рада, что мы хоть в чем-то согласны.

Я внутренне подобралась, зная, что это еще не конец. Она все равно скажет то, что собиралась, и уничтожит меня словами.

— Но я все же скажу, что он закончил книгу. Оба варианта. Если не веришь, позвони Хелен, как это сделала я. Позвони его редактору. Черт возьми, позвони секретарю издательства. Все знают, что книга закончена и ждет, когда ты выберешь финал. — Она перевела взгляд на Ноя. — Ты тот еще фрукт, Ной Гаррисон. По крайней мере, мне были нужны только деньги. Дамиан хотел получить доступ к правам на книги Скарлетт. А чего хотел ты? — Мама прошла мимо нас и подхватила свою дорожную сумку, которую я не заметила у двери. — Да, тебе следует отправить своему редактору бутылку хорошего виски, потому что он не человек, а сторожевой пес. Никто, кроме него, не видел финальные варианты.

Она вышла из кабинета.

Через несколько секунд хлопнула входная дверь.

— Джорджия. — В голосе Ноя звучало отчаяние, которого я никогда раньше не слышала.

Мама позвонила Хелен. Хелен не стала бы лгать. У нее нет на это причин. Она ничего не выгадывает. Земля как будто ушла у меня из-под ног, но я успела дойти до окна, прежде чем повернуться к Ною лицом. Если мама сказала правду, лучше отойти от него как можно дальше.

— Это правда? — Я обхватила себя руками за талию, пристально глядя на мужчину, в которого позволила себе влюбиться. По собственной глупости.

— Я все объясню. — Ной поставил коробку с рукописью на стол и шагнул ко мне, но, видимо, что-то в моих глазах его насторожило, потому что он не стал приближаться.

— Ты закончил книгу? — Мой голос дрогнул.

У него дернулась щека. Один раз. Второй.

— Да.

Я услышала этот звук в глубине сознания: тихий всхлип, хриплый судорожный вдох. Любовь, которая поглощала меня еще десять минут назад, превратилась в нечто уродливое и ядовитое.

— Джорджия, это не то, что ты думаешь. — Взглядом он умолял меня его выслушать, но я еще не закончила задавать вопросы.

— Когда?

Он чертыхнулся себе под нос и запустил пальцы в волосы.

— Когда

— В начале декабря.

Мои глаза вспыхнули.Шесть недель. Он лгал мне целых шесть недель. Но зачем? Почему? У него была девушка в Нью-Йорке? Любил ли он меня по-настоящему? Или все это было ложью?

— Я понимаю, как это выглядит со стороны…

— Убирайся. — В моем голосе не осталось никаких эмоций, в теле — никаких чувств. Я вся как будто оцепенела.

— Ты говорила, что у нас просто интрижка, а я уже влюбился в тебя до беспамятства. Я не мог взять и уйти. Возможно, я поступил некрасиво, и я сожалею. Мне нужно было чуть больше времени…

— Для чего? Поиграть на моих чувствах? Тебя это заводит? — Я покачала головой.

— Нет! Я тебя люблю! Я знал, что, если у нас будет больше времени, ты тоже меня полюбишь. — Ной опустил руки.

— Ты меня любишь.

— Ты знаешь, что да.

— Нельзя лгать и манипулировать человеком, чтобы заставить его тебя полюбить. Это не любовь, Ной.

— Я просто пытался дать нам больше времени.

— А как же «я всегда держу слово»? — бросила я в ответ.

— Я его и сдержал! Черновик готов? Да. Но книга еще не закончена. Я был здесь каждый день, редактировал обе версии, тянул время, прежде чем тебе придется выбрать одну из концовок. Прежде чем ты оборвешь нас на полуслове, потому что боишься.

— Ты мне солгал. Очевидно, моя осторожность была оправдана. Забирай свой ноутбук, свою ложь и уходи. Если тут остались какие-то твои вещи, я их отправлю по почте, только уйди от меня.

Я совершила ошибку, удержав Дамиана после той, первой лжи, и в благодарность он отнял у меня восемь лет жизни. Такого больше не повторится.

— Джорджия… — Ной подошел ко мне, протянув руку.

— Уходи! — Слово вырвалось хрипом, оцарапав мне горло.

Ной уронил руку и закрыл глаза.

Один удар сердца. Второй. Когда он открыл глаза, сердце успело ударить десяток раз. Достаточно, чтобы я поняла: это меня не убьет. Что я буду дышать, несмотря на боль.

Он тоже все понял и медленно кивнул, глядя мне прямо в глаза.

— Хорошо. Я уйду. Но ты не сможешь мне запретить любить тебя. Да, я совершил большую ошибку, но все, что я тебе говорил, — это чистая правда.

— Вопрос семантики, — прошептала я, ища в себе лед, который за время брака с Дамианом успел застыть в моих жилах, но Ной его растопил до последнего осколка и оставил меня беззащитной.

Он поморщился, медленно отступил назад, обошел стол и открыл верхний ящик. Его движения были судорожными и порывистыми, когда он положил одну скрепленную пачку бумаги слева от коробки с рукописью, а другую — справа.

Все это время готовые концовки лежали в столе. Мне даже не пришло в голову посмотреть или спросить.

Ной взял свой ноутбук, снова обошел стол и посмотрел на меня. Он не имел права на боль в глазах. Особенно в том случае, когда солгал мне и обманом проник в мое сердце.

— Они обе здесь. Когда выберешь, дай мне знать. Твой выбор будет решающим.

Я еще крепче обняла себя за талию, мысленно умоляя трещины в моей душе продержаться еще минуту. Пусть я сломаюсь после его ухода — но не доставлю ему удовольствия видеть, как рассыпаюсь на части.

— Есть вещи, за которые надо бороться, Джорджия. Когда становится слишком сложно, нельзя просто уйти и оставить все незавершенным. Если бы я мог улететь и сражаться с нацистами, чтобы завоевать твою любовь, я бы так и сделал. Но мне приходится сражаться с твоими демонами, и пока что победа за ними. Помни об этом, когда будешь читать концовки. И счастливую, и… рвущую душу. Невероятная, редкая история любви в этой комнате — это не Скарлетт и Джеймсон. Это ты и я.

Один долгий тоскливый взгляд — и Ной ушел.

Мое сердце разбилось вдребезги.

Глава двадцать восьмая

Май 1942 года

Ипсвич, Англия

Скарлетт прижалась к Джеймсону, впиваясь ногтями в его спину, а он двигался в ней уверенными глубокими толчками. Ничто в мире не могло бы сравниться с ощущением его тела на ее теле. В эти мгновения не было ни войны, ни опасности, ни близящейся разлуки. В этой постели были только они двое, общавшиеся телами, когда слова были уже не нужны.

Она застонала от неописуемого удовольствия, что сжималось горячей спиралью у нее в животе, и Джеймсон прижался губами к ее губам, вбирая в себя ее стон. За последние несколько месяцев они довели до совершенства искусство тихого секса.

— Мне всегда тебя мало, — прошептал он ей в губы.

Скарлетт опять застонала, еще крепче прижалась к нему бедрами и закинула одну ногу ему на спину, побуждая его продолжать. Близко. Она была уже близко.

Он сменил темп, чуть ускоряясь с каждым толчком и проникая в нее еще глубже, его движения сводили ее с ума, удерживая на грани предельного удовольствия, но не давая упасть.

— Джеймсон, — взмолилась она, зарывшись руками в его волосы.

— Скажи мне, — потребовал он с улыбкой и еще одним сильным толчком.

— Я тебя люблю. — Скарлетт подняла голову и прижалась губами к его губам. — Мое сердце, моя душа, мое тело — все твое.

Ее «я тебя люблю» всегда лишали его самообладания, и этот раз не стал исключением.

— Я люблю тебя, — прошептал он, просунул руку между ними, чтобы довести жену до предела. Ее бедра сомкнулись, мышцы свело сладкой судорогой, и она услышала его шепот сквозь пелену наслаждения: — Скарлетт, моя Скарлетт.

Оргазм накрыл ее мощной волной.

Когда она вскрикнула, он запечатал ей рот поцелуем и уже через пару секунд тоже получил вожделенную разрядку.

Потом они еще долго лежали в сладостном изнеможении, не размыкая объятий.

— Я не хочу покидать эту постель. Никогда, — сказал Джеймсон, убирая прядь волос со щеки Скарлетт и заправляя ее ей за ухо.

— Отличный план, — согласилась она и провела пальцами по его мускулистой груди. — Думаешь, так будет всегда?

— Что именно? Неутолимая потребность друг друга раздеть?

— Что-то вроде того, — улыбнулась она.

— Боже, я очень на это надеюсь. Даже не представляю, что может быть лучше, чем раздевать тебя до конца своих дней. — Он вскинул брови, и она рассмеялась.

— Даже когда мы состаримся? — Скарлетт погладила его по колючей от щетины щеке.

— Особенно когда мы состаримся. Нам не придется скрываться от детей, спящих в соседних комнатах.

Тут они замолчали и

У Скарлетт защемило в груди. Три дня. До ее отъезда осталось три дня. Джеймсон получил сообщение от дяди еще вчера. Как долго они пробудут в разлуке? Сколько еще продлится проклятая война? А вдруг это последние три дня из того времени, которое им отпустила судьба? От этих вопросов тиски, сжимавшие ее сердце, смыкались все крепче, и каждый вдох становился мучительным, будто Скарлетт не хватало воздуха.

— Не думай об этом, — прошептал Джеймсон, не сводя взгляда с ее лица, словно хотел запомнить каждую черточку.

— Откуда ты знаешь, о чем я думаю? — Скарлетт попыталась улыбнуться, но улыбки не получилось.

— Потому что я думаю о том же самом, — признался он. — Но я не вижу возможности оставить тебя со мной и гарантировать твою безопасность. Ее просто нет.

Она кивнула, прикусив губу, чтобы сдержать дрожь.

— Знаю.

— Тебе понравится в Колорадо, — пообещал Джеймсон, и в его глазах вспыхнули искры радости. — Там разреженный воздух, к нему надо будет привыкнуть, но горы такие высокие, словно тянутся к небу. И само небо очень красивое, ослепительно-голубое. Красивее этого неба только твои глаза. Моя мама в курсе, что ты приедешь, и уже приготовила дом для вас с Уильямом. Дядя Вернон поможет тебе с документами, и, кто знает, может быть, ты успеешь закончить книгу к моему возвращению домой.

Скарлетт подумала, что ей не нужна вся эта красота, о которой он говорит, если рядом не будет его самого. По крайней мере, в ближайшем будущем. Но она не стала высказывать эту мысль. До их разлуки оставались считаные дни, и она знала, что ей надо быть сильной — не только ради Джеймсона, но и ради Уильяма. Плакать и сокрушаться нет смысла. Она получила американскую визу, путь был намечен, и все уже решено.

— Я не буду брать патефон.

Это было единственным предметом их разногласий.

— Мама велела привезти его обратно.

Скарлетт вскинула бровь.

— Я думала, твоя мама велела тебе вернуться живым и самому привезти патефон. — Она провела пальцами по его волосам, запечатлевая в памяти это ощущение.

— Скажи ей, что я отправил его домой вместе с моей жизнью, потому что вы с Уильямом и есть моя жизнь. — Взгляд Джеймсона был настолько пронзительным, что Скарлетт ощутила его как прикосновение. — Потом, когда мы будем вспоминать это время, оно покажется нам просто точкой, промелькнувшей на радаре.

У Скарлетт все сжалось внутри. Для нее, бывшей планшетистки, точки, мелькающие на радаре, означали прилеты вражеских бомбардировщиков.

— Я люблю тебя, Джеймсон, — яростно прошептала она. — Я согласилась уехать только ради Уильяма.

— Я тоже тебя люблю, Скарлетт. И люблю еще больше именно потому, что ты согласилась уехать ради его безопасности.

— Три дня, — прошептала она, уже нарушая данную себе клятву быть сильной.

— Три дня, — повторил Джеймсон, улыбнувшись через силу. — Кавалерия уже на подходе, любовь моя. Американские войска скоро прибудут в Европу, и кто знает, может быть, все закончится уже в следующем году.

— А если нет?

— К чему такие вопросы, Скарлетт Стантон? — поддразнил он. — Или ты не собираешься меня ждать?

— Я буду ждать тебя вечно, — сказала она. — Ты здесь выдержишь без меня?

— Выдержу, но с трудом, — тихо ответил Джеймсон. — С большим трудом. Ты забираешь с собой мое сердце. Но я буду жить, — поклялся он, прижимаясь лбом к ее лбу. — Я буду летать. Буду сражаться. Буду писать тебе каждый день и мечтать о тебе каждую ночь.

Она попыталась отгородиться от боли, попыталась не думать о том, что у них остается всего лишь три дня.

— И у тебя просто не останется времени завести отношения с другой девушкой, — поддразнила она.

— Для меня нет и не будет никаких других девушек. Только ты, Скарлетт. Только ты. — Джеймсон притянул ее ближе к себе. — Жаль, что мне не дают увольнительную еще и на завтра.

— Тебе дали целых два дня, чтобы съездить на свадьбу Констанс в прошлые выходные, и еще день, чтобы проводить нас. Нам грех жаловаться.

Джеймсон поморщился.

— По-твоему, это была свадьба? Скорее уж похороны.

— Это было и то и другое.

Констанс все-таки вышла замуж за Генри Уодсворта. Он затащил свое жирное седалище на верхушку британского великосветского общества и официально там закрепился. Констанс сохранила поместье, которое так любила, а их родители обеспечили себе безбедное существование.

— Просто пышное празднование деловой сделки, — тихо добавила Скарлетт.

Им не хотелось вставать, но уже взошло солнце, и наступил новый день. Они не могли больше откладывать подъем, хотя Джеймсон уговорил Скарлетт принять душ вместе с ним.

Через двадцать минут — и после еще одного взрывного оргазма — он завернул ее в банное полотенце, а сам взял полотенце поменьше, повязал вокруг бедер и начал бриться. Скарлетт наблюдала за ним, прислонившись к дверному косяку. Ей никогда не надоедало смотреть, как муж бреется, в основном потому, что обычно он брился голым по пояс. Когда он закончил, она пошла в спальню, чтобы одеться, и как раз в эту минуту Уильям издал свой первый утренний крик.

— Я сам его покормлю, — сказал Джеймсон. — Ты принеси нам бутылочку.

Скарлетт закончила одеваться, слушая, как Джеймсон в детской поет песенку их сыну. В связи со свадьбой Констанс в прошлые выходные и предстоящим отъездом она начала приучать Уильяма к бутылочке, и ей очень нравилось наблюдать, как Джеймсон кормит сынишку. Связь между ними была крепкой. Самые радостные и широкие улыбки Уильяма всегда доставались Джеймсону, и именно Джеймсон быстрее успокаивал малыша, когда тот капризничал. Вот и сейчас Уильям придерживал бутылочку одной рукой, а другой дергал за пуговицы на папином форменном кителе. Скарлетт не ревновала сына к мужу, особенно зная, что теперь они снова увидятся еще очень нескоро. Может быть, через год. Если не больше.

Не забудет ли Уильям о Джеймсоне за это время? Не придется ли им начинать все сначала? Трудно поверить, что такая глубинная связь может прерваться, но время и вправду стирает воспоминания, особенно у совсем маленьких детей.

— Сварить тебе кофе? — спросила Скарлетт, когда они все спустились на кухню и Джеймсон сел за стол с Уильямом на руках.

— Я позавтракаю в столовой на базе, — улыбнулся ей Джеймсон и вновь перевел полный обожания взгляд на сынишку. — Он взял все самое лучшее от нас обоих, да?

Скарлетт перекинула волосы через плечо и посмотрела на Уильяма.

— Не буду спорить, хотя я бы сказала, что твои глаза гораздо красивее моих.

— Стантонские голубые, — улыбнулся Джеймсон. — Надеюсь, такие глаза будут у всех наших детей.

— Что? Ты планируешь еще детей? — поддразнила она.

Он притянул ее ближе и усадил к себе на колени.

— У нас получаются такие милые малыши, что было бы жаль ограничиться только одним, — сказал Джеймсон и нежно поцеловал ее в губы.

— Давай обсудим этот вопрос уже в Колорадо.

Скарлетт хотела дочку, девочку с зелеными глазами и непоседливым, смелым характером Джеймсона. Она хотела, чтобы Уильям тоже узнал, как это здорово, когда у тебя есть сестра или брат.

— Мы будем вместе ходить на рыбалку, — пообещал Джеймсон Уильяму. — И в походы с ночевкой под звездами, такими яркими, что они освещают ночное небо. Я покажу тебе самые безопасные переправы через речку, а когда ты подрастешь, научу тебя летать. Но пока я не приеду, остерегайся медведей.

— Медведей?! — У Скарлетт отвисла челюсть.

— Не беспокойся. — Джеймсон рассмеялся и обхватил ее за талию. — Почти все медведи боятся твоей бабушки… и пумы тоже. Но тебя бабушка будет любить. — Он взглянул на Скарлетт. — Она будет любить вас обоих так же сильно, как люблю я.

Джеймсон с неохотой передал Уильяма Скарлетт, и они оба встали.

— Я вернусь сразу, как только смогу, — сказал он, обнимая жену и сына.

— Хорошо. — Она подставила ему губы для поцелуя. — Мы еще не решили вопрос с патефоном.

Джеймсон поцеловал ее и рассмеялся.

— Патефон едет с вами.

Скарлетт выгнула бровь.

— Как я уже говорила, вопрос не решен.

Она не верила в приметы, но большинство пилотов были очень суеверны, и везти патефон домой к матери Джеймсона было почти все равно что призвать беду.

— Мы все обсудим, когда я вернусь.

Джеймсон еще раз поцеловал Скарлетт, на секунду прижался губами к макушке сына и вышел за дверь.

— И мама своего добьется, — сказала Скарлетт Уильяму и ласково его пощекотала.

Он залился звонким смехом, и она не могла не рассмеяться в ответ.

Джеймсон передернул плечами, пытаясь унять боль в затекших мышцах. Задание выполнено. Цель на границе Германии поражена. И хотя три бомбардировщика, которые сопровождала их истребительная эскадрилья, попали под обстрел, они все уцелели и в данный момент находились над Нидерландами. Так что день удался.

Он взглянул на фотографию Скарлетт, которую так и держал под рамкой высотомера. Тот самый снимок, который ему подарила Констанс почти два года назад. Джеймсон знал, что Скарлетт не хочет забирать патефон в Колорадо, потому что считает это дурной приметой. Но у него есть ее фотокарточка в кабине, и в этом снимке — вся его удача. Кроме того, зачем ему здесь патефон, если Скарлетт уедет? Он не собирался ни с кем танцевать — ни с кем, кроме нее, — и у них еще будет время для танцев, когда закончится война.

— Идем в хорошем темпе, — сказал Говард по рации, используя назначенный для их эскадрильи канал радиосвязи.

— Пока не осень, цыплят не считаем, — ответил Джеймсон, взглянув направо, где в двухстах ярдах от него летел Говард, командир синего звена.

Единственное, что ему нравилось в построении колонной, — это лететь бок о бок с Говардом. Сам Джеймсон сегодня был командиром красного звена.

Однако Говард был прав, они шли с хорошей скоростью. При таком темпе он не успеет вернуться домой до ужина, но, возможно, успеет уложить Уильяма спать. А потом отведет в постель свою жену. У них остается совсем мало времени, и Джеймсон не упустит ни единой секунды.

— Синий-один, я синий-четыре, прием, — раздался голос по рации.

— Синий-один на связи, — отозвался Говард.

Что Джеймсону совершенно не нравилось в построении колонной: строй замыкали пилоты-новички, у которых было еще совсем мало боевого опыта.

— Кажется, я что-то видел над нами. — Дрожащий голос сорвался на последнем слове. Видимо, это кто-то из нового пополнения, прибывшего на прошлой неделе.

— Тебе кажется? Или ты видел? — уточнил Говард.

Джеймсон глянул вверх через стекло кабины, но увидел лишь тени их собственных самолетов на серой пелене облаков.

— Кажется…

— Красный-один, я красный-три, прием, — сказал Бостон по рации.

— Красный-один на связи, — ответил Джеймсон и снова взглянул на небо над ними.

— Я тоже что-то видел.

Волоски на затылке Джеймсона встали дыбом.

— Сверху на два часа! — крикнул Бостон.

Едва он успел произнести эти слова, как сквозь плотную облачность прорвались немецкие истребители, которые сразу открыли огонь.

— Разделить строй! — крикнул Джеймсон по рации.

Краем глаза он увидел, как Говард резко ушел вправо, а Купер, летевший по левую руку командир белого звена, так же резко ушел влево.

Джеймсон быстро набрал высоту, уводя свое звено ввысь. В воздушном бою преимущество имеет тот, кто находится выше противника. Оторвавшись от синего звена, Джеймсон развернулся лицом к неприятелю, поймал в прицел первый вражеский истребитель, и все вокруг перестало существовать. Джеймсон сосредоточился только на цели.

Их самолеты едва не задели друг друга в воздухе; он выстрелил одновременно с немцем, и стекло у него за спиной разлетелось вдребезги.

— Я подбит! — крикнул Джеймсон, проверяя показания приборов. Ветер хлестал по кабине, но самолет держался уверенно. Давление масла в норме. Высота в норме. Уровень топлива в норме.

— Стантон! — У Говарда сорвался голос.

— Кажется, я в порядке, — ответил Джеймсон.

Бой уже шел под ними, и он резко повернул влево, возвращаясь в битву.

При пикировании в кабину ворвался новый поток воздуха и вырвал из-под рамки высотомера фотографию Скарлетт. Она исчезла еще до того, как Джеймсон успел понять, что происходит.

Рация трещала какофонией вызовов и помех. Немецкие истребители устремились к бомбардировщикам. Очки защищали глаза Джеймсона, но он почувствовал теплую струйку на левой стороне лица и быстро к ней прикоснулся рукой в перчатке.

На перчатке остались красные разводы.

— Ерунда, — сказал он себе.

Наверное, просто задело осколком стекла. При прямом попадании он был бы мертв.

Держа палец на гашетке, Джеймсон пробил облачную пелену и устремился к ближайшему вражескому истребителю, который держал на прицеле «спитфайр».

Джеймсона захлестнула волна адреналина: он вошел в крутое пике.

Первый выстрел немца — мимо.

Зато Джеймсон не промахнулся.

Немецкий истребитель рухнул в шлейфе черного дыма и исчез в густом тумане облаков прямо под ними.

— Один есть! — крикнул Джеймсон, но радость победы была недолгой. Сзади появился еще один вражеский истребитель… нет, сразу пара вражеских истребителей.

Джеймсон резко ушел вправо и вверх, едва увернувшись от двух пулеметных очередей.

— Спасся лишь чудом,

— У меня на хвосте! — крикнул по рации новичок, проходя прямо под Джеймсоном. Следом за ним мчался немецкий истребитель.

— Иду на помощь, — ответил Джеймсон.

Он почувствовал удар, как кувалдой, по днищу его кресла, еще до того, как увидел второй вражеский истребитель.

Самолет по-прежнему слушался управления, но индикатор топлива начал неуклонно снижаться, что могло означать только одно.

— Красный-один на связи, — сказал он по рации так спокойно, как только мог. — Меня подбили, теряю топливо.

Ему уже доводилось совершать посадку с неработающим мотором. Ощущение не из приятных, но он вытянет. Единственный вопрос: где они сейчас, над сушей или над морем? Суша была бы лучше. С сушей он справится.

Да, его могут взять в плен, но Джеймсон вырос в горах и знает, как прятаться в дикой местности.

— Красный-один, ты где? — спросил Говард по рации.

Индикатор топлива опустился до нуля, мотор зашипел и заглох.

В мире стало ужасающе тихо, и Джеймсон рухнул в пелену облаков. Хотя нет, не совсем тихо. Шум ветра заменил собой рев мотора.

«Спокойно», — сказал себе Джеймсон, когда его верный «спитфайр» превратился в планер. Вниз, вниз, вниз. Теперь он мог только рулить, задавая направление, — и надеяться на чудо.

— Синий-один, я в облаках. — Его желудок сжался в тугой комок. Видимость была на нуле. — Падаю.

— Джеймсон! — крикнул Говард.

Джеймсон взглянул на пустое место, где раньше была фотография.Скарлетт. Любовь всей его жизни. Цель и причина его существования. Ради Скарлетт он выживет, что бы ни скрывалось под облаками. Ради Скарлетт и Уильяма он будет жить.

Джеймсон внутренне подобрался.

— Говард, скажи Скарлетт, что я ее люблю.

Глава двадцать девятая

Ной

Скарлетт, моя Скарлетт,

Выходи за меня замуж. Пожалуйста, смилуйся надо мной и стань моей женой. Дни тянутся долго, а ночи еще длиннее. Я постоянно думаю о тебе. Вот что странно: сейчас меня окружают американцы, я слышу знакомые фразы и акценты, но тоскую только по твоему голосу. Скажи, что тебе скоро дадут увольнительную на два дня. Мне необходимо тебя увидеть. Давай встретимся в Лондоне в следующем месяце. Мы снимем отдельные номера. Мне все равно, где спать, лишь бы увидеть тебя. Я без тебя умираю, Скарлетт. Ты мне нужна.

Совпадение? Доказательство? Имеет ли это значение? Я щелкал мышкой, рассматривая документы, которые мне прислали мои юристы. Всего четыре. Три свидетельства о смерти. Одно свидетельство о браке.

Мой телефон завибрировал на столе. Я взглянул на экран.Эдриен.

Я нажал на кнопку «Отклонить» и проклял свои глупые надежды. Конечно, это была не Джорджия, но я все равно каждый раз бросался к телефону, надеясь, что она все-таки позвонит.

При мысли о Джорджии у меня заныло в груди, и я прижал руку к сердцу, словно оно болело физически. Оно и болело. Я скучал по всему, что было связано с Джорджией. Не только по ее телу, нежным рукам и улыбке. Я скучал по нашим разговорам, даже по нашим спорам. Я скучал по тому, как ее голос наполнялся волнением, когда она мне рассказывала о работе с благотворительным фондом. По тому, как свет вернулся в ее глаза, когда она превозмогла боль и начала заново строить свою жизнь.

Я хотел разделить с нею жизнь. Хотел даже больше, чем контрактов на две следующие книги.

Эдриен перезвонила.

Я снова сбросил звонок.

Сестра была рядом со мной, когда я собирал свои вещи в маленькой спальне в Грантем-коттедже. Мы улетели в Нью-Йорк одним рейсом, но я мало что помню. Тот день прошел как в тумане. Разбитое сердце. Ненависть к себе. Звон крови в ушах. Несмотря на все старания Эдриен проводить меня до дома, мы расстались в аэропорту, и с тех пор я закрылся в своей квартире, упорно игнорируя весь остальной мир.

К сожалению, мир не игнорировал меня.

На экране снова высветилось имя Эдриен, и меня охватила тревога.А вдруг у нее что-то случилось?Я провел пальцем по экрану, принимая звонок, который автоматически переключился на беспроводные наушники.

— С мамой все хорошо? — спросил я.

После долгого бездействия мой голос хрипел и сипел. Я уже очень давно ни с кем не говорил.

— Все хорошо, — ответила она.

— С детьми?

— Все хорошо. А теперь ты…

— С Мейсоном?

— Все хорошо, — повторила она в третий раз и вздохнула. — У всех все хорошо. Кроме тебя, Ной.

Я оборвал разговор и вернулся к компьютеру. Изображения, приложенные к письму, были темными и зернистыми — четко отсканированные копии оригинальных документов. На их получение у меня ушло ровно шесть дней.

Эдриен позвонила еще раз.

Почему, черт возьми, меня не оставят в покое? Мужчина, зализывающий сердечные раны, — не самое приятное зрелище.

— Что? — рявкнул я, принимая звонок. И еле сдержался, чтобы не вышвырнуть телефон в окно.

— Открой мне дверь, балбес, — сказала она и отключилась.

Я побарабанил пальцами по столу. Мне так хотелось оказаться совсем в другом месте, совсем за другим столом. За старинным полированным столом из вишневого дерева, а не из современного закаленного стекла. За две с половиной тысячи километров от Нью-Йорка, на высоте в почти три тысячи метров. Я сделал глубокий вдох, поднялся на ноги, подошел к входной двери и распахнул ее настежь.

На пороге стояла Эдриен — в пальто, застегнутом на все пуговицы. В одной руке — телефон, в другой — подставка с двумя большими бумажными стаканами с кофе. Она протиснулась мимо меня в прихожую. Ее губы двигались, но я не слышал ни слова.

Я сорвал с головы наушники и оставил их болтаться на шее.

— …Убедиться, что ты живой! — уловил я конец ее фразы.

— Я живой.

— Я уж вижу. Я стучала не меньше десяти минут, Ной. — Она выгнула бровь.

— Извини. Наушники с шумоподавлением. — Я указал на гарнитуру на шее и прошел обратно в кабинет. — Я как раз занимаюсь исследованиями.

— По-моему, ты занимаешься тем, что купаешься в своих страданиях, — возразила Эдриен, следуя за мной. — Ого! Я думала, что книга Стантон закончена. — Она указала на россыпь книг Скарлетт Стантон на журнальном столике рядом с диваном.

— Она закончена, как ты сама прекрасно знаешь.

Поэтому я и сидел в центре Манхэттена, а не в Поплар-Гроув.

— Паршиво выглядишь. — Сестра раздвинула лежавшие на столе папки, освободив место под подставку с кофе. — Вот, зарядись кофеином.

— Кофе мне не поможет. —

— Прошло уже восемь дней, Ной. — Эдриен расстегнула пальто, бросила его на стул и села в кресло напротив моего стола.

— И что?

Восемьмучительныхдней и бессонных ночей. Я не мог ясно мыслить, не мог есть, не мог перестать гадать, что творится в голове у Джорджии.

— Хватит страдать! — Сестра взяла стакан с кофе и откинулась на спинку кресла. Ее поза в точности повторяла мою, и это было почти смешно. — Это совсем на тебя не похоже.

— Да, я сейчас не в лучшей форме. — Я прищурился, глядя на Эдриен. — Разве ты не должна мне сочувствовать? Ты же у нас в семье самая добрая.

— Лишь потому, что роль упрямого засранца уже занята. — Она отпила кофе.

Я невольно улыбнулся.

— Но смотрите, он жив! — Она отсалютовала мне стаканом.

— Без нее — нет, — тихо произнес я, глядя в окно на небоскребы Манхэттена. Без Джорджии это не жизнь. Может быть, существование, но не жизнь. — Знаешь, раньше я думал, что выражение «упасть в пропасть любви» — это оксюморон. Любовь должна возносить ввысь, разве нет? Должна дарить ощущение, словно ты поднялся на вершину мира. Но, может быть, восхождение доступно не всем. Может быть, это случается крайне редко. А большинство из нас падают с небес. И разбиваются насмерть.

— Это еще не конец, Ной. — Взгляд Эдриен смягчился. — Я видела вас вместе. Видела, как она на тебя смотрела… Не может быть, чтобы все закончилось именно так.

— Если бы ты видела, как она на меня смотрела в том кабинете, ты бы так не говорила. Я очень сильно ее обидел, — тихо добавил я. — А обещал, что никогда не обижу.

— Все совершают ошибки. Даже ты. Но если закрыться в квартире и тихо страдать… Так ты ее не вернешь.

Я скрестил руки на груди.

— Пожалуйста, расскажи подробнее, что я должен сделать, чтобы вернуть женщину, которой я откровенно и сознательно лгал в течение многих недель.

— Ну, если так посмотреть… — Она сморщила нос. — По крайней мере, ты ей не изменял, как ее бывший?

— Сомневаюсь, что ложь чем-то лучше измены. — Я потер переносицу. — Я использовал свое оружие: слова. Играл с семантикой, чтобы получить желаемое, за что в итоге и поплатился. И так просто ее не вернешь.

— То есть она вроде как мистер Дарси? — Эдриен задумчиво склонила голову набок.

— В каком смысле?

— Ну, знаешь… Если кто-то лишается моего уважения, то уже навсегда. — Сестра пожала плечами. — «Гордость и предубеждение». Джейн Остин.

— Я знаю, кто написал «Гордость и предубеждение», и могу утверждать, что Джорджия как раз-таки умеет прощать.

Она давала своей матери шанс за шансом.

— Хорошо, — кивнула Эдриен. — Значит, все еще можно исправить. Ты был прав. Любовь — хорошая, настоящая, меняющая жизнь любовь — встречается редко. За нее нужно бороться, Ной. Я знаю, тебе никогда еще не приходилось бороться за женщину. Но лишь потому, что раньше ты не встречал женщину, которую хотел удержать.

— Так и есть.

Для меня это было в новинку.

— Ты живешь в мире, где сам задаешь реплики своим персонажам и где один благородный жест вмиг все исправляет, но правда в том, что отношения в реальной жизни — этобольшая работа. Мы все ошибаемся. Говорим что-то такое, о чем потом жалеем. Совершаем неправильные поступки по правильным, как нам кажется, причинам. Ты не первый мужчина, кому придется как следует потрудиться, чтобы заслужить прощение.

— Скажи честно, ты заранее подготовила речь? — Я облокотился на стол и взял стакан с кофе.

— Я ее готовиламного лет, — улыбнулась Эдриен. — Как я справилась?

— На отлично. — Я показал ей большой палец и отпил кофе.

— Прекрасно. Пора возвращаться в жизнь, Ной. Постригись, побрейся и, ради всего святого, прими душ. От тебя пахнет разваренными макаронами и едой навынос.

Я незаметно понюхал свое плечо и не стал спорить. Я нашел на столе приглашение, которое Адам прислал по почте пару дней назад. Как бы мне ни претила эта мысль, был еще один человек, который мог бы ответить на вопрос, не дающий мне покоя последние пару месяцев. Вопрос, которого Джорджия никогда не задавала Скарлетт.

— Я свое дело сделала. — Эдриен встала и надела пальто.

— Вернула меня к жизни?

— Ага.

— Хочешь пойти со мной? — Я протянул ей приглашение.

— Все это так скучно, — простонала она, но прочитала, что там было написано.

— В этот раз скучно не будет. Пейдж Паркер — главный спонсор. — Я поднял брови. — Спорю на что угодно, что будет присутствовать Дамиан Элсворт.

Глаза Эдриен вспыхнули от удивления.

— Кто-то должен оградить тебя от неприятностей. В этот день я свободна. Забери меня в шесть.

Я рассмеялся.

— Ты всегда любила хорошее шоу.

Она насмешливо хмыкнула и вышла из кабинета.

Я услышал, как хлопнула входная дверь, как раз в эту секунду на моем телефоне пискнуло текстовое оповещение.

Джорджия

Я прочитала обе концовки.

Мое сердце на миг замерло, когда я увидел, что под сообщением «бегут» три точки, означавшие, что она еще не закончила печатать.

Джорджия

Берем настоящую. Ты проделал отличную работу, изобразив ее горе, ее борьбу и ее новое счастье, когда она вышла замуж за Брайана.

Я даже зажмурился от волны боли, захлестнувшей меня с головой.Проклятье. Дело даже не в том, что книга лишилась финала, который выбрал бы я сам и которого заслуживали Скарлетт и Джеймсон. Я не смог убедить Джорджию, что она может обрести такое же счастье в собственной жизни. Я перевел дыхание и сумел набрать текст, в котором не было тысячи извинений и мольбы принять меня обратно.

Ной

Ты уверена? Счастливая концовка написана лучше.

Потому что я вложил в нее свое сердце и душу. Она была правильной.

Джорджия

Я уверена. Трагическая концовка — твой фирменный знак. Не сомневайся в своей способности рвать сердца в клочья.

Черт. Она вновь замерзала, и я ее не винил. Потому что я сам виноват.

Ной

Я люблю тебя, Джорджия.

Она не ответила. Но я и не ждал.

— Я докажу, — сказал я себе, ей, всему миру.

Глава тридцатая

Май 1942 года

Ипсвич, Англия

Тыц. Тыц. Тыц. Кухню заполнил стук клавиш пишущей машинки. Скарлетт разбила сердце дочери дипломата.

Ее сердце сжималось, словно она сама переживала ту боль, которую причиняла своей героине. Она напомнила себе:

Стук в дверь почти слился с монотонным щелканьем клавиш.

Почти.

Скарлетт взглянула на часы. Двенадцатый час ночи. Но сегодня Констанс должна вернуться из свадебного путешествия.

Скарлетт оторвалась от стола и, как была босиком, пошла открывать. Пошла скрепя сердце, поскольку не представляла, что ждет ее по ту сторону двери. Кто знает, что́ это чудовище, Генри Уодсворт, сделал с ее младшей сестрой за последнюю неделю?

Нацепив на лицо улыбку, Скарлетт распахнула входную дверь.

И растерянно моргнула.

На крыльце стоял Говард с бледным, осунувшимся лицом.

Он был не один. У него за спиной стояли другие пилоты, которых она узнала. Все в летной форме с орлами на плечах.

У Скарлетт свело живот, она вцепилась в дверную раму с такой силой, что у нее побелели костяшки.Сколько их?Сколько их здесь?

— Скарлетт, — хрипло произнес Говард, и его голос сорвался.

Сколько их всего?

Ее взгляд метался с одного лица на другое, пока она вела счет. Одиннадцать. За дверью стояло одиннадцать летчиков.

— Скарлетт, — повторил Говард и опять замолчал.

В эскадрилье Джеймсона двенадцать истребителей. Три звена по четыре самолета.

Но пилотов было одиннадцать.

Нет. Нет. Нет. Ничего этого не происходит. Просто не может происходить.

— Не говори ничего, — прошептала она.

Земля покачнулась и ушла у нее из-под ног. Может быть только одна причина, по которой они все пришли к ней.

Говард снял фуражку, и все остальные последовали его примеру.

О боже. Это не страшный сон. Это все наяву.

Скарлетт едва поборола желание захлопнуть дверь, спрятаться в доме, запечатать открытое письмо. Но слова все равно начертаны на бумаге, и, даже если их не прочтешь, ничего нельзя сделать, чтобы отменить то, чтоужепроизошло.

Она крепко зажмурилась и прислонилась к дверной раме, пока ее сердце пыталось вместить страшное знание, уже осмысленное разумом. Джеймсон не вернулся из боя.

— Скарлетт, мне очень жаль, — тихо проговорил Говард.

Она сделала глубокий вдох, расправила плечи, вскинула подбородок и открыла глаза.

— Он погиб?

Этот вопрос она задавала себе сотни раз за последние два года. Вопрос, который бился у нее в голове, как набат, постоянно, когда Джеймсон вовремя не возвращался домой. Вопрос, сводивший ее с ума на дежурствах, когда она была планшетисткой. Вопрос, который она никогда не произносила вслух. До этой минуты.

Говард покачал головой.

— Мы не знаем.

— Не знаете?

У Скарлетт задрожали колени, но она осталась стоять. Может быть, он не погиб. Может быть, еще есть надежда.

— Он упал где-то вблизи побережья Нидерландов. Судя по тому, что он сказал по рации, и по тому, что видели некоторые из нас, ему пробили топливный бак.

Остальные пилоты молча закивали, но никто не смотрел Скарлетт в глаза.

— Значит, есть шанс, что он жив, — твердо проговорила она, ухватившись за эту возможность с такой яростью, которой даже не подозревала в себе.

— Была плотная облачность, — сказал Говард.

Пилоты опять закивали.

— Никто из вас не видел, как он разбился? — спросила она, почти не слыша собственный голос из-за гулкого рева в ушах.

Все покачали головами.

— Он сказал, что падает. — Лицо Говарда на мгновение сморщилось, но он сделал глубокий вдох и взял себя в руки. — Он просил передать, что он тебя любит. Это было последнее, что он сказал перед тем, как исчезнуть, — добавил он хриплым шепотом.

Ее дыхание участилось до предела. Скарлетт из последних сил сдерживала панику. Джеймсон не погиб. Он не может погибнуть.

Невозможно жить в мире, где нет Джеймсона, а значит, он жив.

— То есть мой муж пропал без вести.

Казалось, ее голос исходит извне, словно говорила не она, а кто-то другой. Внезапно она ощутила себя расколотой на две части. Одна Скарлетт говорила с пилотами, стоя в дверях, и искала логичные причины верить, что Джеймсон жив. Другая Скарлетт беззвучно кричала в глубине души, где сгущалось отчаяние.

— Скарлетт? — раздался звонкий знакомый голос. Группа пилотов расступилась на тротуаре, освобождая проход для Констанс. — Что происходит? — Не дождавшись ответа от Скарлетт, Констанс встала в дверях рядом с сестрой и повернулась лицом к Говарду. — Что. Здесь. Происходит?

— Джеймсон пропал без вести. — На этот раз голос Говарда не сорвался, как будто эти слова дались ему легче.

Как будто он смирился с произошедшим.

— Где? — спросила Констанс и обхватила сестру за талию, чтобы ее поддержать.

Это было неправильно. Это Скарлетт должна утешать и поддерживать Констанс, а не наоборот.

— Мы не уверены на сто процентов, — признался Говард. — Где-то вблизи побережья Нидерландов. Мы не знаем, удалось ли ему приземлиться или…

«Или он упал в море», — закончила про себя Скарлетт.

Шансы выжить после крушения гораздо выше на суше, чем в ледяном море.

— Вы же будете его искать? — спросила Скарлетт, затаив дыхание. — Скажи, что вы будете его искать.

Это была не просьба. Это был приказ.

Говард кивнул, но в его глазах не было надежды.

— Утром с первыми лучами солнца, — подтвердил он. — Мы знаем координаты того участка, где нас атаковали.

Еще одна ниточка, за которую можно ухватиться. Еще одна крупица надежды. Джеймсон не погиб. Он не может погибнуть.

— И ты мне расскажешь, что удалось найти. — Еще один приказ. — Не важно, что это будет, Говард. Обломки… Или вообще ничего. Ты мне расскажешь.

— Даю слово. — Говард растерянно вертел в руках фуражку. — Скарлетт, мне очень жаль. Я никогда не…

— Он еще не погиб, — перебила его Скарлетт. — Он пропал без вести. Найдите его.

Пилоты кивнули, попрощались и вернулись к машинам, на которых приехали с аэродрома. Говард уходил последним. Он явно хотел что-то сказать, но не нашел нужных слов. Поэтому просто махнул рукой и тоже ушел.

Скарлетт стояла в дверях, обнимая Констанс, и смотрела вслед отъезжавшим машинам. Ей нужно было вернуться в дом. Закрыть дверь. В городе действовало затемнение. Нельзя, чтобы свет из прихожей лился наружу. Но Скарлетт не могла сдвинуться с места. Она была словно гипсовая статуя, что вот-вот рассыплется в пыль, но держится на одном яростном отрицании и силе воли.

— Пойдем, милая, — сказала Констанс и увела Скарлетт в дом.

— Он не погиб. Он не погиб. Он не погиб. — Скарлетт шептала эти слова как заклинание, и ее сердце делало все возможное, чтобы не дать разуму сорваться в пропасть.

Она бы почувствовала, если бы с ним что-то случилось, да? Если ее сердце все еще бьется, значит, и сердце Джеймсона должно биться. А

Констанс усадила ее на диван.

— Все будет хорошо, — сказала она.

Скарлетт вспомнила, что те же самые слова сама говорила сестре, когда утешала ее в кладовке после письма с сообщением о гибели Эдварда. На нее снизошло блаженное оцепенение, и она посмотрела в глаза Констанс.

— Лучше бы не читать это письмо.

Констанс села на диван рядом и взяла ее за руку.

Теперь оставалось лишь ждать.

Глава тридцать первая

Ной

Джеймсон,

Клянусь, когда ты уехал, мое сердце разбилось на миллион осколков, но каждый из этих осколков полон любви к тебе. У меня не укладывается в голове, как такое возможно: ты так далеко, и все же я вижу и чувствую тебя повсюду. Ты стоишь под деревом и приглашаешь меня полетать. Ты сидишь со мной в пабе и держишь меня за руку под столом. Ты ждешь на улице, когда закончится мое дежурство. Я знаю, что ты обучаешь новых пилотов в эскадрилье «Орел» и не летаешь на боевые задания, но, пожалуйста, будь осторожен. Береги себя для меня, любовь моя. Скоро мы вновь будем вместе. Потому что иначе никак.

С любовью,

Скарлетт

—Ядумал, ты не придешь, — сказал Адам.

Мы с ним стояли в сторонке, стараясь не лезть в толпу, собравшуюся на благотворительный вечер.

— Я сам думал, что не приду, — признался я, попутно кивнув кому-то из знакомых в дальнем конце зала. Я нахмурился, вспомнив вечеринку Джорджии на открытии студии, такую уютную, почти домашнюю по сравнению с этим пафосным мероприятием из разряда «на людей посмотреть и себя показать». — Ты не ответил на мое письмо.

Адам вздохнул.

— Ты целый месяц не отвечал на мои письма. Считай, что это расплата. — Он размял шею и поправил свой галстук-бабочку.

— Она не передумает. — Я продолжал рассматривать толпу в поисках того единственного человека, ради которого и пришел.

— Заставь ее передумать. — Адам поднял брови.

— Нет. — Я прищурился, заметив слева небольшую компанию артхаусных киношников. — Кроме того, она не отвечает на мои звонки. Прошло уже две недели, так что, видимо, не отвечает сознательно, — произнес я с самоуничижительной усмешкой.

— Ты действительно хочешь остаться в истории как автор, который позволил собственному эго возобладать над фирменным счастливым финалом Скарлетт Стантон?

— Ты знаешь, что это не так. — Я повернулся к нему лицом, но продолжил разглядывать толпу поверх его плеча.

— Я-то знаю, но со стороны выглядит именно так. И во всех отзывах и обзорах будет сказано именно это. — Он снова вздохнул.

— Финал плохо написан? — спросил я.

— Написано мастерски. Это же ты. — Адам с досадой тряхнул головой.

— Значит, оставим как есть. Корректура должна быть готова через несколько дней, верно? — Я сложил руки на груди.

— Да. И позволь рассказать, как обрадовалась корректор, когда ей пришлось работать собеимиверсиями, потому что ты так и не выбрал одну. Спойлер: она была в бешенстве.

— Еще раз спасибо ей, что согласилась на двойную работу. — Я сказал это искренне, от всей души.

— Она тоже сказала, что счастливый финал лучше.

— Так я и не спорю.

Мое внимание привлекла вспышка красного цвета. Я улыбнулся. Пейдж Паркер. Значит, Дамиан тоже здесь.

— Тогда почему, черт возьми, ты…

— Ной Гаррисон! — раздался голос у меня за спиной.

Я обернулся через плечо.Бинго.

— Дамиан Элсворт, — сказал я в знак приветствия.Веди себя вежливо. Тебе нужна информация. Спросить у Джорджии не получится — уже нет.

— Не думал, что мы увидимся здесь. — Дамиан хлопнул меня по плечу.

Бывший муж Джорджии был чуть меньше метра восьмидесяти ростом, что давало мне преимущество в добрых десять сантиметров. Он расплылся в улыбке, продемонстрировав неестественно-белые зубы.

— Я мог бы сказать то же самое, ведь у вас новорожденный малыш.

Я заставил себя улыбнуться, хотя в горле поднималась желчь. Этот урод разбил сердце женщины, которую я любил, и постоянно давал ей понять, что она не в состоянии удовлетворить его запросы.

Гондон как он есть.

— Для этого и нужны няни, — ответил Дамиан, пожав плечами. — Ну, как поживает моя жена? — Он поднял свой бокал и сделал большой глоток.

Я еле сдержался, чтобы не дать ему в морду.

— Не знал, что у тебя есть жена. — Я моргнул, изобразив замешательство.

Адам чуть не поперхнулся шампанским.

— Ха. Уел так уел. — Дамиан окинул меня оценивающим взглядом. — Скажи, пожалуйста, а те старые напольные часы в гостиной еще идут?

— Ну да. Что им сделается? — Я приподнял бровь, уловив прозрачный намек на его прошлую роль в жизни Джорджии. — Кстати, ты мне напомнил… Ведь ты хорошо знал Скарлетт, так?

Взгляд Адама метался между мной и Дамианом, но приятель мудро молчал.

— Конечно. Поэтому у меня есть права на экранизацию десяти ее книг. — Дамиан ухмыльнулся.

— О, точно, — сказал я, как будто и вправду об этом забыл. У меня не укладывалось в голове, что Джорджия нашла в этом жалком подобии Ника Нолти. — Ты подошел очень вовремя. Мы с моим редактором как раз обсуждали финал новой книги.

— Той самой книги, о которой никому не положено знать? — Дамиан подмигнул, но как-то вполглаза, что смотрелось жутковато.

— Той самой.

— Ребята, не надо так громко. Мы готовимся устроить сюрприз, а вас слышит ползала, — насупился Адам.

— Да. Извини. — Мне хотелось расцеловать Адама за то, что он мне подыграл. — В общем, мы обсуждали финал… книги Скарлетт, и я вдруг понял, что остался один кусочек головоломки, который я не успел вытащить из Джорджии, пока был в Колорадо. — Я театрально поморщился. — Ты, как никто, должен знать, какой она замкнутый человек.

Дамиан рассмеялся, я непроизвольно сжал кулаки, но продолжал держать руки скрещенными на груди.

— Да, моя Джорджия та еще колючка. — Он мечтательно улыбнулся.

МояДжорджия, уродец.

Адам поднял брови и сделал долгий глоток шампанского.

— Так и есть. В общем, я хотел спросить… ради книги… Скарлетт никогда не рассказывала, почему она так долго ждала, пока Джеймсона не объявят?.. — Слово застряло в горле. У меня в голове эти двое продолжали жить, любить и были безумно счастливы друг с другом.

— Погибшим? — подсказал Дамиан, сделав еще глоток.

— Да.

— Это же очевидно. — Он посмотрел на меня как на идиота. — Она никогда не теряла надежды. Никогда. Эта женщина была тверда как кремень, но всегда оставалась неисправимым романтиком. Она каждый день проверяла почтовый ящик, надеясь, что будет какое-то известие, какие-то новые сведения, и это было уже после того, как появился Брайан.

— Брайан. Да. — Я

Адам опять поперхнулся шампанским и сделал вид, будто прочищает горло. Именно таким был мой собственный финал, который я написал, собрав воедино кусочки того немногого, что Джорджия знала об этой части жизни Скарлетт.

— Я бы не сказал, что именновстреча. Скарлетт знала Брайана много лет до того, как они поженились. — Дамиан задумался, прищурив свои глазки-бусинки. — Она никогда не говорила об этом мне, но я знаю, что он переехал в тот крошечный коттедж еще в середине пятидесятых. Хотя погоди. Однажды она мне сказала, что не могла выйти замуж за Брайана сразу, поскольку ей казалось, будто ее первый брак еще не завершился. — Он пожал плечами. — Видимо, она наконец поняла, что он все-таки завершился. В смысле, ждать сорок лет — это долго.

У меня все внутри оборвалось.

— Вот ты где, милый. — Пейдж Паркер подошла к Дамиану и взяла его под руку. — Пора садиться за стол.

— У меня деловая беседа, — сказал он и что-то шепнул ей на ухо, когда она сердито надула губки.

Юная блондинка была очень хорошенькой, этакой миленькой куколкой, но до Джорджии ей было как до луны. У нее не имелось ни силы Джорджии, ни ее остроумия, ни ее проницательных глаз. На самом деле Пейдж Паркер и в подметки Джорджии не годилась.

— Ты думаешь о том же, о чем и я? — тихо спросил меня Адам.

— Смотря о чем ты думаешь, — ответил я, заметив сестру и Кармен, которые возвращались из дамской комнаты. Очень вовремя. Я получил все, ради чего притащился на это мероприятие.

— В тысяча девятьсот семьдесят третьем Скарлетт уже точно знала, что Джеймсон не вернется домой, — прошептал он. — Знала и никому не сказала.

— Пусть это останется между нами.

Даже намек на такую возможность мог раздавить Джорджию.

Адам кивнул. Пейдж ушла прочь, причем Дамиан даже ее не представил.Высший класс, Элсворт.

— Кстати, о жизни Скарлетт. — Дамиан небрежно отпил из бокала. — Когда я смогу прочитать рукопись?

— Книга выходит в марте. — Мне надоело изображать вежливость.

— Ты действительно заставишь меня ждать официального релиза? — Он рассмеялся. — Представь, если мы анонсируем фильм одновременно с книгой. Продажи будут астрономическими.

— Джорджия никогда не продаст тебе права на экранизацию, — усмехнулся я.

— Конечно, продаст. Сейчас она злится из-за Пейдж. Но потом успокоится и передумает. Уж поверь мне.

— Поверить тебе. Это даже забавно. — Я кивнул Эдриен, и она ускорила шаг, увидев, с кем я стою рядом. — Поверьмне, Элсворт. Этого никогда не случится.

Он тут же отбросил притворное дружелюбие, его лицо стало хищным и злым.

— Что нужно сделать, чтобы получить эту рукопись? И в чем твой интерес? Судя по тому, что рассказала мне Эйва, вы двое… близко сошлись.

— Я ее люблю, — поправил я его.

— И что? — спросил он безо всяких эмоций. — Мое предложение в силе. Поимей что-то и для себя.

— Я лучше умру. — Я протянул руку Эдриен. — Пойдем домой?

— Да, конечно, — ответила она.

— Дамиан Элсворт, познакомься с моей сестрой Эдриен. Эдриен, познакомься с известным мудилой, бывшим мужем Джорджии. — Я отвернулся от его побагровевшего лица. — Адам. Кармен. Рад был повидаться. — Я улыбнулся, взял Эдриен под руку и повел прочь.

— Нежным чувствам не место в бизнесе, Гаррисон, — усмехнулся Дамиан. — В конце концов Эйва ее дожмет. Возьмет измором. Так было всегда. Как, по-твоему, я разжился правами на экранизацию десяти книг?

Я остановился и обернулся к нему. Элсворт снял пять фильмов по книгам Скарлетт и должен был снять еще пять. Я знал, как ревностно относится Джорджия к желаниям своей прабабушки, так почему же она сдалась…Иногда единственный способ сохранить то, что тебе нужно, — это отпустить то, чего ты хочешь. Вот о чем она говорила в тот день у ручья.

— Ты уверен? — спросил я с улыбкой.

А что, если Джорджия имела в виду что-то совсем другое?Умная женщина.

— Что, черт возьми, это значит? — огрызнулся он.

— Это значит, что я знаю Джорджию лучше, чем ты. — Я не стал дожидаться его ответа. — Ты же не против, что мы не остаемся на банкет? — спросил я у Эдриен.

— Я пришла только ради тебя. — Она пожала плечами. — Ты узнал, что хотел?

Я кивнул, пробираясь к выходу сквозь толпу.

— Только ты почему-то не рад.

— У Джорджии проблемы с доверием.

Я кивнул очередному знакомому, когда мы с сестрой подошли к гардеробу.

— Это очевидно. — Эдриен мне подмигнула.

— Что бы ты сделала, если бы узнала, что единственный человек в мире, которому Джорджия полностью доверяла, лгал ей всю жизнь?

— Ты уверен? — Она побледнела и широко распахнула глаза.

— Примерно на девяносто процентов.

Плюс-минус.

— Когда будешь уверен на сто процентов, надо ей рассказать.

Я тихо выругался.

— Так я и думал.

Вернуть Джорджию стало намного сложнее.

Глава тридцать вторая

Июнь 1942 года

Ипсвич, Англия

—Что ты делаешь? — спросила Скарлетт, входя в гостиную.

— Собираю твои чемоданы, — ответила Констанс, не поднимая взгляда. — Разве не ясно?

Скарлетт вся напряглась, глядя на открытый дорожный сундук и два чемодана.

— Не надо их собирать, — так яростно проговорила она, что сидевший на полу Уильям испуганно вздрогнул.

Констанс секунду помедлила, но закончила складывать в стопку одежду Уильяма и положила ее в чемодан.

— Тебе надо ехать, — прошептала она, повернувшись лицом к сестре.

Глаза Скарлетт метали молнии, но и блестели от слез, как все последние два дня.

— Я его не оставлю.

— Конечно, ты его не оставишь. Он едет с тобой. — Констанс выразительно посмотрела на Уильяма.

— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду Джеймсона.

Констанс вскинула подбородок и стала похожа на Скарлетт гораздо больше, чем сама Скарлетт.

— Они дважды искали…

— Дважды — это ничто! — Скарлетт скрестила руки на груди, стараясь сохранить остатки самообладания. — Пусть они прочесали один участок побережья, это не означает, что он не приземлился где-то еще. Если Джеймсон попал в плен, подтверждение появится лишь через несколько недель. Может быть, больше, если ему удалось спрятаться.

Завтра. Еще одна поисковая вылазка. Еще две недели.

Каждый день ее сердце отодвигало крайние сроки, раздувая огоньки надежды, которую отвергал разум.

Констанс потерла виски, и ее обручальное кольцо сверкнуло в солнечном свете, льющемся в окна гостиной.

— Ты не обязана оставаться со мной, — напомнила ей Скарлетт. — У тебя есть своя жизнь.

— Я останусь с тобой до отъезда.

— У

— Это дополнительная увольнительная. По семейным обстоятельствам. Она не считается. Генри как-нибудь выживет без меня. Кроме того, он всего лишь мой муж. А ты — моя сестра. — Констанс посмотрела прямо в глаза Скарлетт, чтобы убедиться: та видит ее решимость. — Я останусь с тобой. Помогу собрать вещи. А завтра отвезу вас с Уильямом на аэродром и передам с рук на руки дяде Джеймсона.

— Я никуда не поеду.

Она не могла бросить Джеймсона, когда он нуждался в ней больше всего.

Констанс взяла ее за руку.

— Ты должна ехать.

Скарлетт сердито высвободилась.

— Нет, не должна.

— Я видела твою визу. Я знаю, что квоты ограничены, и я видела срок действия. Если ты не уедешь сейчас, другого шанса может и не быть.

Скарлетт покачала головой.

— Я нужна Джеймсону.

Лицо Констанс смягчилось, наполнившись состраданием.

— Не надо так на меня смотреть, — прошептала Скарлетт, отступая на шаг. — Он может быть жив. Он еще может быть жив.

Констанс взглянула на Уильяма, который сосредоточенно грыз краешек одеяла, сшитого матерью Джеймсона.

— Он хотел, чтобы ты уехала в Штаты. Он все это устроил, чтобы обезопасить вас с Уильямом.

В груди Скарлетт все сжалось.

— Это было раньше.

— Ты можешь честно, положа руку на сердце, сказать: он не хотел бы, чтобы ты уехала?

Скарлетт смотрела куда угодно, только не на сестру, безуспешно пытаясь найти в своем сердце хоть частичку уверенности. Конечно, Джеймсон хотел бы, чтобы она уехала в Штаты, но это не означало, что так будет правильно.

— Не забирай ее, — прошептала Скарлетт, чье горло болело от всех горьких слов, которые она не смела произнести вслух.

— Кого? — не поняла Констанс.

— Мою надежду. — Ее голос дрогнул, а зрение затуманилось от слез. — У меня больше ничего не осталось. Только надежда. Если я соберу чемоданы, если сяду в этот самолет, получится, что я его брошу. Не проси меня его бросить. Я не могу.

Одно дело — увезти Уильяма в Америку, зная, что Джеймсон приедет к ним, когда закончится война. Но если Скарлетт не окажется рядом, когда его наконец-то найдут, если он здесь останется совсем один, возможно, тяжелораненый… Нет, даже думать об этом было невыносимо. И если бы Скарлетт хоть на долю секунды поддалась мысли, что он не вернется домой, она бы разбилась вдребезги.

— Джеймсона можно ждать и в Америке, — возразила Констанс.

— Ты бы уехала, если был бы хоть какой-то шанс найти Эдварда живым? — спросила Скарлетт.

— Это жестоко. — Констанс вздрогнула, и по щеке Скарлетт скатилась первая слеза.

— И все-таки… Ты бы уехала?

— Если бы у нас был ребенок — да. — Констанс отвела взгляд и судорожно сглотнула. — Джеймсон знает, что ты его любишь. Разве он не хотел, чтобы вы с Уильямом были в безопасности?

Теперь слезы Скарлетт текли в три ручья, словно прорвалась внутренняя плотина, и ее сердце кричало в безмолвной агонии, вынужденное признать страшную правду.

Скарлетт взяла сына на руки и прижалась губами к его щеке.Ради Уильяма.

— Я дала Джеймсону слово, что, если с ним что-то случится, я отвезу Уильяма в Колорадо. — Слезы лились непрерывным потоком, и Уильям прижался личиком к ее шее, словно понимая, что происходит. Господи, он вообще вспомнит Джеймсона?

— Значит, тебе надо ехать. — Констанс ласково провела пальцем по щеке Уильяма. — Я не знаю, что будет с твоей визой, если Джеймсона сочтут мертвым.

Плечи Скарлетт поникли, она с трудом сдерживала рыдания, рвущиеся из груди.

— Я тоже не знаю.

Чтобы ответить на этот вопрос, надо сходить в консульство, но вдруг ей аннулируют визу? Вдруг у Уильяма будет возможность уехать, а у нее — нет?

— Если ты останешься… — Констанс осеклась, прочистила горло и попыталась еще раз. — Если ты останешься, наш отец может объявить тебя истеричкой. Ты сама знаешь: он не остановится ни перед чем, чтобы заполучить Уильяма.

Слезы Скарлетт вмиг прекратились.

— Он никогда не…

Сестры переглянулись. Они обе знали, что их отец именно так и поступит.

Скарлетт прижала Уильяма к себе еще крепче.

— Джеймсон хотел, чтобы вы уехали, — повторила Констанс. — Где бы он ни был сейчас, он хочет, чтобы вы уехали. Оставшись здесь, ты не сохранишь ему жизнь, — шепотом добавила она.

Если он еще жив.

— Ты никак не поможешь Джеймсону. Но ты можешь спасти своего сына. Его сына. — Констанс осторожно взяла сестру за предплечье. — И это не значит, что ты потеряешь надежду.

Скарлетт закрыла глаза и попыталась представить, как Джеймсон ее обнимает. Она должна верить, что он вернется и снова ее обнимет. Только так можно дышать, только так можно жить.

— Если… — Она не сумела заставить себя произнести эти страшные слова. — У меня не останется никого в этом мире, кроме Уильяма и тебя. Как же я тебя брошу?

— Легко. — Констанс сжала ее предплечье. — Я сама соберу твои вещи. Позволь мне хоть раз позаботиться о тебе. А завтра, если не появится никаких новостей, я отвезу вас с Уильямом на аэродром. Ты отвезешь моего крестника туда, где он будет спокойно спать, не боясь, что мир рухнет ему на голову. Повторю еще раз. Джеймсону ты никак не поможешь. Но ты можешь спасти его сына от этой войны.

В глазах сестры было столько мольбы, что у Скарлетт дрогнуло сердце. Лицо у Констанс было бледным, даже землистым, под глазами лежали темные круги от явного истощения. Никаких синяков вроде бы не было, хотя Скарлетт не могла не заметить, как сестра вздрагивает от любого громкого звука и постоянно переминается с ноги на ногу.

— Поедем со мной, — прошептала она.

Констанс насмешливо хмыкнула:

— Даже если бы я могла, мне уже нельзя. Я теперь замужем, к добру или к худу. — Она опустила глаза и изобразила откровенно фальшивую улыбку. — Кроме того, как я поеду? Ты спрячешь меня в чемодане?

— И сдам в багаж, — попыталась пошутить Скарлетт, но шутка вышла совсем невеселой.

В ней не осталось веселья. Она ощущала внутри лишь пустоту, но пустота лучше скорби. Она знала, что, если позволит себе горевать, пути назад уже не будет.

— Ха. — Констанс выгнула бровь. — Когда я закончу собирать твои вещи, места уже не останется. А нельзя взять еще один чемодан?

Скарлетт покачала головой.

— Дядя Джеймсона сказал: один дорожный сундук и два чемодана.

Впрочем, Констанс и так это знала. Скарлетт ей все рассказала за день до свадьбы.

— Ну ладно. — Констанс удалось выдавить ободряющую улыбку. — Продолжим сборы.

Уильям

— Может быть, он найдется сегодня, — прошептала Скарлетт, взглянув на часы. Если судить по последним двум дням, информация будет не раньше чем через два-три часа. — Или завтра утром.

Пожалуйста, Боже, пусть Джеймсон найдется.

Неизвестность страшнее всего. Ей надо было знать наверняка. Надежда — обоюдоострый меч. Надежда давала ей силы дышать, но, возможно, только оттягивала неизбежное.

— И тогда Джеймсон сам отвезет вас с Уильямом на аэродром. — Констанс принялась перекладывать в чемодан стопки детской одежды. — Может, вам надо взять что-то конкретное, о чем я не знаю?

Скарлетт сделала глубокий вдох, вбирая в себя сладкий запах сына.Теперь вы с Уильямом и есть моя жизнь. Она услышала эти слова так отчетливо, словно Джеймсон стоял рядом с ней.

— Патефон.

Скарлетт стояла перед зеркалом в ванной. Ее глаза опухли и покраснели. Она изо всех сил старалась не плакать, но слезы лились сами, неподвластные ее воле.

Она прикоснулась к рукоятке бритвы Джеймсона. Ей казалось неправильным оставлять здесь бритвенные принадлежности мужа, но они понадобятся ему, когда он вернется. Скарлетт прошла по коридору и в последний раз заглянула в детскую. Сердце болезненно сжалось, стоило только представить Джеймсона в кресле-качалке с Уильямом на руках. Она осторожно закрыла дверь и поспешила в спальню.

На кровати лежала сумочка со всеми необходимыми документами. Если все пойдет по плану, уже меньше чем через сутки Скарлетт окажется в Соединенных Штатах Америки, как будто совсем в другом мире. А Джеймсон и Констанс останутся здесь. Пустота в сердце была почти невыносима, но Скарлетт сдержит свое обещание. Ради Уильяма.

Она присела на край кровати, взяла подушку Джеймсона и прижала ее к груди. На подушке еще сохранился его запах. Скарлетт глубоко вдохнула, вбирая в себя этот аромат, и бессчетные воспоминания нахлынули на нее, грозя утопить.

Его смех. Его глаза, когда он признался ей в любви. Его руки, обнимавшие ее во сне. Его руки на ее теле, когда они занимались любовью. Его улыбка. Звук ее имени у него на губах, когда он приглашал ее на танец.

Джеймсон оживил ее во всех смыслах и подарил самое главное в жизни — их сына.

Это было глупо и расточительно, но Скарлетт все равно сняла наволочку с его подушки и сложила аккуратным квадратом. Она уже убрала в чемодан две рубашки мужа, зная, что он не будет возражать.

— Я оставлю ему мою наволочку, — произнесла она вслух.

У нее не было слов, чтобы выразить муки, терзавшие ее сердце. Все должно быть иначе, совсем иначе.

— Вот ты где, — сказала Констанс с порога, держа Уильяма на бедре. — Нам пора.

— Дай им еще пять минут.

«Даймнееще пять минут» — вот что она имела в виду.

Сегодня был последний день поисков Джеймсона. С завтрашнего дня у 71-й эскадрильи возобновятся боевые вылеты. Конечно, они будут следить за обстановкой, пролетая над тем районом, где упал Джеймсон, но у них будут другие задачи.

Джеймсона официально объявят пропавшим без вести.

— Нам надо ехать, — тихо проговорила Констанс. — Иначе мы опоздаем на аэродром.

Скарлетт окинула взглядом комод и платяной шкаф, в котором так и висела запасная форма Джеймсона.

— Однажды ты спросила, что́ я готова отдать, чтобы сохранить для себя наш первый дом в Киртон-Линдси.

— Я не знала… Я никогда не спросила бы, если бы знала, что все будет так, — прошептала Констанс, виновато глядя на сестру. — Я никогда не хотела, чтобы ты пережила такую боль.

— Я знаю. — Скарлетт провела рукой по сложенной наволочке. — Это уже третий дом, где мы с Джеймсоном жили с тех пор, как поженились. — Она невольно улыбнулась. — Уже на следующей неделе его эскадрилью переводят в Дебден. Нам все равно пришлось бы переезжать. Возможно, это такой знак судьбы. Следующий дом, где мы будем жить вместе, теперь в Колорадо.

Уильям что-то пролепетал, и Констанс пересадила его на другое бедро.

— И ты будешь ждать его там. За ваши вещи не беспокойся. Я попрошу Говарда и ребят подготовить все к переезду, и, когда Джеймсон вернется, все будет собрано.

В носу опять защипало, но Скарлетт сумела сдержать бесполезные слезы.

— Спасибо.

— Собрать вещи нетрудно, — отмахнулась Констанс.

— Нет. — Скарлетт заставила себя встать и положила наволочку в сумочку. — Спасибо, что ты сказала «когда», а не «если».

— Такая любовь, как у вас, так просто не умирает, — проговорила Констанс, передавая ей Уильяма. — Я отказываюсь верить, что все закончитсявот так.

— Не закончится, — прошептала Скарлетт, глядя на сына, и опять повернулась к сестре. — Ты всегда была неисправимым романтиком.

— Кстати, о романтике. Я упаковала твои коробки с рукописями и пишущую машинку. Теперь дорожный сундук весит целую тонну, но он уже в автомобиле.

Совсем рано утром к ним заехал Говард и помог загрузить багаж.

— Спасибо.

Вчерашний вечер Скарлетт провела за пишущей машинкой, пока Констанс буквально не оттащила ее за уши, поскольку аппарат надо было упаковать. Впрочем, Скарлетт все равно не смогла бы заставить себя дописать их с Джеймсоном историю до конца. Она остановилась на их последнем дне вместе и не стала обрисовывать дальнейшие события. Отчасти потому, что категорически не принимала произошедшее. Отчасти потому, что не знала, чем все закончится. Вчера вечером она позволила боли утихнуть и на несколько часов погрузилась в счастливый мир, где Джеймсон все еще был рядом с ней.

Ей хотелось бы остаться там навсегда, в ее собственной маленькой вечности.

Прижав к себе Уильяма, она неловко открыла сумочку одной рукой и достала письмо, которое написала сегодня утром, как только проснулась.

— Не знаю, куда его положить, — прошептала она и показала сестре конверт с именем Джеймсона.

Констанс протянула руку, мягко отобрала у Скарлетт конверт и положила в карман.

— Я ему передам, когда он вернется, — пообещала она.

Они обе были в обычных платьях. Скарлетт уже давно не носила военную форму, а Констанс сегодня находилась в увольнительной и решила одеться в гражданское, раз уж выдался случай. Сейчас так легко было поверить, что они никогда и не надевали военную форму. Что войны не существовало вовсе. Но война продолжалась, и никакие нарядные платья этого не отменят.

Скарлетт поправила чепчик на голове Уильяма и одернула рукава его кофточки. Уже наступил июнь, но для малыша все равно было прохладно,

По дороге к машине она держала голову высоко и не проронила ни единой слезинки. Джеймсон бы ею гордился.

Констанс села за руль, а Скарлетт скользнула на пассажирское сиденье, прижимая к себе Уильяма. Мотор взревел и завелся, и, прежде чем сердце Скарлетт успело взять верх над разумом, они отъехали от дома и направились в сторону Мартлшем-Хит.

Не прошло и пяти минут, как раздался вой сирены воздушной тревоги.

Скарлетт взглянула на небо, где уже показались немецкие бомбардировщики.

У нее внутри все оборвалось.

— Где ближайшее бомбоубежище? — спросила Констанс твердым голосом.

Скарлетт окинула взглядом окрестности.

— Поверни направо.

Как только завыли сирены, Уильям громко расплакался. Его личико сморщилось и покраснело.

Внезапно на улице образовалась толпа. Все бежали к убежищу. Не только по тротуарам, но и по проезжей части.

— Лучше бросить машину, — сказала Скарлетт. — Мы тут не проедем. Пешком будет быстрее.

Констанс кивнула и тут же припарковала машину. Сестры выскочили наружу и помчались в сторону бомбоубежища, но тут раздались первые взрывы.

Времени не оставалось.

Скарлетт еще крепче прижала Уильяма к груди. Ее сердце бешено колотилось.

До бомбоубежища еще целый квартал.

— Быстрее! — крикнула Скарлетт сестре, когда у них за спиной вновь содрогнулась земля.

А потом в уши вонзился характерный пронзительный свист, и мир вокруг разорвался на части.

Громче звона в ушах были только истошные крики Уильяма.

Скарлетт открыла глаза, продираясь сквозь боль, пронзившую ребра.

Она не сразу сообразила, что произошло, и вспомнила лишь через пару секунд.

Их бомбили.

Сколько с тех пор прошло времени? Пять минут? Час? Два часа? Уильям!

Он снова заплакал, Скарлетт перекатилась на бок и сама чуть не разрыдалась от облегчения, глядя на его мокрое от слез лицо.

Она попыталась стереть со щек сына грязь и пыль, но только размазала их еще больше.

— Все хорошо, милый. Мамочка рядом, — прошептала она и обвела взглядом улицу.

Взрывной волной их забросило на цветочную грядку, которая чудом укрыла Уильяма. У Скарлетт болели ребра и ныла лодыжка, но в остальном все вроде бы было неплохо. Она с трудом села, прижимая к себе сына, и удивилась, увидев кровь, медленно сочившуюся из раны у нее на ноге. Впрочем, разглядывать рану Скарлетт не стала. Леденящий ужас пронзил ее грудь, вытеснив даже боль в ребрах.

Где Констанс?

От дома, мимо которого они пробегали, осталась лишь груда обломков. Скарлетт судорожно вдохнула и закашлялась, когда в легкие попало больше пыли, чем воздуха.

— Констанс! — в панике закричала она.

Сквозь щель между прутьями покореженной металлической ограды она разглядела пятно красного цвета.

Констанс была в красном платье.

Скарлетт поднялась на ноги — ее легкие и ребра протестующе взорвались болью — и подошла ближе. Рука дернулась, словно кто-то схватил ее сзади, пытаясь удержать. Скарлетт в замешательстве обернулась. Сумочка так и висела у нее на локте, и ремешок зацепился за столбик разбитой ограды. Скарлетт высвободила его, прошла, спотыкаясь, еще несколько шагов и упала на колени рядом с Констанс, следя за тем, чтобы Уильям не ударился о каменные обломки, что лежали вокруг его тети… инаего тете.

Нет. Нет. Нет.

Бог не может быть настолько жестоким, ведь правда? Крик подкатил к горлу Скарлетт колючим комом и вырвался наружу. Неловко действуя одной рукой, она столкнула с груди Констанс большой кусок камня. Он был тяжелым, но Скарлетт справилась.

Она смотрела на покрытое пылью и кровью лицо сестры, буквально физически ощущая, как из тела Констанс, из ее души уходит тепло.

— Нет! — закричала она.

Все не может закончитьсятак. Констанс не заслужила такой судьбы.

Уильям расплакался еще громче, словно тоже почувствовал, что свет в мире блекнет.

Скарлетт стиснула руку сестры, но не дождалась ответного пожатия.

Констанс была мертва.

Глава тридцать третья

Джорджия

Дорогая Скарлетт,

Выходи за меня замуж. Да, я серьезно. Да, я буду предлагать тебе руку и сердце до тех пор, пока ты не станешь моей женой. Я покинул Мидл-Уоллоп всего два дня назад, и мне уже нечем дышать от тоски, так сильно я по тебе скучаю. Я люблю тебя, Скарлетт, и над этой любовью не властны ни время, ни расстояние. Я весь твой — с той минуты, когда впервые увидел тебя. И всегда буду твоим, сколько бы ни прошло времени в разлуке. Всегда.

Джеймсон

—Думаете, пятидесяти тысяч хватит на весь школьный округ? — спросила я, зажав телефон между ухом и больным плечом. Сегодня утром в спортзале я немного перенапряглась, но, по крайней мере, не свалилась с ног.

— Конечно, хватит. Спасибо! — воскликнул библиотекарь. Мистер Белл.

— Не за что. — Я улыбнулась. Это была лучшая часть моей работы в благотворительном фонде. — Я сегодня же отправлю чек.

— Спасибо! — повторил мистер Белл.

Мы попрощались, и я открыла корпоративную чековую книжку на следующей чистой странице.Литературно-образовательный фонд Скарлетт Стантон. Я взяла ручку и заполнила чек для школьного округа в Айдахо.

Принцип очень простой: если школам нужны книги для пополнения библиотек, школы получают деньги на книги.

Прабабушке бы это понравилось.

Я поставила дату, первое марта, запечатала чек в конверт и вызвала курьера срочной почтовой доставки.Ну вот. Все готово. Теперь можно идти в мастерскую.

Я открыла верхний ящик стола и сразу увидела ручку с эмблемой «Нью-Йорк метс». Мое сердце болезненно сжалось, как сжималось уже много дней. Ручка Ноя.

Почти три месяца это был не только прабабушкин стол — вернее, теперь уже мой, — но и стол Ноя. Выбрасывать ручку нет смысла, это все равно ничего не изменит. Я положила чековую книжку в ящик и резко его закрыла.

Ручка — самое малое напоминание.

Ной был повсюду, куда ни глянь. При каждом взгляде на патефон я вспоминала наши танцы в гостиной. При каждом посещении оранжереи явственно слышала низкий, чуть хрипловатый голос Ноя. Он был в моей кухне, заваривал для меня чай. В моей прихожей — целовал меня до потери дыхания. В моей спальне — занимался со мной любовью. Здесь, в кабинете, — признавался, что он мне солгал.

Я сделала глубокий вдох, но не для того, чтобы прогнать боль. Ощутить боль сполна — это единственный

В дверь позвонили. Я взяла конверт с чеком и пошла открывать, но на пороге стоял не курьер.

Я моргнула, не веря своим глазам. У меня в прямом смысле слова отвисла челюсть, и я захлопнула рот.

— Не пригласишь в дом? — спросил Дамиан, протянув мне цветы. — С седьмой годовщиной, милая.

Я на секунду задумалась, чего мне хочется больше: захлопнуть дверь у него перед носом или тихо позлорадствовать про себя, точно зная,зачемон приехал, — и выбрала второе. Я отступила в сторонку, давая ему пройти, а потом быстро закрыла дверь, потому что на улице было прохладно.

— Спасибо. Я и забыл, как здесь холодно, — сказал Дамиан, по-прежнему протягивая мне цветы, бледно-розовые розы, и выжидающе глядя на меня.

— Что тебе нужно?

Я положила конверт на столик у двери. Какую уловку он попытается применить, чтобы получить желаемое? Игра на чувстве вины? Подкуп? Эмоциональный шантаж?

— Я хотел поговорить о деле. — Дамиан нахмурился, наконец-то сообразив, что я не возьму у него цветы, и положил их на стол рядом с конвертом.

Я скрестила руки на груди.

— И ты не стал звонить по телефону, а прилетел в Колорадо?

— Меня что-то пробило на сентиментальность, — произнес он тем сладким голосом, который приберегал для извинений, и оглядел меня с головы до ног. — Ты хорошо выглядишь, Джорджия. Правда, хорошо… Ты стала мягче, если так можно сказать.

В гостиной пробили часы.

— Пальто не снимай. Ты уйдешь раньше, чем часы пробьют снова.

— Ты даешь мне пятнадцать минут? Неужели это все, что я заслужил после стольких лет вместе? — Дамиан склонил голову набок, игриво сверкнув ямочкой на щеке.Стало быть, эмоциональный шантаж.

— Если считать те два года, когда мы встречались, я уже отдала тебе восемь лет жизни. Так что пятнадцать минут — это еще очень щедро.

Пока я была с Ноем, я старалась избегать сравнений, но теперь, когда передо мной стоял Дамиан, не видеть разницы было уже невозможно. Ной выше ростом, шире в плечах, с крепкими мышцами. За годы активного скалолазания он привык полностью контролировать свое тело. У Дамиана такой привычки не было и в помине.

Да, он остался таким же холеным, но казался каким-то поблекшим, и то, что я раньше считала приятным и привлекательным, вдруг стало… скучным. Его голубые глаза не шли ни в какое сравнение с темно-карими глазами Ноя. Неужели меня действительно когда-то привлекал Дамиан? Или мне просто льстил его интерес?

— Мне нравится, что ты сделала с домом, — заметил Дамиан, обводя взглядом прихожую.

— Спасибо. — Я перекрасила стены в бело-серой гамме, постепенно превращая прабабушкин дом в свой собственный. Спальня была следующей и последней в списке. — Ты тратишь свои пятнадцать минут.

Он быстро взглянул на меня и прищурился.Вот оно.

— Я надеялся поговорить с тобой обо «Всем, что мы не завершили».

— Вот как?

— Я хочу сделать тебе предложение, и, прежде чем ты мне откажешь, хотя бы его выслушай. — Дамиан поднял руки, а потом вынул из внутреннего кармана пальто какой-то конверт. — По старой памяти.

— По старой памяти, — задумчиво повторила я. — О чем вспомним в первую очередь? Как ты переспал со своей ассистенткой? Или с гримершей? Или, может быть, как Пейдж от тебя забеременела, но ты не нашел в себе смелости мне об этом сказать, и я все узнала из шестнадцати миллиардов текстовых сообщений прямо на прабабушкиных похоронах? — Я склонила голову набок. — Нам и правдаесть что вспомнить.

Вены на его шее вздулись, и ему даже хватило совести покраснеть.

— Это не лучшие воспоминания. Но у нас есть и хорошие. Я приехал не навредить, а помочь. У меня уже готов контракт, тебе надо только поставить подпись. Я знаю, что все деньги Скарлетт перешли в благотворительный фонд и тебе из-за всей этой благотворительности почти ничего не досталось. Кстати, если тебе нужно больше, я готов рассмотреть и другие ее книги. Мне больно видеть, как ты страдаешь.

— Очень великодушно с твоей стороны, — усмехнулась я. — Но обо мне можешь не беспокоиться. Дела у меня в галерее идут прекрасно. Я, знаешь ли, снова занимаюсь своей любимой скульптурой… ну, когда не увлечена всей этойблаготворительностью.

Он насмешливо хмыкнул:

— Ты сейчас говоришь не всерьез.

— Еще как всерьез, — невозмутимо ответила я. — Мне никогда не нужны были деньги. Это ты у нас жадный. Дай-ка я угадаю: этот контракт, который ты так щедро предлагаешь, не только передает тебе право на экранизацию «Всего, что мы не завершили», но и подтверждает твои права на пять оставшихся книг, которые ты не можешь экранизировать, поскольку я уже не являюсь совладельцем «Элсворт продакшен»? — спросила я с милой улыбкой.

— Ты знаешь. — Лицо Дамиана вмиг помрачнело.

— Я всегда знала. Как ты думаешь, почему я ушла без боя? В тебе не былоничегодля меня ценного.

— На суде это не прокатит. — Он явно пытался взять меня на испуг.

— Очень даже прокатит. Мои юристы всегда были лучше твоих. И те же юристы по просьбе прабабушки составляли контракт. Там записано черным по белому, что «Элсворт продакшен» владеет правами на экранизацию книг Скарлетт Стантондо тех пор, пока Джорджия Констанс Стантон остается совладелицей компании. Она не доверяла свои книги тебе, Дамиан. Она их доверила мне. Ты был слишком занят подсчетом будущей прибыли и даже не удосужился прочитать весь контракт.

Снаружи раздался гул подъезжающей к дому машины.

В его глазах вспыхнула паника.

— Джи-Джи, давай спокойно поговорим. Ты же знаешь, с каким уважением я относился к Скарлетт. Неужели ты думаешь, что она бы хотела нашего расставания? Ее бы убило известие, что ты со мной развелась. — Выражение его лица вновь изменилось.

Все ясно. Теперь давим на чувство вины.

— Она бы только порадовалась, что я с тобой развелась. Ты никогда ей не нравился, и нам с тобой стало не о чем говорить с той минуты, когда были оформлены документы о разводе. Но у меня есть к тебе один вопрос. — Я переступила с ноги на ногу, недовольная тем, что мне от него еще что-то нужно.

— Конечно, спрашивай. — Дамиан нервно сглотнул. — Ты же знаешь, что я еще не женат? — Он шагнул вперед, и меня обдало густым запахом его одеколона. Я поморщилась, словно понюхала прокисшее молоко, простоявшее в холодильнике несколько месяцев. — Все можно уладить. Для тебя — все что угодно.

Спасибо, не надо.

— В тот день, когда мы познакомились в кампусе… Ты знал,

Он вздрогнул.

— Ты знал?

Я вдруг увидела тогдашнюю себя его глазами. Девятнадцатилетняя первокурсница, отчаянно нуждающаяся в любви и одобрении. Легкая добыча.

— Да, — признался Дамиан и провел рукой по волосам. — И я знаю, кто ты теперь, Джи-Джи. Да, я совершил несколько крупных ошибок, но я всегда тебя любил.

— Безусловно. Потому что спать с другими женщинами — сомножествомдругих женщин — это самый надежный способ показать, как сильно ты любишь жену. — Я помолчала, чтобы дать себе время почувствовать боль, но боли не было. — Как ни странно, мама меня предупреждала.

Входная дверь распахнулась, и в прихожую ворвалась Хейзел с растрепанными волосами и совершенно дикими глазами.

— Джорджия, ты должна это увидеть! — Она резко застыла на месте и изумленно уставилась на Дамиана. — Какого. Черта?

— Хейзел. — Он кивнул и одарил ее кривоватой улыбкой.

— Козел. — Она подошла ко мне и встала рядом.

— Дамиан как раз собрался уходить, — сообщила я и улыбнулась, когда в гостиной пробили часы. — Его время вышло.

— Джи-Джи, — взмолился он.

— До свидания. — Я шагнула к двери и распахнула ее пошире. — Передавай привет Пейдж и… как вы назвали своего сына?

— Дамиан-младший.

— Да, конечно. — Я кивнула на открытую дверь. — Осторожнее за рулем, в это время года у нас очень скользко на дорогах.

Звук захлопнувшейся двери был даже приятнее, чем в тот день, когда я покинула нашу нью-йоркскую квартиру.

— Ты ему сказала? — спросила Хейзел, снимая пальто и вешая его в шкаф.

— О правах на экранизацию? Да, сказала. Было весело. — Я усмехнулась и заправила волосы за уши. — Так чего ты примчалась выпучив глаза?

— О! У тебя включен ноутбук? Ты в сети? — Подруга схватила меня за руку, втащила в кабинет, практически впихнула в кресло, открыла «Ютуб» и набрала в поиске имя Ноя.

— Хейзел, — мягко укорила ее я.

Меньше всего мне хотелось смотреть, как Ной занимается своими делами, словно он не разбил мое сердце на миллионы кусочков.

— Это не то, что ты думаешь. — Она открыла ролик с очередным выпуском популярного утреннего шоу. Я нетерпеливо притопывала ногой, пока в самом начале шли пять секунд обязательной рекламы. — Так, оно где-то на середине. Я смотрела за завтраком и чуть не подавилась кофе. — Хейзел щелкнула мышью по полосе прокрутки, пропустив первые десять минут.

— …Что он о себе возомнил? — спросила женщина-ведущая у своего напарника, который лишь покачал головой. — Так нельзя поступать с книгой Скарлетт Стантон. Просто нельзя.

— Я бы сказал, что издатель представлял, на что идет, когда поручал завершить книгу Ною Гаррисону, — ответил мужчина-ведущий.

— О боже, — прошептала я, и мой желудок ухнул куда-то вниз. Одно дело — знать, что мой выбор финала грозит Ною негативными отзывами, и совсем другое — видеть своими глазами.

— Дальше будет еще хуже, — предупредила Хейзел.

— Насколько хуже? — Я сомневалась, что смогу это выдержать.

— Смотри.

— Не я одна возмущаюсь, — сказала ведущая, вскинув руки. — Уже появились первые отзывы по предрелизу, и — внимание, спойлер! — далеко не хвалебные. Журнал «Пабликейшен квортерли» назвал эту книгу, цитирую, «эгоистичной попыткой затмить ведущего автора романтической прозы последних лет».

Аудитория засвистела, а я зажала ладонью рот и проговорила себе в руку:

— Это несправедливо.

— Дальше будет еще хуже, — повторила Хейзел.

— Куда уж хуже? Они что, собираются сжечь картонную фигуру Ноя?

— А тебя это волнует? — спросила она, невинно похлопав глазами.

Я сердито покосилась на нее.

— «Нью-Йорк дейли» пошла еще дальше. Я снова цитирую: «Скарлетт Стантон перевернулась в гробу. Хотя главы, написанные Гаррисоном, безупречны с литературной точки зрения и действительно рвут душу в клочья, его грубое пренебрежение к традиционной стантонской счастливой концовке — это пощечина всем поклонникам романтической прозы». И я не могу с этим не согласиться.

— Выключи. — Я убрала руку ото рта и закрыла ладонью глаза, когда на экране появилась фотография Ноя.

— Еще одна минута. — Хейзел выхватила мышь у меня из-под руки.

— «Чикаго трибьюн» тоже высказала свое мнение: «Со времен Джейн Остин ни одна автор женских романов не была так любима во всем мире и при этом терпела столько неуважения от мужчин. Ной Гаррисон поступил непростительно, завершив собственную историю любви Скарлетт Стантон столь болезненным, эмоционально садистским образом».

— Ох, Ной, — простонала я, уронив лоб на руки.

— Но, может быть, лучший отзыв дала, как всегда, сама Скарлетт Стантон, которая однажды сказала: «Никто не пишет такие болезненные, депрессивные романы, маскирующиеся под любовную прозу, как Ной Гаррисон». — Ведущая тяжко вздохнула. — Честно сказать, я не знаю, о чем думал издатель. Нельзя впускать мужчину в тот уголок литературы, который женщинам пришлось отвоевывать для себя, отбиваясь от сальных шуточек о дамской порнографии, и позволять ему вытирать ноги о то, что определяет сам жанр. Так нельзя. Позор тебе, Ной Гаррисон. Позор. — Ведущая осуждающе ткнула пальцем в сторону камеры, и выпуск завершился.

— По крайней мере, его не сожгли на костре, — пробормотала я, в ужасе глядя на экран ноутбука.

— Зато припечатали цитатой твоей прабабушки, и костер не понадобился, — заметила Хейзел.

— Они к нему несправедливы. Это прекрасный, пронзительный финал. — Я откинулась на спинку кресла и скрестила руки на груди. — Достойная дань уважения всему, что ей пришлось вытерпеть в реальной жизни. И он как раз-такине собиралсяразрушать жанр. Это все я!

— Экстренное сообщение, Джи: никто не читает романтическую литературу ради реальной жизни. — Хейзел вздохнула. — К тому же этот мужчина любит тебя, как… я даже не знаю, с чем это сравнить. — Она села на край стола и повернулась ко мне лицом.

— И не надо, — прошептала я. Мое сердце дрогнуло и пошло трещинами, как будто порвались наспех наложенные швы и все раны открылись.

— Нет, надо. — Хейзел придвинулась ближе и посмотрела мне прямо в глаза. — Ради тебя он разрушил свою карьеру.

— Он разрушил свою карьеру, выполняя обязательства по контракту, — возразила я, но вред уже был нанесен.

Все мое тело болело от тоски по нему. Мне так его не хватало. А если добавить всеобщую ненависть, что обрушилась на него из-за моего выбора, мне оставалось лишь утопиться в бочке с мороженым.

— Можешь себя убеждать сколько угодно. — Хейзел покачала головой. — Это Ной Гаррисон. Он мог бы расторгнуть контракт, если бы захотел. Он это сделал ради тебя. Чтобы доказать, что он свое слово сдержит.

— Он мне врал, и без всякой причины. — Разочарование было даже сильнее боли. — Я бы не выгнала его в декабре, если бы знала, что он закончил книгу. Я уже влюбилась в него до беспамятства!

Я тихо ойкнула и зажала рот ладонью.

— Ха! — Хейзел

— Все равно это не важно! — Я бессильно уронила руки. — Тогда еще даже не высохли чернила на моем свидетельстве о разводе. Не прошло и года! — Мои плечи напряглись. — Ведь есть же правило, что сначала надо отдышаться, побыть одной, разобраться в себе и только потом сваливать весь свой багаж на другого мужчину?

— Во-первых, нет никаких правил. Во-вторых, я видела руки Ноя. Он запросто унесет весь твой багаж и даже немножечко сверх того. — Она выразительно на меня посмотрела.

— Замолчи.

Но Хейзел была права.

— В-третьих, ты не такая, как твоя мама, Джи. Иникогдане станешь такой. И, если честно, ты была практически одна все шесть лет брака с этим козлом Дамианом. У тебя было достаточно времени для себя, но, если ты думаешь, что тебе нужно больше, ты в своем праве. Только сделай маленькое одолжение мирозданию и хотя бы поговори с Ноем.

Я сгорбилась в кресле.

— Все не так просто. Мы живем на разных концах страны. Кроме того, он не звонил мне уже три недели. Может быть, он и вовсе обо мне забыл. У него, как мы знаем, было астрономическое количество женщин.

— Если под астрономическим количеством женщин ты подразумеваешь, что на публике его видят только с сестрой, то да, я согласна. — Хейзел выгнула бровь. — Я тебя очень люблю, но скажу прямо: пора избавляться от комплексов. Он тебя любит. Он совершил ошибку. Такое случается. Оуэн совершает ошибки с частотой раз в три дня. Потом извиняется, заглаживает вину и опять ошибается в чем-то другом. Но я все равно его люблю. — Она улыбнулась, глядя на свое обручальное кольцо.

— А с какой частотой ошибаешься ты? — спросила я.

— С нулевой. Я само совершенство. И мы сейчас говорим не обо мне. — У Хейзел зазвонил телефон, и она сразу ответила на звонок. — Да, милый. Погоди. Повтори еще раз.ЧтоКолин сделал с ножницами, пока ты был в ванной? Очень коротко — это как? — Ее голос сорвался на визг.

Вот черт. Я вскочила на ноги, помчалась к шкафу в прихожей, схватила пальто Хейзел и сунула его ей в руки, когда она уже выходила за дверь.

— Нет, не пытайся подравнивать! — Она махнула мне на прощание и нырнула в свою машину. — Нет, я не злюсь, это могло случиться и при мне. Волосы отрастут… — Хейзел захлопнула дверцу, и я больше не слышала, что она говорит.

— Удачи! — крикнула я вслед ее отъезжающему авто. Буквально через пару секунд во двор въехал курьер. — Одну минутку! — Я бросилась в дом и взяла со столика конверт и розы. — Держите, Том. Это для вашей жены.

— Вы уверены? — спросил он, чуть ли не с испугом глядя на розы.

— Абсолютно.

— А у меня для вас бандероль, — сказал он, обменяв мой конверт и букет на почтовый пакет среднего размера. Я расписалась в квитанции о получении и быстро взглянула на обратный адрес. Прабабушкин нотариус.

Точно. Если бы не развод, сегодня была бы седьмая годовщина нашей с Дамианом свадьбы. По крайней мере, прабабушка не узнала, каким пшиком все это закончилось. Я вернулась в дом, закрыла дверь и села на нижнюю ступеньку лестницы, положив пакет рядом с собой.

Ной Гаррисон поступил непростительно, завершив собственную историю любви Скарлетт Стантон столь болезненным, эмоционально садистским образом. Я вздохнула и уставилась на бандероль, жалея, что на всю эту неразбериху нет простого и внятного ответа. Хотя, может быть, ответ есть и Хейзел права: мне пора избавляться от комплексов.

Я вытащила из кармана телефон, открыла сообщения и набрала текст.

Джорджия

Я знаю об отзывах. Мне очень жаль.

Мне действительно было жаль, но сердце радостно пело в груди. Ной сдержал свое слово.

Сообщение было доставлено, но не прочитано. Кто знает, когда он его прочитает. Может быть, он вообще никогда не откроет нашу с ним переписку.

— За что боролись, на то напоролись, — пробормотала я, взяла в руки почтовый пакет и отодрала клейкий клапан. Очень удобно. Особенно теперь, когда рядом нет Ноя… и его перочинного ножа.

Внутри лежали три конверта из плотной бумаги. Конверт, помеченный надписью «Прочесть вторым», был самым толстым. Я отложила его вместе с третьим в сторонку и достала письмо из конверта «Прочесть в первую очередь». Как всегда, мое сердце болезненно сжалось при виде знакомого почерка прабабушки Скарлетт.

Дорогая Джорджия,

Сегодня годовщина твоей свадьбы. Если я ничего не напутала, это уже седьмая. Наша с Брайаном седьмая годовщина была совсем невеселой. Ему только что поставили диагноз, все пошло кувырком, и мы, как могли, поддерживали друг друга.

Надеюсь, твоя седьмая годовщина пройдет более гладко.

Но если вдруг нет, я решила, что тебе пора по-настоящему осознать всю глубину любви, которая тебя создала. Ты, моя дорогая, плод любви нескольких поколений, настоящей, глубокой, лечащей душу любви, над которой не властно даже неумолимое время.

Надеюсь, ты уже разобрала мой шкаф. Нет, не тот. Другой шкаф. Да, тот самый, где лежали стопки страниц, отпечатанных на маленькой пишущей машинке, что была моей верной спутницей и в горе и в радости столько лет. Ты нашла мой тайник в глубине второй полки? Если нет, то иди посмотри прямо сейчас, а потом читай дальше.

Нашла? Хорошо. Это была рукопись, которую я так и не сумела довести до конца. Работа, начатая еще до рождения Уильяма. Прости, что не показала ее тебе раньше, пока была рядом с тобой. Мои оправдания бесконечны, но правда очень проста: я боялась, что ты увидишь меня насквозь.

Ты увидишь, что рукопись обрывается на том дне, который долгое время был самым тяжелым и страшным в моей жизни. В тот день я потеряла сестру, мою лучшую подругу, и еще не оправилась от потери любимого человека. Страшнее того дня был только тот снежный вечер, когда погибли Уильям и Ханна. На долю нашей семьи выпало слишком много трагедий, не так ли?

Теперь эта история принадлежит тебе, Джорджия. Я писала ее годами, добавляла кусочки по памяти, а потом снова откладывала в сторонку. Когда дойдешь до конца, когда ты окажешься вместе со мной на той разбомбленной улице в Ипсвиче, я хочу, чтобы ты прочла письма, приложенные к рукописи в отдельном конверте.

Эти письма — истинное свидетельство любви, создавшей и тебя тоже, факт, стоящий за приукрашенным вымыслом. Когда ты прочувствуешь эту любовь, ощутишь на языке едкий

А потом, я надеюсь, ты откроешь и третий — последний — конверт в этой посылке.

Пожалуйста, прости мне мою ложь.

С любовью,

прабабушка

Прабабушка никогда не лгала. О чем она говорит? Дрожащими пальцами я вскрыла самый толстый конверт. Я уже прочитала и письма, и рукопись, и успела поплакать навзрыд, когда Скарлетт сообщили, что Джеймсон пропал, и еще раз — когда она поняла, что Констанс убита.

Я вытащила из конверта стопку бумаги и провела пальцами по знакомым буквам, отпечатанным на бабушкиной пишущей машинке.

И стала читать.

Глава тридцать четвертая

Июнь 1942 года

Ипсвич, Англия

Скарлетт больше не было холодно. Леденящий озноб постепенно сменился спасительным оцепенением, пока она смотрела на безжизненное тело сестры.

Неужели такова цена за жизнь Уильяма? За ее жизнь? Неужели Бог забрал Джеймсона и Констанс в качестве некоей небесной платы?

— Тише, маленький, — прошептала она на ухо Уильяму, пытаясь его успокоить.

А кто успокоит ее саму? У нее никого не осталось. Судьба отобрала у Скарлетт всех, кого она любила. Всех, кроме Уильяма.

Он поднял липкую от крови ладошку к ее лицу, и у Скарлетт упало сердце. Подолом платья она вытерла руку сына и всхлипнула от облегчения. Это была не его кровь.

Это все не наяву. Ничего этого нет. Не может быть. Она не согласна это принять.

Скарлетт схватила Констанс за плечо и яростно затрясла, пытаясь одной силой воли вернуть сестру к жизни.

— Констанс, очнись! — голосила она как банши. — Констанс! Тебе нельзя умирать! Я запрещаю тебе умирать!

К ее изумлению, Констанс очнулась и громко закашлялась, хватая ртом воздух. Она не погибла, а просто потеряла сознание.

— Констанс! — Разрыдавшись от облегчения, Скарлетт склонилась над сестрой, осторожно прижимая к себе Уильяма. — Ты сможешь встать?

Констанс посмотрела на нее остекленевшими, растерянными глазами.

— Наверное, да, — хрипло проговорила она.

— Давай потихоньку, — велела Скарлетт, помогая сестре подняться на ноги. Лицо Констанс было разбито: из раны над левым глазом сочится кровь, нос явно сломан. — Я думала, ты умерла.

Скарлетт обняла сестру крепко-крепко. Констанс положила руку на ее спину и потянулась к Уильяму, чтобы обнять их обоих.

— Я цела. А Уильям…

— Кажется, он тоже, — ответила Скарлетт, глядя то на сестру, то на сына.

Холод вернулся, и в голове все поплыло.

— Все закончилось? — спросила Констанс, глядя на окружавшие их разрушения.

— Кажется, да. — Скарлетт только теперь поняла, что не слышит сирен.

— Слава богу. — Констанс снова ее обняла и вдруг отстранилась, как будто в страхе. От ее взгляда у Скарлетт зашевелились волосы на затылке.

— Что это? — спросила она, пока Констанс в ужасе разглядывала свою руку, испачканную кровью. Пересадив Уильяма на бедро, Скарлетт попыталась вытереть руку сестры подолом платья. Воздух с облегчением вырвался из ее легких. Повезло. Сегодня им повезло. — Все в порядке, — сказала она со слабой улыбкой. — Это не твоя кровь.

Констанс быстро осмотрела ее с головы до ног.

— Это твоя, — прошептала она.

Слова Констанс как будто запустили замершие процессы в теле Скарлетт, разрушив защиту от шока. Спину словно обожгло огнем, а ребра взорвались жгучей болью. Скарлетт задохнулась, глядя на расплывающееся пятно крови на своем синем клетчатом платье — том самом, которое она надевала на первое свидание с Джеймсоном.

Все стало понятно: холод, боль, головокружение. Она теряла кровь. Скарлетт пошатнулась и рухнула на бок, едва успев прикрыть голову Уильяма от удара о мостовую.

— Скарлетт! — крикнула Констанс, но звук едва пробивался сквозь туман, сгустившийся в голове.

Скарлетт сосредоточилась только на сыне.

— Я люблю тебя больше, чем есть звезд на небе, — прошептала она Уильяму, который перестал плакать и лежал на ее руке, глядя на нее точно такими же голубыми глазами, как у нее самой. — Мой Уильям.

В этот миг среди хаоса и криков людей все сделалось таким ясным, словно она видела нити судьбы, из которых соткался гобелен ее жизни. Покинуть родительский дом. Поступить на военную службу вместе с сестрой. Встретить Джеймсона на пыльной дороге. Влюбиться без памяти. Их путь завершился — все было предрешено. И только путь Уильяма определяется прямо сейчас.

— Все было ради тебя, маленький, — прошептала она сквозь ком в горле. — Мы тебя любим. Никогда в этом не сомневайся.

Констанс склонилась над ними, в ужасе глядя на спину Скарлетт. Ее губы дрожали.

— Скарлетт, вставай. Тебе надо в больницу!

— Со мной все хорошо. — Скарлетт улыбнулась: боль снова утихла. — Бери Уильяма и вези его на аэродром, — выдавила она, задыхаясь.

— Я никуда без тебя не поеду!

Паника на лице Констанс отозвалась в сердце Скарлетт. Она не убережет сестру от печали и горя. Она не уберегла даже себя.

— Поедешь. — Скарлетт посмотрела на Уильяма. — Ему нужно научиться разводить костер, — прошептала она, не отрывая глаз от лица сына — лица Джеймсона. — И рыбачить, и летать.

Так хотел Джеймсон. Чтобы их сын рос в безопасности, вдали от войны и от вражеских бомб, которые сегодня едва не разрушили все.

— Вот ты его и научишь, — сказала Констанс. — Но тебе надо в больницу. Слышишь сирены? Это скорая помощь. Они едут сюда.

— Я хотела побыть с тобой подольше, — сказала Скарлетт Уильяму, и каждое слово давалось ей тяжелее предыдущего. — Мы оба хотели.

— Скарлетт, послушай меня! — крикнула Констанс.

— Нет, ты послушай меня, — успела сказать Скарлетт, а потом кашель сотряс ее тело, и изо рта хлынула кровь. Она судорожно вдохнула и посмотрела в глаза сестре. — Ты поклялась его защищать.

— Даже ценой собственной жизни, — повторила Констанс свою клятву.

— Возьми Уильяма, — велела Скарлетт, собрав все свои силы. — Отвези его к Вернону.

Глаза Констанс вспыхнули пониманием, и у нее по щекам потекли слезы.

— Без тебя я никуда не поеду.

— Дай слово, что позаботишься о моем сыне. — Скарлетт все-таки хватило сил повернуться к Уильяму.

— Даю слово, — проговорила Констанс сквозь слезы.

— Спасибо, — прошептала Скарлетт, глядя на сына. — Мы тебя любим.

— Скарлетт, — всхлипнула Констанс, поддерживая сестру под голову.

Глаза Скарлетт затуманились.

— Джеймсон, — прошептала она со слабой улыбкой.

И погрузилась во тьму.

— Нет! — крикнула Констанс, перекрывая пронзительный вой сирен скорой помощи.

Личико Уильяма сморщилось, и он горько расплакался.

Где эта чертова скорая помощь?! Наверняка что-то еще можно сделать. Все не может закончитьсятак. Скарлетт не заслужила такую судьбу.

— Мэм? — спросил кто-то, присев на корточки рядом с ней. Видимо, врач скорой помощи. — Вы целы? Ваш ребенок цел?

Констанс наморщила лоб, пытаясь осмыслить его слова.

— Моя сестра, — прошептала она.

Врач посмотрел на нее с искренней жалостью и перевел взгляд на Скарлетт.

— Она умерла, — сказал он как можно мягче.

— Я знаю, — ответила Констанс, и ее голос дрогнул.

— Тут нужна помощь, — крикнул врач через плечо. К ним подошли еще двое мужчин. — Мы о ней позаботимся. А вам нужно в больницу. У вас кровь.

— У меня есть машина, — невпопад ответила Констанс, и ее взгляд застыл, словно остекленел. Ее попросили предъявить документы, и она рассеянно протянула врачам свою сумочку. Ее разум отключился, точно предел выносливости душевной боли был исчерпан.

Эдвард.

Джеймсон.

Скарлетт.

Это было уже чересчур. Как такое возможно, чтобы человек испытал столько потерь и не умер от горя? Почему она стоит на коленях, почти невредимая, среди обломков, убивших ее сестру?

Констанс кое-как поднялась на ноги и прижала Уильяма к груди, пока врачи грузили тело Скарлетт в карету скорой помощи.

Поклянись, что ты его защитишь. Слова Скарлетт прорвались сквозь какофонию криков и шума, поглотив все ее существо. Констанс еще крепче прижала к себе Уильяма.

Здесь и сейчас все закончится.

Никаких больше потерь, никаких бомб, никакого невыносимого горя.

Уильям будет жить.

Не обращая внимания на оклики врачей скорой помощи, Констанс схватила сумочку, что лежала у ее ног, и зашагала к автомобилю. Дважды поскользнулась на осколках шрапнели, но все-таки не упала.

Ей надо отвезти Уильяма к Вернону. Надо посадить племянника на самолет.

Оглушенная, но полная решимости, она вернулась к машине. Уильям непрестанно кричал, и его крики смешались со звоном в ушах Констанс и оглушительным стуком сердца.

Она села за руль и заметила, что ключи торчат в замке зажигания. Усадив Уильяма на пассажирское сиденье рядом с собой, Констанс поехала на военный аэродром, постоянно моргая, чтобы разогнать пелену перед глазами.

Она плохо помнила дорогу, но добралась куда нужно и показала на КПП пропуск, лежавший на приборной панели. Охранник ее пропустил, и она направилась к летному ангару, оцепеневшая от шока и горя. Кое-как припарковавшись, Констанс укутала Уильяма в одеяльце и выбралась из машины. Его нога зацепилась за ремешок ее сумочки… Нет, это сумочка Скарлетт.

Это значит, что документы Уильяма были при ней, но где ее собственные?

Остались со Скарлетт. Ладно, с этим она разберется позже. Крепко прижав к себе Уильяма, Констанс зашагала к ангару, спотыкаясь на каждом шагу. Ей навстречу выбежал высокий мужчина в американской военной форме. Он был так похож на Джеймсона, что сразу стало понятно, кто это такой.

— Вернон?

— Боже мой, что с вами случилось? — Его глаза были такими же зелеными, как у Джеймсона, и в них читалась тревога и изумление.

— Вы Вернон, да? — Все остальное не имело значения. — Дядя Джеймсона?

Мужчина кивнул, пристально изучая ее лицо.

— Скарлетт?

Ее сердце разорвалось, ослепительная боль пронзила туман оцепенения.

— Моя сестра умерла, — прошептала она. — Умерла у меня на руках.

Он нахмурил брови.

— Вы попали под бомбежку?

Констанс кивнула и повторила:

— Моя сестра умерла. Я привезла Уильяма.

— Соболезную вашей потере. У вас глубокая рана над глазом. — Он положил руку ей на плечо и прижал носовой платок к ее лбу.

— Сэр, нам пора. Нельзя больше откладывать взлет, — крикнул кто-то.

Вернон тихо выругался себе под нос.

— У вас все с собой? Документы? Багаж?

— Все в машине. Один дорожный сундук и два чемодана, как сказал Джеймсон… — Ее голос дрогнул. — Я все упаковала сама.

Вернон потемнел лицом.

— Его найдут, — твердо проговорил он. — Непременно найдут. А мы пока сделаем так, как хотел Джеймсон.

Печаль в его глазах была отражением ее собственной скорби.

Констанс кивнула.Его не найдут. Живым не найдут. Она это знала. Сердце подсказывало, что Джеймсон сейчас со Скарлетт. Уильям остался совсем один. Что с ним будет теперь?

— Берите багаж, — приказал Вернон мужчинам, стоявшим у него за спиной, и ласково провел пальцем по щеке Уильяма и по лоскутному одеяльцу, в которое его укутала Констанс. — Узнаю работу сестры, — произнес он с улыбкой. Тем временем его подчиненные забрали из машины багаж и отнесли в самолет, уже готовый к взлету. Вернон опять посмотрел на Констанс, и его взгляд смягчился. — У вас и правда необыкновенные голубые глаза. Точно, как говорил Джеймсон, — тихо произнес он и перевел взгляд на Уильяма. — Я вижу, ты унаследовал их от мамы.

— Это наша семейная черта, — пробормотала Констанс.

Кстати, о семье. Неужели она действительно отдаст своего племянника, сына Скарлетт, совершенно незнакомому человеку лишь потому, что он близкий родственник Джеймсона?

Защити моего сына. Голос Скарлетт звенел у нее в ушах. И Констанс это сделает — ради сестры.

— Рана на лбу не такая уж страшная, как мне показалось вначале, — заметил Вернон, убрав испачканный кровью платок со лба Констанс. — Но я уверен, что у вас сломан нос.

— Это не важно, — сказала она.

Сейчас все не важно.

Вернон нахмурился.

— Пора на посадку. Первую медицинскую помощь вам окажут уже в полете. Еще раз примите мои соболезнования, — мягко проговорил он и повел ее к самолету, бережно поддерживая за спину. — Джеймсон мне говорил, что вы с сестрой были очень близки.

Все в ней решительно протестовало против этого «были», но она шла вперед, к взлетно-посадочной полосе, где их ждал переоборудованный тяжелый бомбардировщик, который, как знала Констанс, использовался для переправки пилотов обратно в Америку.

Рядом с самолетом стояли три офицера в американской военной форме.

— Мать честная, — пробормотал один из них, глядя на лицо Констанс.

— Что такое, O’Коннор? — сердито рявкнул Вернон. — Ни разу не видел женщины, попавшей под воздушный налет?

— Виноват. — O’Коннор стушевался и отвел взгляд.

— Надеюсь, мелкий не будет орать всю дорогу до Мэна, — пошутил другой американец в очевидной попытке загладить неловкость.

—Этот мелкий, — сказал Вернон, указав на Уильяма, — Уильям Вернон Стантон, мой внучатый племянник, и он будет орать сколько захочет.

— Да, сэр. — Офицер козырнул Констанс, повернулся кругом и поднялся на борт.

— Все документы с собой? — спросил Вернон, указав взглядом на сумочку Констанс… нет… на сумочкуСкарлетт.

— Да, — прошептала она. Все внутри сжалось, и мир пошатнулся.У вас и вправду необыкновенные голубые глаза. Точно, как говорил Джеймсон. Вернон принял ее за Скарлетт. Они все приняли ее за

— Отлично.

Последний оставшийся офицер деловито поднял свой планшет и перевел взгляд с Констанс на Вернона.

— Подполковник Стантон, — сказал он, кивнул и вычеркнул имя из списка. — Я не думал, что Уильям Стантон окажется таким юным, но в списке он есть. — Офицер вычеркнул еще одно имя. — И у нас остается…

Защити моего сына.

Ценой собственной жизни.Констанс дала слово Скарлетт, и она его сдержит. В буквальном смыслеотдаст свою жизнь за жизнь Уильяма. Только Скарлетт могла бы поехать с ним, только Скарлетт могла бы его защитить.

Констанс подняла подбородок, поудобнее перехватила Уильяма, открыла сумочку дрожащими пальцами и вынула визу. Рана на лбу и сломанный нос пришлись очень кстати. Она протянула офицеру все документы и показала шрам на ладони, соответствующий описанию особых примет. Потом поцеловала Уильяма в лоб и мысленно попросила у него прощения.

— Я Скарлетт Стантон.

Глава тридцать пятая

Джорджия

—Обоже, — прошептала я, и последняя страница упала на пол мне под ноги. Мое дыхание сбилось, и на бумагу капнула слеза.

Прабабушка Скарлетт… это была не Скарлетт, а Констанс.

В ушах стоял гул, как будто шестеренки в моей голове вращались в четыре раза быстрее обычного, пытаясь осмыслить прочитанное.

За столько лет она никому ничего не сказала. Никому. Ничего.Она унесла свою тайну в могилу, а при жизни несла этот груз в одиночку. Или прадедушка Брайан все знал?

Я подняла упавшую страницу, положила в конец главы и убрала бумаги обратно в конверт. Почему она мне не сказала? Почему решила сообщить теперь, когда я уже не смогу ни о чем расспросить?

Вскрывая третий конверт, я так торопилась, что едва не порвала письмо.

Милая Джорджия,

Теперь ты меня ненавидишь? Я тебя не виню. Бывали дни, когда я ненавидела себя сама, особенно когда подписывалась ее именем и чувствовала себя обманщицей и самозванкой, кем, собственно, и была. Но это письмо я пишу не для себя, а для тебя. Позволь мне ответить на очевидные вопросы.

Мы летели над Северной Атлантикой, Уильям уснул на руках у Вернона. Именно в эти минуты я осознала реальность произошедшего и поняла, что натворила. Но я не могла признаться в обмане, ведь речь шла о жизни и благополучии Уильяма. Это был бы лишь вопрос времени, когда правда раскроется и меня отправят обратно в Англию. Мне всего-то и требовалось чуть больше времени, чтобы познакомиться с семьей Джеймсона и убедиться, что Уильям остался в надежных руках. Мне было необходимо сыграть свою роль.

Я достала из сумочки бумагу и ручку и попрощалась с «Констанс», зная, что наши родители прочтут это письмо и узнают, что теперь им уже не добраться до Уильяма.

Через два дня после приезда в Америку я отправила это письмо и случайно увидела в холле отеля британскую газету. В ней перечислялись последние жертвы июньских воздушных налетов. Мое сердце на миг замерло, когда я прочитала, что среди погибших значится КОНСТАНС УОДСВОРТ. Вот тогда я и вспомнила — врачи скорой помощи забрали вместе со Скарлетт мою сумочку с документами.

И я поняла: теперь у меня есть возможность остаться с Уильямом уже навсегда, а не только на время. Для моих родителей и для Генри Констанс была мертва. Никто в этом не сомневался. Я стала свободной, но только как Скарлетт. Моя временная ложь стала моей жизнью.

Вернон отвел меня в иммиграционную службу, где мне выдали новое удостоверение личности — на этот раз с моей собственной фотографией. Мое лицо все еще было опухшим после полученных травм, нос забинтован — хотя повязку пришлось снять, когда меня фотографировали для документов. Остальные особые приметы: шрам на ладони и родинки на лице — совпадали идеально, как было всегда.

Семья Джеймсона приняла нас с Уильямом тепло и радушно, даже перед лицом их невыносимого горя. Я наблюдала, как медленно гаснет свет в глазах его матери, как проходят месяцы, а затем годы, но от Джеймсона по-прежнему нет известий. Мне не пришлось притворяться скорбящей. Мое горе было реальным. Я потеряла Эдварда и Джеймсона, и самое страшное — я потеряла сестру.

Сколько я себя помню, Скарлетт всегда была рядом. Мы вместе росли и учились, вместе пошли в армию добровольцами и поклялись друг другу, что вместе пройдем эту войну, а теперь я в одиночестве растила ее сына в чужой стране, которая стала моей новой родиной, и целыми днями училась подделывать ее подпись, а потом сжигала листы, чтобы никто ничего не заподозрил.

Первое настоящее испытание мне выпало в тот день, когда Беатрис спросила, собираюсь ли я начать писать снова. Да, я выглядела как сестра и говорила в точности как она. Я знала самые интимные подробности ее жизни, но писать книги… у меня никогда не было такого таланта. Возможно, мне стоило сказать им правду, но я бы не вынесла разлуки с Уильямом. Поэтому я притворялась, что пишу, когда меня никто не видел. Я перепечатала «Дочь дипломата» страницу за страницей, исправляя грамматические ошибки и добавляя какие-то детали и новые сцены, чтобы можно было честно сказать, будто я действительно что-то пишу. Я поняла: врать легче, когда ложь основывается на правде, и прибегала к правде при каждой возможности.

Я не собиралась публиковать «Дочь дипломата». Это Беатрис отослала рукопись в издательство в год окончания войны. В том же году мы достроили беседку у излучины ручья, где Скарлетт должна была ждать Джеймсона, как он и просил. Именно в сорок пятом Беатрис приняла то, что я уже знала. Джеймсон не вернется домой. Я помогала строить беседку для будущего, которое существовало только в моем воображении. Для будущего, где любовь и трагедия не шли рука об руку.

Проблема с публикацией первой книги заключалась в том, что издательство требовало вторую, третью, четвертую. Я рылась в шляпной коробке, использовала незавершенные главы Скарлетт и ее сюжетные заметки, а когда мое сердце уже не выдерживало напряжения, то представляла, что сестра где-то рядом, прячется в доме наших родителей, ходит по длинным дорогам, сидит вместе со мной за кухонным столом и подсказывает, что было дальше. Таким образом она жила в каждой книге, которую я перепечатывала набело, добавляя что-то и от себя, а потом — в каждой книге, которую я писала сама, когда

На деньги, полученные от изданий, мы построили новый большой дом и переехали туда всей семьей.

А потом появился Брайан. Ох, Джорджия, я влюбилась в его теплые глаза и мягкую улыбку уже в тот первый год, когда он снял Грантем-коттедж. Это была не такая любовь, которую я испытывала к Эдварду, — та любовь бывает раз в жизни, — но она была крепкой, теплой и ласковой, как весенняя оттепель. После Генри… мне нужна была нежность.

Беатрис видела. Она знала.

Уильям тоже все видел. Он никогда не высказывал неодобрения. Никогда не заставлял меня чувствовать себя виноватой. Но когда ему было шестнадцать, он застал нас с Брайаном танцующими в беседке. На следующий день патефон бесследно исчез. У моего Уильяма была улыбка отца и его страсть к жизни, глаза матери и ее стальная воля. Это был удивительный человек, и в тот день, когда он женился на Ханне — любви всей его жизни, — он сказал, что мне тоже пора выйти замуж.

Я ответила, что любовь всей моей жизни забрала война, — это была правда.

Он ответил, что Джеймсон хотел бы для меня счастья, — это тоже была правда.

Каждый год Брайан делал мне предложение. Каждый год я отвечала отказом.

Джорджия, во мне существует темная серая зона, где я одновременно и девушка, которой была… и женщина, которой стала в тот страшный день: и Констанс, и Скарлетт. В этой серой зоне я все еще была замужем за Генри Уодсвортом… хотя он снова женился и поселился со своей новой семьей в том самом поместье, ради сохранения которого я испортила себе жизнь. На той самой земле, где, наверное, он похоронил мою сестру в совершенно не свойственном для него романтическом жесте. И, возможно, та девушка, с которой он так жестоко обращался, получала извращенное удовольствие от мысли, что может разрушить его жизнь, просто объявив миру, что она жива.

Я не хотела, чтобы тень моего прошлого приглушила свет Брайана. Не хотела втянуть его в брак, который, по сути, будет таким же обманчивым, как я сама. Но я не могла сказать ему правду — тогда он стал бы соучастником моих преступлений. Он перестал делать мне предложения в 1968 году.

В тот день, когда я прочитала, что Генри Уодсворт умер от обширного инсульта, я помчалась в ветеринарную клинику, где работал Брайан, и попросила его сделать мне предложение снова. Уильям дал свое благословение, и я сказала юристам, чтобы они начали оформлять процедуру признания Джеймсона пропавшим и последующий развод.

Я вышла замуж за Брайана через семнадцать лет после нашего с ним знакомства, и десять лет этого брака были самыми счастливыми в моей жизни. Я все-таки обрела свое «долго и счастливо». Никогда в этом не сомневайся. Уильям с Ханной очень долго пытались завести ребенка, и Эйва стала их радостью, светом их очей — и моих тоже. Жаль, что ты не знала ее до аварии, Джорджия. Большое горе ломает хрупкие души, и каждый потом собирает себя по кусочкам как может, но результат неизвестен заранее. Кого-то трагедия делает крепче, сильнее. А у кого-то осколки срастаются, не успев толком зажить, оставляя лишь острые как бритва края. Я не могу предложить другого объяснения или оправдания тому, как она тебя резала все эти годы.

Ты, моя милая девочка, была истинным светом моей долгой жизни.

Моей причиной не спешить и жить с бо́льшим смыслом и меньшим страхом.

Ты, Джорджия, напоминаешь мне мою сестру.

В тебе есть ее несгибаемая воля, ее сильное сердце, ее яростный дух и ее глаза — мои глаза.

Я молюсь, чтобы ты была счастлива и безумно влюблена в мужчину, которого сочтешь достойным твоей любви. Я также надеюсь, что ты уже поняла: этот мужчина — не Дамиан, если только он не решил духовно переродиться за этот год между вашей шестой и седьмой годовщиной, когда ты читаешь мое письмо. Да, я могу говорить все как есть, ведь я умерла. При жизни я даже не пыталась тебя отговаривать, зная твое непреклонное упрямство. Есть уроки, которые надо усвоить самой.

Так зачем я открыла тебе свою тайну теперь, когда меня уже нет? Зачем положила к твоим ногам эту правду, которую за столько лет не доверила никому? Потому что тебе, как никому другому из Стантонов, нужно знать, что ты пришла в этот мир благодаря любви. Я не видела другой такой любви, как у Скарлетт и Джеймсона. Это был судьбоносный удар молнии, заряд энергии, никогда не истощавшейся между ними. Эта любовь живет в твоих венах.

Я не видела другой такой любви, как у нас с Эдвардом, — мы были словно два пламени, горящие друг для друга.

Но я также не видела другой такой любви, как у нас с Брайаном, — глубокой, спокойной и настоящей.

Или такой любви, как у Уильяма с Ханной, — пронзительно-сладкой.

Но я видела ту же любовь, которую сама испытала к Уильяму в тот день, когда села в самолет. Она живет в тебе. В тебе сошлись все удары молний и все повороты судьбы.

Не соглашайся на такую любовь, которая еще больше затачивает твои острые грани и делает тебя холодной и хрупкой, Джорджия. В мире столько прекрасной любви. Не повторяй моей ошибки, не жди, как ждала я, потеряв целых семнадцать лет, потому что держалась за свое горькое прошлое.

Мы все имеем право на ошибки. Но когда ты поймешь, что оступилась, не живи с этим. Иди дальше. Жизнь слишком коротка, чтобы пропустить удар молнии, и слишком длинна, чтобы провести ее в одиночестве. На этом моя история завершается. Но я не прощаюсь. Я буду следить за тобой, потому что мне интересно, чем завершится твоя история.

Всегда с любовью,

прабабушка

Слезы текли у меня по щекам, когда я дочитывала последнюю страницу, и это были не милые тихие слезы. Это был град соплей и хрипы в горле.

Она прожила семьдесят восемь лет своей жизни под именем Скарлетт, и никто больше ни разу не назвал ее настоящим именем. Это бремя она не разделила ни с кем. Она выдержала смерть Эдварда, Джеймсона, Скарлетт, Брайана… потом Уильяма и Ханны и не ожесточилась под грузом горя.

Я оставила письмо на ступеньках, вытащила телефон из кармана и пошла

Уильям. Уильям. Уильям. Первая послевоенная фотография прабабушки была сделана в 1950 году, через восемь лет после бомбардировки Ипсвича. По прошествии стольких лет никто не заметит отличий, а если заметит, то не придаст им значения. Она не просто не любила фотографироваться — она намеренно избегала объективов камер.

Я внимательно изучила оба снимка.

Подбородок у Скарлетт был чуть острее, нижняя губа у Констанс — немного полнее. Тот же нос. Те же глаза. Та же родинка на щеке. Но это две разные женщины.

Люди видят то, что хотят видеть. Так всегда говорила прабабушка. Все сразу поверили, что Констанс — это Скарлетт, поскольку ни у кого не было причин сомневаться. Да и с чего бы им сомневаться, если у нее был Уильям?

Садоводство. Крошечные стилистические различия, которые заметил Ной. Домашняя выпечка… все это обрело смысл.

Я пролистала альбом и нашла ее свадебную фотографию с прадедушкой Брайаном. В ее глазах светилась настоящая, искренняя любовь. Финал Ноя оказался правдивее, чем он мог предположить… но это был финал Констанс, не Скарлетт.

Скарлетт умерла на разрушенной бомбами улице почти восемьдесят лет назад. Джеймсон наверняка ее ждал. Они немного времени провели в разлуке. Все эти годы они были вместе.

Я судорожно вдохнула, вытерла слезы рукавом и подняла с пола свой телефон.

Если прабабушка жила во лжи, чтобы подарить мне эту жизнь, я просто обязана прожить ее правильно.

Сообщение, которое я отправила Ною, все еще было не прочитано, но я все равно ему позвонила. Четыре гудка. Автоответчик голосовой почты. У него даже не было персонального приветствия, и я не собиралась изливать душу роботу. К тому же, с учетом отзывов по предрелизу, неудивительно, что он не брал трубку.

Я вздохнула. Отзывы уже вышли. Как говорится, ущерб нанесен. Я села за стол, открыла ноутбук и нашла в электронной почте номер Адама.

— Адам Фейнхолд. — Он взял трубку сразу.

— Адам, это Джорджия, — выпалила я. — Джорджия Стантон.

— Я понял, что это междугородний звонок, — сухо ответил он. — Чем могу быть полезен, мисс Стантон? Сегодня здесь… жарковато.

— Да, я это заслужила, — призналась я и поморщилась, как будто он меня видел. — Я пыталась дозвониться до Ноя…

— Понятия не имею, где он сейчас. Он оставил сообщение, что отбывает в какую-то исследовательскую поездку и вернется как раз к тому времени, когда начнется рекламная кампания книги.

Я моргнула.

— Ной… пропал?

— Не пропал. Просто уехал. Занимается своими исследованиями. Не волнуйтесь, он делает так с каждой книгой. Кроме вашей. Потому что, как вы понимаете, все исследования уже были проведены.

— Ясно. — Мое сердце упало. Вот тебе и поймала молнию.

— Вы же знаете, что он в вас влюблен до безумия? — тихо спросил Адам. — Я сейчас говорю не как редактор, а как его лучший друг. Он очень несчастен. По крайней мере, был несчастен до сегодняшнего утра. А сейчас, когда вышли рецензии, он еще и взбешен. Кристофер взбешен еще больше, что и неудивительно. Он директор издательства.

Я опоздала на двадцать четыре часа, чтобы сказать Ною, как была не права. Категорически не права. Но, наверное, все еще можно исправить. По крайней мере, можно попытаться.

— Ной отредактировал оба финала, так?

— Да, оба. Но, как я говорил, он от вас без ума.

— Хорошо. — Я улыбнулась, но не стала вдаваться в подробности.

— Хорошо?

— Да. Хорошо. А теперь соедините меня с Кристофером.

Глава тридцать шестая

Ной

Медленнее, чем издательская машина, работают только государственные структуры США. Особенно когда сотрудничать приходится с правительством другой страны и они никак не могут договориться, кто за что отвечает. И все же спустя шесть недель — и минус пару тысяч долларов — я получил ответ на один из своих вопросов.

И уже начал думать, что второй вопрос лучше оставить без ответа.

Я тихо выругался, ошпарив язык свежесваренным кофе, и прищурился на солнечный свет, льющийся в окна квартиры. Джетлаг сам по себе неприятная штука, а у меня и без того уже сбился весь режим дня.

Я отнес к дивану свою чашку с раскаленной лавой, включил ноутбук и пролистал около миллиарда писем. Полтора месяца я игнорировал реальный мир, что привело к серьезным осложнениям с почтовым ящиком, с которыми я пока был не готов разбираться.

Ладно, начнем с телефона. Я просмотрел сообщения и открыл переписку с Джорджией.

Джорджия

Я знаю об отзывах. Мне очень жаль.

Это сообщение я получил на следующий день после того, как весь издательский мир одновременно объявил меня мудаком, что — скажу в их защиту — было правдой. Хотя и не по тем причинам, о которых кричали на всех платформах. Я прочитал всю беседу, что стало таким же обыденным ритуалом, как утренний кофе.

Ной

Я сдержал слово.

Джорджия

Я знаю. Мне нужно время, но позвони, когда вернешься.

Ной

Обязательно.

На этом все. Так мы и расстались. Ей нужно время, что означало примерно следующее: оставь меня в покое. Я так и сделал. На полтора, черт возьми, месяца.

Сколько ей нужно времени?

И что значит «когда вернешься»? Включает ли это понятие сегодняшний день? Можно звонить прямо сейчас, раз я уже дома? Или дать еще немного времени?

Прошло три месяца с тех пор, как она вскинула свой упрямый, стоический подбородок и велела мне уйти, потому что я ее обманул. Три месяца с тех пор, как ее глаза наполнились слезами, причиной которых был я. Три месяца. И я по-прежнему любил эту женщину до боли в сердце. Если мне вдруг понадобится прототип для страдающего от безнадежной любви персонажа, достаточно будет посмотреть в зеркало, и круги у меня под глазами послужат более чем убедительным доказательством.

Позвонила мама, и я ответил.

— Привет, мам. Я вернулся только вчера. Ты получила свой экземпляр?

Обычно я сам привозил ей свои книги, но сейчас сомневался, что смогу смотреть маме в глаза, когда она поймет, что́ я сделал с последней работой Скарлетт Стантон.

— Вчера вечером книгу привез курьер. Я так тобой горжусь!

Черт, она так говорит лишь потому, что еще не прочитала финал.

— Спасибо, мам.

Мой ноутбук тихо тренькнул. Пришло оповещение «Гугла» о новых отзывах. Давно пора отключить это

— Мне очень нравится, Ной. Ты действительно превзошел сам себя. Я даже не поняла, где заканчиваются слова Скарлетт и начинаются твои!

— Уверен, ты это поймешь, когда дойдешь до конца. Там все очевидно, — простонал я, опускаясь на диван. Для людей, которые разочаровывают своих матерей, наверняка есть особое место в аду. — Мне очень жаль, правда.

— Не понимаю. Чего тебе жаль?

— Подожди и увидишь.

Мне следовало бы остаться за границей. Хотя ни одно расстояние не спасет меня от материнского гнева.

— Ной Антонио Морелли, может, хватит говорить загадками? — спросила она. — Я не спала всю ночь и дочитала книгу до конца.

У меня все внутри оборвалось.

— Я все еще приглашен на День поминовения?

— А почему ты не должен быть приглашен? — Ее голос стал подозрительным.

— Потому что я испортил финал?

Я потер виски в ожидании падения метафорического топора.

— Да ладно, не скромничай. Ной, это было прекрасно! Сцена в осиновой роще, когда Джеймсон видит…

— Что?! — Я резко выпрямился, и ноутбук грохнулся на пол. — Джеймсон… — Этого не было. По крайней мере, в той версии, которую должны были опубликовать. Адам. — Мам, книга у тебя под рукой?

— Да. Ной, что происходит?

— Честно сказать, не знаю. Сделай одолжение, открой первую страницу, где выходные данные.

Видимо, Адам напечатал для нее специальный экземпляр. Боже правый, теперь я его должник по гроб жизни.

— Открыла.

— Это специальное издание?

— Ну, если первое издание считается специальным…

Что за чертовщина? Я поднял с пола ноутбук и открыл новое оповещение «Гугла». Это была страница газеты «Таймс», и первая же строчка сбила бы меня с ног, если бы я уже не сидел.

«ГАРРИСОН ОРГАНИЧНО СПЛЕТАЕТ ВИ́ДЕНИЕ СТАНТОН…»

— Мам, я люблю тебя, но мне нужно идти.

Я пролистал еще несколько оповещений. Все они говорили об одном и том же.

— Хорошо. Я люблю тебя, Ной. И тебе нужно больше спать, — сказала она в своей ласково-авторитарной манере.

— Да, конечно. Я тоже тебя люблю.

Я завершил разговор и сразу позвонил Адаму.

Он взял трубку на первом же гудке.

— С возвращением! Как прошла поездка? Зарядился энергией? Готов к новой книге?

Почему все так чертовски бодры и веселы сегодня утром?

— «Гаррисон органично сплетает ви́дение Стантон со своим собственным взглядом на классическую романтику. Эту книгу нельзя пропустить», — прочитал я с экрана. — «Таймс».

— Ну так отлично же. Разве нет?

— Ты серьезно? — огрызнулся я. — А как насчет этого? «Нас провели. Как приманка и обманный маневр десятилетия привели к изумлению — и облегчению — фэндома». «Трибьюн».

Мои руки сжались в кулаки.

— Неплохо. Словно так и было задумано, да?

— Адам, — прорычал я.

— Ной.

— Что, черт возьми, ты сделал с моей книгой?

Все было разрушено. Все, что я поставил на кон ради Джорджии, вырвано с корнем. Она никогда мне этого не простит. Никогда не будет мне доверять, сколько бы времени я ей ни дал.

— Именно то, что велел сделать единственный человек, который, согласно контракту, имеет право окончательного утверждения текста, — медленно произнес он.

Такое право, помимо меня самого, имел только один человек, и ее время официально истекло.

Глава тридцать седьмая

Джорджия

—Яв экстазе, — вздохнула Хейзел.

— Да, это отличная сцена.

Я переложила телефон к другому уху и продолжила отмывать руки от грязи. Саженцы хорошо прижились, и уже через несколько недель их можно будет переместить в сад. К тому времени как раз должна установиться хорошая погода.

— И сцена брачной ночи! Я должна знать: это писала только твоя прабабушка или там есть немного от Ноя? Потому что я так возбудилась, что примчалась к Оуэну на работу…

— Остановись. Я не хочу видеть эту мысленную картинку, когда в следующий раз пойду лечить зубы.

Я вытерла руки и постаралась не думать о том, сколько именно Ной вложил в ту сцену. Похоже, он решил мне доказать, что я была категорически не права, когда говорила о неубедительном сексе в тот день в книжном.

— Хорошо. Но если серьезно… Это огонь!

— Да-да, — ответила я, и тут раздался звонок в дверь.

— Ты точно не хочешь прийти к нам на ужин? — спросила подруга, когда я вышла из кабинета в прихожую. — Мне больно думать, что ты будешь есть пиццу в гордом одиночестве в такой вечер, как сегодня. Ты должна праздновать. Твоя прабабушка пришла бы в восторг от этой книги.

— Со мной все хорошо. И да, ей бы понравилась эта книга. Погоди, как раз принесли пиццу. — Я распахнула дверь. Сердце на миг замерло, а потом понеслось галопом.

— Джорджия. — Ной стоял на крыльце и смотрел на меня с такой улыбкой, что у меня все внутри вспыхнуло и осыпалось пеплом.

— Хейзел, мне нужно идти.

— Ладно. Но ты точно не передумаешь? Мы будем рады, если ты придешь.

— Не передумаю. Здесь Ной, — сказала я как можно небрежнее, хотя мне было трудно дышать. Три месяца непрестанной тоски врезались в меня с силой тарана.

— О, хорошо. Спроси его про сексуальную сцену, ага? — пошутила Хейзел.

Ной выгнул бровь, очевидно услышав ее слова.

— Спрошу, но позже. Он какой-то злой, ему сейчас явно не до того.

Я еще крепче вцепилась в дверную ручку, чтобы не упасть. Инстинкт самосохранения требовал, чтобы я отвернулась от этих темно-карих глаз, но закон магнетизма мешал отвести взгляд.

— Погоди, ты не шутишь? — Ее голос вмиг потерял всю шутливость.

— Нет, не шучу.

— Ладно, пока. — Хейзел повесила трубку, оставив меня наедине с невероятно раздраженным Ноем.

— Ты меня впустишь? — спросил он, засунув большие пальцы в карманы.

Я подумала, что это, наверное, незаконно — быть таким красивым.

— А ты будешь ругаться? — спросила я.

— Буду.

— Ну ладно. Входи. — Я отступила в сторонку, давая ему пройти. Потом закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

Он повернулся ко мне лицом. Нас разделяло буквально три шага. Слишком много и одновременно слишком мало.

— Я думала, ты позвонишь, когда вернешься, — сказала я слабым голосом.

Сегодня я была готова ко многому, но уж точно не к встрече с Ноем. Хотя я не жаловалась.

Он прищурился, вытащил телефон из заднего кармана и нажал на две кнопки.

Мой телефон зазвонил.

— Издеваешься? — спросила я, когда на экране высветилось имя Ноя.

Он поднес телефон к уху, глядя на меня в упор с явным вызовом.

Я закатила глаза, но ответила.

— Привет, Джорджия, — сказал он, и от его низкого, чуть хрипловатого голоса у меня все внутри превратилось в желе. — Я вернулся.

— Давно вернулся? — спросила я.

Мои щеки обдало жаром,

Он беззастенчиво ухмыльнулся.

— Да ну тебя, — простонала я, и мы оба убрали телефоны в карманы. — Отвечай на вопрос.

— Восемнадцать часов назад, — ответил он, засучив рукава свитера до локтей. — Шесть из них я проспал. Час потратил на то, чтобы понять, что ты сделала, а остальные одиннадцать — чтобы заказать билет, добраться до аэропорта, долететь до Денвера, арендовать там машину и приехать сюда.

— Ясно.

— У тебя было достаточно времени? — Ной снова засунул большие пальцы в карманы. — Или ты по-прежнему хочешь, чтобы я оставил тебя в покое?

— Я?! — возмущенно воскликнула я. — Это ты исчез на полтора месяца. Я думала, ты вернешься через неделю. Может быть, через две. Но не через шесть. Ты мог бы мне позвонить. Написать сообщение или отправить почтового голубя. Хоть как-нибудь проявиться.

— Ты сказала, что тебе нужно время и чтобы я тебе позвонил, когда вернусь. Это были довольно конкретные инструкции, Джорджия, и мне было чертовски трудно их выполнить.

— Э-э-э…

— Почему ты изменила финал книги? — резко спросил он.

Ну вот, началось.

— А, ты об этом.

Я скрестила руки на груди, жалея, что не оделась во что-то получше старых домашних джинсов и футболки с длинным рукавом. Этот разговор требовал доспехов… или кружевного нижнего белья.

— Да. Я об этом. — Ной поднял брови. — Почему ты изменила финал?

— Потому что я тебя люблю!

Его глаза вспыхнули.

— Потому что я тебя люблю, — повторила я на этот раз уже тише, без криков. — Ты был прав насчет финала. Я — неправа. И я не хотела портить тебе карьеру лишь потому, что была резкой, холодной и злой…

Он подошел ко мне раньше, чем я успела договорить, прижал меня к двери всем телом, запустил руки мне в волосы, впился губами в губы и целовал долго-долго, пока я не впала в блаженное забытье.

Боже, как мне этого не хватало! Я отвечала на поцелуи Ноя, отдаваясь ему целиком. Он поднял меня над полом и прижал к себе. Я обхватила его за шею и скрестила лодыжки на его пояснице. Ближе. Мне нужно было быть ближе к нему.

Он вновь и вновь проникал языком в мой рот, и от каждого движения все во мне вспыхивало, как спичка, брошенная в лужу с бензином. Как сухой хворост под ударом молнии.

— Подожди, — сказал Ной мне в губы и резко отпрянул, словно я его укусила. — Сначала нам надо поговорить. — Его грудь судорожно вздымалась.

— О чем? — Мои ноги нащупали пол, и уже в следующую секунду Ной стоял в центре прихожей, заложив руки за голову. — О чем поговорить?

— Все пошло прахом, потому что я кое-что от тебя скрыл.

— По-моему, прямо сейчас не лучшее время для разговоров, но ладно. — Я прислонилась спиной к двери, пытаясь отдышаться. У меня тоже были свои секреты. — И, раз уж мы ничего не скрываем, я скажу сразу, что могу иметь детей.

— Я считал… — Его брови сошлись, на лбу появились две маленькие морщинки. — Не то чтобы это имело значение, но для меня это не было проблемой. Ребенка можно и усыновить.

— Э-э-э… спасибо. Но я могу родить сама. Просто я… не хотела детей от Дамиана и поэтому принимала противозачаточные таблетки. Он не знал.

— Да. Хорошо. Ну, а я… Эти полтора месяца я провел в разъездах между Англией и Нидерландами. — Он достал из кармана маленький белый конверт.

— Собирал материалы для следующей книги. Адам мне говорил.

Он поэтому остановился?! Мы уже могли бы лежать голыми в постели, но он захотел поговорить о книжных исследованиях?!

— Не для книги. Я нанял команду, которая занимается глубоководными поисками, и они пытались разыскать самолет Джеймсона по последним координатам, полученным в тот день по радиосвязи.

— Что?!

— Думаю, мы нашли его на прошлой неделе, и под словом «думаю» я имею в виду, что уверен на сто процентов, но надо действовать по официальным каналам, а там сплошная бюрократия и волокита. «Орлов» перевели под командование американских военно-воздушных сил в сентябре, а Джеймсон разбился в июне, когда служил в британских ВВС, но оставался гражданином США. И сейчас власти не могут решить, под чьей юрисдикцией надо рассматривать его случай. — Ной вертел в пальцах конверт.

— Но ты уверен, что вы нашли самолет Джеймсона? — тихо спросила я.

— Да… и нет. — Он поморщился. — Это «спитфайр», но опознавательные надписи на хвосте стерлись, а обломки были разбросаны по большой территории.

— Где?

— У побережья Нидерландов. Там… — Он вздохнул. — Там глубоко, и все обломки никак не поднять. Но мы отправили туда подводный манипулятор, дистанционно управляемый аппарат. — Ной медленно подошел ко мне. — Мы нашли алюминиевую панель фюзеляжа и, как мы думаем, кабину пилота, но никаких… останков.

Я не знала, чего было больше: облегчения или опустошения. Подойти так близко, но не выяснить все до конца.

— Тогда почему ты уверен…

Ной взял мою руку, развернул ладонью вверх и аккуратно вытряхнул на нее из конверта золотое кольцо. Оно долго лежало у него в кармане и было еще теплым.

— Прочитай надпись на внутренней стороне.

— Д с любовью от С. — Мое сердце сжалось. — Это его обручальное кольцо, — прошептала я.

— Я тоже так думаю, — хрипло проговорил Ной. — Я решил, что оно должно быть у тебя. Но, если хочешь, его можно вернуть на место. Мы искали хоть что-то, что помогло бы опознать Джеймсона, и нашли это кольцо… с гравировкой и все такое. Оно как будто ждало, что его найдут. Ребята, которых я нанял для поисков, сказали, что ни разу не видели ничего подобного.

Я сжала кольцо в кулаке.

— Спасибо.

— Не за что. Наверное, уже на этой неделе тебе позвонят. Американцы. Британцы. Не знаю точно, кто именно. — Он нервно сглотнул. — Но это была не единственная причина, по которой я поехал в Англию. Я знаю, что мои слова тебя разозлят, и у меня нет никаких доказательств, но я считаю… — Ной покачал головой, сделал глубокий вдох и начал снова. — Я считаю, что эта книга… наша книга… была написана двумя разными людьми. И под вторым человеком я имею в виду не себя.

— Потому что так оно и было. — Я медленно улыбнулась, чувствуя, как кольцо, сжатое в кулаке, врезается мне в ладонь.

Глаза Ноя широко распахнулись.

— Самые ранние главы — неотредактированные оригиналы — были написаны Скарлетт во время войны. — Я секунду помедлила. — А более поздние, отредактированные и дополненные… их написала…

— Констанс, — закончил он за меня.

— Как ты узнал? Я сама узнала только полтора месяца назад.

Как он сумел разглядеть что-то такое, чего не увидела я сама?

— Книга навела меня на мысль. Я бы не догадался, если бы наша книга была последней, которую она написала… а не одной из первых. И ее второй брак. Она говорила Дамиану, что много лет отказывала Брайану, когда тот звал ее замуж, потому что у нее было чувство, словно ее первый брак не закончился. Это можно было истолковать так, что она все еще любила Джеймсона… А потом я нашел свидетельство о смерти Генри Уодсворта, и годы совпали. Конечно, этого было мало. Просто догадка. Я не хотел разрушать твое доверие к ней, пока не найду убедительные доказательства. Но решил прекратить поиски, пока никто не заметил.

— Прабабушка… Констанс мне рассказала. Она написала письмо за год до смерти, и полтора месяца назад я его получила. Сразу же набрала твой номер, но ты не брал трубку, и я позвонила Адаму.

— И изменила финал.

Я кивнула.

— Потому что ты меня любишь. — Он посмотрел мне в глаза.

— Потому что я тебя люблю, Ной. И потому что у прабабушки был свой счастливый финал. В реальной жизни. Ей не нужно, чтобы кто-то придумывал для нее счастье — оно у нее уже было. Ты подарил Скарлетт и Джеймсону историю, которую они заслужили. Крушение, бегство, голландское Сопротивление — все это. Ты завершил их историю, так несправедливо оборванную судьбой. Прабабушка… не могла этого сделать. Она оставила историю незаконченной, потому что была не в силах их отпустить — не в силах отпустить Скарлетт. Ты их освободил.

Ной взял мое лицо в ладони.

— Я был готов сделать все, как ты хочешь. Собственно, я так и поступил. Независимо от того, что подумают другие.

— Я знаю, — прошептала я. — Потому что ты меня любишь.

— Потому что я люблю тебя, Джорджия, и мне надоело жить без тебя. Пожалуйста, не заставляй меня.

Я обняла его за шею и легонько прижалась губами к его губам.

— Колорадо или Нью-Йорк?

— Осень в Нью-Йорке. По крайней мере, август и сентябрь. — Ной улыбнулся мне в губы. — Колорадо зимой, весной и летом.

— Из-за красивых листьев? — спросила я, нежно прикусив его нижнюю губу.

— Из-за матчей «Нью-Йорк метс».

— Договорились.

Глава тридцать восьмая

Август 1944 года

Поплар-Гроув, Колорадо

—Осторожнее на лестнице, малыш, — сказала Скарлетт Уильяму, который вышагивал по периметру беседки, хватаясь руками за деревянные столбики перил, и уже приближался к высоким ступенькам крыльца.

Он улыбнулся ей через плечо и двинулся прямиком к лестнице.

Она отложила выбранную пластинку, помчалась к сыну и успела подхватить его на руки как раз перед тем, как он вышел на верхнюю ступеньку.

— Ты меня уморишь, Уильям Стантон.

Уильям хихикнул, Скарлетт поцеловала его в шею, посадила к себе на бедро и вернулась к патефону. Осенний ветерок трепал подол ее платья, и она откинула волосы за спину, чтобы пряди не попали в цепкие ручки Уильяма. Ее волосы отросли до середины спины, но она решила не стричься. Это был ее личный календарь, который показывал, сколько времени прошло с того дня, как она поцеловала Джеймсона на прощание в Ипсвиче.

Два года, и никаких вестей… но его тело так и не нашли, и Скарлетт держалась за свою надежду и искру уверенности, что вспыхивала в груди каждый раз, когда она думала о Джеймсоне. Он жив. Она это знала. Она не представляла, где он сейчас и что с ним происходит, но он был жив. Должен быть жив.

— Что будем слушать, малыш? — спросила она у сына, усадив его перед небольшой коллекцией пластинок на маленьком столике. Малыш выбрал одну наугад, и Скарлетт поставила ее на вертушку. — Гленн Миллер. Отличный выбор.

— Яблочки!

— Да, конечно.

Оркестр Гленна Миллера наполнил беседку музыкой, и Скарлетт с Уильямом подошли к одеялу, которое она расстелила для пикника. Они перекусили яблоками и сыром. Она до сих пор не привыкла, что здесь, в Америке, так много еды и никаких продуктовых карточек. Скарлетт не жаловалась. Им повезло.

Никаких бомбежек. Никаких сирен воздушной тревоги. Никаких затемнений по ночам. Здесь они в безопасности. Уильям в безопасности.

Она молилась каждую ночь, молилась за Джеймсона и Констанс. Пусть у них все будет хорошо. Скарлетт провела пальцами по тонкому шраму на ладони и снова подумала о сестре. Зажил ли порез у нее над глазом? Констанс истекала кровью, когда чуть ли не силой заставила Скарлетт сесть в самолет в тот день, когда они попали под бомбежку на улице в Ипсвиче и не погибли лишь чудом.

Вчера Скарлетт отправила Констанс посылку. Два новых платья. Прошел почти год с того дня, когда Генри оступился на лестнице и сломал свою дурацкую шею. В последнем письме Констанс писала, что познакомилась с симпатичным американским солдатом, служившим в Ветеринарном корпусе армии США.

Уильям лег на одеяло и задремал. Его губы слегка приоткрылись во сне, как у Джеймсона. Скарлетт провела рукой по густым темным волосам сына и, убедившись, что он уснул, встала и подошла к патефону.

Она знала, что потом ей придется расплачиваться за эту слабость и она будет скучать по мужу еще сильнее, но все равно сменила пластинку на Эллу Фицджеральд. Когда зазвучала знакомая песня, ее сердце сжалось и она мысленно перенеслась из осенней осиновой рощи в Скалистых горах Колорадо на заросший высокой травой летний луг неподалеку от Мидл-Уоллопа.

Скарлетт закрыла глаза и переступила с ноги на ногу, на мгновение представив, что он стоит рядом, протягивает ей руку и приглашает на танец.

— Тебе нужен партнер?

Она тихо ахнула и распахнула глаза при звуке знакомого голоса, который узнала бы где угодно. Голоса, который последние два года она слышала только во сне. Но перед нею был лишь патефон с крутящейся пластинкой, рядом спал Уильям, а за беседкой журчал ручей.

— Скарлетт.

У нее за спиной.

Она обернулась и быстро убрала волосы, упавшие на лицо.

Джеймсон стоял у входа в беседку, прислонившись к опорной балке и держа фуражку под мышкой. Форма новая, но немного поношенная, уже не Королевских военно-воздушных сил Великобритании, а ВВС армии США. Их взгляды встретились, и он улыбнулся.

— Джеймсон, — прошептала она и зажала ладонью рот.

Наверное, ей снится сон? Проснется ли она прежде, чем успеет прикоснуться к нему? Слезы навернулись ей на глаза, сердце отчаянно боролось с разумом.

— Нет, детка, нет. — Джеймсон быстро шагнул к ней, уронив фуражку. —

Его руки были теплыми. Твердыми. Настоящими.

— Ты вернулся, — проговорила Скарлетт сквозь слезы и провела дрожащей рукой по его груди, шее, лицу. — Я тебя люблю. Я боялась, что уже никогда не смогу тебе это сказать.

— Боже, Скарлетт. Я тебя люблю. Я вернулся, я здесь. — Джеймсон смотрел на нее жадным, голодным взглядом. Смотрел и не мог наглядеться. Разделившие их годы и километры, сражения и аварийные посадки ничего не изменили, не ослабили его любви к ней. — Я здесь, — повторил он, потому что ему тоже нужно было это услышать. Ему нужно было знать, что у них все получилось. Вопреки всем бедам и трудностям, которые выпали на их долю.

Он целовал ее долго и медленно, вдыхая ее аромат, пробуя на вкус спелые яблоки, дом и Скарлетт. Его Скарлетт.

— Как? — спросила она, обнимая его за шею.

— Много везения. — Он прижался лбом к ее лбу, обхватил за талию и притянул еще ближе к себе. — И очень длинная история, включающая в себя сломанную ногу, тайного участника Сопротивления, который сжалился надо мной, и несколько дружелюбных коров, не возражавших против соседа, что делил с ними хлев целых три месяца, пока у меня заживала нога.

Скарлетт рассмеялась и покачала головой.

— Но сейчас ты выздоровел?

— Сейчас уже да. — Джеймсон поцеловал ее в лоб и провел рукой по ее пояснице. — Я скучал по тебе каждый день. Все, что я делал, было подчинено одной цели: вернуться к тебе.

Ее губы задрожали, а из груди вырвалось тихое рыдание. Горло Джеймсона вновь сжалось, как в тот миг, когда он увидел ее в беседке, где она ждала его. В осиновой роще у излучины ручья.

— Все хорошо. Мы снова вместе.

— Тебе надо будет вернуться на службу? — спросила Скарлетт, и ее голос дрогнул.

— Нет. — Он взял ее за подбородок, чуть приподнял лицо и с головой погрузился в эти невероятные голубые глаза. Боже, какими бы подробными ни были его воспоминания, какими бы идеальными ни были его мечты, ничто не могло сравниться с красотой его жены. — Я не мог выехать из Нидерландов, пока союзники не освободили Маастрихт. Целый год сражался в отряде голландского Сопротивления и узнал слишком много. Мне нельзя попасть в плен, а значит, нельзя оставаться в Европе. Так что теперь я буду летать только здесь, в Штатах.

— Значит, ты вернулся уже насовсем? — Скарлетт боялась в это поверить.

— Да, насовсем. Я дома. С тобой. — Джеймсон снова поцеловал ее в губы, а она схватилась за лацканы его кителя и притянула еще ближе к себе.

— Ты вернулся. — Она улыбнулась счастливой улыбкой.

Он подхватил ее на руки и снова поцеловал, заново вспоминая каждую линию и изгиб ее рта.

Его внимание привлек тихий шорох, и у него перехватило дыхание при виде Уильяма, который спал на одеяле, подложив руку под голову. Джеймсон медленно опустил Скарлетт на пол.

— Он так вырос.

Она кивнула.

— Он чудесный. Хочешь его разбудить?

В ее глазах заплясали радостные искорки.

Джеймсон сглотнул, чувствуя, как сжимается его горло и грудь, пока он смотрел на своего спящего сына и любовь всей его жизни. Все было прекрасно. В сто раз лучше, чем он представлял долгими одинокими ночами. Он запустил руки в мягкие как шелк волосы Скарлетт и улыбнулся.

— Через пару минут.

Она улыбнулась в ответ и запрокинула голову, подставляя ему губы для поцелуя.

— Через пару минут, — согласилась она.

Он вернулся домой.

Глава тридцать девятая

Джорджия

Три года спустя

Яулыбнулась, еще раз перечитала последнюю страницу, а потом мысленно попрощалась с Джеймсоном и Скарлетт, закрыла книгу и вернулась в реальный мир, где мой муж готовился к презентации своего нового романа в импровизированном конференц-зале в глубине книжного магазина.

Я провела большим пальцем по именам на обложке. Одну из авторов я знала с рождения, но никогда не встречала, а другого встретила на этом самом месте и останусь с ним до конца жизни.

— Могу рассказать, чем все закончится, — шепнул Ной мне на ухо и обнял меня со спины.

Я даже не слышала, как он подошел. Его голос был низким и чуть хрипловатым, а руки — теплыми.

— Правда? — Я повернула голову и поцеловала его в уголок рта. — Я слышала, что финал стал сюрпризом даже для автора в день выхода книги. — Я бессовестно ухмыльнулась.

— Да уж…

— И сексуальные сцены здесь убедительнее, чем в других его книгах. — Я пожала плечами.

Он насмешливо хмыкнул:

— Ты читала его последнюю книгу? Там эти сцены еще убедительнее. Видимо, ему было чем вдохновиться.

— Гм. Надо будет проверить.

— Могу устроить тебе чтение в индивидуальном порядке.

Я так смеялась, что чуть не закашлялась.

— Ну ты и скажешь.

— Да, — кивнул он. — Определенно не лучшая реплика. Как насчет: «Поцелуй меня, Джорджия, мне предстоит напряженная автограф-сессия»?

— Это можно.

Я приподнялась на цыпочки и поцеловала его в губы, стараясь держаться в рамках приличий. Но все равно потребовался возрастной ценз. Детям до тринадцати лет просмотр нежелателен. Но от него невозможно было оторваться.

Ной обнял меня крепче и слегка прикусил мою нижнюю губу.

— Я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю. А теперь иди и занимайся своими делами. А я, наверное, пойду домой. — Я улыбнулась ему, и он сорвал еще один поцелуй перед тем, как уйти. Я на секунду застыла, ошеломленная, глядя ему вслед, а потом в секцию романтической литературы вошла какая-то женщина.

— Это очень хорошая книга, — сказала она, кивнув на томик у меня в руках. Она сама прижимала к груди последнюю книгу Ноя в твердом переплете. — Если вы еще не читали, обязательно прочитайте. Поверьте мне. Вы не пожалеете. Она потрясающая.

— Спасибо. Я всегда рада хорошим рекомендациям. Вы пришли на автограф-сессию? — Я переступила с ноги на ногу. Беременность как-то странно влияла на чувство равновесия, и я еще не пришла в себя после резкой смены часовых поясов.

— Прилетела из Шайенна, штат Вайоминг, — улыбнулась незнакомка. — Сестра держит мне место в очереди. Вы его видели? Неотразимый мужчина. — Она подняла брови. — Без шуток.

— Да, я бы точно не выгнала его из постели, — согласилась я.

Собственно, никогда и не выгоняла. Наоборот, только и мечтала пробыть с ним в постели подольше. И, разумеется, я не могла не заметить, что Ной с каждым днем становился все красивее. Хотя, казалось бы, куда больше?

— Да, я бы тоже.

Я улыбнулась и поставила книгу на полку, в ряд книг Скарлетт Стантон, где ей и место. Из всех романов прабабушки этот я любила больше всего. На его страницах Скарлетт и Джеймсон любили, сражались и, самое главное, жили.

Здесь же, в реальном мире, мы похоронили кольцо Джеймсона под большим тенистым деревом у тихого пруда на территории старого английского поместья, рядом с мраморным надгробием с надписью «Констанс Уодсворт». Меня не покидало ощущение, что все они наконец обрели покой.

Я направилась к дверям и, проходя мимо стола, встретилась взглядом с Ноем. В его глазах светилась любовь, и мы улыбнулись друг другу, как влюбленные безумцы. Хотя… почему «как»? Пришла наша очередь создать и прожить свою собственную историю безумной и прекрасной любви, и я дорожила каждым ее мгновением.

Мы оба ею дорожили.

Благодарности

В первую очередь благодарю моего Отца Небесного, благословившего меня больше, чем я смела мечтать.

Спасибо моему мужу Джейсону, который в этом ужасном году буквально вытащил меня на себе. Он держал меня за руку в самые темные и отчаянные моменты и смешил меня даже тогда, когда я была твердо уверена, что больше никогда в жизни не буду смеяться. Спасибо моим детям, которые с невероятным терпением и любовью помогли пережить карантин и социальное дистанцирование своему брату из группы риска. Никогда даже не сомневайтесь: вы самое дорогое, что у меня есть. Моей сестре Кейт, которая всегда берет трубку. Моим родителям, которые за тысячу километров снабжают меня безлактозными сливками для кофе. Моей лучшей подруге Эмили Байер, которая никогда не обижается на меня, если я на долгие месяцы с головой окунаюсь в работу.

Спасибо моей команде вEntangled. Моему редактору Стейси Абрамс, которая взяла на себя эту книгу. Вы просто невероятная. Лиз Пеллетье, Хизер и Джессике — за ответы на бесконечные потоки писем. Моему феноменальному агенту Луиз Фьюри: когда ты рядом, жизнь становится легче.

Спасибо моим подругам из нашей «несвятой троицы», Джине Максвелл и Синди Мэдсен. Без вас я бы пропала. Спасибо Джей Крауновер — наверное, лучшей соседке на свете. Шелби и Мел, которые помогают поддерживать порядок. Линде Расселл с ее неистощимым запасом заколок-невидимок. Кэсси Шленк, которая всегда за любую движуху. Всем книжным блогерам и читателям, которые столько лет в меня верят. Моему читательскому клубуFlygirls: каждый день вы дарите мне радость.

Наконец, еще раз большое спасибо моему Джейсону: с него все начинается и им все завершается. Ты читаешь мои благодарности в 2021 году. Этим все сказано.

Об авторе

Ребекка Яррос — автор более десяти романов, многие из которых становились бестселлерами по версииWall Street JournalиUSA Today. За роман «Глаза, обращенные в небо» («Eyes Turned Skyward») из серии «Летная слава» («Flight and Glory») она получила премию КолорадоRomance Writer’s Award, которую вручают авторам романтической прозы. При необходимости она сможет выжить на одном кофе и мятных конфетах в шоколаде.

Ребекка обожает героев-военных и сама уже девятнадцать лет счастлива в браке со своим теперь уже вышедшим в отставку пилотом военного вертолета. У нее шестеро детей — от первоклассника до студента юридического факультета, — и она научилась геройски справляться с четырьмя сыновьями-хоккеистами, трое из которых прямо сейчас переживают переходный возраст. Свободное от творчества время она проводит на хоккейном катке, где наблюдает за матчами своих сыновей, или играет на гитаре. Она живет в Колорадо со своей семьей, их упрямыми английскими бульдогами и кошкой породы мейн-кун, которая строит всех в доме. Ребекка основала некоммерческую благотворительную организациюOne Octoberдля помощи детям, воспитывающимся в приемных семьях. Ее собственная младшая дочь — приемная.

О творческих планах и будущих книгах Ребекки Яррос можно узнать, подписавшись на новостную рассылку или посетив ее сайт www.rebeccayarros.com.

Другие книги автора

Вопреки всем вероятностям судьба сталкивает героев вновь и вновь. Но смогут ли они быть вместе?

Читать

Другие книги автора

Балерина и пловец: вновь открывшаяся правда может воссоединить их… или разлучить навсегда.

Читать

Примечания

Войска воздушного наблюдения, оповещения и связи; служащие этих войск занимаются обнаружением самолетов противника, оповещают о них свои ВВС и гражданское население, а также наводят свою авиацию и зенитную артиллерию на цель. —Здесь и далее примеч. перев.

«Сама мысль о тебе» (The Very Thought of You, 1934) — поп-стандарт Рэя Ноубла; Билли Холидей записала эту композицию в 1938 году.

«Супермарин Спитфайр» (Supermarine Spitfire) — британский самолет-истребитель времен Второй мировой войны.

«Моя девочка»(My Girl, 1991) — романтический фильм американского режиссера Горварда Зиффа о подростковой любви, в котором герой погибает от укуса пчелы.

Ты — мне, я — тебе; услуга за услугу(лат.).

Персонаж компьютерной онлайн-игрыFortnite.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге