В Поисках Персефоны

Часть его души надеялась, что они не научатся никогда.

Перевод выполнен на безвозмездной основе. Права

принадлежат автору.

Переводчик: Усманова Анастасия, 2026 год.

1.

Нортумберленд, Англия. Конец августа 1805 года.

— Это и есть будущий герцог Килдер? — Адам Бойс, нынешний герцог Килдер, провожал тяжелым взглядом удаляющийся экипаж кузена. Тот скрывался из виду прискорбно медленно, совсем не так быстро, как ему бы хотелось.

— Законный наследник за неимением других, Ваша Светлость, — отозвался его поверенный мистер Джозайя Джоунс.

— Этот человек — идиот, — отрезал Адам.

— Да, Ваша Светлость, — как всегда моментально согласился Джоунс.

— Полагаю, нет ни малейшей возможности лишить его права наследования?

— Никакой, Ваша Светлость, — ответил поверенный. Будучи в обычное время человеком немногословным, Джоунс становился невыносимо разговорчивым, когда дело касалось юридических вопросов. — Порядок наследования определен со всей строгостью. Жалованная грамота позволяет титулу переходить к наследнику мужского пола по женской линии, когда по мужской линии преемников больше не осталось, что мы сейчас и наблюдаем.

— Что ж, в таком случае, перед смертью я намерен сжечь замок Фалстоун дотла, — заявил Адам. — И, если повезет, лес Фалстоуна полыхнет вместе с ним, и мистер Гордон Хьюитт, тот самый выскочка по женской линии, унаследует именно то, чем он способен управлять: кучу пепла.

Адам заметил, как Джоунс побледнел. Этот человек не сомневался, что герцог исполнит свою угрозу. И он бы исполнил. У Адама не было ни малейшего желания передавать замок и земли, принадлежавшие семье Бойс более шестисот лет, такому ничтожеству, как Гордон Хьюитт, независимо от его призрачных притязаний на родственную линию.

Однако, похоже, выбора у него не было.

— А еще я планирую отправиться в город и поставить полмиллиона фунтов на кон в карточной игре, — добавил Адам. — И так несколько раз. Хьюитт будет разорен.

— Лучше не делайте этого, пока не приблизитесь к концу своего собственного земного существования, — предложил Джоунс.

Адам неодобрительно прищурился.

— Не то, чтобы я осмеливался давать вам советы, Ваша Светлость, — поспешно поправился Джоунс.

Адам перевел взгляд с быстро исчезающего экипажа на несравненный вид из окон второго этажа замка Фалстоун. Перед ним простирался лес, чья захватывающая дух красота не имела равных. Предки Адама некогда посадили эти деревья, навсегда преобразив то, что прежде было лишь бескрайней пустошью, а он, их потомок, усердно продолжал это начинание. Сразу за западным холмом покоилось кристально чистоеозеро. Дорога, ведущая от замка, быстро терялась среди деревьев, оставляя чувство мирного уединения. Его семейство жило в этих краях уже более двадцати поколений.

Сам он был пятнадцатым герцогом Килдером и семнадцатым графом Фалстоуном. Генри, третий граф Фалстоун, заслужил милость короля Эдуарда III, доблестно сражаясь в Столетней войне, и в результате получил титул маркиза Килдера. Менее чем через десять лет он стал герцогом Килдером. Род Бойсов не прерывался с того времени, то есть около 450 лет.

— Разрази меня гром! — Адам ударил кулаком по каменной стене рядом с окном, отчего древний витраж задребезжал, а мистер Джоунс подпрыгнул на месте. — Я скорее пристрелю Хьюитта, чем оставлю ему хоть дюйм земли Фалстоуна.

— Не уверен, что убийство — лучшее решение ваших проблем, Ваша Светлость.

— Я мог бы обставить это как несчастный случай.

Адам отошел от окна и зашагал длинными быстрыми шагами по коридору, мимо гобеленов и рыцарских доспехов, которые видел всю свою жизнь. Он бы заметил, если бы в замке Фалстоун хоть что-то сдвинули хотя бы на дюйм — настолько здесь всё было ему знакомо.

— Следующим в очереди будет Джордж Хьюитт, — Джоунс, очевидно, последовал за ним. — Младший брат мистера Хьюитта.

— Наверняка ненамного лучше, — проворчал Адам, направляясь в свой рабочий кабинет — святилище, куда даже Джоунсу не всегда дозволялось переступать порог. Адам распахнул дверь и проследовал прямо к письменному столу. Джоунс помедлил у дверей.

— Перестань топтаться на пороге и заходи, — нетерпеливо бросил Адам.

Джоунс на цыпочках вошел и осторожно присел на край стула по другую сторону массивного стола Адама.

— Сколько запасных наследников наплодили Хьюитты? — спросил Адам.

— Четверо сыновей, Ваша Светлость, — Поверенный выглядел по понятным причинам несчастным, точно предвидя недовольство Адама этой новостью. — Гордон, который только что уехал. Потом Джордж.

— И тоже идиот, без сомнения, — вполголоса добавил Адам.

— Гари — третий. И, наконец, Джеральд.

— Мистер и миссис Хьюитт, по всей видимости, не подозревали о существовании в алфавите других букв, кроме «Г» и «Д», — сухо заметил Адам. — Знание алфавита следовало бы сделать непременным условием для получения герцогского титула.

— Совершенно верно, Ваша Светлость.

— Хьюитт почти не скрывал того, что оценивает всё, что попадается на глаза, — Адам сжал кулак при этом воспоминании. — Интересно, во сколько он оценил мои дуэльные пистолеты?

— Он видел ваши дуэльные пистолеты, Ваша Светлость? — Джоунс занервничал.

— Их трудно не заметить.

— Вы ведь не направляли их на него, не так ли? —

«У него были причины для беспокойства», — молча признал Адам с тщательно скрываемой улыбкой.

За ним водилось обыкновение доставать пистолеты без малейшего предупреждения. Это весьма способствовало поддержанию страха, который он с большим старанием внушал тем, к кому не питал симпатии.

— Конечно, нет, — сказал Адам. — Я просто чистил их в его присутствии. По несколько раз в день в течение всей недели, что он был здесь.

— Неудивительно, что он сбежал.

— Идиот и трус, — подытожил Адам.

— Не тот наследник, о котором можно мечтать, — согласился Джоунс.

— Так что же мне делать?

— Я не осмелюсь давать советы, Ваша Светлость.

— Осмелься, — приказал Адам. — Или я не «осмелюсь» выплатить тебе жалование.

Джоунс откашлялся.

— Существует, по правде говоря, только один способ помешать мистеру Хьюитту унаследовать титул и земли.

— Да, но я не могу жить вечно, Джоунс, — протянул Адам. — Я удивлен, что ты веришь слухам о том, что я продал душу дьяволу.

— Я верю слухам о том, что вы и есть дьявол, — Джоунс позволил себе редкую улыбку.

Адам проигнорировал это проявление остроумия.

— Полагаю, мне всё-таки придется сжечь эту старую груду камней.

— Есть еще один вариант, Ваша Светлость.

— Выкладывай. У меня нет терпения слушать твою болтовню.

— Нет, Ваша Светлость. То есть, да, Ваша Светлость. Это...

— Джоунс.

Худой как жердь поверенный нервно откашлялся.

— Вы могли бы жениться, Ваша Светлость, — выдавил Джоунс сдавленным шепотом.

— Ты что, совсем лишился своего проклятого рассудка?!

Джоунс издал какой-то жалобный звук. Если бы этот человек не был гением в том, что касалось цифр и юридических тонкостей, Адам уволил бы его ещё десять лет назад. И в этот момент он был близок к этому как никогда.

— С чего ты взял, что я когда-либо — когда-либо! — допущу саму мысль об обзаведении супругой?

— Ради наследника, Ваша Светлость, — выдавил Джоунс, задыхаясь. — Чтобы исключить мистера Хьюитта из порядка престолонаследия.

— Похоже, вы такой же идиот, как и мистер Хьюитт. Какая леди захочет связать себя со мной?

— Это могло бы принести огромные деньги её семье, — робко предположил Джоунс.

— Хочешь сказать, купить её?

Ледяной, обманчиво спокойный голос Адама заставил Джоунса снова задрожать.

— Перестань трястись, — рявкнул Адам. — На этот раз я не собираюсь в тебя стрелять.

— Я рад это слышать, — ответил Джоунс, хотя дрожь в его голосе никуда не исчезла.

— Итак, — произнес Адам с оттенком сарказма, — я должен предложить какому-нибудь обедневшему джентльмену целое состояние в обмен на его явно отчаявшуюся дочь. Как думаешь, Джоунс, сколько времени ей понадобится, чтобы передумать? Час после прибытия, или тридцать минут — более точный прогноз?

Взгляд Джоунса метнулся к правой стороне лица Адама, но он тут же отвел глаза. Это движение не укрылось от Адама. Он точно знал, что видел Джоунс — он сам видел это достаточно часто. Годами наблюдал отвращение на лицах людей.

Адам родился с зачатком плоти там, где должно было быть правое ухо. Целая вереницп пустоголовых хирургов в тщетных попытках найти ухо, которое, как они были убеждены, скрывалось где-то под кожей, потратили большую часть его детства, кромсая его, пока он не остался покрыт шрамами от того места, где должно было быть ухо, через всю скулу, с мелкими рубцами на виске и вдоль челюсти. Тот зачаток уха давно исчез, но внешность Адама от этого не стала лучше. Скорее наоборот. Мать смотрела на него с жалостью первые шесть лет жизни, причитая над своим «бедным мальчиком». В конце концов она переехала в город. Адам видел её только тогда, когда заезжал занять своё место в Палате Лордов — что он делал исключительно из чувства долга, а не ради удовольствия от компании. Высший свет, как он обнаружил, мало чем отличался от Харроу [1]: там почти не терпели уродств.

[1]Школа Харроу (Harrow School)— одна из самых престижных и старинных частных британских школ-пансионов для мальчиков (основана в 1572 году). Именно здесь учились Уинстон Черчилль, лорд Байрон и другие видные деятели.

Никто больше не упоминал о его шрамах — Адам об этом позаботился. Он заработал репутацию, внушающую страх малодушным, которыми, по его мнению, являлись почти все люди на Земле. Его обычно оставляли в покое, но никогда не игнорировали. Ни разу даже самые амбициозные родители не пытались убедить его хотя бы потанцевать с их дочерьми.

— Никто не дошел до такого отчаяния, — сам ответил на свой вопрос Адам, и эхо его шагов разнеслось по комнате, когда он подошел к дверям со стеклянными вставками, установленным еще его дедом прямо во внешней стене замка.

Двери выходили на регулярные сады — формальный живой лабиринт, который стал бы предметом зависти всей Англии, если бы Адам когда-либо разрешал экскурсии. Замок Фалстоун, приютившийся так близко к Шотландии, как только можно было подобраться, не покидая Британии, не был популярным местом для путешественников.

— Если бы я знал семью хорошего происхождения, но

— Будь ты проклят, Джоунс! — Адам резко развернулся к этому дрожащему куску желе. — Если ты имел дерзость действовать без моего разрешения...

— Нет, Ваша Светлость! Конечно нет, Ваша Светлость! — лицо Джоунса стало белым, как ирландское полотно. — Я просто подумал...

— Я плачу тебе не за то, чтобы ты думал.

— Нет, Ваша Светлость!

— Неужто в твоей пустой голове родилась мысль связаться с этим семейством?

— Пока нет, Ваша Светлость.

— Пока нет? — прогремел Адам. — Ты планировал это сделать?

— Исключительно в том случае, если бы такова была воля Вашей Светлости, — поспешно заверить его Джоунс, на лбу которого выступили крупные капли пота

— Думаю, тебе лучше подышать свежим воздухом, Джоунс, — сказал Адам, прищурившись. — Прогуляйся.

— Прогуляться...?

— Мои пистолеты лежат в этой комнате, Джоунс. В данный момент я испытываю искушение сделать с ними нечто большее, чем просто почистить.

Он услышал, как поверенный сглотнул.

— Прогулка будет весьма кстати.

Джоунс сполз со стула и, пятясь, направился к двери.

— Долгая прогулка, Джоунс. Очень долгая.

— Да, Ваша Светлость.

С этими словами поверенный сбежал.

— Трус, — пробормотал Адам под нос. По крайней мере, он не был так беспросветно глуп, как Гордон Хьюитт. Мысль о недостаточно далеком родственнике заставила Адама снова закипеть. Он не оставит Фалстоун этому тупице. Сама идея была тошнотворной.

Но женитьба? Адам напрягся при этой мысли. Она, кем бы ни была эта обедневшая юная леди с оравой братьев и сестер, побежит — пешком, если понадобится — обратно в свою лачугу, лишь бы не связываться с ним. Один взгляд на его изуродованное лицо и она побледнеет от отвращения или даже упадет в обморок. Другие так и делали. Он не станет подвергать себя этому. Даже ради наследника.

В его сознании внезапно возникла картина: Гордон Хьюитт продает гобелены Фалстоуна какому-нибудь скользкому лондонскому ростовщику. Лес Фалстоуна, труд многих поколений его семьи, вырублен. Озеро осушено. Он не сомневался, что мистер Хьюитт на это способен.

Адам не мог помешать мистеру Хьюитту унаследовать имение, если только не предоставит прямого наследника, который вытеснит предполагаемого. А для этого ему придется жениться.

Адам пробормотал внушительную череду ругательств, хотя они пропали даром — рядом никого не было, чтобы оценить их и как следует испугаться.

Она сбежит. Он сделает предложение, она приедет в Фалстоун, а потом сбежит.

«Если», — поправил себя Адам, и в его голове начал созревать план, — «у неё будет такая возможность».

Ему просто нужна кто-то достаточно отчаявшийся, чтобы она не смогла передумать.

— Джоунс! — проревел Адам, зная, что кто-то в доме быстро найдет этого человека.

«Кто-то отчаявшийся», — повторил он про себя.

Засидевшаяся в девках. Бедная. Вероятно, невзрачная. На самом деле, будет лучше, если она будет совсем простушкой. Адам терпеть не мог красивых людей.

У него будет наследник. У той, на ком он женится, будет титул. Её семья получит состояние. А Гордон Хьюитт, трусливый и глупый слизняк, никогда не получит шанса прикоснуться ни к одному гобелену или дереву на землях Фалстоуна.

Идеально.

2.

Шропшир, Англия

— Что случилось, папа? — спросила Персефона Ланкастер, заметив встревоженное выражение на лице отца. — Что-то с Эвандером? Или с Лайнусом?

— Нет, нет, — папа покачал головой. — С мальчиками всё в порядке.

Персефона с облегчением выдохнула. Оба мальчика, хотя им было всего тринадцать и четырнадцать лет, уже служили мичманами в Королевском флоте — то была одна из немногих дорог, открытых для сыновей младшего сына, который сам был младшим сыном незначительного барона.

У дочерей в дальнем родстве того же барона не было и подобных путей, чтобы составить себе состояние. Персефоне, как старшей, и трем её сестрам была уготована участь бесприданниц, вынужденных существовать на милостыню соседей — которая порой была весьма сомнительного свойства.

— Я только что получил совершенно сбивающее с толку письмо, — папа не стал ничего объяснять дальше.

Персефона ждала. Отец был склонен витать в облаках, как мысленно, так и физически, и за эти годы она научилась давать ему время и пространство, чтобы он мог прийти в себя. Он продолжал мерить комнату шагами, несколько раз обойдя гостиную, которая, учитывая их единственное общее тесное помещение, заканчивалась быстро.

Еще несколько десятков раз взглянув на послание в своих руках, папа посмотрел на старшую дочь, всё еще выглядя совершенно ошеломленным.

— Тебе, дорогая моя, сделали предложение.

— Что?

— Предложение руки и сердца, — его шок не уступал её собственному.

— Боже правый!

— Он невероятно богат и обладает старинным престижным титулом.

— Боже правый! — Персефона опустилась в ближайшее кресло.

— Да, ты это уже говорила, — заметил папа с отсутствующим взглядом. Так часто бывало, когда его мысли внезапно меняли направление. — Наверняка ты можешь придумать другой ответ.

— Не в данный момент, — пробормотала Персефона.

В глазах отца что-то промелькнуло, и взгляд снова стал осознанным.

— Чего я не могу понять, так это почему герцог выбрал именно тебя. Он даже отдаленно не знаком с нашей семьей.

— Герцог? —

— Конечно, дорогая, — ответил папа, явно не осознавая, что раньше не упоминал об этом. — Герцог Килдер.

— Герцог Килдер просит моей руки? — она не верила ни единому слову. В конце концов, она не знала Его Светлость, да и вообще никаких «светлостей».

— Совершенно точно, — папа начал читать письмо вслух:

«Мистер Ланкастер. Я желаю просить руки вашей старшей дочери. Я готов выделить трем вашим остальным дочерям по двадцать тысяч фунтов стерлингов в качестве приданого и пятьдесят тысяч фунтов стерлингов лично вам для вас и ваших сыновей. Церемония состоится первого октября в часовне Фалстоуна. Пожалуйста, сообщите о ваших намерениях. Искренне ваш и прочее, Килдер».

Это определенно было не самое романтичное и лестное предложение. Оно было поразительно самонадеянным и высокомерным. «Церемония состоится...» Не было ни малейшего намека на то, что это неожиданное предложение может быть отклонено.

Все мысли о стиле письма герцога вылетели у Персефоны из головы, когда до неё дошел истинный смысл ошеломляющей суммы, предложенной им.

— Это больше ста тысяч фунтов.

Папа лишь кивнул.

— Что же нам делать? — у Персефоны кружилась голова от шока.

— Давай взглянем на этот вопрос логически, — ответил папа именно так, как Персефона и ожидала от него в былые времена, когда слово «логичный» было более частым и точным его описанием. — Килдер предлагает состояние, превышающее всё, на что мы могли когда-либо рассчитывать, и это даст твоим сестрам возможность выйти замуж — надежда, которой у нас до этого момента почти не было.

— Это правда, — признала Персефона. — Но мне претит мысль о том, что меня продают.

— А мне ненавистна мысль о том, чтобы продавать тебя, — ответил папа. — Я бы не стал смотреть на это таким образом, хотя признаю, что это немного напоминает торги на рынке, не так ли?

Персефона устало кивнула.

Папа снова погрузился в свои мысли, и Персефона позволила своим чувствам выплеснуться наружу. Сто тысяч фунтов! Сумма захватывала дух, особенно когда её предлагали, как брачное соглашение между двумя совершенно незнакомыми людьми.

Она давно решила, за какого джентльмена хотела бы выйти замуж, если бы ей посчастливилось пойти под венец. Папа, безусловно, был ученым, по крайней мере, когда-то — доказательством тому служили имена его детей: Персефона, Афина, Эвандер, Лайнус, Дафна и Артемида. Папа питал особую слабость к греческой мифологии. И хотя Персефона восхищалась интеллектом отца и, конечно, нуждалась в муже, у которого в голове было бы что-то поважнее ваты, его частая ментальная отстраненность утомляла. Папа мог часами, иногда днями, пропадать в своих исследованиях, не замечая ничего вокруг и дочери, которая заменяла мать остальным пятерым детям (миссис Ланкастер не пережила рождения младшего ребенка, которому сейчас было восемь лет).

Нет, Персефона желала мужа внимательного и общительного. Того, с кем она могла бы поговорить, не борясь за первенство с мифами, философией и призраками прошлого. После восьми лет принятия всех важных решений в одиночку, Персефона мечтала о сильном и надежном муже, способном самому вести свои дела, упорядочить свою жизнь и дом, не перекладывая всё бремя на её плечи.

— А какой он, герцог Килдер? — спросила Персефона, пока папа мерил комнату шагами.

— Какой? — повторил папа. — Не могу сказать. Я никогда не встречал этого юношу.

— Юношу? — Персефона сомневалась, что это точное описание. Скорее всего, папа помнил герцога еще много лет назад и в данный момент его разум не осознал течение времени. По крайней мере, она могла быть уверена, что Его Светлость моложе её собственного отца. — Каким был его отец?

Персефона знала, что ребенок может разительно отличаться от своих родителей, но она не видела другого способа узнать что-либо о своем предполагаемом женихе.

— Скучен как осенний дождь, — ответил папа. — Но его мать — особа деятельная.

Она хотела задать еще вопросы, но взгляд папы стал туманным, и она поняла, что он снова потерян для мира на долгие часы, если не на дни.

Остаток дня Персефона провела в раздумьях о странном повороте событий. Её мнение менялось постоянно. В одну минуту она не могла не поддаться очевидной выгоде, которую такой союз принесет её семье. У них будут средства для комфортной жизни — то, чего она лично добивалась последние восемь лет, и порой безуспешно. Её сестры смогут провести сезон в Лондоне. Им будут открыты двери в высшие круги общества, будет возможность самим выбрать спутника жизни.

И это воспоминание неизбежно напоминало ей о том, что у неё такой роскоши не было. По сути, если бы она приняла предложение герцога Килдера, она бы выбрала мужа, не зная о нем ничего, кроме финансового положения и имени.

А вдруг он тупица или, что еще хуже, сумасшедший? Характер его предложения делал последнюю возможность вполне вероятной. Он мог оказаться таким же рассеянным, каким порой бывал её папа.

«Но папа был добрым человеком», — напомнила себе Персефона. Могло

Затем она задалась вопросом, был ли герцог Килдер добрым человеком. Он мог быть склонен к насилию или приступам гнева. Замужняя женщина полностью находилась во власти своего мужа. Что, если герцог Килдер из тех, кто злоупотребляет этой властью? Он мог, и, скорее всего, сделал бы её несчастной.

Она понимала: надежды на другое предложение нет и не будет. Без тех ста тысяч фунтов, что сулил герцог, у её сестер не было шансов выйти замуж. Да и братьям вряд ли светило иное будущее, кроме тяжкой и часто опасной доли моряка.

К рассвету следующего дня Персефона всё еще продолжала этот внутренний спор. Если свадьбе суждено состояться первого октября, оглашение в церкви должно начаться в самое ближайшее время. Персефоне предстояло принять судьбоносное решение, и времени на это почти не оставалось.

3.

Часовня Фалстоун, Нортумберленд 1 октября 1805 года

Адам был абсолютно уверен: в часовню Фалстоун на венчание съехались все мало-мальски значимые семейства северной Англии. И это его ничуть не радовало.

— Кто пригласил всю эту толпу? — проворчал Адам, одарив лорда Хеттершема ледяным взглядом, когда тот имел дерзость уставиться на него с открытым ртом. Хеттершем тут же опустил глаза и, слегка подрагивая, отступил назад.

— Я пригласила, — невозмутимо пояснила мать. — Не каждый день мой бедный мальчик берет в жены невесту.

При этом ненавистном эпитете Адам стиснул зубы.

— Я уверил свою невесту... — слово «невеста» всё еще непривычно ощущалось на губах, — что церемония будет скромной. Насколько мне известно, мисс Ланкастер не приглашала никого, кроме ближайших родственников.

— Я вовсе не хотела ставить тебя в неловкое положение, Адам, — ответила мать. — Я лишь желаю отпраздновать это событие.

Адаму было не до празднований. Он стоял перед алтарем, ожидая прибытия женщины, которой предстояло стать следующей герцогиней Килдер. Он лично распорядился, чтобы она не появлялась в Фалстоуне до самого утра. Бартон, дворецкий замка, заверил Адама, что мисс Ланкастер прибыла вовремя.

Любая молодая леди, согласившаяся по доброй воле выйти за него замуж, должно быть, находилась в отчаянном положении. Скорее всего, она старше него: женщину в тридцать лет уже считали окончательно «засидевшейся в девках», а ему было двадцать семь. И хотя он знал, что её финансовое положение не выдерживает никакой критики, мисс Ланкастер наверняка была дурнушкой — ведь хорошенькое личико часто заставляет джентльменов закрывать глаза на отсутствие приданого.

Итак, он собирался сочетаться браком с бедной невзрачной старой девой. Что ж, с этим он справится.

— Интересно, явится ли эта девчонка на самом деле? — это был мистер Эдкок. Адам узнал бы его гнусавый голос где угодно.

Адам слегка повернулся влево, бросая предупреждающий взгляд на прихожан. Его глаза встретились с глазами Эдкока, в то время как рука медленно потянула эфес церемониальной шпаги из ножен. Шпаги уже не были в большой моде, но Адам всегда носил её при себе. Эдкок знал это, как знал и то, что Адам может и готов пустить её в ход.

Эдкок тревожно откашлялся и замолчал. Остальные гости тоже нервно зашевелились. Адам позволил шпаге скользнуть обратно в ножны. Престарелый викарий, мистер Пойнтер, знавший Адама всю жизнь, не выглядел ни капли напуганным. Скорее, он казался тихонько притаившимся в предвкушении забавы. Адаму никогда не удавалось внушить этому человеку должного трепета.

Где, черт возьми, эта мисс Ланкастер? Еще пять минут — и Адам отправится за ней сам. Не лучшее начало для брака, но терпение никогда не входило в число его добродетелей.

— Постарайтесь не проткнуть никого из гостей, — вполголоса проговорил мистер Пойнтер.

Старый священник был одним из двух людей, которые смели дерзить Адаму. Вторым был его единственный друг, Гарри Уиндовер, который сейчас посмеивался, сидя в первом ряду.

Адам проткнет Гарри, если тот не угомонится.

Внезапно смех прекратился. Над часовней повисла необычайная тишина.

«Все-таки решилась прийти», — подумал Адам, не сводя глаз с викария. Он слышал шарканье нескольких пар ног, а затем отчетливый звук двух шагов, приближающихся сзади — несомненно, мисс Ланкастер и её отец. Он не оборачивался, просто ждал.

Спустя бесконечно долгий миг мисс Ланкастер поравнялась с ним, и церемония началась.

Мистер Пойнтер улыбнулся невесте. Впрочем, он улыбался и Адаму, так что на его реакцию нельзя было полагаться. Мистер Пойнтер улыбался бы, даже если бы мисс Ланкастер была похожа на лошадь.

Этой мысли хватило, чтобы Адам невольно скользнул взглядом в сторону невесты. Он был готов к невзрачной жене, но уж точно не к «лошадиному лицу». В тот же миг его лицо, должно быть, стало каменным. Его «пожилая дурнушка-бесприданница» на вид была не старше двадцати лет. И она была вовсе не дурна собой. Не то чтобы свет признал бы её красавицей, но она была определенно хорошенькой. А «хорошенькая» — это последнее, чего он хотел.

Адам выругался под нос и снова перевел взгляд на викария. Мистер Пойнтер, должно быть, услышал. Он на мгновение замер, приподняв бровь. Адам не счел нужным извиняться, и церемония продолжилась. Со стороны мисс Ланкастер не донеслось ни звука, хотя она не могла не слышать его замечания.

Значит, из тихих. Это к лучшему. Адам слегка сдвинулся, следя за тем, чтобы мисс Ланкастер видела только его левый профиль. Она стояла слева от него — этого должно было хватить, пока они не произнесут клятвы. А после ей просто придется

Мысленно Адам призывал все кары небесные на голову Джоунса за его заверения, что мисс Ланкастер станет для него идеальной женой. Только леди без каких-либо перспектив и достоинств могла подойти под его требования — только такая согласилась бы на то, что ей предлагали. Тогда Адама нельзя было бы обвинить в том, что он погубил её жизнь.

Однако мисс Ланкастер, с её приятной внешностью и юностью, могла бы попытать счастья в другом месте.

Адам почти ожидал, что она воспротивится союзу, когда мистер Пойнтер спросил, есть ли причины, препятствующие браку. Никто другой не посмел бы и рта раскрыть, но о своей будущей жене он знал слишком мало. Она оставалась безмолвной и неподвижной.

— Адам Ричард Бойс, герцог Килдер, маркиз Килдер, граф Фалстоун... — Адам едва удержался, чтобы не закатить глаза при перечислении своих титулов.Нелепо.— ...пока смерть не разлучит вас?

— Согласен.

— Персефона...

Персефона?!

— Нелепо, — буркнул Адам себе под нос.

Краем глаза он увидел, как мисс Ланкастер едва заметно повернула голову в его сторону — это был первый знак того, что она вообще заметила его присутствие, не говоря уже о комментариях. Адам посмотрел на неё, желая увидеть реакцию.

Мисс Ланкастер выглядела озадаченной. Она не проронила ни слова и быстро перевела взгляд на мистера Пойнтера. В следующее мгновение она ответила викарию:

— Согласна.

Адам почувствовал, как всё его тело напряглось, понимая, что будет дальше. Через минуту мистер Пойнтер вложил правую руку Адама в руку Персефоны, и тому стоило огромных трудов держать голову так, чтобы она не увидела шрамов, покрывавших правую сторону его лица.

Вероятно, он зря беспокоился. Взор мисс Ланкастер не поднимался выше его галстука, что подтверждало первое впечатление: она была тихой и застенчивой девушкой. К несчастью, он также видел, что она действительно так же хороша собой, как ему показалось вначале.

В этот миг он почувствовал себя еще более уродливым, чем обычно. Адам ненавидел это чувство. Он прилагал все усилия, чтобы избегать людей, которые заставляли его ощущать себя подобным образом.

«Из этого ничего не выйдет», — подумал он.

***

Персефоне удавалось сохранять на лице подобие улыбки, пока она и её новоиспеченный муж пробирались сквозь толпу доброжелателей, собравшихся у часовни. Очевидно, представление герцога о «скромной церемонии» разительно отличалось от представлений правнучки мелкого барона.

— Мадам, — раздался глубокий, рокочущий голос на шаг впереди неё.

Персефона вернулась к действительности и поняла, что муж предлагает ей руку, чтобы помочь сесть в ожидающий экипаж. Он не смотрел на неё — он избегал этого на протяжении всей церемонии. Странно.

— Благодарю вас. — Она вложила руку в его ладонь, осторожно ступая на подножку изысканного ландо с откинутым верхом. Она устроилась на сиденье и быстро расправила юбки, внезапно занервничав при мысли о том, что останется наедине со своим мужем, за которым была замужем меньше десяти минут. Он поднялся следом и сел рядом, не глядя в её сторону.

Экипаж плавно тронулся. Персефона видела, как герцог кивает провожающим. Сама она тоже улыбнулась на прощание. Большинство собравшихся вскоре прибудут в замок Фалстоун на свадебный завтрак, так что долгих прощаний не требовалось.

Персефона наблюдала за мужем, пока они отдалялись от церковного двора. То немногое, что ей удалось разглядеть до сих пор, было вполне приятным. Его темные волосы были длинноваты и ложились волнами, полностью закрывая уши. У него были

волевые черты лица, намекавшие на внутреннюю силу и решительность. Телосложение выдавало в нем человека деятельного. Персефоне стало интересно, как он проводит свои дни — предпочитает ли верховую езду или фехтование?

Она заметила, как глаза герцога быстро метнулись в её сторону. Персефона опустила взгляд на колени, смущенная тем, что её поймали за разглядыванием мужа.

Несколько минут они ехали в молчании, пока герцог не заговорил резко:

— Вас действительно зовут Персефона? — Его голос не был громким, чтобы возница не услышал их за стуком копыт четверки лошадей.

— Да. — Она старалась говорить тихо и снова взглянула на него. Он смотрел на проплывающий мимо пейзаж, отвернувшись от неё.

— О чем думали ваши родители, выбирая такое имя?

Значит, ей всё же не послышалось во время церемонии. Сначала она пыталась убедить себя, что он не мог назвать её имя «нелепым» прямо во время венчания. Теперь же стало ясно, что так оно и было — и это всего через мгновение после того, как он выругался достаточно громко, чтобы викарий запнулся на полуслове.

— Мой отец — ученый. Он особенно увлекается греческой мифологией.

— Очевидно, чересчур увлекается, — заметил герцог. — Остальные ваши братья и сестры страдают тем же недугом?

— В каком смысле «недугом»? — Персефона отказалась признавать его очередное пренебрежительное замечание в адрес дорогого папы.

— Какие еще абсурдные имена ваши родители дали остальным членам семьи? — Его тон ясно давал понять, что её умственные способности не произвели на него впечатления.

— Афина чуть младше меня. Эвандеру четырнадцать. Лайнусу тринадцать. Дафне к концу года исполнится двенадцать. Самая младшая — Артемида.

— Упасите

Артемида наверняка назвала бы герцога «ворчуном» — это было одно из её любимых слов. Персефона еще никогда не встречала человека, которому оно подходило бы больше.

Она наблюдала за ним, пока они въезжали в густой лес, где единственным просветом в стене деревьев была дорога.

— У вас есть второе имя? — спросил герцог так, будто сомневался в самой возможности его наличия.

Персефона подавила ироничную улыбку.

— Есть.

— Полагаю, надеяться на что-то обыденное не приходится, — он всё так же не смотрел на неё.

— Ифигения, — произнесла Персефона.

Голова герцога мгновенно повернулась к ней. На его лице отразилось шокированное недоверие — именно этого она и ожидала.

Он впервые смотрел на неё в упор, и Персефона едва удержалась от ответного пристального взгляда. Вся правая сторона его лица, от линии волос и почти до самого уголка глаза, была покрыта паутиной шрамов — не ужасающих и не пугающих, но таких, которые невозможно не заметить.

— Персефона Ифигения? — произнес герцог почти с изумлением, и это было отнюдь не лестное изумление. Он уже снова отвернулся к пейзажу. — Неужели никто и никогда не называл вас как-то иначе?

— Только «мисс Ланкастер».

— Что ж, я не могу называть вас так, — ответил герцог с явной иронией. — Видимо, мне придется смириться с «Персефоной».

— Похоже на то. — Персефона была в замешательстве.

Ей еще не доводилось встречать никого, кто был бы похож на герцога Килдера. Он был груб и не слишком общителен, и всё же в его манере говорить чувствовались ум и остроумие, которые интриговали. А еще были эти шрамы... Глядя на них, невольно задавалась вопросом, как он их получил, и хотелось узнать его историю поближе.

— Вы, разумеется, будете называть меня Килдер.

— Я не буду называть вас Килдером, — почти сразу ответила Персефона.

— Все называют меня Килдером. — Даже в профиль было заметно, как напряглись его челюсти.

— Килдер? — Персефона покачала головой. — Это звучит так, будто вы кого-то убили.

Губы герцога, казалось, дернулись на долю секунды, прежде чем он снова принял безучастный вид.

— Вы бы, без сомнения, предпочли Агамемнона или Аполлона, или что-то в этом духе.

— Мой папа — определенно. — Тень улыбки коснулась её губ. Значит, у него есть чувство юмора. Она видела, как он едва не улыбнулся. Возможно, герцог не так уж и вспыльчив, а его скверное настроение вызвано тем же волнением, с которым Персефона боролась всё утро.

— И как же вы предлагаете называть меня? — нетерпеливо спросил герцог.

Она вспомнила его имя, прозвучавшее во время церемонии.

— Адам? — предложила Персефона.

— Никто не называет меня Адамом.

— Никто? — Она едва могла в это поверить. Наверняка семья и близкие друзья так и делают.

— Гарри называет, — признал герцог, хотя и явно неохотно.

— Гарри?

— Друг, — отрывисто ответил он. — Тот, кто позволяет себе слишком много вольностей.

Путь продолжался в молчании. Герцог, казалось, был поглощен созерцанием окрестностей, и Персефона решила последовать его примеру.

Несмотря на то, что утро уже близилось к полудню, в лесу было сумрачно: сквозь густые кроны пробивалось совсем мало света. Казалось, они покинули солнечный мир и въехали в прекрасный тоннель, где вечнозеленые деревья перемежались с кустарником, являя взору все мыслимые оттенки зеленого.

«Как далеко тянется этот лес?» — думала она. — «Какие звери в нем обитают?»

Персефона представляла себе затерянное в чаще кристально чистое озеро или, быть может, бурную реку. Ей хотелось столько всего узнать, но она не решалась спрашивать. Пока она не поймет герцога лучше, Персефона не могла быть уверена, что её распросы будут встречены благосклонно, не говоря уже о том, что она получит на них ответ.

Экипаж свернул на дорогу, которую Персефона запомнила еще утром. Лес внезапно расступился, открывая поляну. Посреди нее возвышалась мощная каменная стена с зубцами, высотой не менее десяти футов, с огромными железными воротами. За этой крепостной стеной лежал замок — точь-в-точь такой, какие дети видят в книжках со сказками: башни с развевающимися на прохладном ветру геральдическими флагами, турели и бойницы, которые теперь были застеклены витражами.

Миновав внешнюю стену, они проехали мимо конюшен и огородов. Затем нырнули под сводчатую арку внутренней стены и миновали регулярные сады.

«И теперь я хозяйка всего этого», — с изумлением подумала Персефона. Изумление быстро сменилось тревогой, когда открытое ландо остановилось прямо перед домом, который теперь стал её собственным.

— Четырнадцатый или пятнадцатый век, — сказал папа утром, когда Персефона с сестрами, разинув рты, рассматривали высокие стены. Персефона тогда не особо вслушивалась в его объяснения о том, как он определил возраст замка. Она просто смотрела во все глаза — точно так же, как и сейчас.

Четыре внешние башни замка возвышались над ней, соединенные друг с другом и с донжоном — центральным крылом — узкими переходами на высоте

Лакей в красно-золотой ливрее (цвета флагов) встретил экипаж и опустил подножку. Герцог вышел первым и обернулся к ней. Персефона заметила, что он старается держать изувеченную сторону лица отвернутой.

Герцог протянул ей руку. Бросив нервный взгляд на ряд безупречно одетых слуг, а затем на ошеломляющую резиденцию перед собой, Персефона подавила страх и вложила свою руку — та слегка подрагивала — в ладонь мужа. Он помог ей спуститься, по-прежнему не глядя на неё и держа лицо вполоборота.

«Из этого ничего не выйдет», — сказала себе Персефона. Она никогда не была хозяйкой ничего, кроме своего родного дома, который не заполнил бы и одного этажа любой из башен этого замка. Она не была создана для той жизни, на которую сама себя обрекла.

Герцог взял её под руку и со всем достоинством и аристократической уверенностью повел к замку. Персефона взглянула на него, надеясь на хоть какой-то знак поддержки. Она увидела, как его взгляд на мгновение скользнул по ней, прежде чем снова устремиться вперед.

— «Адам» подойдет, — произнес герцог, не оборачиваясь. А затем, словно вдогонку, добавил: — Персефона.

Начало казалось совсем не похожим на сказку, но иного ей дано не было.

4.

— Что ты сотворил с Джоунсом? — спросил Гарри, наблюдая за тем, как управляющий, понурив голову, трусливо ретируется из библиотеки.

— Я дал ему расчет, — отозвался Адам.

— Снова?

Адам не ответил. Он сидел в своем любимом кресле, устремив неподвижный взгляд на ревущее в камине пламя.

— В который раз ты увольняешь беднягу? — Гарри опустился в кресло напротив. Он всегда вел себя в библиотеке Адама как дома — бесцеремонность, которая обычно доводила хозяина до белого каления.

Адам пожал плечами:

— В шестой. Или в седьмой. И всякий раз он уползает прочь, точно распоследний трус.

— Надеюсь, на сей раз обошлось без дуэльных пистолетов?

— Я никогда не наставлял пистолет на Джоунса, — сухо отрезал Адам.

Гарри посмотрел на него с сомнением.

— Ну, быть может, я разок-другой приставил шпагу к его горлу, — нехотя добавил Адам, — но ему не грозило никакой реальной опасности.

— А он об этом знал? — Гарри иронично вскинул бровь.

— Полагаю, он пребывал в плену заблуждений, — Адам небрежно откинул голову на спинку кресла и вытянул ноги в сапогах на банкетку. — Ума не приложу, почему.

— Возможно, это как-то связано с твоей репутацией, Адам, которая весьма далека от безупречной. Ходят слухи, что на твоем счету немало проткнутых насквозь господ.

— Слухи приписывают мне и не такие подвиги, — Адам закатил глаза.

— Например, дуэль прямо на полу Палаты лордов, — подхватил Гарри.

— Нелепо.

— Или что ты выбил пулей пистолет из рук противника, не задев его самого даже царапиной.

Адам кивнул:

— Это было дважды.

— А еще — что ты одолел в схватке самого Джентльмена Джексона [2].

[2]«Джентльмен Джексон»— это прозвище Джона Джексона (John Jackson), известного английского боксёра конца XVIII — начала XIX века.

При этом воспоминании Адам улыбнулся. Тот поединок принес ему истинное удовлетворение.

— И разбил в кровь нос Пойзенби прямо на балу, — Гарри тоже улыбался, он лично присутствовал при том памятном происшествии.

— Я его сломал, — поправил Адам.

— А то, как ты покинул Палату Лордов в самый разгар речи Аддингтона?

— Человек нес несусветную чушь, — буркнул Адам.

— Этот «человек» был премьер-министром, — напомнил Гарри.

Адам лишь пожал плечами. После его внезапного ухода из Палаты, газеты еще несколько недель смаковали этот скандал. Но это того стоило.

— И после этого ты удивляешься, почему Джоунс ждет худшего всякий раз, когда ты в дурном расположении духа, — губы Гарри тронула ироничная усмешка.

— Переживет.

— Мне даже неловко спрашивать... — начал было Гарри.

— Тогда не спрашивай, — перебил его Адам.

Но Гарри, как всегда, пропустил предупреждение мимо ушей:

— Почему ты выставил его вон на этот раз?

— Судя по всему, он лишился рассудка.

— Вот как?

— Почему тебя это так занимает, черт возьми?

— Ты неисчерпаемый источник загадок, — парировал Гарри.

— Позволь узнать, что именно заставило тебя усомниться в умственных способностях управляющего?

— Он дал мне совет...

— О, — Гарри понимающе покачал головой.

— ...который оказался поразительно глупым, — закончил Адам.

— Столь же глупым, как сидеть в библиотеке с приятелем в собственную первую брачную ночь? — В глазах Гарри блеснула лукавая искра. — Ибо это, Адам, уровень идиотизма, далеко выходящий за рамки обычного скудоумия.

Адам плотно сжал челюсти. Он волен проводить свою брачную ночь там, где ему заблагорассудится.

— Я выстоял в церкви, вынес свадебный завтрак и пережил бесконечный обед в обществе целого выводка моих новых своячниц.

— Они на тебя глазели? — спросил Гарри, ничуть не смущенный ледяным взглядом, которым пронзил его друг. — Их можно понять, знаешь ли. Учитывая, что их никто не предупредил.

— Мне следовало написать им письмо? — Адам не скрывал сарказма. — Полагаю, в брачное предложение нужно было добавить постскриптум:«К слову, мое лицо изуродовано, и вам придется лицезреть это изо дня в день до конца своих дней. Надеюсь, сие обстоятельство вас не смутит».

— Пожалуй,

— Может, мне еще следовало заказать миниатюру для нее?

Гарри кивнул:

— Непременно. В правый профиль. А в придачу составить список всех циркулирующих о тебе слухов, пометив, какие из них правдивы, а какие преувеличены, какие ложны, но правдоподобны, а какие — сущий вздор.

Губы Адама едва заметно дрогнули в улыбке.

— Боюсь, найдется немного слухов, которые можно назвать «сущим вздором».

— Она должна была знать это заранее, — наставительно произнес Гарри. — Так было бы честно.

— Могу тебя заверить, она тоже не была со мной откровенна.

— Неужели? — оживился Гарри. — Забыла упомянуть о чем-то важном? О тайном муже? О лишней конечности?

— Ее зовутПерсефона, — Адам произнес это имя со всем причитающимся весом. К его удовлетворению, Гарри выглядел ошарашенным. — Мужчина имеет право знать такие вещи о своей будущей жене. Персефона Ифигения. Какая несусветная глупость наречь так ребенка!

— И ты коротаешь брачную ночь в кресле, потому что у родителей твоей супруги оказались слишком специфические вкусы в выборе имен? — Гарри недоверчиво покачал головой. — Начинаю подозревать, что Аддингтон — не единственный джентльмен в Англии тугой на соображение.

Адаму не понравился этот намек.

— В этой комнате хранятся мои пистолеты, имей в виду.

— Я что, похож на труса? — последовал дерзкий ответ.

Угрозы Адама никогда не производили на Гарри должного впечатления. Невыносимо.

— Мне довелось вкратце побеседовать с твоей новоиспеченной супругой, Адам. Она очаровательна. Быть может, излишне тиха, но это и понятно, учитывая, какой переворот произошел в ее жизни. Признаюсь честно, я ожидал увидеть кого-то... скажем так, не первой свежести и с лицом унылым, как дождливый вторник.

— Я тоже, — проворчал Адам.

— Но она прелестное создание, — продолжал Гарри. — Молода и весьма недурна собой...

Он внезапно осекся и внимательно посмотрел на друга. Адам ответил ему свирепым взглядом, вызывая того на очередной философский комментарий. И Гарри, верный себе, не заставил себя ждать:

— Ты ожидал увидеть отчаявшееся существо, дурнушку, не способную вызвать и тени интереса. А вместо этого невеста оказалась более чем миловидной. — Гарри покачал головой. — Полагаю, это не совсем то, на что ты рассчитывал.

Адам отвернулся к камину, плотно сжав губы. Он не удостоит этот выпад ответом. Его женитьба — это его личное дело, и ничье больше.

— Итак, из-за того, что она молода, красива и, кажется, наделена добрым нравом, бедная девочка сидит наверху в одиночестве, гадая, чем она провинилась, а ты здесь предаешься мрачным думам. Адам, ты просто набитый дурак.

— За такие слова мне следовало бы вызвать тебя на дуэль.

— Вызывай, — отозвался Гарри. — Но только не сегодня. Я чертовски устал.— Он поднялся на ноги. — Потребуй сатисфакции завтра, будь так добр. К слову, я, вероятнее всего, выберу пистолеты. Уж очень хочется воочию узреть этот твой хваленый трюк с выбиванием оружия из рук.

— Мне следовало бы засадить тебя в подземелье, — проворчал Адам, когда Гарри направился к выходу.

— Именно так и поступи, — согласился тот, уже стоя в дверях. — Какой смысл владеть подземельем, если в нем никто никогда не томится?

— Вели собрать вещи и убирайся на рассвете, — потребовал Адам, хотя приказ его прозвучал довольно вяло.

— И что же, теперь я должен уйти отсюда понурым и побежденным? — Гарри обернулся на пороге. — Боюсь, эта роль удастся мне куда хуже, чем Джоунсу.

— Не паясничай.

Гарри улыбнулся:

— Доброй ночи, Адам.

— Доброй ночи. —Самонадеянный наглец.

— И еще, Адам…

— Ну что еще? — огрызнулся тот.

— Дай бедняжке шанс, — произнес Гарри. — Не ее вина, что она оказалась пределом мечтаний любого мужчины. Полагаю, она даже сумеет стать порядочной мегерой, если ты ее об этом очень попросишь.

В ответ Адам запустил в него книгой.

Хохот Гарри еще долго эхом отдавался в пустом коридоре, пока он шел к комнате, которую неизменно занимал во время своих визитов.

— Ума не приложу, зачем я продолжаю его приглашать, — пробормотал Адам.

У Гарри была раздражающая привычка совать нос в дела Адама. Его ничуть не отталкивала внешность друга, и он лишь посмеивался над любыми угрозами в свой адрес. Более того, он был именно тем типом джентльмена, которых Адам обычно избегал: непринужденный в обществе, хорош собой, уверен в себе. Будь он при этом еще и дураком, Адам бы его презирал. А так — он и сам не понимал, почему до сих пор не питает к нему неприязни.

Однако сегодня Гарри задел его за живое. Адам поймал себя на том, что думает о Персефоне —какое нелепое имя. Вероятно, она и впрямь гадает, куда он запропастился. Хотя, скорее всего, она лишь рада, что избавлена от его общества. У него уж

Адам с трудом поднялся из кресла. Приходилось признать — он устал. И перспектива провести остаток ночи в кресле, каким бы удобным оно ни было, более не прельщала его. Он тихо вышел из библиотеки и поднялся по лестнице, мимо гобеленов, старинного оружия и столиков с памятными вещицами, накопленными поколениями Бойсов.

Камердинера он отослал сразу же, предпочтя самостоятельно избавиться от свадебного облачения. В этот момент парадная одежда казалась ему почти удушающей.

«Джоунсу следовало соображать лучше», — в сотый раз за день подумал он. Адам предельно ясно изложил свои требования. Ему нужна была та, кто отчаянно нуждается в деньгах. Та, у кого нет иных перспектив. Та, кто будет благодарна судьбе даже за мужа-чудовище.

А Джоунс выбралПерсефону Ифигению Ланкастер.

Адам негромко выругался. Так он «насолил» мистеру Гордону Хьюитту... Молодая и хорошенькая жена не захочет иметь с Адамом ничего общего.

Глаза его невольно остановились на двери, соединяющей его спальню с покоями новой герцогини.

«Звучит так, будто вы кого-то убили....»

При воспоминании о ее словах Адам почти улыбнулся. Он сразу понял о чем она говорит — что его фамилия была созвучна со словом «киллер». Она и впрямь вызывало подобные мысли, хотя прежде никто не осмеливался сказать ему об этом в лицо.

Вдобавок ко всему, девушка оказалась умна. Умна, остроумна и прекрасна. И теперь они были связаны друг с другом навеки.

5.

— Я не хочу уезжать!

Персефона узнала полный муки голос Артемиды, и сердце её болезненно сжалось. Она обернулась к массивным дубовым дверям замка Фалстоун: там Афина тщетно пыталась силой усадить младшую сестру в ожидающий экипаж.

— Позволь, я поговорю с ней, — Персефона мягко отстранила Афину и взяла крохотную ладошку восьмилетней девочки в свою. — Давай немного пройдемся.

Артемида шмыгнула носом и кивнула. Персефона повела её вниз по каменным ступеням к гравиевой дорожке. Отец, казалось, всё понял без слов и велел кучеру повременить. Сестры сошли с тропы на мягкую траву, окружавшую парадные сады. Когда они удалились достаточно далеко, чтобы их не могли видеть из экипажа, Персефона опустилась на колени прямо на землю , не заботясь о том, что может безнадежно испортить наряд, подаренный ей супругом, и заглянула девочке в глаза.

— О, милая моя, — она коснулась лица сестры. — Ты плачешь.

— Он не может заставить тебя остаться здесь! — Артемида в отчаянии бросилась Персефоне на шею.

Под этим «он» малютка, без сомнения, подразумевала Адама. Ребенку было не по силам осознать, почему сестра, ставшая ей почти матерью, должна навсегда покинуть родной дом. В горле у Персефоны встал горький ком. Она крепко прижала к себе девочку, быть может, чуть сильнее, чем следовало.

— Никто не неволит меня, драгоценная моя, — Персефона изо всех сил старалась, чтобы голос её не дрогнул. — Теперь замок Фалстоун — мой дом. Но я обещаю писать тебе письма и, быть может, под сургучную печать буду вкладывать золотую гинею [3]. — Эта хитрость не заставила Артемиду разжать объятия. — Мы будем навещать друг друга. Ты приедешь ко мне, и мы вместе исследуем этот замок.

[3] В прошлые века сургучная печать сама по себе служила защитой от вскрытия и подтверждением авторства. Если же автор вкладывал под сургуч настоящую золотую монету (особенно гинею — главную золотую монету Великобритании XVII–XIX веков), это означало: Высочайший статус послания. Документ имеет исключительную важность. Финансовую гарантию. Письмо могло содержать секретный приказ, вексель или завещание, а монета выступала залогом того, что обязательства будут выполнены.

— Он не позволит, — упрямо буркнула Артемида.

— Разумеется, позволит. Нас ждут великие приключения. Быть может, здесь найдется комната в высокой башне, где мы будем сочинять чудесные сказки, как делали это дома.

— Обещаешь? — Артемида икнула, сдерживая рыдания.

— Обещаю.

— Но кто же станет заботиться обо мне, когда тебя не будет рядом? — Девочка отстранилась и вытерла щеки тыльной стороной ладони.

— Полагаю, папа наймет гувернантку для тебя и Дафны, — Персефона старалась говорить ободряюще. Теперь отец мог себе это позволить, и она молилась лишь о том, чтобы он об этом не забыл. — А когда вы будете в Лондоне, у Афины появится достойная компаньонка.

— И ты навестишь нас там?

— Непременно.

Едва слышный шорох заставил Персефону обернуться. Поодаль стоял Адам. Он наблюдал за ними с выражением глубокой задумчивости, в которой, однако, сквозило то самое усталое нетерпение, что не сходило с его лица весь вчерашний день. Персефона заставила себя вновь сосредоточиться на сестре: девочке сейчас было нужнее её тепло.

— Персефона? — позвала Артемида.

— Да, милая?

Девочка протянула руку и коснулась её щеки — жест, привычный ей с младенчества, словно ей жизненно необходим был этот телесный контакт.

— А кто же станет заботиться о тебе?

Ком в горле увеличился десятикратно, к глазам подступили жгучие слезы. Персефона вновь привлекла Артемиду к себе и крепко обняла.

— Будешь ли ты счастлива, даже если нас нет рядом? — спросила малышка, уткнувшись лицом в плечо сестры.

— Разве ты когда-нибудь видела меня несчастной? — ответила вопросом на вопрос Персефона.

В ответ сестра прижалась к ней еще сильнее.

— Давай пообещаем друг другу не плакать, — предложила Персефона.

Артемида кивнула, закусив всё еще дрожащую губу.

— До скорой встречи, — сказала Персефона. — Слушайся папу.

— Обещаю.

— Я люблю тебя, сокровище мое.

— И я люблю тебя, Персефона, — голос девочки всё же предательски дрогнул. — Ты... ты самая лучшая мама, какая у меня когда-либо была.

Она в последний раз обвила руками шею сестры, а затем внезапно отпрянула и бросилась к экипажу. Персефона медленно поднялась и пошла следом. Остановившись на краю лужайки, она махала рукой до тех пор, пока карета не скрылась под аркой внутренней стены. И лишь когда семья исчезла из виду, Персефона позволила одинокой слезе скатиться по щеке, а за ней — и другой.

— Я полагал, ты не станешь плакать, — раздался мужской голос совсем близко.

В своем горе она совершенно забыла об Адаме.

— Артемида сейчас тоже плачет, я в этом уверена, — Персефона смахнула влажные дорожки с глаз.

— К чему же тогда было давать обещание? — По голосу Адама она догадалась, что он закатил глаза, хотя и не обернулась к нему.

— Чтобы облегчить её боль, — ответила Персефона. — Если бы сестра знала, что я плачу, это разбило бы ей сердце.

— Но ты-то знаешь, что она плачет, — заметил Адам, по-прежнему стоя у неё за спиной. Персефона не помнила, когда в последний раз вела беседу в столь странном положении.

— Я знаю её лучше, чем она меня.

— Ах, ну разумеется. «Самая лучшая мама».

Зачем только Артемида это сказала? Персефона могла вынести любую муку, но не напоминание о том, что её разлучили с девочкой, которую она считала собственной дочерью. Она растила её с первого дня жизни. Они никогда не расставались.

Внезапно вся тяжесть содеянного — её согласия на предложение Адама — обрушилась на неё. Она пошла на это почти исключительно ради блага семьи. Но лишь сейчас до неё дошел истинный смысл этой жертвы: она должна их отпустить. Она оставила Артемиду.

Слезы хлынули с пугающей быстротой.

— Я потеряла свое дитя, — сорвался с её губ мучительный шепот.

Персефона понимала: если она не обуздает чувства в это мгновение, её захлестнут рыдания. Но для этого ей нужно было остаться одной, вдали от опустевшей дороги и холодных стен замка.

Она обернулась к Адаму, намереваясь пробормотать извинения и просить дозволения удалиться, прежде чем сбежать. Но его и след простыл. В своем смятении она не услышала, как он ушел. Он не проронил ни слова на прощание.

Горло сжало от немого крика. Отчаянно не желая позорить себя перед слугами, которые то и дело сновали возле замка, и понимая, что не успеет добежать до своей комнаты — ей все еще было трудно ее найти, — Персефона бросилась прочь. Она бежала так быстро, как только позволяли ноги, сквозь разрыв в живой изгороди, в самую глубь парадных садов.

Она петляла по тропинкам, пока дыхание не перехватило, а силы не иссякли. В укромном уголке, среди кустов, которые весной наверняка будут усыпаны цветами, она нашла небольшую каменную скамью. Персефона опустилась на неё, закрыла лицо руками и сделала то, чего не позволяла себе со дня смерти матери. Она зарыдала так горько и неистово, словно сердце её действительно готово было разорваться в груди.

***

Очнувшись, Персефона в первое мгновение не могла понять, где находится. Она заставила себя открыть глаза, хотя их немилосердно жгло. Каменную скамью, на которой она лежала, свернувшись калачиком, окружали живые изгороди и густые заросли. Было зябко.

Обрывки воспоминаний вихрем пронеслись в её затуманенном сознании, восстанавливая события утра. Семья уехала. Она в отчаянии искала прибежища в саду.

«Должно быть, я уснула», — подумала Персефона. Когда она начала выпрямляться, суставы отозвались протестующей болью. Ей отчаянно хотелось снова закрыть глаза, они ныли и пульсировали, как и голова. Она совсем забыла, каким изнуряющим может быть состояние после долгого и бурного плача.

Персефона глубоко вздохнула, обхватив себя руками, чтобы унять дрожь: легкий холод пробирался даже сквозь пелиссу. Должно быть, она устала куда сильнее, чем полагала, раз сумела уснуть на каменной скамье. Впрочем, в последнее время ей редко удавалось выспаться, а прошлая ночь и вовсе выдалась бессонной.

Она ждала Адама — ведь это была их брачная ночь. Час шел за часом, но он так и не явился. Не зашел даже для того, чтобы просто пожелать ей доброй ночи. Она надеялась, что он хотя бы на это найдет в себе силы.

Персефона просидела в своей спальне до тех пор, пока часы не пробили час ночи. Из-под двери, ведущей в спальню Адама, пробивался мерцающий свет. И всё же она ждала. В конце концов свет погас, и в доме воцарилась тишина. Сидя

— Ты не из тех, кто сдается, Персефона Ифигения Ла... Бойс, — строго сказала она себе. — Для этого просто нужно время. Расправив плечи, Персефона поднялась, стараясь не обращать внимания на пульсирующую боль в висках. — И больше никаких слез, — приказала она своему отражению в мыслях.

В своей семье Персефона всегда была неисправимой оптимисткой. С ранних лет она верила, что в любой беде есть проблеск надежды. Они потеряли мать, но обрели Артемиду. Братья ушли в море, но стали сильными и уверенными в себе — куда более, чем если бы остались дома. Она вышла замуж за совершенного незнакомца, который, казалось, и знать её не желал, но... но... Но, как она сурово напомнила себе, теперь у неё был собственный дом и надежда, что со временем Адам станет ей хотя бы другом, а быть может — когда-нибудь — и добрым мужем.

Поднявшись с тем достоинством, какое только позволяли затекшие конечности, Персефона отряхнула юбки, с горечью заметив, в какой беспорядок пришел её наряд. Она укоризненно покачала головой:

— И я еще удивляюсь, почему муж не ищет моего общества.

Немного больше внимания к своему облику и попытка стать привлекательной явно не могли повредить делу.

Персефона двинулась по садовой тропе, сосредоточенно развивая эту мысль. Что еще она могла предпринять, чтобы изменить положение? Ей никогда не узнать Адама, если они не будут разговаривать. Сам он явно не спешил делать первый шаг. Персефона никогда не отличалась излишней смелостью, но она по крайней мере знала, как поддержать беседу.

Спустя несколько минут блужданий и пары неверных поворотов, Персефона наконец добралась до входа в сад. Оказалось, она проспала дольше, чем думала. Небо уже подернулось сумерками, а воздух стал ощутимо холоднее.

Сгорая от стыда за свой помятый вид, Персефона поднялась по каменным ступеням к парадным дверям замка Фалстоун. Дверь распахнулась еще до того, как она успела постучать.

— Ваша Светлость, — произнес дворецкий Бартон. Его лицо не выразило ни малейшей тени удивления при виде её облика.

— Благодарю вас, Бартон, — ответила Персефона со слабой улыбкой. Сил на любезности почти не осталось.

Она пересекла просторный вестибюль, всё еще подавленная его величием.

«Мне никогда не стать здесь своей», — уныло подумала она.

Куда делась та решительная герцогиня, которой она вообразила себя в саду? Усталость, казалось, лишила её всякой воли. Голова пульсировала при каждом шаге, глаза снова жгло, а ноги подкашивались.

Персефона начала подниматься по широкой лестнице, мечтая лишь о том, чтобы прилечь хотя бы на несколько минут. На площадке второго этажа она столкнулась лицом к лицу с матерью Адама.

— Добрый ве... — приветствие вдовствующей герцогини оборвалось на полуслове. — Хорошо ли ты себя чувствуешь, дитя мое?

— Я лишь немного утомилась.

— Разумеется, — с сочувствием отозвалась та. — Вчерашний день был долгим и утомительным.

Персефона кивнула.

— Не беспокойся об ужине, дорогая, — распорядилась вдовствующая герцогиня. — Я велю прислать поднос в твою комнату. Отдыхай.

— Благодарю вас.

Со слабой улыбкой она прошла мимо свекрови. Ей пришлось лишь раз ошибиться дверью, прежде чем она нашла свою комнату. Она даже не стала звонить горничной, чтобы та помогла ей раздеться, а просто упала на кровать прямо в платье.

Слезы снова подступили к глазам, но Персефона заставила их отступить. С неё довольно. Она выплакала всё. Отдохнув за ночь, она найдет в себе силы встретить будущее.

6.

— Я же велел тебе собирать вещи и проваливать, — проворчал Адам, когда Гарри неспешной походкой вошел в кабинет.

— Ты также обещал сегодня вызвать меня на дуэль, — парировал Гарри. — Но так и не вызвал. Я всегда знал, что ты меня боишься.

— Я решил, что пристрелю тебя прямо в постели. — Адам уставился на стеклянные двери, ведущие в сад, хотя в этой почти безлунной ночи разглядеть что-либо было трудно. — Ступай спать и дай мне спокойно зарядить пистолеты.

— Твоя матушка обмолвилась, что новая герцогиня сегодня вечером плохо себя чувствует, — Гарри, как обычно, был совершенно нечувствителен к угрозам. — Есть соображения, что именно она имела в виду?

Он явно полагал, что Адам знает точный ответ. И Адам действительно догадывался.

Утром он добрую четверть часа простоял у этих самых дверей, глядя на садовую нишу за живой изгородью, где Персефона сидела, закрыв лицо руками. Он видел, что она плачет. И это его задело. Весьма сильно, если уж быть честным.

Всего сутки этого злополучного брака, а его жена уже рыдает в дальнем углу сада. Наблюдая за её слезным прощанием с родными, добрая половина слуг наверняка уверилась, что он некое чудовище, удерживающий прекрасную девушку против воли. А эта младшая сестренка — как её там? Архипелаг или какой-то иной вздор в том же духе — и вовсе едва не превратилась в лужицу слез прямо на парадной лужайке.

— «Самая лучшая мама», — пробормотал Адам себе под

— Что ты сказал? — переспросил Гарри.

— Ничего.

Можно было подумать, что он женился на матери этой девчонки, а саму её отправил в сиротский приют.

— Старый Джеб Хэндли говорит, что зима в этом году будет ранней, — Гарри внезапно сменил тему. — И что до Рождества навалит фута два снега.

— Хм, — только и ответил Адам, несмотря на легендарный дар старика Джеба предсказывать погоду. Этому человеку шел восьмой десяток, и последние лет шестьдесят пять он ни разу не ошибся. — Двух футов снега должно быть достаточно, чтобы ты не смог до меня доехать.

— Я родился и вырос в Нортумберленде, — фыркнул Гарри.

— Что ж, быть может, навалит все десять, и ты никогда не вернешься. — Адам отошел от дверей и направился к своему креслу у камина.

Гарри ухмыльнулся:

— Не тревожься, Адам. Если тебе очень повезет, эти десять футов выпадут еще до моего отъезда.

— Тогда я уж точно пристрелю тебя во сне.

— Я прямо-таки трепещу. — Было очевидно, что Гарри и не думал пугаться.

— И правильно делаешь. — Адам одарил его свирепым взглядом.

— Так почему твоя молодая жена не вышла к обеду? — Гарри небрежно принялся изучать свои ногти.

— Матушка сказала, что ей нездоровится. — Адам вложил в свой голос всё доступное ему безразличие.

— К чаю она тоже не спустилась?

— Её не было дома.

— А второй завтрак?

— Гарри.

— Ближе к полудню?

— Гарри.

— Рано поутру?

— Ты слишком пристально за ней следишь, — Адам вскинул бровь.

— Не уходи от ответа, — осадил его Гарри. — Это твоя дурная привычка, знаешь ли.

— Разбивать чужие носы — тоже моя привычка.

— Ты уже проделывал это, Адам. Когда нам было по пятнадцать.

— Значит, теперь я тебе его выправлю.

— И это ты уже делал. В шестнадцать.

— Напомни-ка, почему ты всё еще здесь? — Адам откинулся на спинку кресла и уставился на огонь.

Гарри пожал плечами:

— Кто-то же должен сразить дракона.

— И дракон — это я? — сухо осведомился Адам.

— Дракон. Лев. Огр. Выбирай на свой вкус.

— Я не огр.

— Ты убедил в обратном слишком многих.

— Идиоты.

— Она не первая, кто решил от тебя спрятаться.

— Она? Ты имеешь в виду Персефону?

— Уж точно не твою матушку, — отозвался Гарри. — Ты мог бы пристрелить человека прямо в гостиной, а она бы только снисходительно улыбнулась и сказала: «Мой…»

— «…бедный мальчик», — закончил Адам в унисон с ним. — Она будет называть меня так и в восемьдесят лет.

— К тому времени, как тебе стукнет восемьдесят, она уже умрет.

— Заткнись, Гарри.

— Так ты пригласишь клан Ланкастеров на Рождество? — спросил Гарри.

С чего это он вдруг так увлекся непредсказуемой сменой тем?

— Нас завалит футами снега, помнишь? — Адам положил ноги на скамеечку.

— Так позови их пораньше, — Гарри, казалось, был в восторге от этой затеи. — И тогда нас всех уютно занесет снегом в одном доме.

— Я не потерплю полчищ людей, разгуливающих по моему замку. — Адам напрягся при одной мысли о взглядах, шепотках, шуме и хаосе. Он предпочитал тишину и предсказуемость. Хватит с него и Гарри.

— Даже ради жены? Я уверен, она была бы…

— Я не чудовище, которое держит её в плену и заставляет оставаться здесь против воли.

— Я знаю это, Адам, — мягко сказал Гарри.

— Она сама согласилась выйти за меня.

— Да, но без учета тех весьма хитроумных приписок к письмам, что мы сочинили вчера вечером, — заметил Гарри. — Не уверен, что она до конца осознала…

— Ты полагаешь, я уже сделал её несчастной? — Адам пронзил друга неодобрительным взглядом.

— Я этого не говорил, — Гарри примирительно поднял руки. — Лишь то, что прощание далось ей нелегко. Тебе следовало настоять на том, чтобы её родные остались подольше.

— Я их не выгонял.

— Но ты и не просил их остаться.

— Они сами решили уехать, — отрезал Адам.

— И это всё? Весь твой интерес к происходящему?

— К какому «происходящему»?

— «К какому происходящему»? — эхом отозвался Гарри с нескрываемым изумлением. — Ты женат всего один день, а твоя жена уже заперлась в своих покоях.

— Я никуда её не загонял, — рявкнул Адам, его челюсти и плечи напряглись. — Ей просто нездоровится.

Гарри закатил глаза.

— Ты мне не веришь? — спросил Адам. — Думаешь, она сидит в своей комнате и дрожит в каком-нибудь углу?

— Она была бы не первой. Я более чем уверен, что бедняга Аддингтон целую неделю был напуган как ребенок, после того как ты покинул Палату лордов. У тебя, Адам, определенно есть эта склонность подавлять окружающих своей волей.

— Значит, я уже злодей, не так ли? — В голосе Адама прорезалось ледяное спокойствие. Он почувствовал знакомый прилив решимости и стремительно поднялся на ноги.

— Ну, какого еще джентльмена ты знаешь, который умудрился оттолкнуть жену меньше чем за двадцать четыре часа? Я не удивлюсь, если ты больше никогда не увидишь бедняжку до конца своих дней. В такой огромной груде камней, как эта, она сможет избегать тебя годами.

Адам стиснул зубы. Вот уж будет пища для пересудов в свете!

Герцог Килдер повелевает вниманием общества, к нему прислушиваются пэры в Парламенте, он внушает трепет современникам, но

Внезапно им овладел гнев.

— Куда ты направился? — Гарри прозвучал почти обеспокоенно.

— Моя жена плохо себя чувствует, — бросил ему через плечо Адам. — Я намерен лично убедиться, что с ней всё в порядке.

— Адам! — Это было одновременно и предостережение, и вопрос. Гарри тоже вскочил.

— Я не собираюсь причинять вред этой женщине, разрази меня гром! — прорычал Адам, когда они оба вышли из кабинета и зашагали по коридору.

— Адам, — повторил Гарри тем же тоном.

Адам резко обернулся, заставив друга замереть на месте.

— Я когда-нибудь обижал женщину? — потребовал он ответа. — Отвечай, было ли такое?

— Нет, — наконец признал Гарри с легкой усмешкой.

— И не собираюсь начинать сейчас. Так что перестань смотреть на меня так, будто я иду топить щенка.

— А ты когда-нибудь топил щенков? — осведомился Гарри.

— Заткнись, Гарри.

Почему этот человек так любил его подначивать? В Лондоне нашлись бы десятки людей, которые в самых недвусмысленных выражениях объяснили бы Гарри, что злить его плохая затея.

— Неужели так необходимо беспокоить её сейчас? — Гарри продолжал следовать по пятам.

— Я не позволю выставлять себя чудовищем в собственном доме.

— Адам.

— Нет. Не смей говорить со мной этим тоном, — оборвал его Адам, сворачивая в коридор, где располагались его комнаты и покои Персефоны. — Всякий раз, когда тебе кажется, будто тебя посетило великое философское озарение относительно моей — как там выражалась твоя сестра? — «мятущейся души», ты используешь этот тон. Этого достаточно, чтобы вызвать у человека желание тебя придушить.

Он схватился за ручку двери, ведущей в гостиную Персефоны.

— Я не могу входить в покои твоей жены, — напомнил Гарри.

— Вот и славно. — Адам захлопнул дверь перед самым носом друга.

— Что ж, я буду у себя, — послышался голос Гарри с той стороны. — Ну, на тот случай, если ты всё же соберешься меня пристрелить.

Шаги Гарри затихли в конце коридора.

— Шут гороховый, — буркнул Адам.

Он огляделся. В гостиной Персефоны никого не было. Адам направился к дверям её спальни. Очевидно, сейчас он найдет её там — дрожащую, точно испуганный кролик.

Он женился на трусихе. Это было куда прискорбнее, нежели связать жизнь с пустоголовой красавицей. Если им когда-нибудь доведется явиться в свет, ей потребуется нечто большее, чем миловидное личико, дабы уцелеть под безжалостными ударами ядовитого тона.

Персефоне надо было обрести твердость духа. Ему просто придется приказать ей закалить нрав и взять себя в руки. Сам Адам научился этому еще в колыбели. Если бы он провел жизнь, предаваясь жалости к самому себе, он и сейчас оставался бы не более чем маминым «бедным мальчиком».

С холодным и решительным выражением лица Адам переступил порог спальни Персефоны. Первым делом он окинул взглядом тенистые углы — именно там обычно прячутся трусы. Однако он обнаружил её на кровати: она лежала, свернувшись клубком. Она была в платье — в том самом, в котором утром прощалась с семьей и в котором была в саду.

Должно быть, она пришла сюда прямиком из сада и мгновенно уснула. Она даже не удосужилась лечь под одеяло. В комнате, как он заметил, было довольно зябко, несмотря на едва тлеющий камин.

— Разрази меня гром! — проворчал Адам. Он шел сюда, готовый встретить трепещущую от страха жену, но вместо этого застал её спящей. Она была в крайнем изнурении — настолько, что даже не сменила дневного платья на ночное. Меньше всего ему хотелось испытывать к этой женщине сочувствие. Эмоции долой — он давно усвоил, что в любых делах им не место.

Он направился к двери, которая вела в его собственные покои, но остановился, уже положив руку на ручку. Было слишком холодно, чтобы спать без одеяла.

— Теперь я еще и в горничные записался, — пробормотал Адам, возвращаясь к кровати.

Он ухватил край покрывала с противоположной стороны. Одним рывком высвободил его и набросил на спящую Персефону.

«Завтра ночью, — пообещал он себе, — ей придется самой вспомнить о том, что нужно укрываться, ибо я не намерен снова играть роль няньки».

7.

Персефона приняла для себя несколько твердых решений. Первое — она более не проронит ни слезинки по своей прежней жизни. Она позволила себе слабость, сочтя, что чувство утраты и слезы по случаю столь резкой перемены в судьбе вполне оправданы. Однако настало время смотреть в будущее, а не в прошлое.

Утром она самым тщательным образом умылась, втайне сокрушаясь, что веки всё еще припухли после вчерашних рыданий. Оделась в простое, но весьма идущее ей утреннее платье прелестного лазоревого оттенка. Персефона давно заметила, что её глаза, обладавшие необычным ореховым цветом, принимали оттенок того наряда, который был на ней надет. Сегодня же ей хотелось, чтобы они были синими. В такие дни она всегда чувствовала себя увереннее. Когда глаза отливали зеленью, она невольно впадала в уныние, ибо это слишком живо напоминало ей о покойной матери, чьи глаза были подобны изумрудам. Карий же цвет и вовсе ей не шел.

Сегодня они будут синими.

«Синими и опухшими», — вздохнула Персефона. По крайней мере, она попыталась.

Вторым пунктом в списке её неотложных дел значилось искусство быть герцогиней Килдер. Ей предстояло стать хозяйкой замка Фалстоун, нести ответственность за слуг, меню, домашние расходы и бог

Ничего не оставалось, как искать совета у единственной женщины на земле, способной в точности разъяснить ей её обязанности: у вдовствующей герцогини Килдер.

С трепетом в душе Персефона спустилась по лестнице и направилась в столовую для завтрака. Предстоящий разговор не сулил ей удовольствия. Ни одной новобрачной не доставит радости признание перед свекровью в собственной неопытности. Но если Персефона не желала, чтобы выбранная ею жизнь обернулась плачевным провалом, она была обязана открыться.

Сразу после того, как поймет, где именно находится.

Персефона огляделась. Она стояла в длинном узком переходе, среди каменных стен, украшенных уникальными гобеленами. Вспоминая всё, что ей довелось увидеть в замке до сих пор, она поняла, что может находиться в любой его части. Совсем не такое блестящее начало дня она воображала себе утром.

Она попыталась вернуться назад, но лишь оказалась в другом переходе — а может, в том же самом, сложно было сказать. Вероятно, через пару дней она освоится в замке. Пройдя еще два коридора, или дважды один и тот же, Персефона изменила свой прогноз на пару лет.

— Оу! — раздался испуганный возглас.

Персефона резко обернулась. Перед ней со взором, полным изумления, стояла юная горничная, лет тринадцати или четырнадцати на вид.

— Слава небесам, — выдохнула Персефона.

— Простите меня, Ваша Светлость! — Девочка присела в глубоком реверансе. — Я вовсе не желала прерывать ваши… ваши…

— Я пыталась найти столовую для завтрака.

— Но вы же на полпути к северной башне, — ответила девчушка с явным недоверием.

Персефона постаралась скрыть смущение. На губах горничной заиграла понимающая улыбка.

— Когда я только поступила сюда, я и сама плутала не раз, — промолвила она. — Замок Фалстоун ужас какой огромный.

Персефона кивнула.

— Я могу проводить вас, Ваша Светлость, — предложила горничная.

— Я не хотела бы отвлекать тебя от обязанностей… э-э… боюсь, я не знаю твоего имени.

— Фанни, Ваша Светлость. — Она снова присела. — И вы меня вовсе не отвлекаете. Если я исполняю вашу просьбу, значит, я при деле. Вы же здесь хозяйка, как-никак.

— Справедливо, — Персефона улыбнулась с легкой иронией.

— Прошу за мной, Ваша Светлость, — сказала Фанни и проворно зашагала в обратном направлении.

Персефона следовала за ней по пятам. Спустя пару минут переход вывел их в более широкий коридор.

— Это кажется мне смутно знакомым, — прошептала Персефона, разглядывая дубовые панели и готические окна.

Коридор заканчивался у площадки второго этажа, откуда широкая лестница вела вниз, в вестибюль с его великолепными веерными сводами. Над тяжелыми дубовыми дверями висело длинное алое знамя с семейным гербом, который Персефона заприметила еще по прибытии.

У Ланкастеров не было ни родового герба, ни девиза, ни тех сотен иных вещей, что ставили такие семейства, как Бойс, неизмеримо выше остального общества. У рода Бойс была История. Они воплощали в себе столетия собственного бытия. Вне всякого сомнения, Бойсы существовали еще задолго до составления «Книги Страшного суда». Предки же Ланкастеров не прослеживались далее четырех или пяти поколений.

— Я здесь чужая, — едва слышно прошептала Персефона сама себе.

— Сюда, Ваша Светлость, — позвала Фанни.

Они миновали двери столовой, где проходил свадебный завтрак, и Фанни остановилась у следующей двери, жестом приглашая Персефону войти.

— Комната для завтрака, — проговорила она вполголоса, точно выдавая великую тайну.

— Благодарю тебя, Фанни.

Девочка поклонилась и быстро исчезла в коридоре. Персефона глубоко вздохнула, собираясь с духом, и вошла.

— Объясни Гарри перед отъездом, что ты уезжаешь вовсе не потому, что я тебя принудил, — донесся до неё голос Адама.

Он сидел за круглым столом и обращался к матери, которая взирала на него с явной материнской тревогой. Адам говорил, не выпуская из рук газеты, лист был опущен лишь настолько, чтобы открыть левую половину его лица. Персефона вспомнила тот мимолетный взгляд, которым она удостоилась в утро свадьбы, и шрамы на правой стороне его лица. Ей стало любопытно: неужели он намеренно скрывает их?

Адам продолжал:

— Гарри, кажется, вообразил, будто я выживаю каждого гостя, размахивая косой и горящим факелом.

— Истинный кровожадный мятежник в одном лице, вот кто ты есть, — голос Гарри заставил Персефону обернуться. Он сидел поодаль от Адама. — Тебе право слово стоит подумать о том, чтобы пустить в ход вилы, когда ты…

В этот миг Гарри поднял глаза и заметил Персефону. Он стремительно вскочил, приветствуя её. Персефона перевела взгляд на Адама. Он тоже поднялся, но даже не посмотрел в её сторону, сосредоточенно изучая что-то за окном.

— Персефона! — воскликнула вдовствующая герцогиня, поспешив к дверям. Свекровь очень быстро перешла на имена, хотя сама Персефона не могла заставить себя даже в мыслях назвать её «Гарриет». — Хорошо ли ты себя чувствуешь нынешним утром?

Персефона кивнула, чувствуя, как краска заливает щеки. Она живо

— Садись завтракать, дорогая, — распорядилась вдовствующая герцогиня. — Яичницу? Почки?

— Да, будьте добры. — Она ничего не ела со вчерашнего утра и была голодна как волк.

— Гарри, не будешь ли ты так любезен…

— Я сам положу ей, мама, — перебил Адам, и голос его не звучал радостно.

— Я могу и сама… — начала было протестовать Персефона.

Но Адам уже отвернулся к буфету и накладывал еду на тарелку.

Персефона заняла первое же свободное место. Перед ней поставили изящную фарфоровую тарелку.

— Благодарю тебя, Адам, — почти шепотом произнесла она.

Он взял свою газету, лежавшую на столе по левую руку от неё. Выходило, что она выбрала стул подле него. Персефона взглянула на супруга с робкой улыбкой, не зная, следует ли ей извиниться или же радоваться такой близости. Газета в руках Адама жалобно хрустнула в его напряженном кулаке. Он сидел вполоборота, но Персефона отчетливо видела недовольство, застывшее на его лице.

— Прости, — сказала она, приподнимаясь. — Я пересяду.

— Сиди, — велел Адам, не глядя на неё.

Персефона мгновенно повиновалась.

— Быть может, тебе стоит перейти на другую сторону, дорогая? — подала голос свекровь.

Его правая сторона! Персефона готова была провалиться сквозь землю. Она и прежде подозревала, что Адам тяготится своими шрамами. Ему было неприятно, что она сидит справа от него.

Персефона вновь поднялась, забирая тарелку.

— Сиди, — повторил Адам уже с явным нетерпением.

Персефона замерла, готовая сесть, но слова вдовствующей герцогини снова остановили её.

— Я уверена, она не будет возражать, — обратилась та к сыну. — Это ведь не так уж много, мой бедный…

— Я пересяду. — Адам схватил свою тарелку и обошел стол, заняв место на самом дальнем конце от того, где сидел прежде.

Персефона принялась за завтрак, лихорадочно соображая. Пока что её планы терпели крах. Она сомневалась, что Адам вообще заметил её синее платье или новую прическу. Не то чтобы она ждала от него сонетов, но хотя бы мимолетная улыбка была бы ей наградой.

Она отпила чай. Теперь Персефона дала себе обещание никогда не садиться по правую руку от Адама. Жаль, что он так стыдится своих ран. Её они нисколько не пугали. Ей лишь было любопытно, как он получил столь тяжелые увечья. И еще она гадала: неужели только эти шрамы стали причиной его явного недовольства её близостью?

При мысли о том, что она одним своим присутствием вынудила его бежать на другой конец стола, в животе завязался тугой узел. Голод внезапно пропал.

— Приедешь ли ты в Лондон к Рождеству? — спросила вдовствующая герцогиня, глядя на сына.

— Разумеется, нет, — отозвался Адам, вновь скрываясь за газетой. — Я не бываю в городе без крайней на то необходимости.

Герцогиня перевела взор на Персефону.

— Ты должна убедить этого бедного мальчика чаще бывать в свете. Я была бы так счастлива видеть вас обоих у себя в Лондоне.

— Я никогда не бывала в Лондоне.

Повисло молчание. Изумление, последовавшее за этой её фразой, сказанной лишь ради поддержания беседы, заставило Персефону осечься. Очевидно, это был не самый удачный ответ на приглашение.

— Что ж, — свекровь быстро оправилась от замешательства, — в таком случае тебе совершенно необходимо там побывать! — Её улыбка стала искренней и широкой. — Для меня будет истинным удовольствием представить тебя всему свету! Поедем с нами, Адам. Мы могли бы отправиться все вместе. Я уверена, вы быстро соберетесь. Я могу отложить свой отъезд на день-другой, и мы…

— Нет, мама, — последовал непреклонный ответ. — Мне и так придется везти её туда весной.

— Придется? — Герцогиня явно не одобрила выбор слов. — Сезон — это такое упоение! Как ты можешь говорить «придется»?

— Я презираю Лондон, — отрезал Адам. — Но королева будет недовольна, если Персефона не будет ей представлена. А это лишние хлопоты, которые я хотел бы избежать. Стало быть, я буду вынужден ехать.

«Недовольство королевы для него — лишь лишние хлопоты?» В этот миг Персефона как никогда остро ощутила свое менее знатное происхождение.

— Не позволяйте ему взвалить на вас ни малейшей крупицы вины, Ваша Светлость, — произнес Гарри, обращаясь к Персефоне. — В марте или апреле он и сам будет рваться в Лондон. К тому времени пройдет добрых девять месяцев с тех пор, как он в последний раз оскорблял членов Кабинета или кого-либо из королевской семьи, и он будет просто изнывать от подобной возможности. Теперь мы можем быть совершенно уверены: в этой поездке он обвинит именно вас.

— Значит, мне не стоит верить этому его доводу? — спросила Персефона. Улыбка Гарри была непринужденной — такая, что на неё невозможно было не ответить. Ей сейчас очень нужен был кто-то, способный разрядить обстановку.

— Боюсь, раз матушка Гарриет спешно отбывает в город, некому будет разъяснять молодой герцогине, как следует истолковывать часто меняющиеся настроения её супруга, — проговорил Гарри с глубокомысленным видом.

Персефона отпила чаю, скрывая улыбку.

— Полагаю, как добрый друг семьи, я просто обязан остаться здесь и предложить свою помощь. Раз скоро я более не боюсь твоих пистолетов, а ты заверил

— Не удивляйся, если тебя сбросят с южного парапета, — предупредил Адам, даже не опустив газеты.

— Я начинаю подозревать, Адам, что ты меня недолюбливаешь. Ваша Светлость, — Гарри поклонился вдовствующей герцогине. — Ваша Светлость, — затем Персефоне. С широкой ухмылкой он отвесил поклон Адаму: — Ваша Светлость.

— Остолоп, — буркнул Адам.

— Всё это может привести к путанице, — заметил Гарри, направляясь к дверям. — Нам стоит придумать для вас троих разные имена.

Персефона улыбнулась. Она надеялась, что Гарри задержится. Его оптимизм был заразителен, а ей сейчас была дорога каждая его капля.

— Не уезжай, не попрощавшись, матушка Гарриет, — попросил Гарри.

— Разумеется, Гарри. — Свекровь тепло улыбнулась ему.

— Вы действительно уезжаете? — спросила Персефона, когда Гарри вышел.

— Сегодня утром, — подтвердила та.

— О… — Это рушило все её планы. Она надеялась на несколько недель наставлений.

— Это очень мило с твоей стороны так печалиться из-за моего отъезда, дорогая. — Герцогиня ласково улыбнулась. — Но так будет лучше для всех. В городе мне привычнее. К тому же, я убеждена, что любые новобрачные только выигрывают от отсутствия родителей.

Она улыбнулась Адаму, проходя мимо, и выплыла из комнаты со всем достоинством и грацией, которые подобают обладать герцогине.

Персефона с трудом подавила вздох разочарования. Её планы на день буквально обратились в прах. Её наставница спешила в Лондон. Её старания выглядеть лучше

остались незамеченными. А Адам сидел так далеко от неё, как только позволяли стены комнаты, и, казалось, совершенно забыл о её существовании.

«И что теперь?» — безмолвно спросила она себя. И беда была в том, что ответа у неё не было.

8.

— Неужели у тебя нет родственников, готовых терпеть тебя хотя бы несколько дней? — осведомился Адам, когда они с Гарри возвращались через внешние ворота Фалстоуна после особенно изнурительной утренней скачки.

— Это не слишком тонкий намек на то, что мой бессрочный визит подходит к весьма определенному концу? Или тебе просто любопытно, насколько сильно родные меня обожают?

— Не сомневаюсь, что твоя родня сыта тобой по горло так же, как и я. Впрочем, они вряд ли решатся четвертовать тебя. Вероятно, лишь потому, что у них под рукой нет столь удобно расположенного подземелья, как у меня.

— Меня поражает, Адам, — отозвался Гарри, не отставая от него. Они миновали арку внутренней стены Фалстоуна и осадили коней у парадного крыльца замка. — Как ловко ты притворяешься, будто я тебе неприятен. А ведь меня везде считают очаровательнейшим малым.

Адам спешился, передав поводья Зевса одному из конюхов, вышедших встретить господ.

— Ты что же, не считаешь меня «первым сортом»? — со смехом спросил Гарри, когда они начали подниматься по каменным ступеням к массивным дверям дома.

— Щеголяешь жаргоном, Гарри? — Адам терпеть не мог просторечия. — С каждым днем ты всё больше напоминаешь тех идиотов, лондонских хлыщей.

— А ты с каждым днем всё больше напоминаешь моего деда.

— Я знал твоего деда, — напомнил ему Адам.

Гарри расхохотался:

— Иными словами, я тебя обидел.

— Сомневаюсь, что я хоть чем-то напоминаю тебе этого старого пройдоху. — Адам отдал перчатки и шляпу Бартону и зашагал через вестибюль.

— Уж точно не в выборе супруги, — заметил Гарри.

Адам проследил за внезапно застывшим взглядом друга. На площадке второго этажа стояла Персефона. Она стояла к ним спиной, низко склонив голову, и что-то пристально изучала в своих руках.

— Моя бабушка была той еще мегерой, — продолжал Гарри. — Готов поспорить, рядом с ней у любого бедняги дыхание перехватывало.

— Вообще-то, это дурная мысль говорить вспыльчивому человеку, будто от его жены дыхание перехватывает, — предостерег Адам. Замечание Гарри необъяснимым образом вызвало у него раздражение.

— А не то он пристрелит меня во сне? — предположил Гарри, едва сдерживая смех.

— Он может пристрелить тебя прямо там, где ты стоишь, — прорычал в ответ Адам.

— Хм. — Звук вышел слишком многозначительным по мнению Адама. Не удостоив вниманием очевидные выводы друга, он начал подниматься по лестнице, направляясь в свой кабинет.

Персефона, видимо, услышала шаги. Она резко обернулась, поспешно пряча что-то за спину и чуть нервно улыбаясь. Что она скрывала?

— Персефона, — Адам поприветствовал её легким поклоном.

— Здравствуй, Адам. Мистер Уиндовер.

— Мы же с тобой почти брат и сестра, — в голосе Гарри послышался шутливый укор. — Тебе стоит звать меня просто Гарри.

Адам заметил, как взгляд Персефоны метнулся к нему, словно в поисках дозволения.

— Боишься, что Адам подвергнет меня суровой каре за подобную вольность? — догадался Гарри. На губах Персефоны промелькнула тень улыбки. — Не тревожься. Я знаю

Персефона нахмурилась и снова повернулась к бумаге в своих руках. Адам с трудом удержался, чтобы не закатить глаза. Она всё еще таскает с собой эту проклятую карту.

Она снова посмотрела на Гарри:

— Из подземелий нет никаких ходов.

— Они же секретные, — вкрадчиво прошептал Гарри. — Их на картах не рисуют.

Персефона мгновенно вспыхнула и снова беспокойно глянула на Адама:

— Я… я… я просто…

— Ты уже целую неделю ходишь, уткнувшись носом в эту нелепую карту, — сказал Адам. — Смею надеяться, ты уже выучила расположение комнат.

— Всего за неделю? — Гарри имел наглость расхохотаться в голос. — Это мы с тобой помним тут каждый угол, Адам. Мы же здесь практически выросли.

— Я здесь вырос.

— Неужели? — Гарри изобразил недоумение, но Адам заметил озорной блеск в его глазах. — А я был уверен, что ты уже родился взрослым.

Прежде чем Адам успел ответить, прозвучал колокольчик у входной двери. Адам протянул руку и выхватил карту из пальцев ничего не подозревающей Персефоны.

— Ты не можешь вечно изучать эту штуку, — проворчал он. — Особенно при посторонних.

— Потому что это неловко? — тихо спросила она.

— Потому что это нелепо.

— Куда менее нелепо, чем плутать по четыре-пять раз на дню, как это было со мной, пока я не попросила экономку набросать эту «нелепую карту». — Персефона указала на пергамент, сжатый в кулаке Адама. — И я была бы признательна, если бы ты мне её вернул.

— Ты всё еще от неё зависишь?

— Нет, — неохотно призналась она.

Адам сунул карту в карман сюртука. Снова прозвонил колокольчик. Адам перевел взгляд вниз, на входную дверь.

— Кто-нибудь, черт возьми, соизволит отпереть эту дверь, пока я не разогнал всех слуг?! — взревел он.

— Разумеется, Ваша Светлость, — отозвался Бартон с основания лестницы с невозмутимым спокойствием. — Я лишь ждал распоряжения, дома ли вы.

— Нет, — рявкнул Адам.

— Слушаюсь, Ваша Светлость. — Бартон, как и подобает истинному дворецкому, и бровью не повел. Он повернулся к дверям и приступил к своим обязанностям. Вот человек, который знает свое дело. Он исполнял долг и воспринимал угрозы Адама всерьез, как и полагалось.

Гарри, как обычно, хмыкнул:

— Планируешь мою безвременную кончину?

Адам одарил его ядовитым взглядом.

— Не возражаешь, если мы отложим мое заслуженное убийство до тех пор, пока я не закончу переписку? — насмешливо попросил Гарри. — Я прискорбно отстал от дел и могу назвать по меньшей мере полдюжины людей, которые будут крайне огорчены, если я «протяну ноги», не успев начертать им последнее «прощай».

— Можешь писать сколько угодно писем в своей карете, пока она будет катить прочь из Фалстоуна, — проворчал Адам, проходя мимо Гарри и Персефоны к коридору, ведущему в кабинет.

— У меня нет кареты! — крикнул ему вслед Гарри.

— Возьмешь мою, — ответил Адам, не оборачиваясь.

— Ты просто образец гостеприимства! — рассмеялся Гарри.

— Он действительно заставляет тебя уехать? — услышал Адам голос Персефоны, в котором сквозило замешательство и тревога.

— Нет. Он просто ломает комедию.

Адам сжал кулаки. Почему Гарри вечно изъясняется как недоучка?

— Брось этот жаргон, Гарри, — крикнул он, — и ступай писать свои проклятые письма!В ответ, разумеется, донесся смех. Адам не замедлил шага.

— Адам?

Он замер, услышав голос Персефоны, и раздраженно выдохнул. Неужели ему не дадут и минуты покоя?

— Да, Персефона? — Он повернулся ровно настолько, чтобы видеть её краем левого глаза. До кабинета оставалось всего несколько шагов. Неужели это не могло подождать?

Она замялась на мгновение.

— Могу я получить карту обратно?

Опять эта чертова карта.

— Леди не должна нуждаться в карте собственного дома.

— Если только этот дом не размером с небольшую деревню, — ответила Персефона с явным раздражением.

— Замок Фалстоун выстроен логично, — отрезал Адам. Это же так просто. — Все парадные залы на первом этаже. Второй этаж, — он обвел рукой пространство вокруг них, — жилые помещения: столовая, комната для завтрака и прочее. Третий этаж — семейные спальни. Четвертый — детская. Пятый и шестой этажи, а также три башни из четырех отведены под гостевые покои. Здесь нет ничего настолько запутанного, чтобы требовалась карта.

— Возможно, не для того, кто прожил здесь жизнь, — упорствовала Персефона.

— Ты достаточно хорошо знаешь замок, чтобы передвигаться самостоятельно, — настаивал Адам, всё еще не глядя на неё прямо. — Ты выучишь остальное куда быстрее, если будешь полагаться на собственную наблюдательность и память.

— Я чувствовала бы себя увереннее, если бы карта была при мне на всякий случай, — сказала Персефона. — Последний день я почти не заглядывала в неё, лишь изредка проверяла путь.

— Значит, сейчас она тебе не нужна.

— Почему ты так настаиваешь? — в её голосе прорезались нотки недоумения. — Я не понимаю. Это же сущая мелочь.

— Ты пользовалась картой в своем доме в Шропшире? — спросил Адам, выведенный из себя её настойчивостью. Он привык, что ему повинуются беспрекословно. Герцогам всегда повинуются.

— Разумеется, нет.

— Если человек не знает дома, он не может считать его своим, — отрезал Адам.

— Ты хочешь, чтобы я чувствовала себя здесь как дома? — спросила она с явным сомнением.

«Чувствовала себя как дома»? Адам мгновенно озлобился, услышав эту

— Я лишь хочу, чтобы ты не выделялась, — резко ответил он. — Наше положение и без того достаточно… — Он внезапно почувствовал, что теряет самообладание, что случалось с ним крайне редко. Он чуть отвернулся, и это помогло. — …нелепое, чтобы выставлять напоказ еще и изъяны.

Он услышал, как Персефона судорожно вздохнула.

— Я стараюсь, — сказала она. — Но мне нужно многому научиться.

— Так может тебе стоит заняться делом и оставить меня в покое? — Адама раздражала необходимость говорить, не глядя на собеседницу.

— Ваша Светлость? — раздался размеренный голос Бартона.

— Что еще? — огрызнулся Адам.

— Мистер Джоунс внизу. Он утверждает, что получил от вас письмо о восстановлении в должности, и желает выразить свою самую искреннюю признательность. — Бартон передал послание, не изменившись в лице.

— Передай мистеру Джоунсу: если он желает выразить признательность, пусть сделает это, убравшись отсюда подобру-поздорову.

— Слушаюсь, Ваша Светлость. — Бартон отвесил чинный поклон и удалился, без сомнения, собираясь передать ответ Адама слово в слово.

Джоунс уберется восвояси, точно напуганный кролик. Эта мысль доставила Адаму хоть какое-то удовлетворение. Он проводил Бартона взглядом, думая о сцене, свидетелем которой он не станет. Однако его внимание быстро вернулось к действительности: он понял, что Персефона всё еще стоит рядом, не сводя глаз с его лица.

Он не потерпит, чтобы на него глазели в собственном доме.

— Разве у тебя нет каких-нибудь домашних дел? — Он снова повернулся к ней спиной, направляясь к кабинету.

— О, их предостаточно, — услышал он ответ Персефоны, в котором сквозила покорность судьбе. — Мне следовало заняться ими раньше. Полагаю, это еще один мой очевидный изъян.

Хотя он сомневался, что она хотела уколоть его, слова всё равно задели. Он не собирался внушать ей, что изъян — в ней самой, имел в виду лишь их нелепый брак.

Раздались шаги Персефоны, приглушенные длинным ковром на каменном полу. Адам повернул голову и посмотрел ей вслед. Она шла с высоко поднятой головой, спина её была идеально прямой. Но, наблюдая за её уходом, Адам заметил, как Персефона обхватила себя руками за талию, и понял, что этот жест — попытка утешить саму себя.

Он не хотел причинять ей боль. Это осознание поразило его. Даже не сам факт того, что он обидел её ненароком, а сама мысль, что у него не было намерения причинить ей страдание.

— Когда, — спросил он себя в тишине, — в последний раз ты встречал человека, на которого тебе не хотелось бы немедленно наброситься?

В какой момент он стал таким слабым и уязвимым?

«Чувствам нет места в моей жизни. Никакого места. И это, —напомнил он себе, — никогда не должно измениться».

9.

«Дорогая Персефона! Мы дома всего два дня, а я уже почти умираю от скуки! Афина всё время читает модные журналы и репетирует контрдансы[4], которые у неё совершенно не получаются. Не думаю, что с такой манерой танцевать она найдет себе мужа. Ни один джентльмен не захочет жениться на той, кто скачет как корова.

[4]Контрданс(от англ. country dance — деревенский танец) — это общее название для огромной группы популярных европейских танцев, которые изначально зародились в Англии как народные, но в XVII–XIX веках покорили королевские дворы и бальные залы по всей Европе.

Папа нанял гувернантку, но она приедет только через неделю. Так что я ношусь повсюду, точно язычница (так говорит миссис Рассел), и терроризирую всю округу. Это чудесно. Жаль, что тебя нет рядом, мы бы могли проказничать вместе.

Когда мне можно будет исследовать твои башни? Ты ведь обещала. Обязаны ли герцогини держать обещания? Я часто об этом думаю.

Дафна говорит, что свой день рождения я встречу в Лондоне. Думаю, это будет весело, хотя пока не уверена. Я тебя приглашу. Если герцог захочет поехать, он тоже может, хотя он ни разу со мной не заговорил, пока я была в его замке.

Пожалуйста, напиши мне. И не забудь положить гинею под печать. Твоя сестра, Артемида».

Персефона улыбнулась — кажется, впервые с тех пор, как прибыла в Нортумберленд. Бедная Артемида: ей приходилось терпеть восторги, в которые, как легко могла представить Персефона, впадала Афина в свои романтичные восемнадцать лет при мысли о предстоящем лондонском сезоне. Афина всегда была в семье главной мечтательницей. Дафна была скромной и практичной, даже в свои одиннадцать. А за Артемидой, хоть ей было всего восемь, уже закрепилась слава любительницы драм.

— Ты сегодня в добром расположении духа.

Персефона подняла глаза на Гарри Уиндовера, который, по-видимому, вошел в гостиную, пока она читала.

— Я читала письмо от младшей сестры, мистер... — неодобрительный взгляд заставил её поправить саму себя прежде, чем фраза сорвалась с губ. — Гарри, — с улыбкой исправилась она.

— Стало быть, она пишет с добрыми вестями?

— Вообще-то, её письмо полно катастроф, — Персефона улыбнулась. — Для Артемиды — так зовут мою сестру — любая мелочь становится катастрофой. Мне было приятно вспомнить об этом.

— Ты скучаешь по семье, — сказал он это так буднично, будто в её чувствах не могло быть сомнений.

— А ты Гарри? — Персефона осторожно сложила письмо. — Скучаешь ли ты по своим близким, оставаясь здесь так долго?

— Я отношусь к Адаму как к брату, — ответил

Персефона внимательно посмотрела на джентльмена, стоявшего у камина и гревшего протянутые ладони.

— Как вышло, что вы стали такими близкими друзьями?

В иное время Персефона испугалась бы собственной дерзости, но она была слишком озадачена человеком, за которого вышла замуж, чтобы сдержать вопрос.

— Тебе трудно в это поверить, потому что мы такие разные?

— И он столь враждебен к тебе.

Персефона села на софу напротив огня, чувствуя, как брови её хмурятся от замешательства.

— Адам враждебен ко всем, — Гарри пожал плечами. — Таков уж его нрав.

— Неужели он никогда не проявляет нежных чувств? — Персефона чувствовала, как сердце её падает всё ниже с каждым словом. Она лелеяла надежду, что Адам станет мягче при более близком знакомстве — что, возможно, он просто остерегается незнакомцев. Странная черта характера, признавала она, для того, кто выбрал в невесты незнакомку.

— Нежные чувства? — Гарри носком сапога подтолкнул полено глубже в огонь. — Я бы сказал, последние лет двадцать — ни разу.

— А до того? До этих двадцати лет?

— Я встретил Адама в Харроу двадцать лет назад. Понятия не имею, каким он был прежде.

— И всё же ты завязал дружбу с кем-то, кто был... был... — Как облечь это в слова? Наконец она решилась: — Враждебен?

Гарри улыбнулся. Но то была иная улыбка, не из тех, что он обычно расточал. Она была сентиментальной, нежной, в ней не было ни смеха, ни шутки.

— Адам спас мою шкуру, — произнес Гарри. — В первый год в Харроу. Я был тем еще недомерком, и другие мальчишки решили, что это веский повод для издевательств. Адам быстро их образумил.

— К Адаму они не были жестоки? — Персефона знала, какими порой бывают дети.

— Они его боялись, — ответил Гарри. — Даже тогда. И боятся до сих пор. Все боятся.

— Но ведь ему было всего семь или восемь лет, — Персефона попыталась представить ребенка возраста Артемиды, уже ставшего пугающим и жестким.

— Семь, — подтвердил Гарри. — Он и тогда был силой, с которой приходилось считаться. Единственный «первогодок» за всю историю Харроу, насколько я могу судить, который заправлял всей школой.

— Первогодок?

— Так у нас называли первоклассников, — пояснил Гарри. Он усмехнулся, точно припоминая что-то. — Кое-кто из тех мальчишек, ныне ставших взрослыми джентльменами, до сих пор вздрагивает при виде него.

— Но быть столь пугающим в столь нежном возрасте... — Это не укладывалось в голове. И не было добрым знаком. Возможно, у Адама и вовсе нет мягкой стороны.

— Всё было не совсем так, — Гарри отошел от камина и сел на софу напротив Персефоны. — Он был, и остается поныне, выдающегося ума человеком. Он наделен властностью — из тех людей, чье право распоряжаться мало кто решится оспорить. Даже в семь лет он был таким. И он не ведает страха.

— Не ведает страха? Не могу представить, чтобы кто-то был совершенно лишен страха.

— Я готов поставить на то, что во всём его теле не найдется ни унции страха, — сказал Гарри. — А если он и закрадывается к нему в душу, он подавляет его с пугающей решительностью.

— Неужели нет ничего, что могло бы напугать его? Ничего, что могло бы его смутить?

Гарри поднялся, собираясь уходить.

— Я такого не видел.

Персефона обдумывала услышанное, пока Гарри шел к двери. Человек без страха, контролирующий любую ситуацию, внушающий трепет, очевидно, всю свою жизнь... И она, всегда спокойная и счастливая в родительском доме, мечтавшая о тихой семейной жизни, стала его женой. Что заставило её поверить, будто этот брак может быть хоть отдаленно похож на тот, о котором она всегда грезила?

— Почему он никогда не смотрит на меня? — спросила она в то мгновение, когда вопрос вспыхнул в её сознании. Она тут же пожалела об этом. Персефона почувствовала, как краска заливает её лицо.

— Что ты имеешь в виду? — Гарри замер в шаге от двери.

— Не бери в голову, — прошептала Персефона, чувствуя, что щеки её пылают ярче каминного пламени.

— Нет уж. Здесь не получится «не брать в голову», — Гарри вернулся к ней. — Он никогда на тебя не смотрит?

Персефона покачала головой.

— И он отстраняется, если я сажусь рядом. В то утро за завтраком я подумала, что дело лишь в том, что я села по правую руку от него. Учитывая его... хм... — она окончательно смутилась.

— Лицо, — закончил за неё Гарри. — Мать Адама поднимает слишком много шума из-за его шрамов. Куда больше, чем следует. В Харроу, когда кто-то из мальчишек садился справа от него за обедом и начинал пялиться, Адам не двигался с места. Он заставлял пересесть того, кто на него смотрел. И они всегда подчинялись.

— Значит, дело не в шрамах? — Сердце Персефоны оборвалось. Если причиной были не шрамы, значит, причиной была она.

— Не могу сказать определенно, — Гарри выглядел искренне озадаченным.

— О... — её надежды таяли на глазах.

— Он действительно не смотрит на тебя? — переспросил Гарри.

Персефона покачала головой. Адам ни разу не удостоил

— Это странно, — заметил Гарри. — Обычно он встречает проблемы лицом к лицу.

— Значит, я проблема? — спросила Персефона едва слышным голосом.

Гарри улыбнулся:

— С моей стороны это был неудачный выбор слов.

Персефона выдавила слабую ответную улыбку.

— Возможно, Адам просто не привык к самой мысли о наличии жены, — предположил Гарри. — Он становится еще более... колючим, когда его что-то заботит.

— Значит, мне стоит дать ему больше времени? — Персефона почувствовала, как к ней возвращается капля природного оптимизма.

— Безусловно. Посмотрите на меня. Если бы я бросил Адама из-за его ворчливости, мы бы не были друзьями.

— Сколько времени ушло на то, чтобы он перестал быть колючим с тобой? — её решимость крепла вновь.

— Он и сейчас такой. Но спустя какое-то время он перестал мне вмазывать каждые несколько дней. Я счел это достижением.

— «Вмазывать»? — Персефона никогда раньше не слышала подобного выражения.

— Это просторечие. Жаргон. Означает получить кулаком в лицо.

— Силы небесные, — пробормотала Персефона.

— Адам терпеть не может, когда я использую жаргон, — Гарри озорно улыбнулся.

— Но ты всё равно это делаешь?

— Именно поэтому и делаю. Каждый раз, бывая в городе, я стараюсь подцепить новое словечко. Это доводит его до белого каления.

— Разве тебя это не беспокоит? Вдруг он и вправду исполнит одну из своих угроз?

— Не исполнит.

— Откуда такая уверенность?

— Адам ни за что в этом не признается, — сказал Гарри, — но он знает, что я не позволю собой помыкать, и, думаю, это уважает. Он продолжает попытки, но, полагаю, в глубине души надеется, что они не увенчаются успехом.

— Стало быть, он не любит людей, которые его боятся? — Персефона поднялась на ноги. Ей нужно обдумать эти новые сведения.

— Не уважает их, — поправил Гарри.

— Полагаю, это небольшая разница.

— Для Адама разница огромна, — возразил Гарри. — Адам любит свою мать.

— Но не уважает её?

Гарри решительно покачал головой.

— Матушка Гарриет — я зову её так с детства — сделала жалость к Адаму своим главным хобби.

— И ему это не по душе?

— Это доводит его до... — Гарри откашлялся и выглядел слегка смущенным. — Это его крайне раздражает.

Персефона мерила комнату шагами, голова её шла кругом от откровений, которыми поделился Гарри.

— Если Адам не хочет, чтобы люди его боялись, почему он прилагает столько усилий, чтобы добиться этого? — Ей вспомнились истории, услышанные от прислуги о бурном прошлом Адама: дуэли, драки, взрослые мужчины, доведенные до слез, падающие в обморок дамы.

— У меня есть пара теорий, — сказал Гарри. — Но Адам, буквально, убьет меня, если я изложу их тебе. Персефона обернулась к Гарри, ожидая увидеть привычную шутливую маску. Но он выглядел слишком серьезным, чтобы она могла оставаться спокойной. Он пожал плечами. — «Убьет» — это, пожалуй, сильно сказано. И всё же, мотивы Адама не та тема, которую я готов обсуждать.

— Но я так стараюсь его понять.

— Большинство людей даже не пытаются, — улыбка Гарри была полна сочувствия. — Дай ему время. У меня есть предчувствие, что вскоре у тебя появятся собственные теории на этот счет.

Он поклонился и направился к двери, но за шаг до порога остановился и обернулся.

— Он действительно никогда на тебя не смотрит? — спросил он.

Персефона покачала головой.

— Ты чем-то его задела, — Гарри слегка прищурился. — А ведь Адама ничто не способно задеть.

— Это хорошо или плохо? — внезапно встревожилась Персефона.

— Пока не знаю.

Он бросил на неё последний изучающий взгляд, кивнул и вышел.

Задела его? Не совсем та реакция, которой желала бы от мужа любая женщина.

«Но, — сказала она себе, — это значит, что он, по крайней мере, не безразличен».

Возможно, это и была та зацепка, на которой она могла строить отношения. Персефона быстро восстановила в памяти всё, что Гарри рассказал ей об Адаме.

«Не бояться. Не жалеть», — прошептала Персефона. Советов было немного, но это хоть что-то. Она постучала письмом Артемиды по ладони, кружа по гостиной.

Адам сказал тогда утром в коридоре у кабинета, что не хочет, чтобы она выглядела неуместно в замке Фалстоун, чтобы выставляла напоказ свои изъяны. Очевидно, внешняя сторона жизни тоже была для него важна.

Что ж, Персефона сможет научиться вести себя как герцогиня. Она практиковалась и могла достичь совершенства. Кроме того, каждое утро она стала проводить за туалетным столиком чуть больше времени, позволяя горничной экспериментировать с прической и нарядом. Адам ничего не говорил о её внешности, но это явно не могло повредить.

«Не бояться», — повторила себе Персефона. Она всё еще не понимала, почему он избегает её и почему не выносит её взгляда. Но с этим можно разобраться позже. У Персефоны была цель.

Если не любви, то, по крайней мере, уважения Адама она добьется.

10.

Зима пришла рано, как и предсказывал Джеб Хэндли. Шла лишь третья

— Старине Джебу определенно стоит подыскать место королевского метеоролога, — заметил Гарри, когда они въезжали в главные ворота.

— Такой должности не существует.

— Если бы безумный король Георг знал о способностях Джеба, он бы велел её учредить, — настаивал Гарри.

— Если бы он услышал, как ты зовешь его «безумным королем Георгом», он бы велел бросить тебя в Тауэр.

Гарри рассмеялся. Этот человек не принимал всерьез даже государственную измену.

— Именно так, Ваша Светлость, — эхом отозвался голос со стороны загона у конюшен.

— Она сегодня малость пуглива, всё из-за холодов.

— Неужели у вас нет лошади, которая не боится мороза?

Адам резко обернулся на звук голоса Персефоны. Он почти не видел её те два дня, что прошли с их встречи у кабинета. Частично он признавал, что сам избегал её. Что-то в Персефоне заставляло его чувствовать себя не в своей тарелке.

Любая другая женщина, встречавшаяся ему на пути, либо мгновенно приходила в ужас, либо одаряла его тем скорбным взглядом, какой обычно берегут для раненых щенков или безнадежно больных детей. Персефона же, когда они оказывались рядом, выглядела просто озадаченной. Адам еще не решил, как ему следует поступить, а нерешительность была чувством, совершенно ему чуждым.

— Есть Атлас, — предложил конюх, стоявший около Персефоны. Джон, опознал его Адам. Джон Хэндли, сын Джеба. Малый знал толк в лошадях. Персефона обратилась по адресу, если желала разузнать что-то о конюшне. Мудрая девочка.

— Атлас? — с сомнением переспросила Персефона. — И кто же дал ему такое имя?

— Его Светлость, — ответил Джон, и это прозвучало почти как вопрос.

Адам был достаточно близко, чтобы заметить, как улыбка коснулась губ Персефоны.

— И Его Светлость не находит это имя нелепым? — спросила она почти насмешливо. — Учитывая, что оно греческое и мифологическое?

— Полагаю, что нет, Ваша Светлость, — отозвался Джон.

— Своего-то жеребца он назвал Зевсом. Тоже один из тех языческих богов.

Персефона была в шаге от того, чтобы рассмеяться. Быстрый взгляд на Гарри подтвердил, что и тот находит это открытие весьма забавным. Они смеялись над ним.

Адам сжал челюсти.

— Подобные имена отнюдь не нелепы для лошадей.

Персефона обернулась, услышав его голос, на её лице отразилось смущенное удивление.

«Сейчас она понурит плечи и ускользнет на цыпочках», — подумал Адам, наблюдая и выжидая. Но Персефона его удивила. Упрямо вскинув подбородок, она расправила плечи и встретила его взгляд.

— В таком случае мне лучше отправиться в лес на поиски колдуньи, которая превратит меня в лошадь, иначе я обречена провести остаток дней в состоянии совершеннейшей нелепости.

Это был сарказм, Адам понимал это. И всё же он не мог не почувствовать невольное уважение к её стойкости.

— Из тебя вышла бы прескверная лошадь, Персефона, — Адам спешился, стоя к ней спиной.

— Стало быть, в этом плане есть некие «очевидные изъяны»?

Снова колкость. Адам редко оказывался в роли мишени для критики.

— Позволь узнать, что именно привело тебя к конюшням? — Адам позволил конюху увести Зевса, а сам встал по правую руку от Персефоны.

— Я надеялась вновь попробовать сесть в седло.

Персефона наблюдала за Алиби, которая беспорядочно носилась по загону.

— И как давно ты не ездила верхом? — спросил Адам.

— Десять лет.

— Десять лет! И ты собиралась возобновить уроки на Алиби?

«Не такая уж она и умная», — заключил он.

— Никак нет, Ваша Светлость, — поспешно вмешался Джон. Подобно своему отцу, он без тени сомнения обращался к Адаму без разрешения, эта дерзость ничуть не задевала герцога. Джон подавал голос лишь тогда, когда речь заходила о деле, в котором он был знатоком. — Она не собиралась ехать на Алиби. Ее Светлость только подошла к загону и спросила, не приболела ли кобылка и отчего она так расстроена.

— Алиби — прекрасная лошадь для теплой погоды, — пояснил Адам Персефоне, надеясь удержать её от любого опрометчивого шага. Его опыт подсказывал, что люди склонны совершать невероятные глупости, когда сталкиваются с ситуациями, в которых мало смыслят. — В холод её не выпускают дальше загона.

— Я уже поняла это из слов Джона, — ответила Персефона.

Это прозвучало почти как выговор. Адам повернул голову, чтобы рассмотреть её получше. Никто и никогда не читал ему нотаций.

— Он предложил Атласа в качестве подходящего коня. И я склонна согласиться, ведь его имя мгновенно расположило меня к этому существу. Я полагаю, это жеребец, учитывая, что его тезка определенно был мужчиной.

— Еще один языческий бог? — неодобрительно спросил Джон.

— Самый настоящий язычник, — ответила Персефона с нарастающей улыбкой.

— А вас тоже назвали в честь одного из этих идолов?

— В честь богини, — кивнула Персефона. — Её похитил бог мертвых и держал в плену в подземном царстве. Греки верили, что пока Персефона томится в неволе, мир погружается в холод и тьму.

— Ох и дела, — Джон присвистнул сквозь щербинку в зубах. — И как же греки сказывали, она спаслась?

— В

— Какая печальная история, — вздохнул Джон.

— Это была лишь попытка невежественных людей объяснить смену времен года, — проворчал Адам.

— А я всегда считала это очень трогательным сказанием, — возразила Персефона, явно не соглашаясь с оценкой Адама.

— То, что бедняжку украли? — недоверчиво спросил Джон.

— В этой истории так много любви. Именно любовь и горе матери возвращают Персефону к её близким. И когда она возвращается к тем, кого любит, — произнесла Персефона с выражением сентиментальной тоски на лице, — их радость столь велика, что вся земля оживает.

— Клянусь, об этом приятно поразмыслить, — кивнул Джон. — Аж жалко становится, что моим родителям не пришло в голову дать мне имя с какой-нибудь великой историей. У этих греков их, небось, целые кучи.

— Я не позволю тебе перекрещивать моих конюхов на мифологический лад, — Адам всерьез обеспокоился, что она сейчас подберет Джону новое имя.

Персефона рассмеялась — точно так же, как рассмеялся бы Гарри. Собственно, Гарри так и сделал. Он стоял по другую сторону от Персефоны. Если бы Адам не держал голову повернутой в другую сторону, он бы заметил его раньше, и внезапный взрыв смеха друга не был бы столь неожиданным.

— Глупости, Джон, — обратилась Персефона к конюху. — Библия полна Джонов, в именах которых сокрыты весьма достойные истории.

Джон, казалось, задумался над этим.

— И те истории истинная правда, — произнес он, словно обнаружив приятный бонус.

— Именно так, — подтвердила Персефона. — История моего имени может быть трогательной, но она не правдива.

И тогда Джон — обладатель щербатых зубов и изрезанного солнцем лица — улыбнулся Персефоне с таким восхищением, что Адаму стоило огромных усилий не оттаскать его за вихры. Не то чтобы бедняга был виноват... Но герцогине не следовало столь фамильярно беседовать с конюхом. Это вносило путаницу. Да и вообще, его герцогиня не должна была быть из тех дам, что внушают восхищение всем и каждому. Если бы Персефона была хоть немного похожа на то, что он ожидал, жизнь Адама не погрузилась бы так внезапно в смятение.

А Джон всё еще улыбался.

— Ты собираешься оседлать коня Ее Светлости, или мне придется сделать это самому? — прорычал Адам.

Джон мгновенно вытянулся в струнку.

— Прощенья просим, — он коснулся лба. — Атлас подойдет, Ваша Светлость?

— Подойдет! — отрезал Адам.

Джон скрылся в конюшне. Адам сделал несколько вдохов, чтобы успокоиться. Никогда прежде ему не приходилось так тяжко бороться за контроль над своими чувствами. Он всегда гордился своим ледяным спокойствием.

— Так ты и вправду собираешься снова учиться езде? — спросил Гарри Персефону.

— Если быть до конца честной, я не уверена, что мой прошлый опыт можно назвать «ездой». Наши соседи, Аптоны, иногда позволяли мне прокатиться на их пони, когда я была ребенком. Если память мне не изменяет, тому пони шел второй десяток лет, и всё, что он делал — это лениво переминался с ноги на ногу.

— Значит, ты никогда по-настоящему не сидела в седле? — Гарри был поражен.

— Обедневшие внуки едва ли менее обедневших баронов не держат конюшен, Гарри, — с ироничным смешком ответила Персефона.

Алиби выводили — вернее сказать, вытаскивали силой — из загона, а Атласа вывели из конюшни. Адам окинул мерина критическим взглядом. Персефона никогда не ездила верхом, если её описание пони было правдивым. Сегодня Атлас был спокоен, впрочем, как и всегда. Он был медлительным и степенным, больше похожим на тяжеловоза, чем на верхового коня. Именно поэтому Адам и выбрал ему имя Атлас — мерин двигался так, словно нес на плечах весь небесный свод.

Единственным недостатком Атласа был его рост. Будучи выше пятнадцати ладоней, он мог оказаться слишком велик для Персефоны, особенно учитывая её неопытность. Но Адам знал, что пони в конюшне нет, а остальные лошади, как та же Алиби, хоть и были ниже, совершенно не подходили для неумелого наездника своим нравом.

— Черт бы всё это побрал, — проворчал Адам.

Почему Персефона постоянно ставит его перед задачами, у которых нет верного решения? Он не привык заходить в тупик.

— Он смирный и надежный, Ваша Светлость, — сказал Джон Персефоне, всё еще улыбаясь, как влюбленный теленок.

Адам услышал, как Персефона сделала глубокий вдох, словно пытаясь успокоиться, прежде чем войти в загон. Неужели она нервничает? Лошади чуют беспокойство, и это передается им самим. Адам всё больше сомневался в её затее.

Атлас немного переступил с ноги на ногу, когда Персефона подошла. Она замерла, напряженно наблюдая за

— Он не обидит вас, — подбодрил её Джон.

Адам гадал, пойдет ли она дальше. Вероятнее всего, Персефона сейчас откажется от всего этого и поспешит прочь. Люди, в массе своей, трусы.

— Можно мне дать ему морковку? — неуверенно спросила Персефона у Джона.

— А она у вас есть?

Она не сводила глаз с Атласа.

— Я прихватила одну из кухни, — она похлопала по карману пальто.

Наблюдая за ней, Адам понял, что Персефона одета совсем не для верховой езды. Где её амазонка? Где хлыст? Шляпка, что была на ней, не продержится и минуты, если Атлас решит пойти резвее.

«Нелепо», — пробормотал Адам, но на сей раз не отвернулся от того, что нашел абсурдным.

Что-то внутри него жаждало узнать: сядет ли она в седло? Доведет ли до конца то, что задумала?

— Пони Аптонов очень любил морковь, — пояснила Персефона.

— Быть может, бедняга так переваливался с боку на бок только потому, что его перекармливали, — хохотнул Гарри.

Персефона оглянулась на него и улыбнулась — это была первая искренняя улыбка, которую Адам видел у своей жены. Она была совершенна: прелестные, ровные белые зубы, губы, изогнутые в идеальной симметрии, никаких шрамов, искажающих лицо уродливыми складками. Это была улыбка, от которой мужчина должен приходить в восторг. Но Адам почувствовал лишь нарастающее раздражение, видя еще одну причину, по которой Персефона была совсем не той невестой, какую он желал.

Она засмеялась, и этот звук вырвал Адама из его мыслей.

— Он вас не прикусил? — спросил Джон.

— Ничуть, — Персефона всё еще сияла той лучезарной улыбкой. — Просто напугал.

— Если не хочешь, чтобы он выхватывал еду из рук, не приноси её с собой.

— Я запомню это, спасибо, Гарри, — Персефона, кажется, закатила глаза.

Адам одобрительно кивнул на её ответ: бесполезные советы следует игнорировать.

— Пока он ест, он будет смирнее, — Джон кивнул в сторону седла и уже установленной подставки для посадки. Персефона помедлила. Она смотрела на Атласа с явным опасением.

«Она сейчас отступит», — был уверен Адам. Он покачал головой. Нельзя бежать от вызовов, их нужно встречать лицом к лицу.

Адам оттолкнулся от ограды загона.

— Если она и Атлас расстанутся не по своей воле, проследи, чтобы Джон доставил её в замок, — буркнул он Гарри и зашагал прочь.

— Неужели ты даже не посмотришь на её попытку? — упрек в голосе Гарри был слишком явным.

— Она уже идет на попятную. Я видел достаточно людей, сдающихся на полпути, чтобы смотреть на это еще раз. — Адам услышал горечь в собственном голосе, и она ему не понравилась.

— Думаю, она может тебя удивить.

Адам продолжал идти прочь. Но спустя всего несколько шагов он поймал себя на том, что замедляет ход. Затем, почти против воли, он оглянулся.

Персефона стояла на подставке, внимательно слушая наставления Джона, в то время как двое конюхов удерживали Атласа на месте. Адам замер. Она нервничала, это было очевидно. И судя по тому, как жадно она впитывала каждое слово, страх никуда не ушел. Но она зашла так далеко.

После мгновения колебания Персефона оказалась в неудобном дамском седле, пытаясь расправить свои неподходящие юбки, чтобы соблюсти хоть какое-то подобие приличия. Она слишком крепко вцепилась в поводья, но в остальном создавала впечатление человека, почти не теряющего самообладания.

— Хм, — хмыкнул Адам. Она не сбежала. Это было неожиданно. Он кивнул в знак одобрения, но тут же осекся, заметив мелькнувшую лодыжку новоиспеченной наездницы.

— Ей нужна амазонка, черт возьми, — Адам развернулся и направился к дому.

В Персефоне был стержень.

«Это хорошо», — подумал он. Он ей еще пригодится.

11.

— Хоть я и знаю, что мой отъезд причинит тебе боль, завтра утром я отбываю в Хоик, — объявил Гарри за ужином, на следующий день после первой за десять лет попытки Персефоны сесть в седло.

— Ты уверен, что не можешь уехать прямо сегодня? — Адам приподнял бровь, и в его голосе не было ни тени шутливой улыбки.

Отношение Адама к Гарри сбивало Персефону с толку, даже несмотря на объяснения, данные Гарри несколько дней назад. Ей мучительно хотелось втянуть голову в плечи — тон Адама пугал её.

«Не бойся», — напомнила она себе.

— Ты часто бываешь в Шотландии? — спросила Персефона, высоко держа голову.

— В Хоике живут сестра моей матери с мужем, — ответил Гарри. — Они постоянно зовут меня в гости.

— А я постоянно прошу тебя убраться. Почему же их просьбы исполняются, а мои игнорируются? — спросил Адам, глядя на Гарри. Персефоне была видна лишь часть его лица.

Адам всё еще не смотрел на неё. Утром в леваде, за мгновение до своего ухода, он был близок к этому, но так и не остался посмотреть на её успехи. Она так старалась быть храброй. Персефона надеялась доказать Адаму, что она вовсе не так никчемна, как он думает, и заслужить хотя бы крупицу его уважения, но он даже не взглянул на неё.

Гарри пожал плечами:

— Потому что я знаю, что на самом деле ты не хочешь моего отъезда. Адам не удостоил его ответом, лишь окинул взглядом, полным ироничного недоверия.

— И как долго ты пробудешь в Хоике? — спросила Персефона, помня, что герцогини не боятся поддерживать беседу.

— Полагаю, это означает,

Персефона мельком взглянула на Адама. Ей не хотелось расстраивать его или давать новый повод думать, что она ему не пара.

Адам быстро скользнул по ней взглядом и тут же отвернулся.

— Гарри вернется независимо от того, что ты ответишь, — сухо обронил он. — Он из тех друзей, что никогда не исчезают надолго.

Персефона едва заметно улыбнулась. Адам назвал Гарри своим другом, хоть и сделал это в своей обычной ворчливой манере. Она гадала, осознал ли он сам, что сорвалось с его губ.

Гарри, похоже, заметил: он подмигнул Персефоне, словно говоря: «Я же говорил».

— Надеюсь, это был лишь непроизвольный нервный тик, — проворчал Адам, сосредоточенно изучая содержимое своей тарелки.

— Совершенно неконтролируемый, — улыбка Гарри противоречила его словам.

— Вот и славно. Иначе я мог бы подумать, что ты подмигиваешь моей жене.

— И в таком случае тебе пришлось бы вызвать меня на дуэль. Как жаль, что завтра утром я уезжаю.

— Ты хотел сказать: «Как хорошо, что я уезжаю», — поправил его Адам, принимаясь за говядину.

— Напротив, — непринужденность Гарри никуда не делась. — Я бы с удовольствием принял твой вызов. Выжить на дуэли с самим печально известным герцогом Килдером — это придало бы человеку определенный вес в обществе.

— А кто сказал, что ты выживешь?

Гарри ничуть не обеспокоился:

— Неужели ты подстрелишь джентльмена, которого только что назвал другом?

— Я никогда не называл тебя этим приторным словом, — пробурчал Адам.

— И теперь ты используешь жаргон? — с притворным удивлением спросил Гарри. — Ты хорошо себя чувствуешь, Адам?

Персефоне показалось, что она услышала тихое: «Заткнись, Гарри».

На этом разговор прервался: Гарри выглядел чрезвычайно довольным собой, Адам — мрачнее обычного. Персефона наблюдала за ними, совершенно не понимая правил этой игры и чувствуя себя лишней.

— Ваша Светлость, — голос Бартона нарушил тишину, когда в столовую внесли последнюю перемену блюд. Он положил визитную карточку по правую руку от Адама. Персефона слегка вытянула шею. Она сидела слишком далеко, чтобы разобрать имя, но увидела, что уголок карточки загнут. Посетитель в замке Фалстоун?

— Куда ты его определил? — напряженная челюсть Адама не сулила гостю ничего хорошего.

— В гостиную, Ваша Светлость.

— Он, без сомнения, прибыл с багажом, — раздражение Адама было более чем очевидным.

— С весьма внушительным багажом, Ваша Светлость, — подтвердил Бартон.

— На улице идет снег, Бартон? — спросил Адам.

— Никак нет, Ваша Светлость.

— Тогда вышвырни его вон. — Адам швырнул карточку на стол.

— Его экипаж был нанят в пути, Ваша Светлость. Он уже уехал.

— Пусть идет пешком. — Адам был совершенно серьезен.

«Он не может выставить человека в ночь», — подумала Персефона.

— Слушаюсь, Ваша Светлость. — Бартон отвесил поклон и повернулся к двери.

Персефону охватила паника.

— Бартон! — окликнула она его.

— Слушаю, Ваша Светлость. — Бартон обернулся и склонил голову.

— Кто этот гость в гостиной? — Краем глаза она видела, что Адам смотрит на неё. Если бы не ошеломление на его лице, он выглядел бы разгневанным.

«Не бойся», — напомнила она себе.

— Мистер Гордон Хьюитт, Ваша Светлость.

— Почему ты так против мистера Хьюитта? — спросила Персефона, поворачиваясь к мужу.

Адам тут же отвел взгляд и промолчал. Она посмотрела на Гарри в надежде на объяснение.

— Мистер Хьюитт имел наглость оказаться предполагаемым наследником титула, — Гарри ответил ей понимающим взглядом.

— Он член семьи? — ужаснулась Персефона.

— К сожалению, — пробормотал Адам.

Персефона замерла в нерешительности. Она не могла представить, как можно выставить родственника за дверь. И всё же Адам был непреклонен.

«Не бойся».

— Адам, так ли необходимо мистеру Хьюитту покинуть Фалстоун именно сегодня? — Она постаралась скрыть дрожь в голосе.

— Очевидно, ты с ним не знакома. — Тон Адама так и брызгал сарказмом.

— Будет ли это столь обременительным, если он останется на одну ночь? — Персефона заставила себя продолжить. — Ты с тем же успехом можешь велеть ему уехать завтра утром.

В комнате воцарилась тяжелая тишина. Она сжала руки на коленях, чтобы унять дрожь. Никогда еще мужчина не пугал её так сильно, но она была полна решимости не показать этого. Адам забарабанил пальцами по столу; его губы были сжаты в узкую линию. Она не могла понять, разгневан он или раздумывает.

Может, Гарри ошибся? Может, проявления смелости вызывают у Адама не уважение, а лишь осуждение?

«Что я наделала?» — мысленно спросила Персефона. Гарри и Бартон, казалось, ничуть не беспокоились, словно скверное настроение Адама было делом обыденным. Что, как признала Персефона, скорее всего, так и было.

— Прекрасное предложение, Персефона, — внезапно произнес Адам. — Полагаю, Хьюитт оживит замок в отсутствие Гарри. — Он повернулся к другу. — Как долго ты пробудешь в Шотландии?

— Около двух недель. — На лице Гарри заиграла озорная усмешка.

Адам кивнул, словно одобряя.

— Бартон. — К нему вернулась его обычная властность. — Помести Хьюитта в Оранжевую спальню.

Бартон поклонился и вышел. Гарри фыркнул, пытаясь сдержать смех.

— Он и двух недель там не продержится.

— Продержится, — настоял Адам. — Но будет проклинать каждую

— Мне даже жаль, что я этого не увижу, — признался Гарри.

— Больше Хьюитт сюда не приедет, — решительно кивнул Адам. — И уедет отсюда, попискивая, как котенок.

Персефона почти пожалела о своем вмешательстве, видя, какое удовлетворение доставляет Адаму мысль о предстоящих страданиях мистера Хьюитта. Казалось, она сделала только хуже.

***

На следующее утро, когда Персефона вошла в комнату для завтрака, там уже были двое джентльменов. Один из них Адам, а второй незнакомец.

— Персефона. — Адам поднялся ей навстречу. — Подойди, познакомься с нашим кузеном, мистером Хьюиттом.

Она осторожно подошла к мужу, который протянул ей руку.

— Персефона, позволь представить тебе мистера Гордона Хьюитта из Йоркшира, старшего сына двоюродного брата моего отца. Хьюитт, это моя жена, герцогиня Килдер.

Потрясение на лице мистера Хьюитта было невозможно скрыть, как и самодовольную усмешку на той стороне лица Адама, что была видна Персефоне.

— И как давно вы сочетались браком? — спросил мистер Хьюитт после того, как Адам сам наполнил тарелку Персефоны и усадил её — по собственному настоянию — прямо рядом с собой.

— Первого числа этого месяца.

Персефона принялась с преувеличенным интересом изучать свой тост.

— Простите, что не присутствовал, — сказал Хьюитт. — Боюсь, мое приглашение затерялось на почте.

— Какая трагедия, — с явным сарказмом отозвался Адам.

— И откуда вы родом, Ваша Светлость? — спросил Хьюитт.

— Из Шропшира. — Вся её решимость быть храброй куда-то испарилась, голос звучал тихо и неуверенно. Она была в замешательстве. Очевидная неприязнь Адама к кузену сбивала с толку, но еще больше её поражала внезапная внимательность мужа.

Мистер Хьюитт, казалось, был очень доволен ответом.

— Родня моей матери живет в Уэльсе, так что я часто проезжал через Шропшир. Пожалуй, это самое красивое из всех графств.

Персефона улыбнулась:

— Согласна, хотя мое мнение ужасно предвзято.

— Предвзято, возможно, — ответил Хьюитт с доброй улыбкой, — но совершенно справедливо.

В памяти Персефоны промелькнули образы родного дома, и она невольно вздохнула.

— Я буду скучать по реке Северн. — Она впервые призналась в этом вслух.

Хьюитт был само сочувствие:

— Опасаюсь, что через месяц-другой вы начнете скучать и по мягкому климату Шропшира.

— Мягкому? В Шропшире погода бывает весьма суровой.

— Бывает, — согласился Хьюитт. — Но в Фалстоуне она сурова всегда. Особенно зимой.

— Вы часто здесь бываете? — Персефона начала проникаться симпатией к легкой манере общения гостя.

— На самом деле, нет. — Он выглядел немного смущенным. — Я бывал здесь несколько раз юношей. Но за последние десять лет — лишь однажды.

— Всего однажды? — Это казалось странным для предполагаемого наследника.

— Да. После того как смерть другого кузена сделала его первым в очереди на титул. — Адам произнес это с явным неодобрением.

Хьюитт покачал головой:

— Моя семья перестала бывать в Фалстоуне после смерти отца. Он был нашей единственной связью с родом Бойсов, и мы сочли, что было бы слишком самонадеянно наносить визиты без него.

Это признание нашло отклик в её душе.

— Моя матушка скончалась, когда я была маленькой, и мы теперь тоже редко видимся с её родней.

— Именно так, — кивнул Хьюитт.

— Ты планировала сегодня снова поехать верхом? — прервал их Адам. В его голосе уже не было того налета любезности, лишь обычная резкость.

— Да, собиралась. — Хотя мышцы всё еще ныли после вчерашнего, Персефона была полна решимости продолжить.

— Я провожу тебя до конюшни. — Это прозвучало, скорее, как приказ.

«Не бойся», — велела она себе.

— Благодарю.

— Вы ездите верхом, Ваша Светлость? — спросил Хьюитт.

— Искренне на это надеюсь, — ответила она.

Адам издал звук, похожий на подавленный смешок. Персефона обернулась к нему с улыбкой, надеясь увидеть ответную. Она заставила его рассмеяться, и он должен был это оценить. Но Адам не выглядел ни весёлым, ни довольным. Он был таким же, как всегда: безразличным, со следами презрения во взгляде.

Персефона подавила вспышку уныния, напомнив себе: он рассмеялся. Почти. И она показала ему свою смелость. Он по-прежнему не смотрел на неё прямо, разве что украдкой. И она не до конца доверяла той внезапной дружелюбности, что прозвучала в его голосе, когда она только вошла. Но он рассмеялся.

Адам подал ей левую руку, и она приняла её, вставая из-за стола.

— Мистер Хьюитт. — Она кивнула на прощание.

— Ваша Светлость. Был рад знакомству.

Адам не проронил ни слова, пока вел её из замка через сады к леваде. Джон Хэндли уже ждал их. Два конюха вывели Зевса и Атласа. Персефона про себя улыбнулась иронии этих имен.

— Атлас вчера хорошо себя вел? — спросил Адам без предисловий.

— Ты имеешь в виду, не пытался ли он меня сбросить?

— Пытался? — В голосе Адама прозвучало беспокойство.

Неужели ему не всё равно?

— Он вел себя безупречно, — ответила Персефона. — Хотя, вероятно, ему было смертельно скучно.

— Значит, через заборы ты не прыгала?

Это была шутка?

— Только через маленькие, — она последовала примеру Гарри, ответив остротой. — Сегодня утром мы возьмемся за внешнюю стену.

Снова это подозрительное откашливание. Как бы ей хотелось, чтобы он улыбнулся! В её доме улыбки были обычным делом. В этот миг Персефона поняла: она

хочет не только уважения Адама. Она хочет увидеть его счастливым. Но она понятия не имела, как этого добиться.

— Ты останешься посмотреть, как я пытаюсь удержаться в седле? — постаралась она спросить как можно непринужденнее.

— Зевс не

— Степенного? Прыжки через стену? — Она надеялась, что он оценит юмор. Он не оценил.

— Приятного урока, — вот и всё, что он сказал.

Мгновение спустя Адам уже был в седле и проезжал через огромные кованые ворота Фалстоуна. Персефона начинала понимать: цели, которые она поставила перед собой в этом браке, будет нелегко достичь. Оставалось лишь надеяться, что они вообще достижимы.

12.

— Я не травил портвейн. — Адам и Хьюитт сидели в тягостном молчании за обеденным столом на следующий вечер после прибытия незваного гостя. — Он и вправду весьма недурен.

— Да, разумеется. — Хьюитт нервно откашлялся и дрожащей рукой поднес бокал с красной жидкостью к губам.

Адам с трудом удержался, чтобы не закатить глаза. Как этот человек вообще мог быть его родственником? Он совершенно бесхребетный.

— Превосходно, — прохрипел Хьюитт, по-видимому, крайне удивленный тем, что всё еще жив.

В явной попытке угодить хозяину, Хьюитт опрокинул в себя всю порцию залпом и тут же зашелся в мучительном приступе кашля.

— Я... — Он закашлялся, исказив лицо от боли. — Это было... — Он несколько раз прочистил горло. — Превосходно. — Хьюитт смахнул слезу. — Просто превосходно.

— Да. — Адам кивнул, отпивая из своего бокала умеренными глотками и наблюдая за кузеном так, словно не произошло ничего из ряда вон выходящего.

— Что привело тебя в Фалстоун? — Адам поставил бокал и устремил на родственника свой тяжелый взгляд.

Хьюитт слегка побледнел. Трус.

— Моя... моя матушка. — Его голос сорвался, хотя он был на несколько лет старше Адама. — Она предложила мне заехать по пути назад в Йоркшир.

— Если только ты не возвращался через Шотландию, я сильно сомневаюсь, что Фалстоун был тебе «по пути».

Хьюитт снова откашлялся. Вид у него был такой, будто он не прочь выпить еще бокальчик, пусть даже ценой нового приступа кашля.

— Я так и сказал матушке. — Хьюитт дернул себя за галстук. — Но она была уверена, что вы не станете возражать.

Без сомнения, она также не возражала бы, если бы Хьюитт прибрал к рукам парочку вещиц, чтобы увезти их домой своему многочисленному семейству.

— Как тебе твои покои? — Адам оперся локтями о стол, сцепив пальцы и положив на них подбородок. Он не сводил глаз с лица Хьюитта. Под этим пристальным досмотром тот начал ежиться. Люди всегда выдают больше, чем планировали, когда чувствуют себя не в своей тарелке. — Оранжевая спальня... она... очень... — Хьюитт, наконец, подобрал слово: — Тихая.

— Тихая?

Хьюитт отвел взгляд. В Оранжевой спальне и впрямь могло быть очень тихо — ведь это была самая удаленная из пятидесяти с лишним гостевых комнат замка.

— Из неё открывается прекрасный вид, — добавил Адам.

Окна этой комнаты выходили на задний двор Фалстоуна, где всё еще возвышались остатки вполне пригодной виселицы и позорного столба. Адам гадал, узнал ли Хьюитт то, что увидел из окна.

— Да, — тихо ответил Хьюитт.

Адам поднялся.

— Давай присоединимся к Её Светлости в гостиной.

Адам нахмурился, ведя гостя за собой. Хьюитт семенил в паре шагов позади. Этот человек остался таким же идиотом, каким был в свой прошлый визит, разве что на этот раз воздержался от подсчета стоимости своих будущих приобретений. Вероятно, потому, что оценивать было уже нечего.

Лакей распахнул двери гостиной, извещая Персефону об их прибытии. Она взглянула на дверь, и улыбка тронула её лицо, хотя это не была та ослепительная улыбка, которую она подарила Гарри накануне утром. Адам ощутил необъяснимый укол сожаления.

— Боюсь, мы мало что можем предложить вам в качестве развлечения, — сказала Персефона, обращаясь к Хьюитту. — Я не сильна в музыке, да и собеседница из меня не самая блестящая.

Эти извинения раздосадовали Адама. Ей не следовало извиняться перед Хьюиттом. Это он был незваным гостем, помехой. Ему полагалось бы лепетать и пресмыкаться, готовому сбежать в полном сокрушении от одного её присутствия. Ведь появление Персефоны в Фалстоуне, насколько знал Хьюитт, означало конец всем надеждам его семейства на наследство Килдеров.

— В таком случае нам стоит просто побеседовать о Шропшире, Ваша Светлость. — Большая часть неловкости Хьюитта улетучилась. — Вы должны знать, что лишь на этой неделе я проезжал через ваше родное графство.

— Неужели? — Глаза Персефоны расширились от явного удовольствия. — И как вам Шропшир? — Она жестом пригласила Хьюитта сесть в кресло возле софы.

Безмолвно бросая вызов и Хьюитту, и Персефоне — попробуйте только уставиться на меня, — Адам сел прямо рядом с женой. Он пытался делать вид, что захвачен обсуждением лесов и дикой природы, однако обнаружил, что его взгляд, который он намеревался переводить с одного собеседника на другого, постоянно возвращается к жене.

Он не видел её такой оживленной за все три недели её пребывания в Фалстоуне. Гарри иногда удавалось вызвать искорку в её глазах, но под влиянием Хьюитта она словно расцвела. Адаму это совсем не понравилось.

— Оба мальчика служат на «Триумфаторе», — рассказывала Персефона Хьюитту.

— Вместе?

— Полагаю, дедушке пришлось прибегнуть к паре былых связей, — сказала Персефона.

— Сомневаюсь, что Эвандер намного старше.

Персефона покачала головой:

— Ему было двенадцать.

— Маловат для службы во флоте, — признал Хьюитт.

— Слишком мал, чтобы я могла быть спокойна.

Впервые Адам услышал тревогу в её голосе. Она и раньше говорила о братьях, но никогда с таким чувством. Почему Хьюитт удостоился таких откровений, в то время как он, её муж, получал лишь сухие факты о её жизни и семье?

«Потому что так и должно быть», — напомнил себе Адам. Он ни от кого не ждал доверия.

— Значит, они сейчас в Атлантике?

Персефона кивнула:

— Недалеко от Испании, насколько мне известно.

— Сейчас в той части света неспокойно.

— Не напоминайте мне, — вздохнула она. — Я тревожусь о них почти беспрестанно.

— Но ведь они есть друг у друга, — Хьюитт сочувственно улыбнулся. — И, если мои сведения о моряках верны, они найдут преданных товарищей среди экипажа.

— Да, спасибо. — Персефона ответила ему улыбкой. — Это немного успокаивает.

Улыбка Хьюитта стала шире, пока его глаза не встретились со взглядом Адама. В то же мгновение она исчезла. Так-то лучше.

***

Хьюитт гостил в Фалстоуне уже три дня, и лишь невероятное усилие воли удерживало Адама от того, чтобы придушить этого человека. Оставаясь с герцогом наедине, тот подобострастно сутулился, но в присутствии Персефоны вновь обретал душевное равновесие. Адам высматривал признаки влюбленности, но не находил их ни с той, ни с другой стороны — что было крайне удачно для Хьюитта. Иначе он бы быстро убедился, что не все слухи о герцоге Килдере были преувеличением.

Несмотря на их зарождающуюся дружбу, непринужденность Персефоны и Хьюитта не давала Адаму покоя. Он убеждал себя: будет невозможно заставить Хьюитта возненавидеть присутствие Персефоны, если она ему так нравится. Хьюитт должен видеть в ней угрозу — единственного человека, способного лишить его наследства. И тогда, когда Хьюитт будет в самом глубоком унынии, Адам выставит его вон, зная, что тот больше не вернется.

В присутствии Хьюитта Адам старался садиться рядом с Персефоной при каждой возможности. И, к своему удивлению, находил, что это вовсе не в тягость. Время от времени она одаряла его одной из своих великолепных улыбок или смеялась от души, и Адам ловил себя на том, что почти улыбается ей в ответ.

Он стал искуснее в выборе места, усаживаясь так, чтобы к его прекрасной невесте была обращена лишь неповрежденная шрамами сторона лица. Пару раз Адам ловил себя на мысли: почему он так упорно скрывает от неё свои шрамы? Он не прятал их с самого детства. Еще тогда он решил, что не позволит уродству запугать его, не даст другим использовать свою боль как оружие. Но с того мгновения, как он увидел Персефону в часовне Фалстоуна, он не желал — практически не мог — дать ей повод для отвращения. И она не выказывала его. Пока что.

***

За обедом, на третий день пребывания, Хьюитт уже не давился портвейном. По крайней мере, в этом он преуспел. Однако днем он поспешно ретировался из гостиной, стоило Адаму достать дуэльные пистолеты. Тот всего лишь собирался их почистить.

«Трус», —с улыбкой вспомнил Адам.

Войдя в гостиную, Адам первым делом поискал глазами Персефону. Она не улыбнулась ему, как в прошлые два дня. Она сидела, склонившись над листом бумаги.

Адам напрягся. Неужели она раздобыла еще одну карту? Он пересек комнату, полный решимости не позволить Хьюитту увидеть, как она изучает план собственного дома. Подойдя ближе, он понял, что бумага исписана мелким почерком — письмо.

Персефона заметила его и подняла глаза. Они были полны слез, которые уже катились по лицу. Она перевела взгляд с Адама на Хьюитта, точно моля о чем-то, но о чем — Адам не мог понять. Внезапный прилив сочувствия сковал его. Он не желал привязанностей, не хотел чувствовать сострадание или тревогу.

Первым заговорил Хьюитт:

— Силы небесные! Что, ради всего святого, случилось?

— Произошло сражение. — Голос Персефоны дрожал.

Её братья. Адам почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Неделю назад, — прошептала она.

«Двадцать первое октября», —подсчитал Адам в уме.

— Близ мыса Трафальгар. — Слова давались ей с трудом. — «Триумфатор» понес тяжелые потери.

— А что твои братья? — Хьюитт задал вопрос, который вертелся на языке и у Адама.

Слезы потекли еще быстрее, подбородок задрожал.

«Нет», — подумал Адам, садясь рядом с ней на софу и не зная, что делать.

— Эвандер погиб.

13.

Семь дней прошли как в тумане из горя и слез с тех пор, как пришло известие о гибели Эвандера при Трафальгаре. В той же битве пал и великий адмирал Нельсон. По предварительным подсчетам, число погибших превышало четыре сотни, а раненых было втрое больше. Имя Эвандера значилось в первом же списке павших, достигшем Лондона, один из дядей папы прислал весточку в Шропшир и ей самой, едва прочитав его. Судьба Лайнуса оставалась неизвестной.

В памяти Персефоны Лайнус запечатлелся таким, каким был в день отъезда: он изо всех сил старался казаться храбрым, но в глазах его застыли страх и предчувствие беды. Силы небесные, он был совсем ребенком, всего одиннадцати лет от роду. Столько же сейчас Дафне. Как она могла позволить ему уйти в море?

И теперь он остался совсем

Персефона сидела в том уголке сада, куда пришла на следующий день после свадьбы, чтобы выплакать свое горе. Казалось, ей следовало бы плакать и сейчас, но сил на слезы больше не осталось. Она пришла сюда не ради рыданий, а в поисках уединения.

С той ночи, когда пришла весть об Эвандере, она на каждом шагу сталкивалась с участливым мистером Хьюиттом и ставшим еще более молчаливым Адамом. Обоими она была сыта по горло. Всё, чего ей хотелось на самом деле — это быть со своей семьей.

Персефона закрыла глаза, стараясь не видеть тусклого света приближающейся зимы. Папа, должно быть, вне себя от горя. Она почти сама вырастила Эвандера с шестилетнего возраста, после смерти матушки. Боль пронзила её. Она даже не могла вообразить, что чувствует отец, потерявший ребенка.

Сестры, верно, совсем растеряны, ведь ни одна из них не умела понимать их вечно витающего в облаках родителя. Когда его разум был чем-то обременен, он становился совершенно недосягаемым. Лишь она знала, как достучаться до него в такие минуты. Но сейчас она была слишком далеко.

А Лайнус? Неужели Лайнусу некому помочь?

Тень упала на лицо Персефоны. Она чуть приоткрыла глаза. Перед ней стоял Адам, мрачный как обычно, с длинным узким свертком под мышкой.

— Добрый день, Адам, — слабо произнесла Персефона. Ей не хотелось ничьего общества.

— Прости за беспокойство. — Адам, казалось, прочел её мысли. Он указал на сверток.

— Это пришло для тебя, и я хотел кое-что объяснить.

— Объяснить?

Адам протянул ей сверток, его губы были сжаты в суровую линию. Она взяла его и положила на колени. Адам выглядел всё более неловко. Желваки на его челюсти заиграли, взгляд метался от свертка к почти голому розовому кусту — он делал всё, чтобы не смотреть на неё.

— Присядь, пожалуйста, Адам. — Эта просьба удивила её саму.

— Мне и так хорошо, — буркнул он.

На мгновение она хотела уступить, но в итоге решила проявить характер.

— Я прошу об этом не ради твоего удобства, Адам, а ради своего собственного. У меня нет ни малейшего желания задирать голову, пока ты нависаешь надо мной.

Он удивленно приподнял бровь, но после секундного колебания присел на каменную скамью рядом с ней. Персефона и не осознавала, насколько она мала, пока Адам не занял место рядом. Их плечи соприкоснулись — скамья была настолько узкой, что контакта было не избежать, — и это прикосновение оказалось на удивление приятным. Ей нужно было почувствовать присутствие другого человека. Ей нужно было ощутить, что она не одна.

— Я сел, как ты и просила. Теперь ты откроешь коробку?

Она узнала этот властный тон. Почему он так поступает? Раздает приказы там, где можно просто попросить? Она присмотрелась к нему внимательнее. Как обычно, он не смотрел на неё, она видела лишь его левое ухо и линию челюсти. Всё его поведение кричало о неловкости. Если бы она не знала его лучше, она бы подумала, что Адам смущен или даже робок. Но ни одно из этих определений не подходило тому Адаму, которого она знала.

— Ты сказал, что хочешь объясниться по поводу посылки, — напомнила ему Персефона, продолжая искать причину его беспокойства в выражении его лица.

— Сначала открой, — пробормотал он.

«Силы небесные, он и вправду смущен!» — Персефона отогнала эту странную мысль и потянула за бечевку.

Адам постукивал ладонью по колену, его челюсть напряглась, пока он пристально изучал очередной куст. Не просто смущен, а еще и на нервах. Что же там такое?

Персефона и сама заволновалась. Она развернула бумагу. Внутри была какая-то одежда. Она провела пальцем по тому, что походило на воротник, но сквозь перчатки трудно было разобрать ткань. Она стащила перчатку с правой руки и снова коснулась синей материи.

Шерсть, решила она, но самая мягкая шерсть, которую ей когда-либо доводилось трогать.

— Я заказал это еще до того, как ты надела траур. — Голос Адама звучал почти сердито, но Персефоне послышалась в нем досада. — Она должна была быть черной или хотя бы серой. Учитывая обстоятельства.

— Ты заказал это для меня? — Персефона погладила наряд, всё еще пораженная его мягкостью, но еще больше — этим неожиданным жестом.

— Ты не можешь ездить верхом без надлежащей амазонки. — Адам заговорил тем самым тоном, от которого она обычно чувствовала себя не слишком сообразительной.

Она перевела взгляд на него и стала внимательно наблюдать. Он мельком взглянул на костюм, а затем отвел глаза вправо. Его руки беспокойно двигались, тело было напряжено, словно он был готов в любую секунду сорваться с места и убежать. Он говорил небрежно, но выглядел совсем не так. Его облик и его голос явно не соответствовали друг другу. Почему она не замечала этого раньше? Это что-то новое или она просто была невнимательна?

— Амазонка, — тихо повторила Персефона, касаясь воротника и пуговиц, в которых

— Должно быть, ты очень веришь в мои способности к верховой езде. Пока что я проявляю себя весьма посредственной ученицей.

— Вчера у тебя получалось гораздо лучше, — возразил Адам, всё еще глядя в сторону.

Персефона позволила себе едва заметную улыбку. Он наблюдал за ней. Она и понятия не имела.

— Я думаю, это идеальный цвет, — сказала она. — Пусть она не черная, но это очень глубокий синий, почти черный. Я смогу носить её, когда время траура истечет. Эвандер... — её голос дрогнул. — ...был очень практичным мальчиком для своих лет, он бы одобрил.

— Сапоги придется подождать подольше, — заметил Адам.

— Ты заказал еще и сапоги?

— Твои домашние туфли едва ли подходят для конюшни. — По его тону можно было предположить, что он только что закатил глаза, хотя из-за повернутой головы она этого не видела.

— Я же не в тапочках езжу, — в её голосе прозвучал намек на смех. Она не улыбалась целую неделю. Как её грубому, вечно недовольному мужу удалось вызвать у неё смех?

— Почти в них. Тебе нужны настоящие сапоги для верховой езды. Они должны прибыть на следующей неделе. Роджерс из Йорка пришлет шляпку. Перчатки едут из Лондона, так что неизвестно, сколько это займет времени.

— Перчатки из Лондона? — У Персефоны никогда не было вещей, сделанных в столице. Даже её подвенечное платье шила модистка неподалеку от Шропшира.

— Роль хороших перчаток трудно переоценить. — Адам довольно резко поднялся.

— Я не знаю, что и сказать, Адам, — прошептала Персефона. Её рука коснулась ткани амазонки, но глаза были прикованы к нему.

— Нет нужды говорить что-либо. — Он сжал кулаки. — Я лишь хотел объяснить, почему она не того цвета.С этими словами он ушел — лоб нахмурен, челюсти сжаты.

Персефона покачала головой, не веря своим глазам. Она бы никогда не подумала, что Адам решит заказать ей амазонку, не говоря уже о сапогах, перчатках и шляпке. А потом еще и даст себе труд объяснять, почему он не учел её внезапный траур. В любом другом мужчине это было бы сочтено за обходительный жест. С Адамом же это было верхом непостижимости.

Она подняла рукав и прижала мягкую шерсть к щеке. Ему было не по себе, это уж точно. И хотя никто бы ей не поверил — она и сама себе верила с трудом, — он выглядел совершенно смущенным. Герцог Килдер, который, если верить слухам и её собственным наблюдениям, ни в грош не ставил окружающих, чувствовал себя неловко из-за того, что его уличили в доброте.

Беспокойство, которое он так явно пытался скрыть, напомнило Персефоне её сестру Дафну. Та тоже начинала дергаться в присутствии людей. Но Дафна была болезненно застенчива.

— Силы небесные, — прошептала Персефона. Неужели этот гневный, резкий, отчужденный мужчина на самом деле лишь скрывает собственную робость? Это казалось абсурдным, и всё же...

— Адам! — крикнула она, прижимая амазонку к себе и поспешив по тропинке вслед за ним. — Адам!

Она увидела его всего в нескольких футах от входа в сад. Он остановился и оглянулся через плечо. Она смогла разглядеть самый край шрамов на его правой щеке — Адам, как обычно, стоял к ней левым боком.

«Смущен», — подумала она, покачав головой. Почему она не видела этого раньше? В нем была, как минимум, капля застенчивости — она готова была поставить на это тысячу фунтов, а то и больше.

— Адам, — выдохнула она, слегка запыхавшись от бега. Он не ответил, лишь наблюдал за ней с тем самым отчужденным выражением лица, в искренности которого она начала сомневаться.

— Спасибо тебе, Адам, — быстро сказала она. — За амазонку. Я...

Адам покачал головой.

— Она была тебе нужна. — Он отмахнулся от её благодарности. — Никакой герцогине не пристало разъезжать по округе, сверкая лодыжками.

«Значит, благодарность заставляет его чувствовать себя неловко? Как интересно», — подумала Персефона, глядя, как Адам идет к дому. «Очень интересно».

***

В тот вечер за ужином и позже в гостиной Персефона не сводила с Адама глаз. Он вел себя как обычно, ни намека на недавнее замешательство. Почему? Неужели только она заставляет его чувствовать себя не в своей тарелке? Или дело было в самом подарке? Возможно, она неверно истолковала его настроение.

Как бы ей хотелось, чтобы Гарри поскорее вернулся! Он бы смог ей что-то посоветовать.

— Вы кажетесь задумчивой, Ваша Светлость, — сказал мистер Хьюитт, прерывая её мысли.

— Полагаю, так и есть.

— Получали ли вы вести от родных? — Он говорил с такой нежностью, о какой любая женщина могла бы только мечтать, когда на сердце лежит груз утраты брата и холодность мужа. — Вам, должно быть, очень не хватает их поддержки в такое время.

Персефона ответила лишь слабой улыбкой и снова взялась за книгу, которую притворялась, что читает весь вечер. Хотя она ценила

— Полагаю, ты расстраиваешь герцогиню. — Голос Адама раздался внезапно, совсем рядом с креслом Хьюитта. Персефона подняла глаза. Адам стоял у локтя кузена. — Советую тебе удалиться.

Мистер Хьюитт нервно откашлялся и поспешно вскочил с места.

— Признаться, я и вправду немного утомился. — Он с явной опаской взглянул на Адама. — Пожалуй, мне пора откланяться на сегодня.

— Прекрасная мысль, Хьюитт.

Мистер Хьюитт поспешно ретировался — Персефона не могла подобрать другого слова для того, как быстро он покинул комнату, — и Адам занял освободившееся место. Теперь они сидели прямо друг против друга.

«Ему придется посмотреть на меня», — поняла Персефона.

Она снова оторвала взгляд от книги лишь для того, чтобы обнаружить: его взор, как всегда, устремлен куда-то вправо.

Ей хотелось закричать: «Посмотри на меня!».

Она была в милях от своей семьи, в замке, который ничуть не походил на дом, и ей было не с кем поговорить, не с кем почувствовать связь, а он даже не желал на неё взглянуть.

Чувствуя, как внутри закипает раздражение, она снова подняла книгу и произнесла:

— Мистер Хьюитт всего лишь пытался меня утешить.

— Он снова доводил тебя до слез, — возразил Адам. — У меня сложилось четкое впечатление, что сегодня ты плакать не желала.

«И как только, — подумала Персефона, — он пришел к такому выводу?»

14.

Не стоило ему покупать эту проклятую амазонку. Адам распахнул стеклянные двери своего кабинета, впуская внутрь колючий холод ночного воздуха. Это был лишь каприз, убеждал он себя. Персефоне нужен был наряд для верховой езды. Он вполне мог предоставить ей самой сделать заказ. Почему он взял это на себя, Адам и сам не знал. И, разумеется, всё испортил. Вот что бывает, когда действуешь под влиянием порыва. Он отправил заказ в тот самый день, когда Персефона впервые попыталась сесть в седло. Он даже не подождал, чтобы узнать, не бросит ли она эту затею. И, словно стремясь усугубить свою глупость, он также заказал сапоги, перчатки и шляпку. Мерки сняла модистка из Йорка, пользующаяся отличными рекомендациями — на случай, если герцогине понадобится что-то сшить. Это обстоятельство позволило ему свалять дурака с поразительной легкостью.

Но в памяти против воли всплывал образ Персефоны, нежно проводившей пальцами по ткани новой амазонки. Он знал, что шерсть была исключительного качества — он приметил её во время последней поездки в Йорк. Собственно, именно поэтому он и велел сшить наряд из того самого отреза.

«Человеку должно быть удобно во время езды», — твердо сказал себе Адам. Его выбор не имел ничего общего с тем фактом, что он почти инстинктивно предугадал: она будет в восторге от мягкости ткани. Он никогда не предавался подобной сентиментальности.

Вой прорезал ночную тишину. Адам взглянул на лес — пристанище последней в Англии стаи волков. Если быть до конца точным, стая в лесах Фалстоуна не была волчьей в прямом понимании этого слова. За столетия, прошедшие с тех пор, как был посажен лес, волки смешались с бродячими псами. Но получившиеся помеси выглядели и вели себя как волки, поэтому название прижилось. К тому же, если кому в Англии и полагалось иметь собственную волчью стаю, так это герцогу Килдеру. Поэтому он никогда не поправлял местных жителей. Раз он хотел волков, значит, это были волки.

Снова раздался вой. Зимними ночами стая была слышнее, чем в любое другое время года. Нехватка пищи заставляла их охотиться чаще. Запертые в небольшом лесном массиве, они были ограничены в пропитании. Зима всегда уносила жизни многих членов стаи.

Не считая ветра, который не утихал с ноября до самой весны, и случайных голосов зверей, зимы в Фалстоуне были тихими. В остальном, как Адам заметил давным-давно, ночи здесь были абсолютно безмолвными.

«Интересно, что подумает об этом Персефона?» — едва эта мысль оформилась в слова, Адам плотно сжал губы. Неужели он окончательно лишился рассудка? С каких это пор его стало волновать, что другие думают о его доме?

Он резко развернулся и с силой захлопнул двери. Он не собирается превращаться в сентиментального дурака. Ему плевать, что о нем думают. О нем или о его доме. Ничьи слова не задевали его — по крайней мере, не задевали уже много лет. И это, сказал он себе, входя в спальню, не изменится.

Вот только он никак не мог выкинуть из головы, как Персефона гладила эту шерсть. Она действительно оценила её, заметила её мягкость.

Адам швырнул сюртук на стул, следом полетел жилет. Персефона казалась искренней, когда благодарила его. Не то чтобы ему была нужна её благодарность. Благодарность может быть такой же болезненной, как жалость. Откуда взялась эта нелепая мысль?

Где-то в лесу Фалстоуна еще один волк завыл на луну.

— Вот именно, — хмыкнул Адам и повалился на кровать. Он отпустил камердинера — в последнее время он делал это всё чаще. Более десяти лет он не менял своих привычек. А теперь он покупает жене одежду по прихоти, обрывает конную прогулку, чтобы тайком посмотреть на её

— Я схожу с ума. — Мысль не из приятных.

Адам закрыл глаза и сделал глубокий, успокаивающий вдох. Он редко нуждался в том, чтобы успокаивать себя. Адам гордился тем, что никогда не теряет самообладания. Немногие бы в это поверили — большинство считало, что он в любую секунду готов взорваться от ярости. Но на самом деле он всегда владел своими эмоциями.

Раздражение грозило захлестнуть его: раздражение на самого себя, на этот притворный брак, который он сам же и затеял, на собственную глупость, позволившую чужому мнению возобладать над его собственным в таком важном деле, как выбор жены.

Его отец никогда бы не совершил ничего столь безрассудного. Старый Герцог, как до сих пор называли отца Адама слуги Фалстоуна, был решительным, сильным и непреклонным, он никогда не колебался и не пасовал перед чужим неодобрением.

Герцоги, как Адам усвоил с ранних лет, должны быть властными и сильными. Им не нужно заботиться о том, чтобы их любили. Они не прячутся от мира, как бы им того ни хотелось. Герцоги знают свои обязанности и исполняют долг до последней буквы. Они внушают почтение. И никогда не бывают слабыми.

Так почему же за последнюю неделю Адам, видя неприкрытую боль Персефоны из-за потери брата, ловил себя на желании узнать: что сказать, что сделать, когда в её глазах дрожат слезы или когда она внезапно уходит в себя?

«Слезы — это слабость».

Ему повторяли это многократно. Слабость и беззащитность. Герцоги не бывают ни теми, ни другими. Герцогини, полагал он, тоже. Адам никогда не видел, чтобы его мать плакала. Она смотрела на него с жалостью, но никогда не проливала слез. Он ожидал, что Персефона будет такой же. Теперь же он не знал, как себя вести.

Дверь со скрипом приоткрылась. Неужели Хьюитт пришел убить его во сне? Эта мысль вызвала у Адама усмешку. Этот человек и вправду идиот. Очевидно, он не в курсе, что Адам держит в комнате пистолет.

— Адам?

Нет. Это была Персефона. Какого черта она делает в его спальне? Адам замер, не открывая глаз и не подавая виду, что проснулся. Может быть, она уйдет.

Снаружи эхом отозвался вой. Следом послышалось, как Персефона судорожно вздохнула.

— Адам? — снова позвала она.

Он не ответил. Второй вой заполнил тишину. Адам услышал её шаги — мягкие и тихие. Он приоткрыл один глаз. Она уходит? Нет. Она просто подошла к окну, отодвинула тяжелую бархатную штору и выглянула наружу.

Что она там ищет? Третий волчий призыв ответил на невысказанный вопрос Адама. Персефона мгновенно отпустила штору и снова тяжело вздохнула.

— Ну почему они не замолкают? — прошептала она самой себе. Голос её звучал по-настоящему встревоженно.

Она боится волков? Это было едва ли разумно. Стая была в лесу, а она за стенами замка. Какой вред они могли ей причинить?

— Всё хорошо, — услышал он шепот Персефоны. Адам сдержал улыбку, готовую расплыться по лицу. Приходилось признать: в ней есть стержень.

— Они далеко, — продолжала она вполголоса, медленно возвращаясь к двери, соединяющей его спальню с её комнатой. Закутанная в толстое одеяло, с босыми ногами, выглядывающими из-под края, она больше походила на маленькую девочку, чем на герцогиню. — Они никак не могут...

Снова вой. Из-под одеяла вырвался звук, похожий на всхлип, и прежде, чем Адам успел осознать, что происходит, Персефона забралась на противоположную сторону его кровати, свернувшись в клубок под своим одеялом.

Еще один его плохо продуманный план обернулся против него самого. Если бы он просто ответил ей, когда она вошла, и отправил обратно в комнату, прочитав нотацию, он не оказался бы в таком затруднительном положении. Она была в его комнате, в его святилище, куда никто никогда не заходил. И вела себя как трусиха.

«Она ведь пыталась взять себя в руки», — напомнил он себе, но тут же отмахнулся от этого оправдания.

— Прости меня, Адам, — внезапно прошептала она. На мгновение он испугался, что она поняла — он лишь притворяется спящим. Быть пойманным на притворстве перед собственной женой было унизительно, а к этому чувству он не привык. Но она продолжала, к облегчению Адама. Похоже, она верила, что извиняется перед спящим мужем. — Я пытаюсь быть храброй.

Храбрости ей, судя по всему, так и не прибавилось. Персефона оставалась в своем коконе на его кровати всю ночь. Адам знал, что она не уходила и сам он почти не сомкнул глаз. Он не привык к звуку чужого дыхания в своей комнате, не говоря уже о тех тихих звуках, что она издавала во сне, и о том, что она ворочалась несколько раз за час.

Незадолго до рассвета Персефона проснулась. Адам тоже, и он наблюдал — всё еще притворяясь спящим, — как она медленно и тихо вышла из комнаты, всё так же кутаясь в одеяло. Казалось, она не хотела, чтобы он знал о её присутствии.

Волки, заметил он, замолкли. Адам гадал, осталась бы Персефона, если бы они продолжали выть. Кого она боялась больше — зверей или его самого? Он привык внушать страх, но, по необъяснимой причине, он почти надеялся, что волки пугали её сильнее.

***

— Разумеется, вы должны позаботиться о матери, — сказала Персефона Хьюитту днем, когда в один из экипажей Килдеров грузили горы его дорожных сундуков. Кроме легкой неловкости при первой встрече с Адамом утром, Персефона

Он слушал их разговор, стоя рядом с Персефоной и намеренно расположившись так, чтобы Хьюитт непременно заметил его близость к жене. Пусть Хьюитт уезжает с картиной супружеского блаженства — хоть и притворного — перед глазами, чтобы ему было не по себе всю дорогу до Йорка.

— Надеюсь, она не слишком серьезно больна, — сказала Персефона. Хьюитт покачал головой. — Моя матушка воображает себя больной всякий раз, когда я задерживаюсь дольше, чем ожидалось.

«Сидит у мамочки под каблуком, не так ли?» — подумал Адам.

— Должно быть, это мешает вам путешествовать свободно. — Персефона, казалось, искренне сочувствовала Хьюитту, как будто он не сам навлек на себя эти неудобства, потакая капризам родительницы. Хьюитт кивнул.

Адам покачал головой:

— Неужели у тебя нет братьев, способных присмотреть за ней? — Очевидно, Хьюитт никогда серьезно не задумывался над решением проблемы.

Прежде чем ответить, Хьюитт нервно кашлянул. Если бы только этот человек обзавелся хребтом и научился постоять за себя! От мысли, что этот слизняк станет следующим герцогом Килдером, Адама буквально тошнило.

— Мои братья вполне способны, — сказал Хьюитт, и в его голосе снова прозвучала извиняющаяся нотка. — Но как старший сын, я чувствую... морально, этически... это действительно моя ответственность. Мой долг.

Значит, в Хьюитте всё же была капля твердых убеждений. Адаму не хотелось этого признавать, но он никогда не скупился на похвалу там, где она была заслужена. Впрочем, Хьюитт всё равно оставался идиотом — взять хотя бы их вчерашний нелепый разговор за портвейном.

— Леса в этой части страны весьма впечатляющие, — изрек тогда Хьюитт. — Подумать только, сами друиды могли гулять под этими самыми деревьями.

— При условии, что друиды обладали способностью путешествовать во времени, — сухо ответил Адам. — Лесу Фалстоуна всего четыре сотни лет.

Как человек, столь невежественный в вопросах истории Фалстоуна и владений Килдеров, может претендовать на наследство? Идиот.

— Обязательно навестите нас снова, — услышал Адам слова Персефоны. Прежде чем он успел возразить, Хьюитт уже проехал под внутренней аркой и покинул Фалстоун.

Персефона посмотрела на Адама, выражение её лица было непроницаемым.

— Он вас больше не видит.

Адам вопросительно приподнял бровь. Что означало это замечание?

— Вам больше не нужно притворяться, что вам нравится стоять рядом со мной. — Она отвернулась и медленно, с почти осязаемым достоинством, вошла в огромные парадные двери замка Фалстоун.

Куда-то исчезла трепещущая фигура, прятавшаяся ночью от волков. Адам оценил её смелость — он всегда приветствовал силу духа, — но язвительный упрек, который она бросила ему в лицо, задел его сильнее, чем ему хотелось бы признать.

— Надо было сбросить её с кровати при первом же шорохе, — пробурчал он. Но в собственном голосе он услышал то, чего не слышал уже много лет: угрозу, которая звучала совершенно неубедительно.

15.

— Адам? — голос Персефоны звучал приглушённо.

Обед прошел в тягостном молчании. Сменилось три перемены блюд, и теперь, когда с десертом было покончено, Персефона кожей чувствовала зазвеневшее в воздухе напряжение.

— Очередная жалоба, Персефона? — отозвался Адам с обманчивым спокойствием. Она уловила ярость, бурлившую в нем под маской невозмутимости. — Полагаю, я был достаточно учтив, стараясь весь день не приближаться к тебе ни на шаг.

Как же она позволила себе подобную дерзость? Словно злой рок дернул её за язык. Ведь только вчера в саду, после его неожиданного подарка, между ними воцарилось некое подобие согласия. Он вновь облачился в свою броню — холодный, язвительный и настроенный на отпор.

— Прошу прощения за свои слова, — Персефона надеялась, что он почувствует ее искренность. — В последние дни я сама не своя.

Прошла едва неделя с тех пор, как пришло известие об Эвандере, и Персефона пребывала в полнейшем смятении. В одно мгновение она чувствовала себя собранной, в другое — заходилась в безутешном плаче, вспыхивала гневом или ощущала непомерную, высасывающую силы усталость. Это пугало. И хуже всего было то, что в своем горе она чувствовала себя бесконечно одинокой.

Отъезд мистера Хьюитта, который был ее единственным сочувствующим слушателем во всем этом кошмаре, стал последней каплей. Именно тогда она сорвалась и высказала вслух то, о чем следовало молчать. Она давно заметила, что Адам так и норовит оказаться поблизости, стоит мистеру Хьюитту войти в комнату. Сначала она позволила себе лестную мысль, будто Адам ищет ее компании, а затем и вовсе вообразила — с замиранием сердца — не ревнует ли он. Однако вскоре стало очевидно: когда мистера Хьюитта не было рядом, внимание Адама мгновенно испарялось.

Не требовалось большого ума, чтобы понять истинную причину столь странного поведения. Адам

— Сегодня писал Гарри, — заговорил Адам, словно и не слышал ее извинений.

Персефона опустила глаза в свою тарелку с десертом.

— Надеюсь, у него всё благополучно, — выдавила она, пытаясь сглотнуть внезапно подступивший к горлу ком.

Снова эти качели. Адам и раньше был холоден, но почему именно сейчас его безразличие ранило ее так остро, Персефона не знала.

— Он останется в Шотландии еще на неделю, — продолжал Адам.

— Должно быть, Гарри нравится гостить у дяди и тети, — прошептала она.

Голос сорвался. Попытайся она сказать громче — и разрыдалась бы. Она ведь извинилась, черт бы его побрал! Неужели в нем не осталось капли учтивости, чтобы просто принять это?

Адам продолжал трапезу с самым невозмутимым видом. Ему было всё равно. Неужели это тот самый человек, в котором еще вчера она разглядела доброту и робость за суровой оболочкой? Как она могла быть столь слепа, столь доверчива?

О, зачем она покинула Шропшир? Сейчас она могла бы быть дома, в кругу семьи, чувствуя родное плечо, среди людей, которые искренне любят друг друга.

Персефона стремительно поднялась, сдерживая поток горьких, одиноких слез.

— Прошу меня простить, — дрожащим голосом произнесла она и, позабыв о приличиях, почти бегом покинула столовую.

Одной из первых вещей, которые она уяснила в этом замке, была дорога наружу. На свежем воздухе ей было легче прийти в себя. Но сейчас она не искала покоя, а бежала от удушающих стен замка Фалстоун в святилище своего сада. Это был единственный уголок, который она — пусть и втайне — считала своим. За тот месяц, что она носила титул герцогини Килдер, этот зеленый альков стал свидетелем всех ее печалей. Ни одна живая душа не была ей так близка в эти короткие недели, как этот сад.

Она опустилась на землю прямо перед каменной скамьей, спрятала лицо в ладонях и зарыдала.

— Я просто хочу домой, — всхлипывала она. — Мне нужна моя семья.

Несмотря на то, что за последнюю неделю слез было пролито немало, Персефона плакала навзрыд, сидя на холодной, сырой земле. Эвандер был слишком молод, чтобы уйти. Ему не исполнилось и пятнадцати. Кто-то должен был присматривать за ним. Кто-то должен был уберечь его. Он должен был корпеть над учебниками в школе, не зная иных тревог, кроме экзаменов. Персефона вышла замуж, чтобы обеспечить его состояние. Какая польза от этого золота теперь?

Горло обжигало, легкие содрогались от каждого вдоха. Она не могла унять рыданий. Внезапно что-то с мягким шорохом упало на скамью рядом с ней. Подняв голову, она увидела груду коричневой ткани. Персефона снова уронила голову на руки, глядя сквозь пелену слез на шерстяную материю.

— Ты не надела пальто, — раздался резкий, узнаваемый голос Адама.

Значит, этот комок шерсти — ее коричневое пальто. Плечи девушки всё еще вздрагивали. Слов не было.

— На этом всё, — отрезал он. В тишине сада раздался отчетливый звук его удаляющихся шагов.

Какая ледяная учтивость! Любой из ее родных умолял бы ее вернуться в дом, нашел бы слова утешения или просто посидел рядом в сочувственном молчании. Персефона отвернулась от пальто — единственного жеста заботы, на который сподобился Адам: просто швырнул одежду на скамью.

— Я хочу домой, — в муке прошептала она самой себе.

***

Адам наблюдал, как Персефона продолжает сидеть на холодной земле, отвернувшись от принесенного им пальто, словно и не собираясь его надевать.

— На скамье от него мало толку, — пробормотал он под нос.

Он стоял не более чем в двадцати шагах, достаточно близко, чтобы видеть, как она дрожит. Он принес ей вещь. Чего еще она ждет? Он не понимал, почему она сбежала — именно сбежала — из столовой. Адам видел, что она расстроена. И вот она снова в саду, где вечно прячется, когда плачет, сидит на земле в ночи без верхней одежды. Он сделал усилие. А она даже не удосужилась надеть это проклятое пальто!

«Что тебе еще нужно?» — злился Адам. Впрочем, он знал. Он слышал ее слова мгновением ранее. Она хотела домой. Без сомнения, чтобы горевать вместе со своей семьей. Адам на миг задумался: стала бы его мать так убиваться по нему, если бы он безвременно скончался? Они никогда не были близки, так что сказать было трудно. Эта мысль кольнула его неприятным откровением. Стал бы хоть кто-то плакать по нему так, как Персефона плачет по брату?

«Хьюитт точно не станет», — хмыкнул он. Весь род Хьюиттов возликовал бы, порази Адама молния. Гарри, возможно, скучал бы по нему время от времени. Персефона — точно нет. Разве что когда волки Фалстоуна затянут свою песнь, она вспомнит о нем.

Адам снова посмотрел на жену. Она не двигалась. И по-прежнему была без пальто.

— Глупая женщина, — проворчал он, но

Ее рыдания немного стихли. Адам почувствовал необъяснимое облегчение, услышав, что ее дыхание выравнивается.

«Лишь потому, что я не выношу женских слез», — убеждал он себя.

— Ты заработаешь воспаление легких, — произнес он, неловко возвышаясь над ней. — И тогда весь Лондон обвинит меня в том, что я тебя отравил.

Сдавленный смешок нарушил тишину. Адам не помнил, чтобы кто-то, кроме Гарри, смеялся над его словами. Но Гарри смеялся над всем подряд, Персефона же казалась более разборчивой.

Внезапно в нем вспыхнуло импульсивное желание: завернуть ее в это несчастное пальто, отнести в замок и усадить перед самым жарким камином, чтобы она оттаяла. Он тряхнул головой, отгоняя эту мысль, но она не уходила.

Решившись на компромисс, Адам поднял пальто со скамьи — оно выглядело поношенным, явно наследие ее бедных времен.

— В доме будет теплее, — сказал он. Он понимал, что то, что у порядочного мужа прозвучало бы как нежное приглашение, из его уст вышло приказом.

Но она, казалось, была готова подчиниться. Персефона шевельнулась, отстраняясь от скамьи, но так и не подняла на него глаз.

— Теперь, когда Хьюитт и Гарри уехали, в замке будет тихо, — он смягчил тон так, как не делал уже давно. — Ты сможешь найти... укромное место и... заняться тем... чем ты обычно занимаешься после слез.

— Обычно я сплю, — тихо ответила Персефона. — А просыпаюсь с головной болью.

— Звучит ужасно.

Она кивнула и медленно поднялась. Адам подал ей пальто, и она просто набросила его на плечи.

— Зачем же тогда плакать? — это казалось ему верхом безрассудства, если заранее знаешь печальный итог.

— Как правило, я не могу с собой совладать, — Персефона вытерла щеку ладонью.

Значит, она так и не научилась сдерживать свои чувства.

— Идем же.

Адаму становилось всё более неловко: в тусклом свете луны и огней замка было видно, как по ее лицу всё еще катятся слезы. Он пошел впереди, слушая ее шаги за спиной. Он понимал, что, вероятно, должен что-то сказать, но в голову не приходило ни единой мысли, достойной того, чтобы быть облеченной в слова. Пустые заверения в героизме ее брата не утешат боль. Сказать, что он понимает ее чувства — значит нагло солгать. Заявлять о нежной привязанности или заботе тоже ложь не меньшая. Адам никого не любил. Так же, как никто не любил его.

Маленькая сестренка Персефоны — кажется, ее звали Артемида — перед отъездом в Шропшир спросила, кто будет заботиться о ее сестре.

Адам услышал за спиной прерывистый вздох и перед его мысленным взором предстало лицо той девочки, так похожее на лицо Персефоны: губы сжаты, на лбу тревожная складка.

Похоже, за Персефоной действительно некому было присматривать.

16.

Персефона, попивая утренний чай, подумала, что это великое благо — привычка Адама спать столь беспробудно. Волки прошлой ночью не слишком докучали своим воем, но ей самой было не по себе. Как она и предчувствовала, стоило ей удалиться к себе, как голову сдавило тисками боли. Слезы в конце концов иссякли, но в сердце поселилась тягостная тоска, которая, казалось, не оставит ее вовек.

Медленно и бесшумно она подошла к двери, соединявшей их спальни, в точности как и позапрошлой ночью. И вновь Адам не отозвался, когда она шепотом позвала его по имени — она пыталась несколько раз. Уверившись, что он спит, Персефона повторила свой ночной маневр. Плотно закутавшись от холода, она забралась к нему в постель, стараясь не потревожить его покой.

Странно: близость этого человека позволяла ей уснуть почти мгновенно. Раньше она всегда делила комнату с Афиной — возможно, ей просто необходимо было умиротворяющее присутствие другого живого существа рядом. И все же, несмотря на мимолетное утешение, ее не покидал вполне реальный страх: если Адам обнаружит ее здесь, он вряд ли сочтет подобное вторжение желанным.

— Ты пропустила утренний урок верховой езды, — внезапно раздался голос Адама в дверях столовой.

Персефона вскинула голову в секундном испуге.

«Он не мог знать, о чем я только что думала», — мысленно убеждала она себя. Кое-как осознав смысл его слов, она заставила себя ответить:

— Боюсь, я проспала.

Она ведь вернулась к себе на цыпочках с первыми лучами солнца, твердо решив уйти до того, как Адам осознает ее присутствие.

— И как твоя голова этим утром? — Адам все еще стоял в дверях, его взгляд был слегка отведен в сторону, он смотрел в окна за ее спиной.

— Моя голова?

— Вчера вечером ты обмолвилась, что после слез у тебя всегда начинается мигрень.

Он запомнил это?

— Немного ноет, — призналась она, удивленная, но приятно.

— В Сифтоне есть лекарь, — проговорил Адам. — Я мог бы послать конюха за целебными порошками.

Пораженная столь неожиданным предложением, Персефона лишь качнула головой, не в силах вымолвить ни слова.

Адам помедлил еще мгновение, словно не решаясь на следующий шаг.

Видела ли она его когда-нибудь столь неуверенным? Ответ всплыл в памяти: тот день в саду, когда они

— Ты часто пользуешься услугами этого лекаря? — спросила Персефона первый пришедший в голову вопрос, надеясь, что Адам войдет в комнату и, возможно, присядет

рядом. Она все еще не могла привыкнуть к трапезам в одиночестве. И, стоило признать, этот человек ее интриговал. Накануне в саду он был властным и подчеркнуто сухим, но в это мгновение он казался почти… человечным.

— Я редко болею, — заявил он с такой гордостью, будто отменное здоровье было его личным величайшим достижением. — Но его приглашают, если нездоровится кому-то из слуг.

— Значит, Сифтон неподалеку?

Адам все еще медлил на пороге, избегая смотреть на нее.

— Почти час езды, — ответил он. — Деревня Килдер ближе, но там нет ни лекарей, ни врачей.

— А где живет ближайший врач?

Адам все так же стоял в стороне, не поднимая глаз.

— В Хоике живет хирург, — его ответ был характерно кратким. — В Сифтоне есть врач, но он совершенно бесполезен.

Еще один человек, которого Адам оценил, осудил и отверг. Наверняка этот несчастный врач не был столь уж безнадежен. За месяц в Фалстоуне Персефона начала понимать: суждения Адама, хоть и бывали резче необходимого, почти всегда содержали в себе зерно истины. Гарри он называл другом, который позволяет себе слишком много вольностей. И это было правдой: в сравнении с кем угодно другим Гарри вел себя с ним поразительно непринужденно. Адам, казалось, просто не понимал, что для друзей такое поведение — норма.

Мистера Хьюитта Адам окрестил «бесхребетным идиотом». Снова слишком суровое клеймо, и все же Персефона признавала: на фоне Гарри мистер Хьюитт действительно выглядел запуганным. А на фоне Адама, чья проницательность была острой, как бритва, он не производил впечатления человека большого ума.

— Джон с конюшни передал, что Атласа оседлают в любое время, как только ты пожелаешь начать урок, — произнес Адам после затянувшейся тишины. — Хотя, похоже, скоро пойдет дождь… или снег, если температура продолжит падать.

— Не уверена, что сегодня я готова к прогулке.

— Ты уверена, что не хочешь порошков? — На миг его взгляд метнулся к ее лицу. В нем промелькнуло нечто, похожее на искреннюю тревогу.

Этого Персефона не ожидала. Это был самый обнадеживающий знак с его стороны за долгое время.

— Мне нужен лишь отдых. Но благодарю тебя за заботу, — она улыбнулась, надеясь пробить брешь в его ледяной броне.

Ее благодарность снова обескуражила его. Он коротко кивнул и скрылся в коридоре. Персефона отложила салфетку и подошла к дверям. Она знала, что Адама там уже нет — он наверняка поспешил укрыться в своей библиотеке. И все же она смотрела вслед, гадая, осознает ли он сам, насколько он непостижим.

Зачем он держит людей на расстоянии? Почему из всех сил старается казаться безразличным, если уже дважды — ненароком, она была уверена — показал, что ему не все равно? И если в нем есть хоть капля тепла, разве это не повод попытаться спасти их брак?

Слабый стук эхом отозвался в каменных стенах. Персефона никогда раньше не жила в доме столь огромном, что стук в парадную дверь из дальних комнат казался лишь шорохом мышей. За стуком последовал отчаянный звон колокольчика.

Она поспешила в холл. Адам уже стоял на верхней площадке лестницы, наблюдая, как Бартон отпирает дверь.

— Срочное послание для Его Светлости, — донесся запыхавшийся голос. Персефона взглянула на Адама. Выражение его лица не изменилось, но вся его фигура напряглась, как натянутая струна. Несмотря на это, он оставался воплощением спокойствия и контроля.

— Ваша Светлость, — Бартон поклонился и протянул письмо. Адам кивнул. Персефона видела, как он пробегает глазами строки, и почувствовала, как в ней самой растет тревога, когда челюсти мужа заметно сжались. Он закончил чтение меньше чем за минуту.

— Бартон! — позвал он. Дворецкий в мгновение ока оказался у подножия лестницы. — Передай на конюшню, пусть немедленно закладывают карету. И пошли кого-нибудь в Сифтон за мистером Джонсом.

— Слушаюсь, Ваша Светлость.

— Ты уезжаешь, Адам? — спросила Персефона, когда они спустились.

— Сию же минуту. Бартон, пусть миссис Смитсон подготовит комнату для мистера Уиндовера.

— Гарри? — сердце Персефоны забилось чаще. — С Гарри что-то случилось?

Адам повернулся к ней, в пылу тревоги забыв, что не должен смотреть ей в глаза.

— Он заболел на постоялом дворе по пути из Хоика.

— Это серьезно?

— Судя по всему, да.

Она подавила приступ паники.

— Что ты намерен делать?

— Забрать его, разумеется, — его слова были резкими, полными напряжения. — Если эти олухи на конюшне когда-нибудь подадут экипаж! — бросил он, нетерпеливо расхаживая перед окном.

— Уверена, они делают все возможное, — она подошла и встала рядом с ним. — Начался снег, — заметила она с новой тревогой.

— Именно поэтому я хочу выехать немедленно.

— Но это опасно! — Персефона смотрела на кружащиеся хлопья. — Если метель усилится, ты можешь застрять в пути.

— Я успею доехать до постоялого двора. — Адам повернулся к Бартону, который принес его тяжелое пальто с пелериной.

— Но тебя может замести! — Сама мысль об этом приводила ее в ужас. А если в той гостинице холодно? А если он не

— Если я не вернусь к ночи, считай, что я заперт в той блошиной норе, которую Гарри изволил выбрать для своей хвори.

— Я вовсе не буду так считать! — Персефона развернулась к нему. Неужели он думал, что она так легко успокоится? — Твое отсутствие ничего мне не скажет. Ты можешь с тем же успехом замерзнуть на обочине, или на тебя нападут волки, или ты сам заболеешь.

— Я езжу по этим дорогам годами, — пренебрежительно бросил Адам. — Со мной ни разу ничего не случалось.

— Ты должен пообещать мне, что будешь осторожен. — Властность собственного тона удивила ее саму.

— Персефона… — в его голосе слышалось порицание, но он выглядел скорее озадаченным, чем сердитым.

— Если ты не пообещаешь, я буду изводить себя беспокойством.

Она и так уже волновалась. Пусть он не был мужем ее мечты, ей было не все равно. За этой грубостью скрывался человек, способный на доброту: он принес ей пальто, купил амазонку, осведомился о ее здоровье.

— С чего бы тебе беспокоиться обо мне? — Экипаж подали к крыльцу, и он направился к выходу.

— А как иначе?

Адам обернулся, глядя на нее — по-настоящему глядя — уже второй раз за эти несколько минут. Он казался совершенно, искренне сбитым с толку этим проявлением простого человеческого сострадания.

— Никто и никогда не беспокоился обо мне, Персефона. — Простая констатация факта. Ни капли жалости к себе, ни горечи.

— Теперь беспокоятся, — ответила она.

Его брови сошлись на переносице.

— Не стоит.

Персефона едва заметно улыбнулась.

— Боюсь, я не властна над этим.

— Как и над слезами? — в его голосе промелькнула тень легкой иронии.

Она кивнула, вспомнив их вчерашний разговор.

— От беспокойства тоже болит голова, — предостерег Адам, когда Бартон распахнул двери.

— Тогда избавь меня от этой боли и пообещай быть осмотрительным. Она последовала за ним, чувствуя, как ледяной воздух обжигает кожу.

Адам оглянулся уже с подножки кареты.

— Я буду осторожен, — произнес он.

Несмотря на его мимолетное раздражение, это обещание согревало Персефону в тягучие часы ожидания. Он не признал ее право на заботу, но и не отверг ее чувства. Он дал слово. А в том, что слово Адама незыблемо, она не сомневалась.

***

Сумерки опустились на замок, но ни Адам, ни Гарри не появились. Приехал мистер Джонс, лекарь из Сифтона. По мере того как снег усиливался, становилось ясно, что сегодня он Фалстоун не покинет.

— О, Адам… — прошептала Персефона, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Она дежурила у высоких окон библиотеки. Метель набирала силу. Адам не возвращался.

Когда придет время оставить надежду? Она не знала, как далеко этот трактир. А если он застрял в паре миль от дома в кромешной тьме? Ночь обещала быть лютой. И волки…

— Пожалуйста, — тихо взмолилась она, глядя в небеса. — Ты забрал Эвандера. Прошу, не забирай еще и мужа.

Словно в ответ на ее мольбу, в снежной пелене возник неясный силуэт кареты. В свете, льющемся из окон замка, она увидела, как Адам ступил на землю. Дрожа от облегчения, Персефона бросилась вон из библиотеки. Она достигла лестницы как раз в тот момент, когда Адам вошел в холл. Она и не подозревала, что может так сильно тосковать по нему — по человеку, который наверняка ни разу не вспомнил о ней за весь этот день.

— Несите его прямо в покои, — распорядился Адам, пропуская вперед лакеев с носилками. — Мистер Джонс здесь? Пошлите его к мистеру Уиндоверу.

Гарри, бледного и неподвижного, пронесли мимо. Он выглядел куда хуже, чем она представляла. Но даже вид больного друга не мог отвлечь взгляд Персефоны от Адама. Он тоже был бледен. На мгновение их глаза встретились. Ей показалось, она услышала его тяжелый, прерывистый выдох. В этом секундном проблеске уязвимости ее сердце дрогнуло. Наконец-то она увидела знак: Адам может в ней нуждаться.

Она слетела вниз, не заботясь о приличиях.

— Ты дома! — Она не пыталась скрыть ликования в голосе.

— Я же обещал, что буду осторожен. — Его привычная резкость почти исчезла, поглощенная безмерной усталостью.

— Полагаю, мне стоило сразу тебе поверить. — Как же ей хотелось сейчас просто коснуться его, утешить так, как она утешила бы любого близкого человека. Но между ними все еще стояла невидимая преграда.

— Да, стоило.

— Ты замерз, — сказала она. Почему каждое слово давалось им с таким трудом?

— Я продрог до костей.

— Тебе нужно переодеться. Во что-то теплое и сухое.

— Гарри…

— Мистер Джонс позаботится о нем.

— Выходит, теперь ты мой голос разума? — Адам почти усмехнулся. Он протянул руку и на мгновение коснулся ее щеки.

Это было настолько неожиданно, что Персефона невольно вздрогнула. Адам тут же отдернул руку, его губы сжались в суровую линию.

— У тебя холодная рука, — быстро проговорила она, отчаянно желая, чтобы он коснулся ее снова.

— Прошу прощения, — официально произнес он. — Если позволишь, мне и впрямь стоит сменить мокрую одежду.

— Я очень рада, что ты вернулся, Адам, — сказала она ему вслед.

Она прижала ладонь к той щеке, которой он коснулся. Впервые за целый месяц — если не считать конюхов, помогавших ей сесть в седло, —

В это короткое мгновение Адам был так нежен, так добр.

«Если бы только», —думала она, — «он мог быть таким чуть чаще».

17.

Адам небрежно бросил влажный шейный платок своему камердинеру. Первым делом он избавился от сапог. В памяти смутно всплыла пара шерстяных чулок, которые няня надевала ему холодными зимними утрами. Что сталось с няней Робби? Он не вспоминал о ней годами. Она часто напевала ему какую-то нелепую песенку про мальчика ростом с чертополох. Он просил ее петь снова и снова, и она никогда не отказывала.

«С чего вдруг нахлынули эти воспоминания?» — подумал Адам, застегивая пуговицы чистого жилета. Подобные сентиментальные мысли были ему совершенно не свойственны.

Адам тряхнул головой, отгоняя наваждение. Камердинер приблизился, держа в руках сюртук винного цвета — творение Уэстона, которым тот особенно гордился. Адам часто надевал его в столице. Сюртук был сшит по последней моде, безупречно сидел, но был чертовски неудобен. Как правило, он готов был мириться с тем, что одежда стесняет движения, ради возможности производить впечатление — в высшем свете это значило всё. Но сейчас, впервые на его памяти, Адаму было совершенно плевать, насколько внушительно он выглядит.

— Не винный, Хансен, — он едва не усмехнулся, увидев изумление на лице человека, который служил ему верой и правдой десять лет. — Дай коричневый, из шерсти.

Глаза Хансена округлились. Адам всё же позволил себе улыбку. При виде улыбающегося хозяина у камердинера и вовсе отвисла челюсть. Адам покачал головой, сдерживая смешок.

— Гарри всё равно, во что я одет, — произнес он, не понимая, зачем оправдывается. — К тому же шерсть теплее.

Хансен безмолвно кивнул и вернулся к гардеробу, чтобы отыскать тот самый, обычно обделенный вниманием сюртук.

Шагая по коридору к покоям Гарри, Адам чувствовал необычайное удовлетворение от своего выбора. Возможно, теперь он наконец согреется после многочасовой поездки за своим единственным другом.

— Он выглядит очень больным, — донесся из спальни голос Персефоны.

Адам замедлил шаг. В его сознании вновь всплыл образ Персефоны, стоящей на верхней площадке лестницы — она была так искренне рада его возвращению.

— Мистер Уиндовер скоро поправится, — отозвался мистер Джонс. — Я уже передал повару рецепт целебного настоя.

Адам остановился в дверях, наблюдая за женой.

— Тогда я спокойна, — сказала Персефона. — Мой муж выразил полную уверенность в ваших способностях. Буквально сегодня утром он весьма похвально отзывался о вашем мастерстве.

— Неужели? — голос лекаря прозвучал искренне удивленно. Адам и сам был немного поражен. Возможно, он и признался Персефоне в своем доверии к лекарю, но никак не ожидал, что она решит повторить его слова.

— Это очень много значит для меня, — продолжал мистер Джонс, всё еще пребывая в легком замешательстве. — Его Светлость не из тех, кто расточает похвалы.

— О да, это так, — подтвердила Персефона.

— Хм, — издал лекарь звук, в котором слышалось нечто среднее между смешком и изумлением.

Когда лекарь отошел к постели Гарри, чтобы дать наставления слуге, Адам вошел в комнату.

— Адам. — По ее тону он не мог понять, рада она его видеть или нет. Лицо Персефоны залил нежный румянец, и она тут же опустила глаза.

«Из-за того, что я коснулся её», — предположил Адам. Он не планировал этого. То был минутный порыв, которому он — на него совсем не похоже — поддался. Она вздрогнула и отстранилась. Она что-то сказала о том, что его рука была холодной, но Адам был уверен: причина в другом.

— Мистер Джонс убежден, что Гарри поправится, — сказала Персефона. — Это утешает.

Он заставил себя посмотреть на друга, но ловил себя на желании не сводить глаз с жены. Боится ли она его? Чувствует отвращение? Или ей безразлично? Он почему-то не мог представить Персефону безразличной. В отличие от него самого, она, казалось, сопереживала каждому встречному.

— Лихорадка не опасна, — доложил мистер Джонс. — Я приготовил порошки, которые помогут ему прийти в себя.

— Благодарю вас, мистер Джонс. — Адам не помнил, когда в последний раз лекарь говорил с ним так непринужденно. Обычно тот заикался и запинался.

Лекарь просиял, будто Адам только что осыпал его комплиментами.

— Пара дней в постели поставят его на ноги. Я объяснил слуге, как за ним ухаживать и когда давать настой.

Адам никогда не видел мистера Джонса таким уверенным в себе. Неужели простая похвала, услышанная из вторых рук, может так преобразить человека?

— Думаю, нам стоит оставить Гарри на попечение его слуги, — предложила Персефона.

— Я еще

— Ты можешь доверять мистеру Джонсу, Адам. То, что ты привез Гарри сюда — лучшее, что ты мог для него сделать. — Она стояла совсем рядом, глядя ему прямо в лицо. Адам отвел взгляд, зная: если он этого не сделает, его глаза выдадут слишком многое. — А покой будет для него лучшим лекарством.

— Вы действительно верите, что он поправится? — спросил Адам у лекаря.

— Безусловно.

— Что ж, тогда, полагаю, мне стоит послушаться совета жены и дать ему выспаться.

Адам мысленно покачал головой, он сам поразился тому, как легко согласился. Обычно не позволял собой руководить.

— Я давно понял: прислушиваться к советам жены всегда мудро, — с улыбкой отозвался мистер Джонс.

Мистер Джонс женат? Лекарь приезжал в Фалстоун больше восьми лет, и до этого момента Адам даже не догадывался о его семейном положении.

— Ты провел весь день на холоде, Адам, — нежно проговорила Персефона. — Тебе тоже нужно отдохнуть.

К огромному удивлению Адама, Персефона взяла его за руку и мягко повела прочь из комнаты. Словно послушный ребенок, он безропотно шел за ней до самых дверей своих покоев.

— Я велю прислать тебе горячий ужин прямо сюда, — сказала Персефона, отступая от порога.

Адам не нашел слов для ответа. Ему хотелось, чтобы она всё еще держала его за руку, хотелось, чтобы она не уходила. Он никогда раньше не встречал человека, чье отсутствие начинаешь ощущать так мгновенно.

Что с ним происходит? Он, человек, который ни в ком не нуждался и держал весь мир на расстоянии вытянутой руки, — теперь желал лишь одного: чтобы Персефона осталась.

Большую часть пути до трактира «Кабан и кинжал» он думал о её словах перед его отъездом. Она заставила его пообещать, что он будет осторожен. И он сдержал обещание. В любое другое время он велел бы кучеру гнать лошадей во весь опор, чтобы скорее добраться до Гарри. Вместо этого они ехали размеренным шагом.

И пока Гарри спал в карете на обратном пути, Адам снова думал о Персефоне. Он представлял, как она ждет его у дверей, как она рада его видеть… возможно, даже встречает объятиями. Это было несбыточно и совершенно не в его духе. И все же этот образ не желал исчезать.

Он даже почувствовал разочарование, когда Бартон открыл двери замка, а Персефоны там не оказалось. Но не успел он сделать и двух шагов, как увидел ее наверху. А потом она почти сбежала вниз по лестнице.

Разве можно винить его за то, что он потянулся к ней?

«Это было глупо», — признал он с досадой. Просто он устал и был издерган после долгих часов в снежном буране ради друга, который оказался еще слабее, чем он ожидал.

«Просто нужно выспаться», — убеждал себя Адам. «Завтра утром я снова стану прежним».

18.

Сквозь ночное безмолвие уже в третий раз пронесся протяжный, отчетливый вой, эхом отозвавшись в темноте. Адам затаил дыхание. Видимо, луна проглянула сквозь тучи достаточно, чтобы дать стае немного света.

«Ты просто размазня», — бросил он самому себе, хотя его взгляд снова метнулся к двери, соединявшей его покои с комнатой Персефоны.

Должно быть, шел второй час ночи. Персефона, скорее всего, уже спала и даже не слышала звуков, которые, очевидно, так сильно ее пугали. Если бы он знал, что волки замолкнут на столь долгое время, он, возможно, не настаивал бы на столь скором возвращении в Фалстоун из «Кабана и кинжала». Трактир оказался не таким уж захудалым, как он ожидал, хотя трактирщик был в точности таким же жадным и бесчестным, как намекал в своем письме слуга Гарри.

Одной ночи Адаму вполне хватило бы, чтобы поставить этого человека на место — он все еще собирался выяснить, как мистер Смит ведет дела. Трактирщик, требующий плату прежде, чем позволить больному человеку послать за врачом, был совсем не тем дельцом, которого Адам хотел бы видеть в окрестностях.

Тем не менее, не мистер Смит и его сомнительные дела были причиной спешки Адама. И даже не забота о здоровье Гарри или растущие снежные заносы. Причиной была Персефона и эти нелепые волки. Не то чтобы он верил, будто они сожрут его на обратном пути, как она столь «утешительно» предсказала. Но всю дорогу до трактира и обратно он невольно думал о том, как сильно она боится стаи — боится самого их воя — и как, по какой-то необъяснимой причине, ей становится спокойнее, когда он рядом.

Адам покачал головой, поражаясь собственным несвойственным поступкам. Ее страх был иррациональным, совершенно бессмысленным. Ему следовало еще в первую ночь отправить ее обратно в свои покои и заставить встретиться с этим страхом лицом к лицу. Человек не может идти по жизни, боясь вещей, которые не представляют угрозы. В долгосрочной перспективе так было бы лучше для нее же самой.

«Если она войдет снова...» — взгляд Адама опять метнулся к закрытой двери, — он просто скажет ей об этом. Он отправит ее обратно за дверь с напутствием проявить хоть немного твердости духа.

Адам услышал скрип открываемой двери. Он мгновенно зажмурился. Почему, во имя всего святого, он нервничает?

— Адам?

Он напомнил себе о своем намерении отослать ее. Адам не проронил ни слова. Тихие шаги Персефоны послышались в тишине комнаты.

Волк завыл где-то в далеком лесу. Персефона вздохнула, в этом звуке слышалось мгновенное, узнаваемое облегчение.

— О, Адам, — прошептала она, и Адам почему-то понял, что она обращается вовсе не к нему, — ты женился на трусихе.

Адаму хотелось сказать ей, что она вовсе не трусиха, какой себя называет. Он видел, как она оседлала Атласа, не имея никакого опыта верховой езды. Она прожила с ним несколько недель и ни разу не превратилась в дрожащий комок нервов. Это было редким достижением.

Она боялась волков, что не имело особого смысла. Но Персефона нашла способ совладать со своим страхом. Это свидетельствовало о незаурядном уме — черте характера, которую Адам ценил превыше всего. Персефона была не совсем тем, что он искал в жене, но у нее были свои достоинства.

Не прошло и пяти минут, как он понял, что она уснула. Странно, что ее присутствие в его комнате, казалось, расслабляло ее саму, тогда как его оно только напрягало. Возможно, дело было в том, что она спала беспокойно: часто ворочалась, издавая тихие звуки через равные промежутки времени.

— По крайней мере, — почти беззвучно прошептал Адам, — она не храпит.

Ничего не оставалось, кроме как попытаться уснуть. Адам открыл глаза и повернул голову к Персефоне. Она была не более чем холмиком из одеял. Персефона, как обычно, спала на боку, спиной к нему. Адам видел лишь ее волосы — коричневые, слишком темные для блондинки. Его волосы были черными. Ему показалось, что это вполне удачное сочетание.

Адам покачал головой, шумно выдохнув от досады. Какого дьявола он анализирует цвет их волос? Он определенно сходит с ума!

Он перевернулся на спину и уставился в балдахин над кроватью. Плотно закрыв веки, он приказал себе уснуть. И, как любой человек, когда-либо получавший приказ от герцога Килдера, он повиновался. Он не ожидал, что сон придет так легко, и никогда не предсказал бы того, что последовало за ним. У Адама никогда не было кошмаров.

Налетел туман, густой и пронизывающий — из тех морозных туманов, что впиваются в каждый дюйм обнаженной кожи. Адам ехал верхом на Зевсе, копыта коня хрустели по обледеневшему слою вчерашнего снега. Где-то в пелене тумана эхом отозвался вой. Адам слышал звуки перемещающейся стаи. Снег наверняка загнал их добычу под землю, и голодная стая становилась всё агрессивнее. В последнее время их вой слышался всё ближе к замку.

— Вперед, Зевс, — подгонял он необычайно пугливого жеребца. До Фалстоуна оставались мили. У него не было желания заплутать в лесу, когда спускается туман. Рычание отозвалось среди деревьев. К нему присоединились другие голоса. Затем лай.

«Стая на охоте», — пробормотал Адам. Эта мысль заставила его насторожиться, занервничать. Он был вооружен, разумеется... Адам всегда был вооружен. Долгий, леденящий душу вой стал сигналом для хора идентичных призывов. Где-то посреди этого многоголосья Адам услышал фырканье, которое узнал мгновенно — лошадиное. Вслед за ним раздался визг — так кричат агрессивные жеребцы, если их сводят вместе в загоне. Это был звук схватки.

Это ему не понравилось. Зевсу тоже. Конь упирался на каждом шагу, пока Адам пробивался к источнику всё более яростных звуков стаи и отчаянному ржанию лошади, которая, как он был уверен, оказалась в ловушке.

В лесу не должно было быть лошадей. Ближайшие конюшни находились в Фалстоуне, и грумы никогда не упускали животных из виду надолго. Часовня Фалстоуна находилась в нескольких милях дальше, но мистер Пойнтер держал свой скот надежно запертым в амбаре викария, когда тот не использовался.

Сердце Адама забилось чаще. Что-то было не так. Он погнал Зевса вперед. Вой сменился лаем и рычанием — звуками хищников, настигающих жертву. Звуки лошади становились всё более неровными, менее агрессивными и более испуганными.

— Вперед, Зевс! — Но конь сопротивлялся. Сквозь деревья и пелену тумана Адам следовал за звуками, которые становились всё громче. Сердце колотилось в груди. Впервые за долгие годы он действительно почувствовал страх. И всё же он продолжал путь так быстро, как позволяли туман и непривычная нервозность Зевса.

Внезапно звуки окружили его со всех сторон. Стая окружила его. Он слышал их, но не мог разглядеть ни единого волка сквозь сгущающийся туман. Хрипы, в которых Адам узнал сдавленное дыхание, присоединились к остальному шуму, безумно отдававшемуся в воздухе. Он знал, что это лошадь.

Он направил Зевса ближе. Достаточно близко, чтобы увидеть сквозь туман: лошадь изо всех сил пыталась подняться, окровавленная, дыша тяжело и хрипло. Она была под седлом, но без всадника. Адам огляделся по сторонам, но туман

Он подобрался еще ближе. Когда лошадь потеряла всадника? До того, как напала стая, или после? Внезапно Адама охватила паника. Он узнал лошадь. Атлас. С дамским седлом.

— Персефона!

Адам резко сел в постели. Сердце всё еще бешено колотилось, дыхание было тяжелым, словно он пробежал вдоль всей внешней стены Фалстоуна.

— Персефона, — ее имя сорвалось с губ вместе с прерывистым выдохом, пронизанным паникой, которая так и не утихла после пробуждения.

Ее не было на кровати там, где она должна была быть.

— Персефона? — позвал он чуть громче, оглядывая комнату, которая была непривычно ярко освещена дневным светом.

Адам вскочил с кровати и стремительно направился к соединительной двери. Он рванул ее на себя, напряжение в плечах было почти болезненным.

— Персефона? — в спальне ее не было. — Персе...

— Адам? — Персефона вышла из гардеробной, уже одетая к завтраку.

Он преодолел расстояние между ними в несколько широких шагов. Схватив ее за плечи, он заставил ее замереть и пристально осмотрел, всё еще наполовину уверенный, что увидит синяки или кровь. Кроме явного удивления и даже легкой тревоги, Персефона казалась целой и невредимой.

Впервые с того момента, как он увидел Атласа без нее во сне, Адам почувствовал, как напряжение начинает отпускать. Никогда еще он так не боялся за другого человека, как в последние несколько мгновений. И всё из-за глупого, идиотского сна.

Адам разжал руки.

— Нелепо, — пробормотал он себе под нос и отошел.

Сон! Его никогда в жизни не тревожили сны. Адам с грохотом захлопнул дверь, вернувшись в свою спальню.

— Нелепо! Проклятье,как же нелепо! — Он бы ударил по чему-нибудь, если бы всё в комнате не было сделано из камня или твердого дерева. Сломанная рука не изменила бы того факта, что он только что вел себя как законченный идиот. И вдобавок как трус, позволивший сну напугать его.

«Встревожить», — поправил он себя. «Обеспокоить». Его никогда ничего не пугало. Никогда в жизни.

— Адам? — Если бы он был просто «обеспокоен», он не почувствовал бы такого облегчения, услышав голос Персефоны прямо за закрытой дверью.

— Что? — резко спросил он в сердцах.

Она не ответила сразу. Адам почувствовал ее нерешительность. Она редко казалась робкой перед ним. Это должно было ощущаться как победа. Но не ощущалось.

— Кажется, Гарри сегодня немного лучше, — неуверенно произнесла она. Голос был таким тихим, что едва пробивался сквозь дверь. Адам шумно выдохнул. Он знал, что изначально она хотела сказать совсем не это. Он вернулся к закрытой двери.

— Я рад, что ему лучше, — Адам прислонился к стене, но дверь так и не открыл.

— Я тоже. — Она всё еще не уходила. Адам представлял ее себе там, по ту сторону стены.

— Ты планируешь поехать на прогулку этим утром? — спросил он, закрыв глаза.

— Планирую.

— Я бы предпочел, чтобы ты этого не делала, — сказал он.

— Но...

— Я бы предпочел, чтобы ты этого не делала, — он заставил свой тон стать суровым, непреклонным, а затем почти затаил дыхание, ожидая ее ответа.

— Я не поеду, если ты того желаешь. — В конце ее фразы явственно слышался невысказанный вопрос.

Это была совершенно иррациональная просьба, вызванная всего лишь сном, пусть и чрезвычайно ярким. И всё же, услышав ее согласие, он почувствовал физическое облегчение. Он наконец-то начал дышать.

— Я определенно лишаюсь рассудка, — проворчал Адам и отошел от двери.

19.

Персефона стояла перед высоким зеркалом в комнате Гарри. Она пришла навестить его, но обнаружила, что тот крепко спит. Склонив голову набок, она внимательно изучала свое отражение, выискивая в нем роковой изъян.

Возможно, всё дело в черном платье. В черном ее глаза казались карими. Впрочем, подумала она, они и раньше были карими, и это не казалось чем-то ужасным. Может, дело вовсе не в глазах.

Она наклонилась ближе к зеркалу, поворачивая голову то так, то эдак. Нос был маловат.

«Миленький, как пуговка», — говорила мама. Но герцогиням не полагалось иметь носы пуговкой.

А еще веснушки. Никакие домашние средства не помогали избавиться от них окончательно. К тому же, Персефона была простовата и ростом невелика, хотя никогда не считала это столь серьезным недостатком, который нельзя было бы простить.

Она разочарованно выдохнула. Изъяны легко найти, если их искать. А может, у нее их просто больше, чем у других? Эта мысль заставила ее поморщиться.

— На меня часто так смотрят, — раздался сзади слабый, хриплый голос.

Она обернулась:

— Гарри!

Ему явно становилось лучше, но он всё еще был бледен и слаб. Он попытался улыбнуться, и жалкая неудача этой попытки красноречиво поведала Персефоне о состоянии его здоровья.

— Мы так за тебя волновались, — она подошла ближе, по пути дернув за шнур сонета. Камердинеру Гарри следовало знать, что его господин очнулся.

— Это был всего лишь коварный план, чтобы привлечь к себе внимание, — прохрипел Гарри, приподнимаясь. Кашель прервал его на полуслове. Персефона налила ему воды из кувшина на прикроватном столике и подождала, пока он сделает глоток.

— Почему ты была так недовольна? — спросил Гарри, отпив воды. — Когда смотрела в зеркало?

Она забрала у него стакан и помогла снова лечь.

— Пустяки. — Она покачала головой и поставила стакан на место.

— Это не

Благослови Бог Гарри. Даже в болезни он пытался быть полезным.

— Ты считаешь меня нелепой? — вопрос сорвался с ее губ прежде, чем она успела себя остановить.

— Ах, чтоб меня... — Гарри выдохнул это жаргонное ругательство с едва слышным смешком, который тут же перешел в кашель. В комнату вошел камердинер и немедленно принялся хлопотать над хозяином. Сквозь заботливые руки слуги Гарри ухитрился добавить: — Адам однажды назвал Сент-Джеймсский дворец «нелепым». Это его любимое слово.

— Тебе нужно отдыхать, — отрезала Персефона. И добавила, обращаясь к камердинеру: — Если ему что-то понадобится, немедленно дайте знать.

— Благодарю вас, Ваша Светлость.

«Это его любимое слово».

Персефона размышляла об этом, спускаясь в гостиную. Она никогда не видела Сент-Джеймсский дворец, но сомневалась, что кто-то, кроме Адама, мог назвать королевскую резиденцию «нелепой». И всё же она не сомневалась: он наверняка нашел это величественное строение совершенно неудовлетворительным.

Стоит ли удивляться, что и она попала в ту же категорию? Утром, когда Адам вошел в ее комнату, она была застигнута врасплох. Она тут же начала лихорадочно вспоминать: не оставила ли она чего-то в его спальне, что выдало бы ее присутствие? Понял ли Адам, что она делала последние несколько ночей? Сердится ли он?

А потом он схватил ее — в его хватке было что-то почти отчаянное — и принялся пристально изучать. Она застыла под тяжестью этого взгляда. Что он видел? Меньше чем через минуту он сам ответил на ее немой вопрос.

«Нелепо».

— Ваша Светлость, — голос Бартона прервал ее воспоминания. — Вам письмо.

— Благодарю, — машинально ответила Персефона. Бартон протянул ей послание на серебряном подносе. Она взяла его и положила на колени, даже не взглянув.

Гарри пытался донести до нее, что понятия Адама о «нелепом» не всегда совпадают с общепринятыми. Но это знание мало утешало. Истина оставалась прежней: Адам осмотрел ее, и то, что он увидел, ему не понравилось.

Куда исчез тот Адам, что подарил ей прекрасную амазонку? Тот, что принес ей пальто, когда она вышла на холод раздетой? Тот, что касался ее так нежно, так мягко всего лишь вчера вечером? В те мимолетные мгновения он был именно таким человеком, за которого она когда-то мечтала выйти замуж.

Письмо на коленях привлекло ее внимание. Она мгновенно узнала почерк Артемиды. Персефона вздохнула, чувствуя, как уходит тревога, о которой она и не подозревала. Артемида не писала несколько недель — с тех самых пор, как в Фалстоун пришло известие о судьбе Эвандера при Трафальгаре.

«Дорогая Персефона, Как жаль, что ты так далеко».

Слезы обожгли глаза. Верная своему характеру, Артемида отбросила светские приличия и перешла сразу к делу.

— Мне тоже жаль, — прошептала Персефона.

«Всем очень грустно. Я знаю, что если бы ты была здесь, ты бы заставила всех снова улыбаться. Мне грустно на них смотреть. Я плохо помню Эвандера. Афина говорит, что я не должна так говорить, потому что это звучит бесчувственно. Но разве правда может быть бесчувственной? Я бы хотела, чтобы ты была здесь и объяснила мне это. Наша новая гувернантка не разрешает мне читать про замки с привидениями. Она мне не нравится.

А в твоем замке есть привидения? Когда я смогу приехать посмотреть на твои башни? Гувернантка говорит, что в твоем доме не будет так много черного, как в нашем, потому что Эвандер — не брат герцога. Это правда? Я бы так хотела поехать к тебе. Мне до смерти надоел черный цвет и люди, которые всё время плачут.

Ты счастлива? Мне очень интересно знать.

Папа просил что-то передать в письме, но забыл что. Сказал, что напишет тебе сам позже. Я скучаю. Напиши, когда мне можно будет приехать. С любовью и крепкими объятиями, Артемида».

«Ты счастлива?»

Только Артемида могла задать такой прямой вопрос. Учитывая все трудности дома, Артемиде точно не нужно было знать, что ее сестра, которая во многом заменяла ей мать, порой бывает мучительно несчастна и всё больше страдает от одиночества.

Сжимая письмо в руке, Персефона поднялась в свои покои. Папа собирался ей написать? Она надеялась на это, но не ждала на самом деле. Она боялась, что из-за его забывчивости семья осталась без присмотра. Способен ли он вообще о ком-то заботиться?

Персефона села за письменный стол. Она не терпела лжи, даже «во спасение». Но если она напишет Артемиде правду — что ее дни проходят в метаниях между покорностью судьбе и унынием, — сердце девочки будет разбито.

«Дорогая Артемида, как я была рада получить твое письмо».

Это была чистая правда. Персефона закусила губу, раздумывая.

«Не печалься о том, что плохо помнишь Эвандера. Ты была совсем малышкой, когда он уехал. Если хочешь, я поделюсь с тобой своими воспоминаниями, и тогда ты будешь знать его так же хорошо, как и я».

Персефона смахнула вновь подступившие слезы. Боль от потери брата была еще острой. Каждое упоминание об Эвандере рождало тревогу за Лайнуса.

«Я пока не

Артемида просто не могла приехать сейчас. Перепады настроения Адама в сочетании с растерянностью и обидой самой Персефоны разрушили бы любые иллюзии ребенка о счастье сестры.

Что еще могло бы успокоить Артемиду?

«У меня есть собственная лошадь, его зовут Атлас. Он очень большой, но удивительно смирный. Я езжу верхом почти каждый день и становлюсь всё увереннее в седле. Адам купил мне особенную амазонку, самую красивую из всех, что я видела. И скоро мне пришлют из Лондона сапоги для верховой езды».

Персефона нахмурилась. Разве всем домашним не станет легче, если они будут верить (пусть и ошибочно), что она прекрасно устроилась? Одной заботой меньше.

«В последнее время у нас бывают гости. Весь этот месяц Фалстоун не пустует. Ты же знаешь, как я привыкла к общению с соседями, поэтому мне приятно наслаждаться местным обществом».

Персефона поморщилась от этой колоссальной натяжки. Визиты мистера Хьюита и Гарри вряд ли можно было назвать «наслаждением обществом». Боясь потерять решимость, она быстро закончила письмо.

«Здесь чудесные сады, я обязательно покажу их тебе, когда ты приедешь. Пиши скорее. Я скучаю. Передай Афине, Дафне и папе, что я их очень люблю. Слушайся гувернантку и не переживай из-за замков с привидениями. Когда мы встретимся, мы

вдоволь начитаемся подобных историй. Люблю тебя, моя дорогая маленькая Артемида. Твоя любящая сестра, Персефона».

Она откинулась на спинку стула, чувствуя себя опустошенной.

«Прости мне эту ложь, — беззвучно взмолилась она. — Но я не могу сделать сестру несчастной».

***

— Гарри был дерзок, как обычно, когда я видел его час назад, — заметил Адам за ужином, когда подали рыбу. — Полагаю, это верный признак выздоровления.

Персефона кивнула. Она нервничала. Она пыталась привести себя в порядок, но черного цвета было не избежать. Если именно траурный гардероб делал ее «нелепой», она ничего не могла с этим поделать.

Адам, похоже, исчерпал запас тем для разговора. Ужин продолжался в тишине. Как бы ее родные восприняли эти неловкие трапезы в Фалстоуне? Как бы она описала их в своем лживом письме?

«Мы вполне освоились и часто проводим тихие вечера в компании друг друга».

Ложь тяжелым грузом лежала на душе, но Персефона знала: она никогда не скажет семье правду.

— Сегодня я получила письмо от сестры, — нарушила она тишину.

— От которой из них?

Ей захотелось замолчать. Почему он так часто кажется безучастным к ее словам?

— От Артемиды, — тихо ответила Персефона.

— От самой младшей?

Адам был сосредоточен на еде. Но, как отметила про себя Персефона, он хотя бы запомнил, кто такая Артемида.

— Да.

Адам продолжал есть.

Сделав вид, что он проявил интерес, она продолжила:

— Ей не нравится новая гувернантка, но без особых причин. Боюсь, ее тяготит бесконечный траур в доме. Она снова просится в гости к нам.

Персефона заметила, как Адам напрягся. Очевидно, он не хотел приезда Артемиды.

— Я предложила ей весну или лето, — добавила она.

Адам ответил лишь неопределенным «хм». Не слишком обнадеживающе. Видимо, планам Артемиды исследовать башни Фалстоуна не суждено было сбыться.

— Разумеется, ничего конкретного мы не планировали, — Персефона постаралась скрыть разочарование в голосе.

Она увидит родных в Лондоне, напомнила она себе. А это всего через пять месяцев.

Пять месяцев. Она сдержала вздох. Как ей выдержать почти полгода в такой невыносимой тишине и одиночестве?

20.

— Что это за адский шум? — проворчал Адам, застыв на площадке второго этажа.

— Полагаю, Ваша Светлость, это можно назвать оживленной беседой, — ответил Бартон с совершенно бесстрастным лицом. Однако Адам не упустил иронической нотки в его голосе. Прежде Бартон ни разу не позволял себе даже малейшего отступления от безупречных манер, подобающих дворецкому.

— И кто же, — Адам выделил каждое слово ледяным тоном, — в ответе за всю эту «оживленную беседу»?

В холле эхом отозвался звонкий девичий смех. К таким звукам в этих стенах Адам не привык. Он удивленно вскинул бровь.

Бартон откашлялся, и в этом звуке послышалось едва сдерживаемое веселье.

— Миссис Пойнтер.

— Без сомнения, викарий тоже здесь, — отрезал Адам.

— Вне всяких сомнений.

Снова этот сухой юмор. Что, во имя всего святого, вселилось в этого человека?

— Ты сегодня хорошо себя чувствуешь, Бартон? — Адам искренне задался вопросом, не повредился ли старик рассудком. Дворецкому было никак не меньше шестидесяти. Он служил лакеем в Фалстоуне, когда Адам был еще мальчишкой, и получил повышение, пока Адам грыз гранит науки в Харроу.

— Уверяю Вас, Ваша Светлость, я чувствую себя лучше, чем когда-либо за последние годы. — Нечто во взгляде Бартона подсказывало, что за этими словами кроется глубокий смысл.

Снизу вновь донесся переливчатый смех.

— Такое чувство, будто Фалстоун наводнили певчие птицы, — пробормотал Адам.

В этот момент миссис Смитсон, экономка, в сопровождении лакея и двух горничных, достигла дверей гостиной. Лакей нес огромный серебряный поднос, уставленный изысканными пирожными, а сама миссис Смитсон величественно несла серебряный чайный сервиз.

— Целый чайный стол? — Адам был ошеломлен увиденным. Он не видел ничего

— Полагаю, кухарка была необычайно взволнована возможностью снова приготовить чайный стол, Ваша Светлость, — ответил Бартон. — Прошло немало времени. — В его словах слышался немой укор. Бартон, как никто другой, знал, какой порядок подобает поддерживать в Фалстоуне.

— Каким образом викарий и его супруга оказались в гостиной? — Адам заговорил тем самым «герцогским голосом», который он отточил еще в детстве. Тот ни разу его не подводил — разве что с Гарри, но Гарри был исключением из всех правил. — Я не припомню, чтобы отменял распоряжение сообщать всем гостям, что меня «нет дома».

— Викарий просил аудиенции у Ее Светлости. Когда я поднес Ее Светлости карточку мистера Пойнтера, мне показалось, она была готова бегом спуститься по лестнице — так она была рада визитерам.

Адама укололо мимолетное чувство вины. Если Бартон исправно давал гостям от ворот поворот, значит, Персефона тоже томилась в одиночестве. Возможно, она и впрямь жаждала общества. Перед мысленным взором Адама возникла гостиная Фалстоуна, битком набитая местной знатью, любопытной и едва выносимой. Нет, этого допустить нельзя.

— Давно здесь Пойнтеры? — спросил Адам, медленно спускаясь по лестнице, пока Бартон следовал за ним.

— Всего несколько минут, Ваша Светлость.

— Нескольких минут — это больше, чем дозволено большинству, — напомнил Адам, обращаясь скорее к самому себе.

Фалстоун был его домом, и правила здесь устанавливал он. Давно было объявлено: никаких визитов, никаких приемов, никаких торжественных чаепитий для соседей, чья вежливость — лишь маска для желания поглазеть и утолить жажду сплетен.

— Будьте любезны, со сливками, — донеслось до Адама, едва он вошел в комнату.

Персефона наполнила чашку викария и подала ее ему. Мистер Пойнтер заметил появление Адама и улыбнулся. Только он — ну, и еще, пожалуй, Гарри — мог осмелиться на улыбку, зная, что нарушил одно из незыблемых правил Адама. Тот ответил ему предостерегающим взглядом.

— Ты хочешь чаю, Адам? — спросила Персефона, заметив его.

— Нет, — отрезал он, не в силах скрыть раздражение.

Персефона безмятежно улыбнулась ему в ответ и положила кусочек лимонного кекса на тарелку гостя. В ее поведении было что-то новое, но Адам никак не мог понять, что именно.

— Рад видеть Вас снова, Ваша Светлость, — любезно произнес мистер Пойнтер.

— Сомневаюсь.

Мистер Пойнтер улыбнулся так, будто был несказанно чем-то заинтригован. Миссис Пойнтер, напротив, казалось, была на грани обморока.

— Какова истинная причина вашего присутствия здесь? — Адам навис над викарием, сжав губы в суровую линию.

— Обычный светский визит, разумеется.

— Разумеется? — повторил Адам с явным сомнением. — И когда это за те пятнадцать лет, что вы служите здесь, замок Фалстоун принимал посетителей?

— Ни разу, Ваша Светлость. — Казалось, беседа доставляла викарию истинное удовольствие.

— И что же, сударь, натолкнуло вас на мысль, будто порядок вещей изменился?

— Выдача желаемого за действительное? — рискнул предположить мистер Пойнтер с едва скрываемой усмешкой.

— В замке Фалстоун не будет никаких визитеров, — отрезал Адам, сама мысль об ордах ротозеев заставила его голос посуроветь. — Ни сегодня, ни в будущем.

— Значит, Фалстоун не принимает, Ваша Светлость? — осведомился мистер Пойнтер так непринужденно, словно спрашивал о погоде. — Или это вы не принимаете?

— Это одно и то же.

— Простите мне мою дерзость, но это вовсе не так. — Мистер Пойнтер поднялся и прошел мимо него к Персефоне. Адам провожал его взглядом и вдруг осознал, что изменилось.

Персефона только что была светлее, живее. Теперь же аура печали, окутывавшая ее в последнее время, вернулась.

— Приходите сно... — Персефона осеклась на полуслове, ее глаза тревожно метнулись к Адаму, а затем обратно к викарию. — Благодарю вас за... — Она снова замолчала. С разочарованным видом она, наконец, вымолвила: — Увидимся в воскресенье.

Мистер Пойнтер посмотрел на нее с глубоким сочувствием.

— Улыбнитесь, дитя.

Персефона послушалась. Но улыбка не должна выглядеть так несчастно.

— Подождите, — проворчал Адам, раздосадованный собственной внезапной уступчивостью. — Можете допить свой чай. — И, проклятье, Персефона выглядела так, будто вот-вот расплачется, а она не плакала уже несколько дней. — Кухарка обидится, если поднос вернется нетронутым.

Он ожидал, что мистер Пойнтер ухмыльнется. В нем было достаточно от Гарри, чтобы поступить именно так. Викарий выглядел заинтригованным, возможно, даже немного удивленным, но не ухмыльнулся. Словно он и не подозревал, что именно делает, уходя столь картинно. Миссис Пойнтер замерла, наполовину поднявшись, ее спина неловко изогнулась над темно-красной обивкой софы.

— Пожалуй, вам стоит попробовать эти прекрасные кексы. — Мистер Пойнтер совершенно непринужденно вернулся на место, которое он оставил подле своей жены. — Или чашечку чая.

— Глоток бренди был бы полезнее, — пробормотал Адам.

— Сядь, дорогая, — сказал мистер Пойнтер жене,

— Благодарю вас, — пробормотала она, и голос ее сорвался. Адам едва ли не жаждал услышать ее нелепое щебетание. Всякий интерес к людям у него пропадал в ту самую минуту, когда они начинали содрогаться в его присутствии.

Персефона подошла к Адаму.

— Ты уверен, что не хочешь чаю?

Адам покачал головой. Он до сих пор не верил, что допустил подобное.

— Я не знала, Адам, — прошептала Персефона. — Если ты хочешь, чтобы они ушли…

— Пусть допивают чай. — Он поражался собственной непоследовательности. Она дала ему идеальный шанс выставить Пойнтеров вон, но когда Персефона вознаградила его безумие сияющей улыбкой, Адам почти обрадовался.

— Я была уверена, что мое общество никому не интересно, — едва слышно продолжала она. — Я и помыслить не могла, что ты просто не пускаешь гостей на порог.

— Вероятно, они изначально и не приходили. — Адам сам удивился тому, как охотно обсуждает сложившуюся ситуацию. Какое ему дело до того, что Персефона думает о правилах? Но это было совершенной ложью. Он хотел, чтобы она поняла, хотел, чтобы знала: ее не отвергали. Это был странный порыв для него, но он продолжил: — Каждая семья в округе знает, что Фалстоун закрыт для посетителей.

Персефона тихо произнесла:

— Но ведь я могла бы сама навещать соседей.

У Адама мгновенно все сжалось внутри.

— Нет. Тогда им придется наносить ответный визит. Я не допущу, чтобы Фалстоун наводнили толпы людей.

Персефона замялась, в ее глазах отразилась целая буря эмоций.

— Разумеется. Благодарю, что позволил им остаться. Мне было очень приятно.

Адам почувствовал себя сущим чудовищем. Было очевидно, что ее смирение далось ей нелегко. А почему бы ей не желать общества? Ей незачем было избегать встреч. Он же, напротив, точно знал, каково это — когда на тебя глазеют и шепчутся за спиной. Звери в королевском зверинце лондонского Тауэра ничем не превосходили Адама, когда дело доходило до роли зрелища для бессердечных и любопытных.

— Разумеется, ты должна нанести миссис Пойнтер ответный визит, — внезапно уступил Адам. — Насколько я слышал, она регулярно принимает у себя полграфства.

— Значит, так я смогу познакомиться с соседями? — Тон Персефоны оставался осторожным.

— Если ты этого хочешь.

Улыбка вернулась на ее лицо. Адаму пришлось приложить усилие, чтобы не улыбнуться в ответ. Он знал, как ужасно выглядит его лицо в такие моменты.

К тому времени как Пойнтеры откланялись, у Адама не осталось ни малейшего желания улыбаться. Они быстро освоились, чувствуя себя совершенно непринужденно. Если они питали какие-либо мысли о возвращении, их ждало горькое разочарование. Миссис Пойнтер успела засыпать Персефону всеми местными сплетнями. О миссис Такой-то ходили слухи, что она снова в тягости, а миссис Такой-то, поговаривали, переделывает свою гостиную во французском стиле, и не было ли это ужасно непатриотично. Адам умирал от скуки. Однако ее последняя реплика заставила его поморщиться:

— Ах, как бы мне хотелось увидеть вас на наших балах, Ваша Светлость! Разумеется, по истечении положенного срока траура. Должна заметить, что наш округ не видел герцога и герцогини Килдер на своих балах уже более тридцати лет.

В этот момент Адам был готов собственноручно выставить женщину за дверь. Он достаточно проявил гибкость. Но танцевать не собирался.

21.

— И миссис Эдкок тоже выросла в Шропшире, — рассказывала Персефона Гарри. Они сидели в малой гостиной после обеда, спустя неделю после того памятного визита четы Пойнтеров в Фалстоун. Гарри, хоть всё еще не вполне оправился от недуга, уже окреп настолько, чтобы составлять компанию ей и Адаму за столом и совершать небольшие прогулки по дому в течение дня.

— Ты знакома с миссис Эдкок? — вмешался в разговор Адам. Голос его прозвучал отнюдь не приветливо.

— Мы встретились в доме викария. — За минувшую неделю она дважды совершила поездку в три мили. Во время ее первого визита там присутствовало лишь несколько дам из округи, но сегодня днем ее приветствовали уже более дюжины леди. — Она любезно пригласила нас на ужин.

Лицо Адама в мгновение ока потемнело, словно перед грозой.

— Она, казалось, и сама ждала, что я отклоню приглашение, — поспешно добавила Персефона. — Так что мне не составило труда ответить отказом.

Он немного смягчился.

Персефона старалась не выдать своего разочарования. В доме Ланкастеров было принято разделять трапезу с соседями. Ей не хватало этого простого человеческого общения, не хватало ощущения, что рядом есть друзья.

— Кто еще был у викария? — осведомился Гарри.

Благодарная за ту нотку одобрения, что прозвучала в его вопросе, Персефона воодушевилась.

— Миссис Милстон с дочерью. Леди Хеттершем.

Адам пробормотал на это что-то нечленораздельное.

«По крайней мере, он слушает», — подбодрила себя Персефона.

— И мисс Гринберро.

Дверь гостиной отворилась, прервав список, который Персефона только

«От Артемиды? Или, быть может, от папы?»

Персефона с замиранием сердца следила за его приближением. Однако Бартон остановился подле Адама.

Значит, письмо не из дома. Персефона попыталась скрыть досаду, но разочарование было слишком острым. Чем дольше длилась разлука с семьей, тем сильнее была тоска.

— И какого ты мнения о нашей местной старой деве? — спросил Гарри.

На мгновение Персефона замешкалась, но тут же поняла, что речь идет о мисс Гринберро.

— Она была очень тихой, так что я не успела составить о ней суждения. — Седина мисс Гринберро так живо напомнила Персефоне ее бабушку, что она заранее прониклась к этой леди симпатией.

— Персефона. — Адам прервал их беседу, протягивая ей письмо.

— Это мне?

— Адресовано мне, — ответил он. — Но оно объяснит другое письмо.

— Другое письмо?

Адам почти уронил послание Персефоне на колени, и лишь тогда она заметила, что за листом качественного пергамента скрывается второе, запечатанное письмо. Она начала с открытого листка.

«Ваша Светлость,

Лорд Бархэм, Первый лорд Адмиралтейства, передал мне Ваши изыскания касательно двух мичманов на борту «Триумфатора». Как капитан судна, я приложу все усилия, чтобы предоставить Вам искомую информацию.

Мичман Эвандер Ланкастер, как Вам уже известно, скончался от ран, полученных при Трафальгаре, и, как и большинство павших в то время, был упокоен на кладбище Гибралтара подле своих боевых товарищей. Мичман Лайнус Ланкастер…»

Персефона затаила дыхание. Сколько дней и ночей она провела в ожидании вестей о Лайнусе! Поиски ее дяди не дали плодов. Она то представляла его сгинувшим в пучине, то терзаемым тяжкими ранами. Теперь неизвестности пришел конец, и это пугало ее.

— Читай же, Персефона. — Адам, очевидно, заметил ее замешательство. Она ждала от него нетерпения, но в голосе его не было и тени раздражения. — Это не дурные вести.

«... Мичман Лайнус Ланкастер получил лишь легкие ранения в той битве и остается на борту «Триумфатора». Разумеется, ему будет предоставлен увольнительный билет на берег, когда мы вернемся в порт. Наш штурман начал давать молодому Ланкастеру уроки, так как обнаружил у юноши природную склонность к морской математике.

Адмиралтейство известило меня, что если мичман Ланкастер пожелает оставить службу и вернуться к семье, ему будет дозволено сделать это с получением почетной отставки из Королевского флота. Однако, если он решит остаться, мне также сообщили, что по завершении положенных шести лет службы для него будет выкуплен чин лейтенанта.

Прилагаю краткое послание от Ланкастера его сестре, Герцогине Килдер.

Рад был оказать подобную услугу Вашей Светлости и остаюсь Вашим покорным слугой,

Капитан Грегори Хэттфилд, линейный корабль «Триумфатор».

Персефона жадно схватила запечатанное письмо, лежавшее у нее на коленях. Она вгляделась в почерк, но не узнала его. Эвандер всегда писал за двоих. Неужели это действительно рука ее младшего брата? Того самого, которого она уже оплакала в своем сердце?

Она прижала письмо к груди, борясь с подступающими слезами. Она не плакала уже целую вечность.

— Ты же обещал, что новости добрые, — услышала она тихий голос Гарри, обращенный к Адаму.

— О, так и есть! — поспешно воскликнула Персефона. — Я просто... о, я совершенно потрясена. Видишь ли, мой брат Лайнус жив и здоров.

Гарри тепло улыбнулся ей:

— Это воистину прекрасная новость.

— Боюсь, я разрыдаюсь как маленькая девочка, едва примусь за чтение, — проговорила Персефона с невольным смешком. Шок от того, что она держит в руках весточку от Лайнуса, словно он вернулся из небытия, лишил ее всякого самообладания. Она поднялась, не выпуская письма из рук. — Прошу меня простить, я бы предпочла остаться наедине с собой.

Гарри и Адам встали из почтения к ней. Только тогда Персефона заметила, что письмо капитана Хэттфилда соскользнуло на ковер. Она поспешно подняла его.

— Прости, Адам, — проговорила она, чувствуя, что улыбается как последняя дурочка. — Я уронила твое письмо.

Он коротким жестом пресек ее извинения:

— По правде говоря, оно более принадлежит тебе, чем мне.

В то мгновение до нее дошел весь смысл случившегося. Адам сам написал в Адмиралтейство, разыскивая ее братьев. Как он узнал, что ее дядя потерпел неудачу? Что заставило его взять на себя этот труд? Сам Первый лорд Адмиралтейства снизошел до участия в этом деле — и всё лишь затем, чтобы этот бесценный клочок бумаги в итоге оказался в её руках.

Адам не выносил благодарности, Персефона знала это. Но она не могла промолчать. Радость, чистая и звонкая, переполняла ее.

— Это, несомненно, самый добрый поступок, который кто-либо совершал ради меня. — Слова срывались с ее губ слишком пылко, но она не могла иначе. Гарри, проявив завидную деликатность, отошел к окну, давая им возможность объясниться. — Благодарю тебя,

Ей хотелось кружиться и смеяться, как в детстве после удачной игры. Тогда папа подхватывал ее на руки и со смехом требовал поцелуя за свое поражение.

В эту минуту Персефону захлестнуло то же чувство безграничной признательности к человеку, который так часто казался холодным и безучастным. Оказалось, это не так. Он позаботился о ней. Он написал это письмо, и оно вернуло ей надежду.

— Спасибо, — прошептала она еще раз, сделала шаг к нему и запечатлела легкий поцелуй на его левой щеке, невольно коснувшись рукой его груди.

Она почувствовала, как лицо обдал жар, но ни на секунду не пожалела о своем порыве. Ей нужно было, чтобы он понял: его доброта спасла ее.

Облегченно вздохнув от того, что он не оттолкнул ее, Персефона робко улыбнулась и собралась уходить, мечтая поскорее запереться в своих покоях с письмом Лайнуса.

Однако она не успела сделать и шага. Адам вдруг потянулся к ней и с какой-то отчаянной решимостью притянул ее обратно к себе.

И поцеловал. Это не было вежливым жестом — это был поцелуй, подобного которому она не могла вообразить в самых смелых грезах. Глубокий, властный и совершенно неожиданный.

Персефона была уверена: если бы Адам целовал ее так в самую лютую стужу, она не почувствовала бы холода. В этом поцелуе было тепло, обещание защиты и нечто такое, что заставило ее сердце пропустить удар.

Так же внезапно Адам отпустил ее и отступил. Он выглядел почти испуганным собственной смелостью.

— У тебя это очень хорошо получается, — сорвался с губ Персефоны шепот. Придя в ужас от собственной откровенности, она попятилась к двери. — Я... пожалуй, пойду... прочту письмо.

— Да, это было бы разумно, — голос Адама звучал глухо и отстраненно.

Персефоне не нужно было повторять дважды. Она почти выбежала из гостиной, чувствуя, как кружится голова.

Внезапно ей стало ясно, почему ее подруга Гарриет три года назад позволила Джорджу Сэнфорду целовать себя в саду. И совсем не удивительно, думала Персефона, прижимая ладони к пылающим щекам, что спустя пару месяцев они обвенчались. Если Джордж целовал Гарриет так же, как Адам только что поцеловал её, то чудо уже то, что бедняжка Гарриет нашла в себе силы внятно ответить «да» на его предложение.

***

Адам тяжело опустился в кресло, стоило двери за Персефоной закрыться. Что, во имя всех святых, на него нашло? Он поцеловал ее. Без видимой причины, просто потому, что не смог удержаться. Он и сам не понимал, откуда взялось это неистовое желание.

Хотя нет, понимал. Она поцеловала его первой. Никто не целовал его так со времен детства, со времен старой нянюшки. Но почему ее нежный жест вызвал в нем такую бурю? Адаму не нравилось терять контроль. Если он не найдет объяснения этому безумству, он может совершить его снова.

— Я только что поцеловал Персефону, — пробормотал он, окончательно сбитый с толку.

— Я заметил.

Адам метнул в Гарри суровый взгляд.

— Тебе следовало проявить такт и смотреть в окно. — Ну почему Гарри всегда оказывается свидетелем его позора?

— Полагаю, Персефона тоже это заметила, — Гарри и не думал смущаться. — И это, мой друг, весьма кстати. Если бы она не почувствовала твоего поцелуя, мне пришлось бы усомниться в твоих способностях.

— Заткн...

— Знаю, знаю: «Заткнись Гарри». — Тот весело рассмеялся.

Адам начал раскаиваться в затее с письмом почти сразу, как отправил его. Если бы этот никчемный дядя Персефоны хоть немного постарался, Адаму не пришлось бы вмешиваться. Но это не объясняло, зачем он пообещал Адмиралтейству выкупить для Лайнуса чин лейтенанта. С его покровительством мальчик мог бы далеко пойти.

Это было разумно. И всё же Адам не находил оправдания своей вовлеченности.

— Персефона была несказанно рада письму, — прервал его мысли Гарри.

«Да», — нехотя признал Адам, подавляя мимолетную улыбку. Радость на ее лице стоила всех хлопот.

— Судя по тому, как ты торжественно вручил ей конверт, это была не записка от тайного воздыхателя с приглашением в беседку?

— Это письмо от ее брата.

— От того самого, что числился пропавшим?

— Нет, Гарри, — ядовито отозвался Адам. — Это послание с того света, от покойника. Разумеется, от младшего!

— Какой суровый тон для разговора с тем, кто едва не отдал богу душу. С тем, кто покорно считал ворон за окном, пока ты вовсю любезничал с собственной женой.

— Ты и глаз не сводил с нас, и никакой опасности для твоей жизни не было. Если бы я хоть на миг поверил, что обычная простуда способна тебя доконать, я бы самолично окунул тебя в озеро при первой же метели.

— Освежающее купание — это чудесно, — кивнул Гарри.

Ну почему этот негодяй никогда не принимает его слова всерьез?

— Смею предположить, судя по тому, как пылко тебя благодарили, вести о брате прибыли не без твоего участия.

— В минуту слабости я отправил пару строк, — буркнул Адам.

— И зная тебя, ты обратился прямиком к Первому лорду Адмиралтейства, — рассмеялся Гарри. Но тут же стал серьезнее. — Не так ли? И это дало плоды. Даже флот Его Величества склоняет голову перед герцогом Килдером.

— Это попахивает изменой, Гарри.

— Но это чистая правда. Письмо от герцога Килдера может перевернуть мир. — Гарри выглядел в высшей степени довольным. — По крайней мере, оно в мгновение ока закрыло «Вепрь

— Он негодяй, — отрезал Адам. — Человек, который берет золотой за лист бумаги и чернила с умирающего, а потом не дает ему даже воды, не заслуживает права держать трактир.

— Говорят, он рвал и метал, когда по указу судьи его заведение прикрыли, — добавил Гарри.

Адам лишь пожал плечами. Мистер Смит был далеко не первым человеком, чью жизнь он превратил в кошмар.

— Как я и сказал, — улыбнулся Гарри, — Ваша Светлость может управлять страной одним лишь щелчком пальцев.

Адам не стал бы произносить это вслух, но Гарри был прав. При желании Адам мог бы влиять на исход войны с Францией сильнее, чем Корона и весь Парламент. Но забот у него хватало и в стенах собственного дома.

Например, жена, целовать которую, как выяснилось, было несказанно приятно. Этого осложнения он не предвидел. Он планировал оставаться столь же холодным и безучастным к ней, как и ко всему остальному миру.

Он чувствовал себя загнанным в угол. Он не знал, почему поцеловал ее, и не представлял, что делать дальше. Кроме одного — держаться от нее как можно дальше.

22.

Вся его выдержка пошла прахом.

В ту ночь волчья стая завыла рано. То ли Персефона, чья нервозность при этих звуках передалась и ему, разбередила его чувства, то ли волки подошли к замку ближе обычного. Вой звучал громче, чем прежде. И сама Персефона теперь тоже была ближе. Лишь несколько мгновений назад она прокралась в спальню на цыпочках. После привычного шепота: «Адам?», она поспешила к кровати и забралась на нее куда быстрее, чем в прошлые ночи.

Снаружи раздался особенно зловещий вой. Адам услышал, как Персефона тихонько застонала.

— Они воют всё громче, — прошептала она самой себе.

Именно по этой причине он и решил держаться подальше от своей жены. Слыша тревогу в ее голосе, Адам чувствовал непреодолимый соблазн протянуть руку и коснуться ее. Он поймал себя на мысли: не станет ли ей менее страшно, если он возьмет ее за руку? Но он тут же отогнал это искушение. Она, верно, выбежала бы из комнаты так быстро, как только несли бы ее ноги.

Адам почувствовал, как кровать качнулась — Персефона сменила положение. Она часто ворочалась во сне. Поначалу это раздражало его, но последние пару ночей он ловил себя на том, что просыпается, если она долго не шевелится. Он подсматривал за ней, убежденный, что она покинула комнату, но неизменно находил ее в ворохе одеял. Тогда он лежал и смотрел на нее, желая удостовериться, что она всё еще дышит.

Это лишь доказывало, что он лишается рассудка. Только идиот мог всерьез опасаться столь маловероятного исхода.

— Спасибо за письмо, Адам, — прошептала Персефона. Он понял, что она повернулась к нему лицом. Обычно она этого не делала.

Ему так хотелось открыть глаза. Зачем? Ведь он твердо решил соблюдать дистанцию. А какую большую дистанцию может соблюсти человек, нежели притвориться крепко спящим?

— Лайнус кажется счастливым, — продолжала Персефона, ее голос не поднимался выше шепота. — Он не упомянул Эвандера, и это меня немного беспокоит. Он всегда избегал расстраивающих его тем. Но он пообещал писать и дальше.

Почему Персефоне было легче разговаривать с ним, когда он спал?

— Надеюсь, Лайнус напишет папе. Он и девочки тоже будут за него волноваться.

Адам почувствовал, как она снова шевельнулась, и ворох одеял коснулся его руки. Та дистанция, которую он намеревался сохранять, стремительно исчезала.

— Спасибо, Адам, — повторила она. — Я знаю, тебе не нравится, когда я благодарю тебя за то, что ты делаешь, но я действительно очень признательна.

Казалось, после этих слов Персефона устроилась поудобнее — беда была лишь в том, что устроилась она вплотную к нему.

В какой момент Персефона начала пахнуть лавандой? И в какой момент Адам вообще узнал, как пахнет лаванда?

Вскоре Персефона начала издавать те самые звуки, что свидетельствовали о глубоком сне, Адам открыл глаза. Она была всего в нескольких дюймах от него.

Лаванда. Адам тряхнул головой. Он и подумать не мог, что станет замечать подобные вещи. Или то, что прядь волос Персефоны упала ей на лицо. Должно быть, это ужасно ее раздражало.

О чем он только думал? Персефона спала. Она даже не заметила бы этих волос.

Однако Адам, казалось, не мог замечать ничего другого. Даже в тусклом сиянии углей в камине ее волосы, казалось, мерцали. Осторожно, медленно он протянул руку и коснулся пряди. Мягкая. Адам убрал волосы с ее лица.

Она действительно была слишком хороша, чтобы быть замужем за ним. Жалела ли она, что приняла его предложение? Он надеялся, что нет.

Она сказала, что ей понравилось целоваться с ним.

«Не совсем так», — признал он про себя. Она сказала, что у него это «хорошо получается».

«Очень хорошо», — поправил себя Адам.

Дьявольщина, как же ему хотелось поцеловать ее снова.

Адам резко перевернулся на другой бок, сдвинувшись к самому краю кровати. Дистанция, напомнил он себе. Это

Он начал обнаруживать, что Персефона обладает сверхъестественной способностью заставлять его думать и делать то, чего он в ином случае никогда бы не совершил. И мысли его начали задерживаться на ней дольше дозволенного.

Лежа в неудобной позе на боку, он поклялся с этого мгновения сохранять между ними расстояние в целую комнату.

«По крайней мере, днем», — поправил он себя. В конце концов, волки пугали ее. Что ж, он будет ютиться на самом краю постели, пока стая не научится вести себя тихо.

***

На мгновение Персефона не почувствовала ничего, кроме шока. Она ехала верхом — это она помнила.

— Персефона? — голос Адама донесся до нее словно из другого мира.

Она несколько раз моргнула. Окружающий мир никак не желал обретать четкость.

— Персефона? — голос Адама звучал встревоженно.

— Адам? — еще пара мгновений, и она смогла его разглядеть. Он стоял перед ней на коленях, а значит, она лежала на земле. И он выглядел обеспокоенным.

— Что случилось?

— Медовик сбросил тебя, — сказал Адам. — Ты цела? Можешь сесть?

— Не знаю. — Персефона чувствовала себя совершенно сбитой с толку. Она не могла понять, было ли это смятение вызвано падением, которое она помнила лишь смутно, или тем фактом, что Адам касался ее лица и смотрел на нее так, будто искренне переживал.

— Позволь мне помочь тебе, — сказал Адам.

Прежде он никогда не предлагал ей помощи. Однажды он принес ей пальто и фактически швырнул его ей. Адам подложил руку ей под спину и без видимых усилий помог сесть, всё еще не выпуская ее.

— Тебе больно?

Персефона покачала головой, не в силах отвести от него глаз. Она никогда не видела его таким: взволнованным и нервным.

— Почему ты была на Медовике? — Адам провел рукой по ее руке, словно проверяя, нет ли переломов. — Медовик не такой покладистый, как Атлас. Ты еще не готова к строптивой лошади.

— Атлас потянул ногу, — Джон сказал ей об этом, когда она пришла на ежедневную прогулку.

— А ты? Ты ничего не потянула? Не ушиблась?

— Ты уже спрашивал об этом.

— Человек может погибнуть, упав с лошади, — Адам помог ей подняться на ноги.

— Не при такой медленной езде. — Сознание понемногу возвращалось к ней, и туман в голове начал рассеиваться.

— Пожалуй, так, — Адам никогда прежде не казался таким рассеянным. Он не отводил взгляда. Шесть недель она видела лишь его профиль, и вдруг Адам смотрел прямо на нее. Он снова коснулся ее лица, так нежно, так заботливо. Персефона закрыла глаза. Почему он не мог быть таким всегда? — Ты уверена, что не ранена?

— Думаю, у меня всё будет болеть, — она прижалась щекой к его ладони.

— Я не хочу, чтобы ты когда-либо снова садилась на Медовика, — произнес Адам прямо ей в ухо. В последний раз, когда он был так близко, он поцеловал ее. Персефона почувствовала, как лицо заливает румянец при этом воспоминании. — Ты будешь ходить пешком, пока Атлас снова не будет в строю.

— Ваша Светлость, — прервал их голос Джона Хэндли.

Персефона подавила вздох разочарования. К ее удивлению, Адам не отстранился. Она почувствовала, как он обнял ее за талию и притянул ближе. Открыв глаза, она оказалась лицом к его плечу. Она не упустила возможности и положила голову ему на плечо, с приятным удивлением почувствовав, как он обнял ее крепче.

— С Ее Светлостью всё в порядке? — спросил Джон.

— Я не хочу, чтобы моя жена ездила на Медовике, — произнес Адам властным тоном.

— Медовик обычно очень спокоен. Не могу объяснить, что случилось. Будто его что-то напугало.

— Я не хочу видеть Ее Светлость на Медовике.

— Слушаюсь, Ваша Светлость, — Джон почтительно коснулся козырька.

Персефона снова закрыла глаза, наслаждаясь моментом. Она часто представляла себе утешение в объятиях мужа. Лишь немногие из ее девичьих грез оказались правдивыми за короткие недели замужества. Она была полна решимости продлить это мгновение как можно дольше.

— Займись Медовиком, — распорядился Адам. Затем, склонив голову к Персефоне, добавил: — Твоя камеристка приготовит тебе горячую ванну — это поможет снять ломоту.

— В самом деле, нет нужды в такой суете, — сказала Персефона, до глубины души наслаждаясь каждой секундой этой суеты.

— Ты заговоришь иначе, когда не сможешь спуститься к обеду из-за боли в мышцах, — Адам вывел ее из загона.

— Это очень любезно с твоей стороны, Адам.

— Глупости. — Он отмахнулся от ее благодарности, как она и ожидала. Его рука по-прежнему лежала на ее талии. — Тебя сбросила лошадь, Персефона. Любой порядочный джентльмен был бы обеспокоен.

— Тогда спасибо тебе за то, что ты порядочный. — Она прислонилась к нему, пока они шли.

— Пожалуйста, — ответил Адам с заметным смущением. Но, как поняла Персефона с улыбкой, он не отверг ее благодарность. Это не было огромным шагом вперед, но всё же это было нечто.

— С Ее Светлостью произошел несчастный случай, — сообщил Адам Бартону, едва они переступили порог замка. — Распорядитесь, чтобы в ее гардеробную подали горячую

— Разумеется, Ваша Светлость, — Бартон поспешил исполнять приказания.

К тому времени как они достигли её покоев, на губах Персефоны сияла улыбка. Если не считать того мгновения, когда она держала в руках письмо от Лайнуса вчера, она редко улыбалась с самого приезда в Фалстоун.

— С кухни могут прислать поднос с едой, если ты не пожелаешь спускаться к ужину, — произнес Адам, и в его голосе вновь зазвучало отчуждение.

— Адам? — Она подняла на него взгляд. Он тотчас отвернулся. — Когда Атлас поправится, смогу ли я поехать на прогулку вместе с тобой и Гарри?

— Атласу не поспеть за Зевсом, — отрезал Адам.

— Но разве ты не мог бы немного придержать Зевса? Или позволь мне присоединиться к вам в самом конце, когда Зевс уже умерит свой пыл.

— Тебе стоит ограничиться прогулками в леваде, — Адам сделал шаг назад.

Персефона последовала за ним, стараясь держаться рядом. Ведь только что он обнимал её так бережно, так нежно. Почему же теперь он отдаляется? Ей отчаянно хотелось, чтобы он снова заключил её в объятия, чтобы дал ей почувствовать себя желанной и нужной, пусть даже и не любимой в полной мере.

— Я бы хотела попробовать выехать за пределы замка, — сказала она. — Атлас не сбросил бы меня так, как Медовик.

— Я бы предпочел, чтобы ты не подвергала себя такому риску.

— Но ведь ты будешь рядом. — Она протянула руку и положила ладонь ему на грудь.

Он весь напрягся. Персефона заставила себя не отнимать руки, несмотря на разочарование, вызванное его явным недовольством. Почему он так внезапно стал холодным? Неужели ей лишь почудилось, что он оттаял к ней, хотя бы немного?

— Это не дает никакой гарантии…

Что-то в этом признании, в промелькнувшей в его голосе уязвимости, тронуло её до глубины души. Она подняла голову и запечатлела мягкий поцелуй на его губах.

Он не отстранился, но и не ответил на ласку. Надеясь вопреки всему, что он не так безразличен, как кажется, Персефона потянулась к его лицу, желая коснуться его щеки.

Быстро, как вспышка молнии, Адам перехватил её запястье и убрал её руку от своего лица. Она отступила, изумленная, но более всего — глубоко уязвленная.

— Мне жаль, — прошептала она, её сердце болезненно сжалось от того, как резко он отверг её нежность.

Адам выпустил её руку и отвернулся.

— Ванна должна помочь, — пробормотал он, уходя прочь. — И мазь.

— Адам! — позвала его Персефона.

Он не обернулся.

Персефона тяжело вздохнула. Очевидно, она превратно истолковала его заботу. И она определенно ошиблась насчет вчерашнего поцелуя. Он целовал её тогда, а она ложно приняла это за проявление нежных чувств. То, что её поцелуи ему нежеланны, только что подтвердилось с мучительной очевидностью.

В те краткие мгновения, когда Адам держал её на руках после падения, Персефона почувствовала пробуждение привязанности. Но он оттолкнул её. Она не понимала этого человека, не знала, что и думать об Адаме и об их браке.

Она всегда верила, что нежность между ними со временем вырастет. Она надеялась, что то тепло, которое она видела в нем мгновения назад, сохранится. Вместо этого он вновь стал далеким и холодным. Она рискнула, потянулась к нему, и была отвергнута.

Сдаваться было не в её правилах, но сейчас она ничего не могла поделать с охватившим её горьким разочарованием.

23.

Адам отбросил одеяло и сел в постели. Волки выли уже добрый час. Где, во имя всех дьяволов, носило Персефону?

Он поднялся с кровати. Ей давно следовало быть здесь. Никогда прежде она не медлила так долго. Адам пересек комнату, направляясь к смежной двери, но повернул обратно, так и не коснувшись ручки. Он вел себя нелепо. Персефона, вероятно, уже спала.

Она не спустилась к обеду. Возможно, ее падение оказалось куда серьезнее, чем ему показалось вначале. Адам снова подошел к двери, но замер прямо перед ней.

Пожелай Персефона войти, она бы вошла. И уж, конечно, она не хотела бы, чтобы он врывался в ее покои. Адам тряхнул головой и стремительно вернулся к кровати.

— Нелепо, — прорычал он себе под нос, с размаху бросаясь на подушки.

Адам закрыл глаза, твердо решив уснуть. Но мысли о Персефоне не давали ему покоя. Видит Бог, она напугала его до полусмерти. Они с Гарри вернулись с прогулки четверть часа назад, и вместо того, чтобы сразу отправиться в замок, как и подобало, Адам остался понаблюдать за тем, как Персефона держится в седле.

Его восхитило то, как уверенно она держалась на коне, чей нрав был куда суровее, чем у привычного ей Атласа. А затем эта проклятая лошадь сбросила ее. Адаму казалось, что он никогда в жизни не бегал так быстро. Когда она не поднялась сразу, его охватила паника.

Каким же глупцом он оказался. Ему следовало передать ее на попечение конюхов и держаться на расстоянии, как он и обещал самому себе. Но он слишком тревожился.

Адам снова открыл глаза. Было бессмысленно притворяться, будто он спит. Персефона лишила его душевного равновесия. Вид ее неподвижного тела на земле загона встревожил его сильнее, чем письмо о болезни Гарри. Это внушало больше ужаса, чем тот сон о волках, который он до сих пор помнил так отчетливо.

Она поцеловала его. Она действительно его поцеловала. Сначала он был слишком ошеломлен, чтобы шевельнуться, и лишь стоял, вдыхая ее

«Мой бедный мальчик», — говорила она.

Адаму не нужна была чья-либо жалость.

«Мне жаль», — сказала Персефона. С тем же успехом она могла бы сказать: «мой бедный мальчик». Муж приходит на помощь жене, которую сбросила лошадь, и что он получает взамен? Жалость. Он почти на руках донес ее до дома, но Персефона не видела в нем своего защитника. Все, что видела Персефона, — это шрамы.

— Здесь чертовски тихо, — проворчал Адам, снова садясь.

Снаружи донесся вой. Адам не сводил глаз с двери. Она не открывалась.

— Это просто смешно. — Адам снова поднялся на ноги. Он не мог уснуть и прекрасно понимал, что виной тому отсутствие Персефоны.

Он не страдал бессонницей с самого детства. В первые недели после того, как мать уехала в Лондон, он не мог сомкнуть глаз. Никакие слова и ухищрения няни не помогали.

В конце концов он научился заставлять себя спать — не самый легкий подвиг для шестилетнего ребенка.

Мать так и не вернулась. Но Персефона должна была вернуться.

Адам решительно подошел к смежной двери и отворил ее. Персефона не спала, Адам понял это, увидев пустую постель. Мгновение спустя он обнаружил ее: она сидела на подоконнике, отодвинув тонкие синие шторы, и пристально вглядывалась в темноту.

— Персефона. — Он старался, чтобы его тон звучал отстраненно и бесстрастно.

Она вздрогнула от звука его голоса.

— Адам! — Персефона обернулась к нему, выпустив штору из рук.

— Ты не спишь? — спросил Адам, чувствуя себя идиотом из-за столь бессмысленного вопроса.

— Я не смогла уснуть.

— У тебя все болит после падения? — В его памяти быстро промелькнуло воспоминание о несчастном случае.

Персефона покачала головой. За окном эхом отозвался вой, и она заметно напряглась. Она снова повернулась к окну, отдергивая занавеску.

— Сегодня они шумят, — заметил Адам.

Персефона безмолвно кивнула.

— И долго ты намерена сидеть у окна и сокрушаться из-за волков? — Адам подавил всплеск сочувствия к ней. Он знал, как сильно ее нервирует этот вой.

— Пока они не замолкнут, — ответила она едва слышным голосом.

Неужели она собиралась просидеть здесь всю ночь вместо того, чтобы прийти в его комнату, где она действительно смогла бы уснуть? Нет смысла бодрствовать обоим. Адам подошел к ее кровати и стянул одеяло. Подойдя к ней, он набросил его ей на плечи.

— Адам? — Персефона посмотрела на него с явным замешательством.

— Тебе следовало прийти, как только волки начали выть. — Адам направился к двери.

— Прийти? — повторила она.

— И устроиться на постели. — Он остановился у порога и обернулся, выжидая.

— Ты знал? — прошептала Персефона, заметно побледнев. — Я… я думала… я думала, ты спал.

— Спал? — переспросил Адам с иронично поднятой бровью. — В этом-то и проблема.

— Проблема?

— Я не могу уснуть. — Он покачал головой, поражаясь нелепости ситуации. — Ты испортила мне комнату.

— Что ты имеешь в виду под словом «испортила»? — Ее лоб прорезала морщинка недоумения.

— Прежде в моей спальне было тихо. А потом стала приходить ты и издавать все эти звуки…

— Звуки?

— Когда спишь.

— Я издаю звуки? — Бледность на ее лице сменилась нежным румянцем.

— И ворочаешься, — добавил Адам. — Постоянно.

— Боже правый, — прошептала она, прижимая ладони к щекам. Одеяло соскользнуло на пол.

Адам раздраженно вздохнул и вернулся к ней.

— Никогда в жизни мне не было так неловко. — Персефона отвернулась от него. — Я была совершенно уверена, что ты спишь.

Адам снова поднял одеяло и укутал ее. Лаванда. Адам отступил на шаг.

«Дистанция», — напомнил он себе.

— Должно быть, ты считаешь меня последней трусихой, — прошептала Персефона. — И нахалкой. И… и…

Адам протянул ей руку. Она стояла молча, просто глядя на его ладонь. Адам опустил руку. Очевидно, она нуждалась в его обществе не больше, чем его собственная мать или любой другой человек, которого он когда-либо знал.

Адам пошел прочь к двери. Ему вообще не следовало входить. Герцог Килдер ни у кого не просит милостей. Когда-то он научился заставлять себя спать, сможет и теперь. И ему все равно!

— Адам?

Он замер на месте.

— Я действительно издаю звуки во сне?

Он кивнул.

— Сильные? — В ее голосе слышалось смущение.

— Нет. — Он засунул руки в карманы халата. — Как… как щенок. Тихие звуки.

— И это тебя не беспокоит? — На ней было одеяло, обернутое точно так же, как и все предыдущие ночи в течение многих недель.

— Я привык. — Он почувствовал, что этот разговор ему слишком неприятен, чтобы продолжать смотреть на нее.

— Я не хочу тебе мешать. — Ее голос звучал ближе.

— Не помешаешь.

— Хорошо.

— Хорошо? — Адам оглянулся на нее через плечо.

— В твоей спальне волки пугают меня не так сильно. — Персефона даже слегка улыбнулась. Она прошла через смежную дверь.

— Неужели там они воют тише? — Адам последовал за ней.

— Нет, — ответила она. — Просто я рассудила так: если стая когда-нибудь ворвется в замок, тебя они съедят первым.

Минуту спустя они вернулись к заведенному порядку. Персефона лежала, свернувшись калачиком и надежно укутавшись в одеяла. Адам уже чувствовал, как наваливается усталость.

Как случилось, что всего за несколько недель он стал зависеть от нее в такой жизненно важной вещи, как сон? Адам поклялся себе после отъезда матери двадцать лет назад, что никогда не будет ни от кого зависеть.

«Люди зависят от герцогов. Герцоги не зависят от людей», — говорил отец. До отъезда матери в город он никогда не произносил этих слов.

— Доброй ночи, Адам, — донеслось из кокона одеял.

Так говорила няня Робби: «Доброй ночи, маленький Адам». Больше никто и никогда. Адам закрыл глаза. Он почти явственно видел, как она качается в кресле подле его кровати. Почему воспоминания о старой няне вдруг хлынули потоком? За двадцать лет он ни разу не вспомнил о ней, а в последний месяц эти образы не оставляли его.

— Доброй ночи, Персефона, — пробормотал Адам в ответ.

Что с ним происходило? Сегодня днем он выставил себя дураком из-за падения Персефоны. Ему следовало оставаться спокойным и бесстрастным.

Он бегал за собственной женой, практически выпрашивая ее общества. Ему нужно было, чтобы она была рядом, просто чтобы уснуть.

А теперь он еще и расчувствовался из-за детских воспоминаний.

Адам потер глаза. Возможно, это временное помешательство, нечто такое, что скоро пройдет.

— Адам?

Почему, когда Персефона произносила его имя вот так — тихо и неуверенно, его сердце начинало биться чуть сильнее? Он скосил глаза ровно настолько, чтобы увидеть говорящий сверток одеял. Как обычно, она лежала к нему спиной.

— Что? — спросил он, сумев не сорваться на резкость в своем раздражении.

Она помедлила. На мгновение Адаму показалось, что он обидел ее, и это его обеспокоило. Прежде его никогда не волновало, если он наносил обиду. Что, во имя всех чертей, с ним творилось?

— Почему ты решил жениться? — Она прошептала этот вопрос, но без слез, без всякой угрозы эмоционального всплеска. Казалось, Персефоне действительно просто было любопытно узнать его мотивы.

— В то время это казалось удачной затеей.

— А сейчас?

Что он мог на это ответить? Во многих смыслах затея обернулась катастрофой. Супружеская жизнь оказалась вовсе не такой, какой он ее себе представлял. Его план заключался в том, чтобы найти жену, которая будет настолько отчаянно нуждаться в браке, что ей будет безразлично, каков ее муж. А когда мужчина женится на отчаявшейся, равнодушной женщине, отвечать ей взаимностью — проще простого.

Но он женился на Персефоне. Вместо привычной жизни в Фалстоуне он ловил себя на том, что думает о ней и тревожится за нее. Ей полагалось быть невзрачной и непривлекательной, но она была мила — даже более чем мила, право слово, — и от нее исходила аура решительной жизнерадостности, какой он не встречал ни в одном человеке. Она пыталась улыбаться сквозь слезы. Она стойко встречала невзгоды. Она не была запуганной или сломленной.

Она была совсем не тем, чего он желал. Такую леди, как она, как он начал осознавать, не так-то легко выбросить из головы.

— Миссис Эдкок сказала, что ты будешь. — Ответ Персефоны застиг Адама врасплох. В своих раздумьях он почти забыл о ее присутствии.

— Сказала, что я буду — что? — Было странно разговаривать с грудой постельных принадлежностей.

— Сожалеть о том, что женился на мне.

Адам почувствовал, как напряглась его челюсть.

— Несколько дней назад у Пойнтеров миссис Эдкок сказала мисс Гринборо, что большинство джентльменов, которые покупают себе жену, в конце концов жалеют о приобретении. Было совершенно очевидно, что она намекала на наш брачный контракт.

Все тело Адама обратилось в слух. Он знал, что мистер Эдкок — пустомеля и наглец, но не осознавал, насколько они с женой стоят друг друга.

— Миссис Эдкок упоминала о своем внушительном приданом не менее дюжины раз. Поэтому я решилась спросить леди Хеттершем — достаточно громко, чтобы миссис Эдкок услышала, — не кажется ли ей странным, что некоторым дамам приходится предлагать деньги потенциальному жениху, дабы довести его до венчания. Ни один джентльмен не примет лошадь с такой дурной славой, что его приходится подкупать, лишь бы он на нее хотя бы взглянул.

Он рассмеялся. Адам Бойс, герцог Килдер, на самом деле рассмеялся вслух. Он не мог припомнить ни единого случая за последние двадцать лет, когда бы он так хохотал.

— Мне показалось, у миссис Эдкок чай вот-вот брызнет из ушей, такой разъяренной она выглядела. — Персефона тоже рассмеялась. — Миссис Пойнтер с трудом сохраняла невозмутимый вид. Позже она призналась мне, что миссис Эдкок годами непомерно гордилась своим приданым. Леди Хеттершем очень сомневается, что миссис

— Ты сравнила ее с лошадью? Сомневаюсь, что даже я смог бы выдать столь колкую отповедь. — Он снова усмехнулся. — Отличная работа, Персефона.

— Я уже много лет ни с кем не вступала в перепалку, — хихикнула Персефона.

Хихикнула? Почему-то Адам никогда не представлял, что взрослая женщина может издавать такие звуки. И, что еще более странно, он поймал себя на том, что улыбается.

— Я чувствовала себя настоящей воительницей. — В ее голосе звенел смех. — Возможно, перед следующим визитом к ним мне стоит примерить какой-нибудь из доспехов. Я могла бы подыскать в оружейной турнирное копье и попросту выбивать противницу из седла, когда она будет подъезжать к дому священника. Я стала бы грозой всей округи.

Она рассмеялась над своей шуткой. Адам тоже. До этого момента он и не подозревал, как приятно может быть просто смеяться. И над чем? Над фантазией о том, как его жена скачет по окрестностям, сбивая людей с лошадей.

— Если дело дойдет до настоящего сражения, дай мне знать, — Адам слышал улыбку в собственном голосе. — Я довольно ловко обращаюсь с арбалетом.

Персефона рассмеялась. Сознание того, что он заставил ее смеяться, принесло Адаму странное удовлетворение.

— Может быть, Гарри станет нашим пажом, и мы отправимся покорять поместье Эдкоков?

— Из Гарри выйдет скверный паж. — Адам покачал головой. — Но ему можно доверить боевой топор.

Это был, вне всякого сомнения, самый странный разговор в жизни Адама: лежать в темноте, беседовать с леди, укутанной в одеяло, словно кокон, и планировать средневековую осаду соседского поместья.

— Мистер Хьюитт мог бы быть пажом, — сказала Персефона и так и покатилась со смеху.Адам улыбнулся в темноту.

— Ты, наконец, отыскала занятие, в котором он мог бы преуспеть.

— Вчетвером мы составили бы на редкость грозную команду, — проговорила Персефона с чем-то средним между вздохом и зевком. — Видишь, Адам, брак со мной, возможно, не такая уж ужасная штука для тебя, в конце-то концов.

На это ему нечего было ответить.

24.

В то время, что прошло между резким отказом Адама отвечать на её поцелуй и их удивительной ночной беседой об осаде поместья Эдкок, Персефона пришла к пониманию того, о чем прежде лишь смутно догадывалась: она тщетно старалась подогнать свое замужество под те идеалы, что лелеяла в своих самых сокровенных мечтах.

Подобно всем девушкам, она проводила бесконечное время в мечтах о прекрасном юноше: вот он проезжает по их округе и вдруг влюбляется в неё — отчаянно, до самозабвения. В её мечтах он подносил ей в дар свою любовь, свой кров и безраздельную преданность. Она грезила о жизни, исполненной любви и сердечной привязанности, где супруги прежде всего истинные друзья. Ей виделся дом, полный детского смеха и... кур. Она не могла бы объяснить, почему в её мечтах присутствовали именно куры, но те всегда задорно кудахтали на заднем дворе, когда она воображала семейный очаг. И, конечно, в этом доме никогда не умолкали бы голоса родных и старых друзей.

За те почти два месяца, что она провела в Фалстоуне, ничего из этого не появилось. Ожидание, продолжение этих грез лишь делали ее несчастной. Она не могла заставить Адама полюбить ее. Она не могла превратить его в мужчину своей мечты — мужчину, проблески которого она, по правде говоря, в нем видела. Она не могла заставить замок Фалстоун стать теплым и гостеприимным. Здесь не будет гостей. Куры находились на самом отшибе за внутренней стеной. И, насколько она могла судить, у них никогда не будет детей.

Ее купили, совсем как намекала миссис Эдкок. Какую пользу она приносила своим замужеством, Персефона не ведала, если не считать возможности лишний раз попортить кровь мистеру Хьюитту, заставив его сокрушаться о призрачных видах на наследство. Это была едва ли завидная роль на ближайшие несколько десятилетий.

Столь печальные выводы подтолкнули Персефону к принятию решения чрезвычайной важности. Единственным аспектом ее детских грез, который она еще хоть сколько-нибудь могла надеяться достичь, была дружба. Прошлая ночь стала началом.

Он сам явился в её спальню в поисках встречи. Когда жгучее смущение от того, что её уличили в тайных ночных визитах к нему, немного улеглось, она осознала: то, что он пришёл к ней первым, было добрым знаком и шагом на пути к сближению. Она с уколом боли вспомнила, что он почти признался, что жалеет о женитьбе на ней, что он больше не считает брак хорошей идеей — чувство, которое он, по-видимому, испытывал еще до встречи со своей невестой.

Но он смеялся. Он смеялся вместе с ней над чем-то абсурдным и беззаботным, над чем-то, что теперь могло стать шуткой только для них двоих. Подобная связь рождала дружбу.

Это было не то, чего она хотела, осознавала Персефона вопреки своим здравым рассуждениям. Она все еще жаждала любящего мужа, растущую семью, настоящий дом. Она хотела любви. За исключением ее семьи, которая была в нескольких графствах отсюда и казалась всё более далекой, ей, похоже, не суждено было обрести ее.

«Так что дружбы», — твердо сказала

— Его нога еще не годится для езды, Ваша Светлость, — сказал один из конюхов, вырывая Персефону из ее мыслей.

— Бедный Атлас, — ответила Персефона. Конюх кивнул, выражая нечто похожее на сочувствие, но держал голову опущенной. Персефона плохо знала этого конкретного работника. Те немногие разы, когда она сталкивалась с ним, он был тих и застенчив. — Ему хотя бы лучше?

Конюх снова кивнул.

— Да, Ваша Светлость.

— Ну что ж, тогда я надеюсь, что он...

Грохот копыт привлек ее внимание к главным воротам Фалстоуна. Адам и Гарри как раз въехали во двор и осадили коней. Гарри выглядел лучше, чем когда-либо с момента своего возвращения.

Персефона улыбнулась джентльменам, когда они приблизились. Гарри ответил на улыбку. Адам снизошел до того, что признал ее присутствие легким наклоном головы.

«Друзья приветствуют друг друга», — напомнила она себе, когда желание просто уйти стало сильнее.

— С возвращением, — сказала она, когда они подъехали. Адам не ушел прочь, и это она предпочла счесть ободряющим знаком.

— Доброго утра тебе, Персефона, — отозвался Гарри с неформальным поклоном.

— Доброе утро, Адам. — Персефона внимательно наблюдала за ним. Каким он будет сегодня — дружелюбным Адамом или угрюмым Адамом? Это было почти невозможно предсказать.

— Доброе утро. — Адам подчеркнуто не смотрел на нее. Почему он так поступал? Понимал ли он, как это раздражает? — Как сегодня Атлас?

Она сдержала вздох.

— Боюсь, он еще не готов к прогулке. — Персефона взглянула на конюха, с которым разговаривала, но тот уже ушел, без сомнения, имея массу работы. — Полагаю, нам придется отложить нашу осаду.

Губы Адама дрогнули. Если бы Персефона не наблюдала за ним так пристально, она бы этого не заметила. Она ожидала, что он никак иначе не подтвердит их разговор, и все же была благодарна даже за эту малую реакцию.

Глаза Гарри метнулись от одного к другому с выражением заинтригованного недоумения.

— Вы двое планируете осаду?

Персефона перевела взгляд на Адама. Он не смотрел ни на одного из них. Адам и вправду выглядел необычайно увлеченным, наблюдая за тем, как Джон Хэндли водит по кругу кобылку Лютик. Но Персефоне этого было мало. Теперь, когда её мечты померкли и сузились до одной лишь надежды на дружбу, она не могла больше довольствоваться этой глухой стеной молчания, что стояла между ними.

Затем глаза Адама на кратчайшее мгновение переместились на нее. И его губы изогнулись в самой легкой, мимолетной улыбке. Почти прежде, чем Персефона успела осознать увиденное, Адам снова отвернулся, чтобы следить за кобылкой, прыгающей по загону. Но этого было достаточно, чтобы Персефона улыбнулась в ответ.

— Почему у меня такое чувство, что мое присутствие сейчас не слишком ценят? — проговорил Гарри с оттенком веселья.

— Я полагаю, Гарри, ты должен часто это чувствовать, — сухо ответил Адам. Он отвернулся от загона и пошел прочь. — Но если ты пойдешь сейчас, у тебя будет масса времени, чтобы собраться.

— О, но ты же будешь по мне скучать. — Гарри рассмеялся, следуя за Адамом.

— Я ни по кому никогда не скучаю. — Адам не остановился, не оглянулся и, казалось, ему было все равно, идет ли Гарри следом.

«По мне он уж точно не скучает», — подумала Персефона, глядя, как расстояние между ними увеличивается. Джордж Сэнфорд, один из двух ее лучших друзей на протяжении всех лет взросления, всегда не забывал предложить ей руку. Он ни разу не оставлял Персефону идти в одиночестве.

Персефона с шумом выдохнула воздух. Он облачком сконденсировался перед ее лицом. Она потерла свой холодный, вероятно, покрасневший нос и снова повернулась к загону. Лютик продолжала капризничать. Джон Хэндли, казалось, был вполне доволен тем, что дает строптивой лошади выплеснуть свое разочарование.

Счастливая кобылка. Она, по крайней мере, могла фыркать и бить копытами от досады. Персефона же не могла сделать ничего, кроме как стоять на холоде и гадать, не лишилась ли она всего в тот день, когда приняла предложение Адама.

— Несчастное создание, не находите?

Персефона подняла взгляд и увидела смутно знакомое лицо, расплывшееся в кривой, щербатой улыбке, пока человек наблюдал за тем, как Лютик брыкается и фыркает.

— Похоже на то. — Почему этот человек, одетый как помощник садовника, казался ей таким знакомым? Она смотрела, как Лютик щелкает своими опасными на вид зубами в сторону Джона. — Возможно, у нее дурной нрав.

Мужчина поджал губы, отчего сеть морщин на его лице стала еще гуще, и задумчиво покачал седой головой.

— Попала сюда несколько месяцев назад. С ней дурно обращались. Она не верит людям. Считает, раз с ней один раз поступили плохо, то и другие так же сделают.

— Но Джон никогда не причинит ей боли. — Персефона наблюдала, как Лютик продолжает буйствовать.

— Не имеет значения, — мужчина втянул воздух сквозь щербины в зубах. — Она не подпустит его к себе. Будет стоять на своём до последнего вздоха, покуда ад не разверзнется.

Персефона почувствовала, как к щекам прилил румянец — ей нечасто доводилось слышать подобные грубоватые выражения.

— Кажется, это безнадежное дело. Интересно, почему Джон продолжает пытаться?

Лютик попыталась лягнуть Джона, которому удалось уклониться от мечущихся копыт.

— Безнадежных дел не бывает, Ваша Светлость, — произнес он, глядя ей прямо в глаза. Лицо его было изрезано глубокими морщинами, но взгляд оставался на удивление

ясным.

Почему у Персефоны возникло чувство, что она упускает что-то жизненно важное в этом крайне странном разговоре?

— Так Лютик больше боится или злится?

— Боится. — Человек кивнул с нажимом. — Годы жизни в страхе.

— Я думала, вы сказали, что она здесь всего несколько месяцев.

— Раньше всё иначе было. — Мужчина снова повернулся к загону. — Не кидалась на каждого встречного. Дружелюбная была.

— Что же случилось? — Откуда он так много знал о Лютике? Сопровождал ли он лошадь от прежних владельцев?

— Сломили. Оставили в одиночестве. — Мужчина навалился на забор, наблюдая за тем, как человек и животное испытывают друг друга на прочность. — Она выбрала нападать первой. Чтобы больше никто не смог сделать больно.

— Это трагично.

Джон стоял к беспокойному созданию ближе, чем несколько минут назад, приближаясь медленно и осторожно — так, как он делал это неделями.

— Истинно так.

На этом разговор закончился. Они вдвоем молча стояли рядом, наблюдая, как Джон и Лютик оценивают друг друга. Странная пара, что и говорить. И те двое в загоне, и эти двое наблюдающих.

«Для каждого создания в этом мире найдется тот, кто мог бы его спасти. Нужно только попытаться».

Персефона оглянулась на своего спутника. Это казалось абсурдно философским замечанием для человека, который на первый взгляд производил впечатление бедняка, отягощенного невежеством, которое, к сожалению, неизбежно сопутствовало нищете.

— Джон делает успехи с Лютиком.

Персефона так быстро обернулась на звук голоса Адама, что почувствовала, как теряет равновесие. Он протянул руку и придержал ее.

— Из-за снега земля скользкая, — сказал Адам тихо и как-то натянуто. Его руки на кратчайший миг задержались на ее талии.

Персефона могла лишь кивнуть. У него был взгляд, который она хорошо знала, но никогда раньше не видела на его лице. Она помнила, как этот взгляд преследовал ее в зеркале утром после смерти матери. Повитуха передала ей ребенка, Артемиду, и в тот момент она поняла, что потеряла нечто глубокое. Больше, чем просто мать — она потеряла детство.

В тот день она впервые забрала волосы наверх — то, что большинство девочек не сделали бы еще несколько лет. Глядя на свое отражение, Персефона помнила, как ее поразила суровость собственного выражения лица, эта боль, страх и неуверенность.

— Ты в порядке? — прошептал ей Адам, явно в полном замешательстве.

Персефона могла лишь смотреть на него в ответ. Она знала это выражение в его глазах. Неужели оно было там всегда? Как она могла упустить нечто столь знакомое?

«Что с тобой случилось?» — безмолвно спросила она.

— Пожалуй, холод для нее чрезмерен, — предположил человек, о котором Персефона почти забыла. — Сегодня лютый мороз.

— Возможно, ты прав, Джеб. — Адам кивнул. Он, казалось, слегка улыбнулся ей, почти ободряюще. — Я вернулся с намерением проводить Ее Светлость до замка.

— В самом деле? — тихо спросила Персефона, все еще изучая эти глаза, в которые, как ей казалось, она никогда по-настоящему не заглядывала прежде.

— Моя мать обучила меня кое-каким манерам, прежде чем исчезла. — Адам пожал плечами, предлагая ей руку.

Мгновенная напряженность в его взгляде говорила о многом. Персефона вложила свою руку в его локоть, мысли ее неслись по кругу. Исчезла? Персефона видела мать Адама на свадьбе. Она определенно никуда не исчезала. Что он имел в виду?

— Хорошая чашка горячего чая согреет ее, — сказал Джеб.

Адам кивнул ему.

— Доброго дня вам, Фалстоун, — бросил Джеб на прощание и снова повернулся к Джону и Лютику.

Адам увел Персефону от загона к внутренней стене и тропе, ведущей обратно к замку.

— Фалстоун? — в замешательстве спросила Персефона.

— До смерти отца я был лордом Фалстоуном, — ответил он, и беспокойство в его голосе усилилось. — Титул учтивости.

— Джеб знал тебя тогда?

Адам ответил едва заметным кивком.

— Он провел в Фалстоуне почти всю свою жизнь. Много лет был главным садовником.

— А теперь?

— Ревматизм, — ответил Адам. — Он все еще присматривает за живой изгородью. И время от времени помогает сыну в конюшнях.

— Джону, — сказала Персефона, и на нее внезапно снизошло озарение: фамильное сходство, его знания о Джоне и лошадях. Джеб был отцом Джона.

— Остался ли в Фалстоуне кто-то ещё из прежних слуг? — спросила она, хотя все её помыслы были лишь об Адаме. Что сталось с его матерью? Какая беда выжгла его взгляд, оставив лишь пустоту? Эта боль никуда не исчезла, она лишь таилась за маской безучастия, которую Персефона лишь теперь, с замиранием сердца, начала приподнимать.

— Миссис Смитсон начинала здесь простой горничной, — Адам шел подчеркнуто прямо, чеканя слова с тем ледяным бесстрастием, за которое его обожали бы в лучших лондонских гостиных. — С тех пор минула целая вечность. Что же до Бартона, он служит в Фалстоуне по меньшей мере столько же, сколько я живу на свете.

Адам мог сколько угодно казаться безразличным — Персефона больше не доверяла своему умению разгадывать его жесты или тон, — но сама она, без сомнения, была охвачена самым живым интересом. Бартон, дворецкий, знал Адама всю его жизнь. Как и Джеб. И, вероятно, миссис Смитсон.

Если кто и понимал эту загадку, за которую она вышла замуж, так это они. Но как можно подойти к собственным слугам с таким вопросом?

«Извините, не могли бы вы растолковать мне, что за человек мой супруг?» — Это звучало просто нелепо.

Персефона украдкой взглянула на Адама. Его взгляд был устремлен строго вперед. Она шла

Ей отчаянно требовался кто-то, кто помог бы истолковать это. Но она доберется до сути, в этом была уверена. Глубоко внутри она чувствовала: разгадать этот шифр для неё теперь жизненно важно.

25.

У матери был талант подбирать слова. Судя по письму этой уважаемой дамы, имя Адама повторяли на все лады в каждой столичной гостиной. На сей раз «избранные десять тысяч» решили развлечься, строя догадки по поводу его недавней женитьбы.

«Говорят, Персефона уже покинула тебя».

— Спасибо, матушка, — пробормотал Адам, бросая её письмо на стол.

Очевидно, она полагала, что Адаму не хватает злобных сплетен общества. В отличие от неё, Адам предпочитал держаться как можно дальше от Лондона и оставаться в глуши так долго, как только мог себе позволить. Лишь дела в Парламенте вынуждали его бывать в столице.

Отец жадно проглатывал первые письма, которые мать присылала в Фалстоун после своего переезда в Лондон. Адам наблюдал за тем, как он читает, затаив дыхание и надеясь, что отец вот-вот скажет: она возвращается. Спустя полгода Адам перестал надеяться, а отец начал попросту сжигать письма, даже не распечатывая.

— Нам без нее лучше, — говорил ему отец. — Она нам здесь не нужна.

Они вдвоем ни от кого не зависели. Адам все дни напролет ходил за отцом тенью, узнавая угодья Фалстоуна до последнего вершка. Он узнал, где высаживают молодые леса, как, в зависимости от сезона, перемещается волчья стая, где стоят коттеджи арендаторов и кто в них живет. Он выучил имена всех слуг и знал, какие семьи служили в Фалстоуне из поколения в поколение. Отец учил его быть герцогом, исполнять свой долг.

Ни он, ни его отец не нуждались ни в единой душе, кроме друг друга. А потом отец умер.

В семь лет Адам стал герцогом Килдером. Мать приехала в Фалстоун на похороны и казалась искренне опечаленной. Она осталась лишь на то время, что потребовалось няне Робби, чтобы собрать личные вещи Адама, и помахала платком, когда дорожная карета Фалстоуна повезла мальчика в Харроу.

Адам потер глаза, откидываясь в кресле, которое неизменно занимал, когда оставался один в своей библиотеке. Он не мог унять воспоминания, которые вовсе не желал воскрешать в памяти.

В первые недели Харроу стал для него сущей пыткой. Отец был мертв всего месяц. Адам носил черную траурную повязку на рукаве синей куртки и, подавленный горем, удерживался от слез лишь тем, что кусал внутреннюю сторону щек до крови. В те первые месяцы он привык к металлическому привкусу крови во рту.

Но к чему он так и не смог привыкнуть, чего никак не ожидал — так это пристальных взглядов и шепотков. Он знал, что его лицо изуродовано шрамами, знал, что сделали с ним хирурги. Но в Фалстоуне никто не глазел на него. В Фалстоуне это никого не заботило, за исключением матери и её вечного: «мой бедный мальчик».

— Не жалей его, Гарриет, — настаивал отец всякий раз, когда мать называла Адама своим излюбленным прозвищем. — Адам — будущий Килдер. Он должен научиться держать удар.

Джеб Хэндли и отец рано начали его обучение, обучая его драться на заднем дворе Фалстоуна. Харроу предоставил массу возможностей применить эти навыки. Благодаря своему неоспоримому тону и властной осанке — еще одному оружию, перенятому у отца, — а также умению подкреплять угрозы делом, другие мальчики быстро научились верить слову герцога Килдера.

Сверстники оставили его в покое, и в своем одиночестве Адам думал о Фалстоуне, об отце и изо всех сил старался не думать о матери. Его изоляция продлилась ровно два семестра и внезапно закончилась в тот день, когда группа старших мальчишек решила поколотить тощего паренька, который был гораздо младше их.

Адам видел их жертву и раньше — этот мальчишка всегда казался слишком маленьким, слишком беззащитным. Несмотря на то, что врагов было больше, а сам он был щуплым, парень защищался с решимостью, которой Адам не мог не восхититься. И он вмешался в драку. Самому Адаму было всего семь, но ход сражения изменился в то же мгновение, как он вступил в бой. Весь Харроу знал, что он не считает нужным драться по правилам: для него не существовало запретных приемов или неприкосновенных частей тела. Он был неумолим и порой свиреп.

К концу первого года в Харроу Адаму больше не нужно было драться. Он стал легендой. И у него появилась тень.

Тощий мальчишка не отходил от него с того самого дня, как Адам сломал носы двум его обидчикам и чуть не перебил руку третьему. На самом деле, Гарри — который давно перестал быть тощим — находился в библиотеке Адама в этот самый момент. Он был единственным человеком из всех, кого знал Адам, кто остался с ним.

«Говорят, Персефона уже покинула тебя».

Адам с беспокойством покосился на письмо матери, брошенное на столе. Его план заключался в том, чтобы жениться на леди, которая могла бы уехать — что она неизбежно и сделала бы, — и её отсутствие нисколько не тревожило бы его. Женщина, без которой

Мать оставалась в поместье годами, прежде чем переехать в столицу. Но до своего окончательного отъезда она часто пропадала. Каждый раз, когда приезжал новый хирург, матушка уезжала. Она велела ему быть храбрым, говорила, как ей жаль, а затем уезжала. Ньюкасл был одним из её любимых мест. К тому времени, когда его новые раны заживали настолько, что боль становилась терпимой, она возвращалась.

«Мой бедный мальчик» — таковы всегда были её слова приветствия.

Какая разница будет ему, если Персефона решит проводить недели и месяцы вдали от Фалстоуна? Или если она в конце концов уйдет насовсем?

Адам отошел от каминной полки и пересек комнату, направляясь к окну, выходящему в её сад. Он начал воспринимать этот сад за живой изгородью как нечто, принадлежащее Персефоне. Она проводила там много времени: читала, сидела, гуляла. Дважды он видел, как она сидела на каменной скамье в дальнем углу и плакала.

Какая разница, если она уйдет? Разница была куда больше, чем он мог предположить, когда впервые писал своё предложение о браке. Начать хотя бы с того, что он знал: он не сможет спать. И вчера он обнаружил, что ему нравится гулять с ней.

Они прошли всего лишь от конюшен до замка, но ему нравилось, что она рядом, что её рука лежит на его руке.

Она заставила его смеяться. Он до сих пор усмехался, вспоминая их ночной разговор. В воображении он видел, как они, гремя тяжелыми латами, берут окрестные земли приступом, желая обратить их в собственность Килдера. С кем еще он сможет так смеяться, если её не будет рядом?

Адам покачал головой. Нет смысла отрицать очевидное. Если Персефона уйдет, он будет скучать. Он, который никогда ни по ком не скучал, будет тосковать о ней.

Он взглянул на картину, висевшую над камином. Это был последний портрет его отца, написанный менее чем за три месяца до его смерти. Предполагалось, что это будет семейный портрет, но матушка так и не вернулась к моменту позирования. Адам знал, что она и отец обменивались резкими письмами по этому поводу. Матушка настаивала, чтобы художник изобразил Адама без шрамов. Отец стоял на своем.

И вот он здесь, Адам, которому почти семь, со шрамами, выставленными на обозрение всему миру, стоит рядом с отцом, совершенно не ведая о жестоком ударе, который вскоре нанесет ему судьба. Изображение отца приковало взгляд Адама. Скучал ли тот по матери? Глядя в прошлое с высоты взрослого опыта, Адам понимал: отец скучал.

— Адам?

Он резко обернулся на звук голоса. Персефона стояла в дверях, сжимая в руках письмо.

— У тебя найдется минутка?

Адам ответил кивком, ощущая нелепую неловкость. Когда в голове роится столько противоречивых мыслей о ком-то, внезапное появление этого человека сбивает с толку до крайности.

Персефона вошла в комнату, и Адам почувствовал, как участился его пульс. В последнее время она часто действовала на него так, и он не мог найти этому объяснения. Казалось, будто она заставляет его нервничать. Никто и никогда не заставлял его нервничать.

— Какая чудесная комната, — сказала Персефона, оглядываясь. — Миссис Смитсон пропустила её, когда проводила мне экскурсию. Кажется, я никогда здесь не была.

— Сюда никто не заходит. — Адам почувствовал необъяснимое раздражение, вторжение в его личное пространство выбило его из колеи.

— О. — Она отступила назад. Адам подумал, не было ли это непроизвольным инстинктом, ведь она, казалось, едва осознавала собственное отступление. — Значит, я мешаю?

Это была идеальная возможность отослать её прочь, вернуть себе последнее убежище. Она уже захватила его спальню. Однако он поймал себя на мысли, что не хочет, чтобы она уходила. Он не видел Персефону весь день, а время уже перевалило за полдень.

Джон сказал ему, что на Атласе всё еще нельзя ездить верхом. Чем занималась Персефона все утро, когда её привычная прогулка была отменена? Он гадал, как она проводит время, о чем думает. Для него это было странное чувство — думать о другом человеке так много, как он думал о ней.

— Нисколько, — услышал он собственный ответ. Он даже жестом пригласил её войти.

Персефона подошла к креслам у камина, всё еще озираясь по сторонам. Почему его библиотека так заинтриговала её? Адам изучал её так же пристально, как она комнату. Он сам выбирал каждый предмет мебели. Он сам решал, где будет висеть каждая картина. Понравилось ли ей? Одобрение прежде никогда не заботило его.

Внезапная вспышка памяти перенесла его на двадцать лет назад.

— Очень хорошо, сын. Очень хорошо. — Это сказал отец, глядя на рисунок Фалстоуна, который набросал Адам. Он работал над ним несколько дней, отчаянно стремясь передать каждую деталь. Это «очень хорошо» было именно тем, что он хотел услышать, в чем отчаянно нуждался. Отец, как вспомнил Адам, всегда был тем единственным человеком, на чье одобрение он мог рассчитывать.

Адам отогнал воспоминание и заметил, что Персефона пристально смотрит на портрет над камином. Он почувствовал

— Кто это рядом с тобой, Адам? — спросила Персефона, склонив голову набок, словно желая рассмотреть картину получше.

— Мой отец. — Он подавил желание подойти и встать рядом с ней.

— Я так и подумала. Ты очень на него похож.

— В самом деле? — Никто никогда не говорил ему этого прежде.

— Очень похож, — подтвердила она. — У вас одинаковые глаза. И есть что-то очень схожее в линии рта и форме лица. И, конечно, у вас обоих темные волосы.

— Полагаю, сходство есть. — Адам подошел ближе, выискивая общие черты.

— А нос у тебя матери. — Персефона перевела взгляд с портрета на самого Адама. — Я заметила это, когда впервые увидела вас двоих вместе.

Об этом сходстве ему тоже никто не упоминал. Впрочем, его и матушку редко видели вместе. Он сомневался, что многие вообще замечают его нос, глядя на всё остальное.

— Ты похож на него в чем-то еще? — Персефона снова взглянула на картину.

— На отца?

Она кивнула.

— Надеюсь на это, — ответил Адам тише, чем намеревался.

Когда Персефона восприняла этот ответ как знак, чтобы обратить на него свои испытующие карие глаза — почему он раньше не замечал, что они карие? — Адам сменил тему.

— Ты хотела о чем-то поговорить?

Он резко отошел в сторону. Но расстояние, как выяснилось, не помогало. Он ощущал её присутствие каждой клеточкой тела так же остро, как когда стоял рядом.

— Да. — В её голосе снова зазвучал энтузиазм. — Я получила письмо от Афины.

Афина. Старшая из сестер Персефоны. Ей было семнадцать или восемнадцать, если Адам правильно помнил.

— Им сообщили, что «Триумфатор» войдет в порт в последнюю неделю ноября и Лайнусу дадут три недели берегового отпуска. Разве это не чудесно? — Она широко

улыбнулась, и её глаза засияли так, как не сияли с самого дня свадьбы. Её лицо преображалось, когда она говорила о семье. Он начал всерьез задаваться вопросом, счастлива ли она в Фалстоуне хоть немного. — «Триумфатор» швартуется в Ньюкасле. Если Лайнус пришлет весточку о прибытии, я могла бы повидаться с ним до того, как ему придется ехать в Шропшир.

— Повидаться? В Ньюкасле? — Адам напрягся.

— Это ведь не так далеко.

«Ньюкасл совсем недалеко, мой бедный мальчик».

— Я бы уехала не больше чем на день или два.

«Я вернусь прежде, чем ты успеешь соскучиться».

— Конечно, я бы хотела и проводить его тоже, а это значит — вернуться туда снова, когда «Триумфатор» будет выходить в море.

«Я знаю, что только недавно вернулась, но у матушки всегда столько забот в разъездах».

— Ты не поедешь. — Даже произнося эти слова, Адам слышал, как в его памяти эхом отзывается его собственный детский голос, твердящий то же самое.

Он увидел, как Персефона побледнела, и её улыбка мгновенно погасла. В её взгляде не было ни недоверия, ни шока — только разочарование.

— Пожалуйста, Адам, — взмолилась она. — Всего на несколько дней.

Он почувствовал себя чудовищем. Он знал, какими опустошительными были для Персефоны последние недели, как она оплакивала потерю одного брата и дрожала от страха за другого. Как он мог лишить её возможности воочию убедиться, что с юношей всё в порядке?

Но что, если она уедет и не вернется? За эти годы мать находила сотни причин, чтобы продлевать свое пребывание в Ньюкасле. То же самое было и с Лондоном. В конце концов она просто не вернулась.

— Могут пройти годы, прежде чем я увижу его снова, — голос Персефоны слегка дрогнул.

— Пригласи его сюда, — выпалил Адам.

— Но ты ведь не принимаешь гостей.

Адам отмахнулся от её в высшей степени логичного аргумента. Он не принимал гостей. Так почему же он только что пригласил одного?

— В этом гораздо больше смысла, чем в твоей поездке в Ньюкасл. Лайнус может приехать сюда, прежде чем отправится к семье.

— Ты серьезно? — Персефона выглядела совершенно потрясенной.

Очевидно, она не ожидала от мужа простого проявления доброты. Удивительно, что она до сих пор не бросила его, как утверждал свет.

— Я никогда не говорю того, чего не имею в виду.

— И это не будет слишком обременительным?

— Я и сам был бы не прочь познакомиться с юношей.

— Правда? — Персефона позволила себе слабую улыбку.

— Из Лайнуса мог бы выйти неплохой паж, — Адам пожал плечами, удивляясь собственной попытке пошутить. — Хьюитт, чего доброго, рухнет замертво при первом же боевом кличе. Разумно было бы иметь замену.

Улыбка Персефоны стала шире. На мгновение показалось, что она хочет потянуться к нему. Однако этот порыв быстро угас, словно она напомнила себе, что не стоит этого делать. Адаму стало интересно, почему. Почему, если она целовала его всего несколько дней назад — дважды за сутки, — теперь внезапно держится на почтительном расстоянии?

— Спасибо, Адам, — сказала она, направляясь к выходу из библиотеки.

Адам жестом пресек благодарность. Он сделал это предложение не ради «спасибо». Он сделал это по сугубо эгоистичным причинам — чтобы она не уезжала и чтобы ему не

Беда была в том, что появятся другие возможности, другие причины для её отъезда. Он не мог предотвратить их все. Он знал, что у него не всегда будут аргументы, чтобы удерживать её в Фалстоуне, и не собирался становиться её тюремщиком.

Ему нужно было сделать так, чтобы она сама захотела остаться. Но как добиться того, чтобы жена была счастлива дома и была настолько довольна своей участью, чтобы у неё не возникало потребности странствовать по стране? Адам понятия об этом не имел. В доме, где он вырос, не было ничего, что могло бы удержать его мать.

— Персефона, кажется, в добром расположении духа.

Ему не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто это сказал.

— Заходи, Гарри.

Если кто и знал толк в том, как оставаться наперекор всему, так это Гарри. И сейчас Адаму определенно требовался совет такого знатока.

26.

— И ты даже не отправишь меня собирать вещи? — Гарри опустился в свое привычное кресло. — Ты хорошо себя чувствуешь, Адам?

— Почему ты не уезжаешь? — Адам сразу перешел к делу.

— Я так и знал, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой, — Гарри вздохнул и поднялся с места, но в его глазах плясали искорки смеха.

— Сядь и ответь на вопрос, Гарри.

— Это допрос с пристрастием или всё же интеллектуальная дискуссия? — Гарри снова сел.

— Интеллектуальная дискуссия.

— Почему я не уезжаю? Честно?

— Да, честно.

Гарри пожал плечами:

— Потому что мне нравится Фалстоун.

— Почему?

— Бесплатная еда.

— Я просил честно, Гарри. — Адам уже начал сомневаться, стоило ли затевать этот разговор.

— Еда — это не то, чем стоит пренебрегать, Адам. Кухарка творит чудеса. А кроме того, Фалстоун… ну, не знаю… привычный. Уютный.

Привычный. Уютный. Адам сомневался, что Персефона описала бы Фалстоун подобными словами.

— И ты так же относишься к дому в Лондоне? Ты проводишь там немало времени. И ты несколько раз ездил со мной в Кент. И на яхте…

— Это всё-таки допрос с пристрастием, не так ли? — Гарри пронзил его взглядом. — Если ты пытаешься намекнуть, что теперь, когда ты женат, мне пора бы и честь знать, я всё пойму, Адам.

— Вовсе нет.

— Тогда в чем дело?

— Я просто хочу знать, почему ты остаешься рядом все эти годы. — Адам снова подошел к окну. Ну почему Гарри никогда не может ответить на вопрос прямо?

— Мы друзья, Адам. — Гарри произнес это так, будто истина была очевидной. — А друзья не бегут с корабля.

— Думаю, твой ответ про еду был более искренним.

— Тебе никогда не приходило в голову, Адам, что я искренне считаю тебя другом? Моим лучшим другом, если уж на то пошло.

— Из-за Харроу? — Адам уставился в окно. Ему была ненавистна мысль, что Гарри провел двадцать лет около него лишь из-за раздутого чувства долга.

— Возможно, всё началось именно так, — признался Гарри. — Ты спас мою шкуру, так что какое-то время я почти поклонялся тебе как идолу, способному отгонять злых духов, полагаю.

Адам слегка усмехнулся. В первые месяцы их дружбы Гарри и впрямь вел себя как религиозный фанатик.

Дружба. Адам повторил это слово про себя. Оно казалось правильным определением. Адам никогда не считал себя человеком, у которого бывают друзья.

У отца их было немного. У матери же, казалось, слишком много. Она вечно пропадала, навещая кого-то из них.

— Но потом ты съездил мне по физиономии за какую-то глупость, которую я сморозил…

Адам хорошо помнил ту драку, хотя уже не имел понятия, из-за чего они сцепились. Им было по восемь лет. Мальчишеская потасовка вышла яростной. Словно что-то внутри Адама надломилось. Он не сражался бы ожесточеннее, даже если бы на кону стояла его жизнь.

Гарри давал сдачи, и сильно. К тому моменту, когда их разняли — причем сам директор, — оба были в крови и в полном изнеможении. И, как Адам вспомнил с каким-то невыразимым чувством, он плакал. Рыдал, если быть точным. И не мог остановиться.

Никто, кроме Гарри и директора, не видел этого срыва. И ни тот, ни другой никогда больше не упоминали об этом.

— … и нас отчислили на время, — продолжил Гарри. — Мои родители были в отъезде, на отдыхе, так что мы оба приехали сюда. За те две недели нашего изгнания я встретил Адама Бойса. Герцог Килдер всё еще пугал меня до колик. Но Адам Бойс был просто мальчишкой, таким же, как я.

Именно тогда Гарри начал называть его Адамом. До тех двух недель наказания — которые на самом деле стали счастливейшими днями в его жизни с момента смерти отца — Гарри, как и все остальные, звал Адама Килдером, Вашей Светлостью или герцогом (он ведь был единственным герцогом в Харроу). Но за то время он стал Адамом. Адам никогда прежде не понимал, что именно вызвало эту перемену.

— Я помню, как Джеб Хэндли обучал меня тонкостям кулачного боя на заднем дворе, чтобы в следующий раз ты не отделал меня так основательно.

— Тонкостям? — сухо переспросил Адам. — Он учил тебя драться грязно.

Гарри ухмыльнулся:

— Совсем как тебя. Полагаю, когда уроки проходят в тени виселицы, которой частенько пользуются, «грязно» — это единственный выход.

— Я думал, ты грохнешься в обморок, как

— По крайней мере, ты не заставил меня спать в Оранжевой спальне.

Те две недели они провели в детской.

— Ты помнишь няню Робби?

— Ту, что пела ту песенку? — В голосе Гарри зазвучала улыбка. — Про мальчика, который был ростом с одуванчик или что-то в этом роде.

— Это был чертополох.

В этот момент движение внизу привлекло его внимание. Персефона гуляла в своем саду. Почему она носит это старое коричневое пальто? Уж наверняка у неё хватает карманных денег, чтобы купить себе новое. Ей следовало бы носить что-то теплое, но

модное, как одеваются леди в Лондоне. Черная ткань её дневного платья выглядывала из-под длинного пальто — вечное напоминание о её трауре.

Неужели она снова сбежала в сад, чтобы поплакать? Адам наблюдал за ней пристальнее, надеясь, что это не так.

— Так к чему этот внезапный интерес к нашему красочному детству? — спросил Гарри, подходя к Адаму.

Адам пожал плечами, глядя, как Персефона медленно бредет вдоль живой изгороди. Он видел, как её дыхание превращается в пар на морозе, даже с такого расстояния. Она, должно быть, закоченела. Нужно распорядиться на кухне, чтобы к её возвращению приготовили чайник чая или шоколад.

— Холод там стоит несусветный, верно я говорю? — заметил Гарри.

— Да.

— Должно быть, ей очень нравится этот сад, раз она остается там, когда в доме гораздо теплее, — сказал Гарри.

— Почему она остается? — пробормотал Адам себе под нос, думая вовсе не о саде.

— Если и есть на свете вещь, которую я никогда не пойму, Адам, так это женщины. Почему она гуляет по саду в такой мороз? Не знаю. Должно быть, в нем есть что-то такое, что ей по душе, что-то, ради чего стоит мерзнуть.

«Что же, — спрашивал себя Адам, — делает этот сад таким притягательным для Персефоны?»

Она выходила туда каждый день. Адам ловил себя на том, что наблюдает за её прогулками, когда ему следовало бы заниматься делами поместья. Что-то тянуло её туда день за днем. Если бы Адам смог понять, что именно, и воссоздал бы это в других частях Фалстоуна, тогда Персефона никогда не захотела бы уехать.

— Что такого женщины находят в садах? — Гарри словно читал мысли Адама.

— Понятия не имею.

— Моя мать проводила в своем саду долгие часы всякий раз, когда отца не было дома. — Гарри покачал головой. — Казалось бы, если ей одиноко, она могла бы навестить соседей вместо кустов.

— Сад заменял ей компанию? — с сомнением спросил Адам.

— Как я и сказал, в женщинах мало того, что я понимаю хотя бы отдаленно. — Гарри отошел от окна. — Персефона выглядит замерзшей, Адам, — бросил он, направляясь к выходу. — Тебе стоит пойти и согреть её.

— Согреть её?..

— Весьма дурной знак, что моё предложение привело тебя в такое замешательство, — таков был последний выпад Гарри перед уходом.

— Ни в какое замешательство оно меня не привело, — пробурчал Адам, вновь оборачиваясь к окну. Он просто не мог представить, что Персефона жаждет того внимания, на которое намекнул Гарри.

Она и впрямь выглядела замерзшей. Что же удерживало её там? Мать Гарри была одинока. Могла ли причина Персефоны быть той же?

Адам вспомнил визит викария. Она была так разочарована, когда подумала, что Адам преждевременно прекратит встречу. Она дважды в неделю ездила к Пойнтерам,

чтобы пообщаться с местными дамами. Он видел, как светлело её лицо всякий раз, когда Бартон приносил очередное письмо от её родных.

— Ей одиноко, — сказал Адам с мрачной покорностью. Он смотрел, как Персефона огибает очередной угол сада, гуляя в полном одиночестве. Изоляция была раем для Адама. Для Персефоны же она, казалось, была полной противоположностью.

«Мне нужны люди, Джозеф», — столько раз говорила мать отцу, хотя Адам годами не вспоминал об этих разговорах. «В одном лондонском квартале больше людей, чем во всем Фалстоуне».

И отец устраивал бесчисленные балы и ужины. Мать ежедневно принимала визитеров часами напролет. И всё равно она уезжала десятки раз, и всегда — когда Адам нуждался в ней больше всего. Её не было в Фалстоуне даже тогда, когда их с Гарри отчислили. За ними присматривали Джеб Хэндли и няня Робби.

Адам поднял голову и посмотрел в застывшее лицо своего отца.

— Балы не помогли, — произнес он, словно отец мог не заметить, что бесконечные развлечения не удержали мать дома. — Я…

Слова застряли в горле, но Адам заставил себя продолжить. С отцом он всегда мог поговорить.

— Я не хочу, чтобы Персефона ушла от меня.

Признание вслух придало этим словам пугающую весомость. Мысль о том, что Персефона исчезнет так же, как мать, заставила его желудок сжаться в узел. А от мысли о сотнях людей, снующих по замку Фалстоун — будь то бал, ужин или набег соседей, — его начинало подташнивать.

— Проклятье! — Адам подошел к камину и рухнул в кресло. Женитьба не должна была быть такой сложной.

Снаружи завыл волк. Вой среди бела дня не был чем-то неслыханным. Обычно домашний шум заглушал эти звуки. Но этот вой раздался необычайно близко к замку.

Персефона! Она же с ума сойдет от страха. Адам снова вскочил на ноги и бросился

Адам заметил её: она бежала обратно к замку. Она была в истерике, понял он.

Он стремительно пересек комнату и вышел в коридор. Мгновение спустя он достиг лестничной площадки второго этажа и увидел, как Персефона влетает в парадную дверь. Бартон замер в явном замешательстве, но Персефона, казалось, его не замечала.

Адам встретил её на середине лестницы. Персефона едва не сбила его с ног. Она обхватила его за талию и зарылась лицом в его лацкан. Она дрожала. Он тоже, но, вероятно, по совершенно иным причинам.

— Я слышала их, Адам! — её голос сорвался от страха. — Волки уже в Фалстоуне!

— Нет, Персефона, — Адам прижал её к себе чуть крепче. Он убеждал себя, что она просто озябла.

— Я не знаю как, но они, должно быть, пробрались внутрь, — вскрикнула она в тревоге. — Они выли так громко!

— Их нет в стенах замка, Персефона.

— Ты уверен? — Её голос дрожал, а сама она еще теснее прижалась к нему.

— Совершенно. — Адам заметил Бартона: тот стоял у двери и наблюдал за ними чересчур пристально, что Адаму совсем не понравилось. — Бартон, вели подать чай в мой кабинет.

— Слушаюсь, ваша светлость.

С дворецким было покончено. Адам, не выпуская Персефону из объятий, повел её вверх по лестнице.

— Волки выли так близко, — прошептала она.

— Я велю управляющему проверить стаю, — заверил её Адам. — Они всегда обходят замок стороной.

Адам подвел её к самому удобному креслу в библиотеке, радуясь, что оно стоит у самого огня. Она слишком долго пробыла на холоде.

— Чай скоро принесут.

— Спасибо, Адам. — Персефона улыбнулась ему, усаживаясь, но в её глазах всё еще читалась тревога.

— Персефона?

— Да, Адам?

— Я думаю… думаю, нам стоит устроить бал.

— Бал? — Казалось, изумлению её не было предела. Адам и сам подивился собственной смелости.

— Разумеется, если ты не против, — добавил он, покосившись на портрет отца. Стоило сразу понять: затея с балом никуда не годится.

— Я полагала, ты этого не захочешь, — сказала Персефона. — Ведь это значит, что уйма людей в замке.

— У каждой невесты должен быть бал, — пробормотал Адам.

— Но мы всё еще в трауре, — неуверенно произнесла она.

— Полагаю, свадебный бал допустим.

Общество сочло бы допустимым всё, что бы он ни сделал. Никто не посмел бы ему возразить.

— Правда? — Едва уловимая надежда в её голосе заставила Адама улыбнуться.

— Правда. — И он позволил этой улыбке задержаться на лице, какой бы слабой и непривычной она ни была.

И снова на лице Персефоны промелькнуло нечто такое, будто она сдерживала внезапный порыв — слово или жест. Но в итоге она лишь мягко улыбнулась:

— Думаю, бал — это было бы чудесно.

27.

Гарри был настолько потрясен, что ему буквально пришлось сесть.

— Это Адам предложил? — он почти судорожно мотнул головой. — Адам? Тот самый Адам, которого я знаю?

— Я и сама ничего не понимаю, — призналась Персефона. — Никогда бы не подумала, что Адам способен сам предложить устроить бал в замке Фалстоун.

— За вчерашним ужином он не обронил об этом ни единого намека, — Гарри продолжал со скепсисом качать головой. — И когда же он озвучил сей дерзкий замысел?

— Вчера днем. И я вполне ожидаю услышать, что он уже передумал.

— Без сомнения, — лицо Гарри стало задумчивым. — Если вдуматься, в последнее время Адам совершает много несвойственных ему поступков.

— Неужели? — ее попытки лучше понять Адама лишь приводили к еще большему замешательству. Оставалось надеяться, что Гарри прольет свет на истинное положение дел.

— Да вот хотя бы вчера, в его кабинете, — он иронично взглянул на нее. — Он минут двадцать, не меньше, распинался о наших днях в Харроу и о своей старой няне, миссис Робби. И всё допытывался, почему я до сих пор не разорвал с ним знакомство. Адам не говорит о таких вещах. Он вообще не обсуждает ничего хоть сколько-нибудь личного.

Она жаждала ясности, и эти слова дали ей обильную пищу для размышлений. Адам не любил личных тем — Персефона и сама это заметила. Однако теперь, если верить Гарри, Адам только этим и занимался, причем весьма настойчиво. Это было совершенно не в его характере, и Персефона гадала, что же пробудило в нем столь внезапную потребность.

Она была уверена: Адам заговорил с Гарри на эти темы лишь потому, что по какой-то причине нуждался в этом. Артемида порой вела себя так же. Обычно сестра предпочитала не вспоминать о матери, которую никогда не знала, эта тема неизменно делала ее молчаливой и необычайно замкнутой. Персефона подозревала, что Артемида втайне винит себя в смерти матери, скончавшейся в родах. Но бывали моменты, когда Артемиде просто необходимо было поговорить о ней, услышать о ней хоть что-то. И наступали эти моменты почти всегда тогда, когда Артемида чувствовала себя особенно уязвимой: когда она была больна, расстроена или напугана.

Персефоне стало интересно, в чем же так отчаянно нуждался Адам.

— Бартон говорит, кухарка в слезах.

Подобное появление было совсем не в духе

— Что ты с ней сделал? — спросил Гарри.

— Я ничего не делал, — Адам подошел к окнам гостиной, повернувшись спиной к присутствующим. — Ей просто сообщили о предстоящем бале.

— Она так расстроилась из-за этого? — сердце Персефоны екнуло.

— Она так обрадовалась, — поправил Адам. — Сидит за кухонным столом и рыдает от счастья.

— А как отреагировали остальные слуги? — Персефона предпочла скрыть улыбку, вызванную реакцией кухарки.

— Миссис Смитсон развила такую бурную деятельность, будто бал назначен на сегодняшний вечер, а не через три недели. А Бартон просто начинает расплываться в улыбке всякий раз, когда думает, что я не смотрю.

— Через три недели? — Персефона вскочила на ноги. — Но, Адам, как раз через три недели должен приехать Лайнус. Прошу, скажи мне, что ты не передумал насчет его визита! — она замерла, глядя на него и понимая, что лицо ее, должно быть, предательски побледнело.

От этих слов Адам выглядел почти уязвленным. Уязвленным? Она и представить не могла, что Адама способны задеть чьи-то слова.

— Разумеется, нет, Персефона, — его глаза встретились с ее глазами, и ей стало совестно за свои сомнения, настолько явным было его раздражение от ее предположения. — Я подумал, что Лайнусу будет приятно принять участие в празднике, — Адам отвел взгляд. — Он еще маловат, чтобы танцевать на балу, но мог бы хотя бы ненадолго появиться в зале.

— Думаю, Лайнус оценит приглашение, — ответила Персефона, пока Адам отходил в сторону.

Она хотела стать Адаму другом, но пока ей удавалось лишь сильнее отдалить его. Тишина в комнате стала тягостной. Персефона заметила, что Гарри наблюдает за Адамом с изрядным недоумением, что не предвещало ничего хорошего. Если даже ближайший друг находит поведение Адама странным, то у нее и вовсе нет шансов.

Она лихорадочно искала верные слова или подходящую тему. Гарри упоминал, что Адам в последнее время настроен обсуждать свое детство.

— Понравился бы тебе бал, когда тебе было тринадцать? — спросила она.

— Ему и сейчас балы не нравятся, — вставил Гарри. Персефона бросила на Гарри раздосадованный взгляд.

— Так к чему эта внезапная тяга к светским приемам, Адам? — продолжал напирать Гарри. Адам зашагал к окну, но не ответил. — Ты пригласил младшего брата Персефоны. А теперь еще и бал... полагаю, все мало-мальски значимые семейства северной Англии соберутся в Фалстоуне одновременно, — комментарии Гарри явно не способствовали улучшению настроения Адама. — А ведь это именно то, от чего ты обычно чувствуешь себя глубоко несчастным.

«Несчастным»?

— Я не хочу, чтобы ты был несчастен, Адам, — сказала Персефона, полностью сосредоточив на нем свое внимание.

— Я не буду несчастным, — проворчал он. Впрочем, вид у него уже был страдальческий.

— Ты просто сделаешь несчастными всех нас, — не унимался Гарри. — Возможно, тебе стоит отменить всё это и избавить нас от мучений.

Отменить? Не рассылать приглашения? И для Лайнуса тоже? Персефона не сводила глаз с Адама. Неужели он действительно на это пойдет?

— Лично я за то, чтобы в Фалстоуне было как можно тише и спокойнее. Тогда и ты будешь пребывать в покое, а это лучше для всех причастных, — продолжал Гарри. Персефона чувствовала, как в ней нарастает тревога. Вдруг ему удастся убедить Адама забрать приглашение назад? — И я полагаю, ни одно приглашение еще не было фактически отправлено, — добавил Гарри. — Так что не составит труда предотвратить приезд гостей...

— Заткнись, Гарри! — Персефона едва узнала собственный голос, охрипший от внезапного прилива чувств.

Оба джентльмена уставились на нее: в глазах Гарри читался шок, в глазах Адама — удивление, смешанное с чем-то похожим на иронию.

— Клянусь, Гарри, если ты уговоришь его отказать моему брату, — голос ее сорвался на неестественно высокую ноту, — я... я велю посадить тебя в железную клетку на площади!

— Не забудь про мой арбалет, Персефона, — Адам подошел и встал рядом с ней. — Это было бы весьма эффективное средство заставить его замолчать.

— Но клетка — это мучительнее, — пробормотала она, опуская глаза, чтобы скрыть внезапно набежавшие слезы.

В этот миг Персефона осознала, что, вопреки всем былым намерениям, она всем сердцем жаждет встречи с братом. Если Адам откажется от своего обещания, она будет раздавлена.

— Не думал, что заслужил подобную участь, — подал голос Гарри. Персефона гневно взглянула на него, но не смогла сдержать легкую дрожь в подбородке.

— Гарри не настолько убедителен, чтобы заставить меня отменить визит Лайнуса, Персефона, — в голосе Адама снова послышалось раздражение. Она слушала, не поднимая глаз. — Я уже говорил тебе прежде: я не бросаю слов на ветер. Я сказал, что Лайнус приедет в Фалстоун. Тебе не о чем беспокоиться.

— Но я беспокоюсь! — она повернулась к нему, чувствуя, что ее собственное терпение на исходе. — Ты велишь мне доверять тебе, но я не знаю,

— Я пугаю тебя? — его голос стал тихим, а во взгляде промелькнула тревога.

— Я сказала не это.

— Действительно, совсем не это, — подтвердил Гарри.

— Заткнись, Гарри! — рявкнули Персефона и Адам в унисон.

Гарри улыбнулся так, словно происходящее доставляло ему истинное удовольствие.

— Приятно видеть, что я являюсь объединяющей силой.

Это было уже слишком. Чувствуя, что ее решимость тает, Персефона резко развернулась и бросилась к двери. Но не успела она сделать и шага, как чья-то рука перехватила ее запястье.

Она оглянулась — удивленная, сбитая с толку и слегка встревоженная. Адам удерживал ее, на его лбу пролегла складка явного недовольства.

— Не уходи, — произнес он тоном, полным властности и силы. Персефона попыталась высвободиться, но он держал крепко.

— Позволь мне...

— Пожалуйста, не уходи, — поправился он.

Персефона перестала сопротивляться, едва взглянув ему в лицо. Там снова было то самое выражение — она могла бы поклясться, что оно было вызвано болью, или страхом, или и тем, и другим одновременно. Оно было едва уловимым, почти теряясь за маской холодности и превосходства, которую он обычно носил. Когда-то в прошлом Адаму причинили боль, и эта боль всё еще не отпускала его. И в те редкие мгновения, когда сквозь суровую оболочку проглядывал иной, более мягкий Адам, Персефоне казалось, что она видит его истинное лицо.

— Сейчас был бы идеальный момент для своевременного ухода, Гарри, — Адам не смотрел на друга. Он все еще держал Персефону за запястье, хотя и совсем не больно.

— Намек понят, — Гарри отвесил шутливый поклон и выскользнул из комнаты.

— А теперь послушай меня, Персефона Ифигения, — Адам посмотрел на нее очень решительно, почти яростно, его тон не допускал возражений. — У меня есть недостатки, как и у любого другого человека, но я не лжец. Я обещал, что твой брат навестит тебя здесь, и никто — ни Гарри, ни кто-либо другой — не заставит меня нарушить это обещание. Это ясно?

Она почувствовала, как задрожал подбородок, и согласно кивнула. И в мгновение ока надменный герцог словно исчез, и перед ней оказался обычный человек.

— Только не плачь, — сказал он с оттенком замешательства и тревоги.

Свободной рукой Персефона смахнула предательскую слезу.

— Наверное, я и сама не понимала, как сильно хочу увидеть брата, пока не испугалась, что этого не случится.

Адам, казалось, изучал ее какое-то время, в его глазах отразилась внутренняя борьба.

— Прости меня, — неловко пробормотал он, отпуская ее руку. Персефона лишь отмахнулась от извинений. Никто из них не двигался, они стояли на расстоянии вытянутой руки, переводя взгляд с одного предмета в комнате на другой и лишь изредка, буквально на мгновение, задерживая взор

друг на друге. Тишина была неловкой. Сам воздух вокруг них казался наэлектризованным и полным тревожного ожидания.

— Ты гуляла сегодня в своем саду? — его голос стал непривычно мягким.

— В моем саду?

— В саду за живой изгородью, — неловко поправился он. Адам даже выглядел слегка смущенным.

«Он считает его моим садом, так же как и я», — с благоговением подумала Персефона. Неужели он понимает, почему этот уголок стал так важен для нее? Почему она так дорожит им?

— Сегодня шел снег, — ответила она на его вопрос.

Адам наконец улыбнулся:

— Это Нортумберленд.

Боже, до чего же он преображался, когда улыбался. На этот раз улыбка коснулась и его глаз. Его синих глаз. Божественно синих.

— Снег будет идти еще не один месяц.

— Иными словами, мне нужно привыкать к снегу, — она улыбнулась в ответ.

Он молча кивнул, изучая ее так же пристально, как и она его. Как же ей хотелось, чтобы траурный этикет позволял носить синее. Ей казалось, что с синими глазами она выглядит красивее, а Персефона не помнила случая, когда ей хотелось бы выглядеть красивой сильнее, чем в этот миг.

Эта мысль поразила ее. Ей пришлось закрыть глаза, осознав случившееся. Если Адам и дальше будет таким добрым и мягким, и если она не проявит осторожность, то окажется в серьезной опасности: она может полюбить его, и чувство это будет гораздо сильнее простой дружбы. А безответная любовь — это совсем не то, к чему она стремилась.

28.

Адам лишился дара речи. С ним такого никогда не случалось. Он вошел в малую гостиную в ожидании обеда лишь для того, чтобы обнаружить свою мать, преспокойно сидящую на софе бок о бок с Персефоной.

— Добрый вечер. — Мать улыбнулась той самой жалостливой улыбкой, которую приберегала для особых случаев. — У тебя неважный вид, мой бедный мальчик.

— Я в порядке, — Адам отошел от нее подальше. По правде говоря, он не ожидал, что мать явится в Нортумберленд ради этого нелепого свадебного бала. Ему следовало быть проницательнее. Балы никогда не могли

— Я как раз рассказывала Персефоне о тех чудесных балах, что мы когда-то давали здесь, в замке. — Тон матери стал мечтательным и полным воспоминаний. — Даже лондонские газеты в подробностях описывали каждый вечер: список гостей, убранство, меню. Балы в Фалстоуне были поистине легендарными.

— И совершенно бессмысленными, — добавил Адам себе под нос. Он знал, что отец устраивал эти грандиозные празднества исключительно ради нее. Она всё равно ушла.

— Я уверена, что наш бал будет куда менее пышным. — В голосе Персефоны не слышалось ни извинения, ни разочарования, лишь констатация факта. Адам был благодарен ей за это. Почему-то он не мог вынести и мысли о том, что она будет разочарована своим свадебным балом или чем-либо еще — особенно им самим. Если бы она попросила, он устроил бы для нее самый роскошный вечер, какой только можно вообразить.

— О, но всё еще можно исправить, — обратилась мать к Персефоне. — Несколько изменений в меню, возможно, более сложное оформление...

— Нет, — прервала ее Персефона. — Уверяю вас, мои вкусы куда скромнее. Мы с миссис Смитсон уже обсудили меню и все приготовления, и я вполне довольна.

— «Довольна» и «рада» — это не одно и то же, — заметила мать.

Значит ли это, что она огорчена? Адам искоса взглянул на Персефону. Она и впрямь выглядела немного взволнованной.

Адам подошел к окну. Окна малой гостиной выходили на северный сад и башню. Это было единственное место в Фалстоуне, которому позволялось оставаться диким. Он всегда любил это место — единственную часть дома, в которой не чувствовалось притворства.

— Я и довольна, и рада, — настояла Персефона.

Адам гадал, искренне ли она это говорит. Она была именно тем человеком, который довольствуется малым, лишь бы угодить другому, лишь бы сохранить мир и гармонию. Он не хотел, чтобы она довольствовалась малым. Он не хотел, чтобы она была просто удовлетворена.

Адам хотел, чтобы она была счастлива. Он хотел, чтобы Фалстоун стал ее домом. Чтобы у нее было всё, чего она пожелает.

Потирая лоб рукой, Адам издал долгий, беззвучный вздох.

«Я — вылитый отец», — признал он с невольной горечью. Впервые в жизни Адаму совсем не улыбалась мысль о том, что он унаследовал одну из отцовских черт. Отец провел ранние годы Адама, потакая матери, стараясь дать ей всё, что она хотела. В конце концов он остался одинок и — Адам осознал это с острой болью — отец был сломлен, уничтожен ее уходом и собственным бессилием угодить жене.

Теперь Адам пытался сделать то же самое. Он намеревался удержать Персефону в Фалстоуне с помощью подкупов, развлечений, гостей — всего, что, по его мнению, могло ей понравиться.

«Это никогда не сработает, — твердил он себе. — Не сработало прежде, не сработает и сейчас».

— Вы непременно должны позволить мне помочь со следующим приемом, — говорила мать, когда Адам снова прислушался к разговору дам. — Я могла бы порекомендовать нескольких особ, чье присутствие вам стоит рассмотреть. — Ее энтузиазм рос с каждым словом. Адам почувствовал, как напряжение сковывает его тело. — Мои друзья, они просто очаровательны.

Друзья матери будут расхаживать по коридорам того самого дома, из которого они ее когда-то выманили? После всего, что сделал отец, после всего времени, что сам Адам провел в молитвах и мольбах, умоляя ее остаться, мать вдруг так охотно жаждет быть в Фалстоуне? И она хочет привести с собой тех людей, что разрушили его семью, когда он был еще ребенком.

— Прошу прощения, — произнес он голосом достаточно суровым, чтобы оборвать их беседу.

Обе дамы подняли на него глаза. Это был идеальный момент, чтобы положить конец всем планам матери. Он мог бы заявить ей, что никаких других приемов после этого проклятого бала не будет.

Но что-то в нем заставило его вновь почувствовать себя пятилетним мальчишкой, бегущим к парадным дверям, потому что мама вернулась, и обещающим быть хорошим, если только она останется хоть ненадолго. Он бы цеплялся за ее юбки и умолял рассказать о своих поездках, прийти в детскую и почитать ему. Отец улыбался бы ей, приветствовал нежным поцелуем в щеку и говорил, как он счастлив ее возвращению.

Отослать ее прочь казалось предательством памяти отца, что не имело никакого смысла. Отца больше не было. Не было и того маленького мальчика, и всё же Адам отчетливо видел боль на его лице в тот миг, когда мать ускользнула вновь.

— Прошу прощения. — На этот раз его голос прозвучал мягче. Он направился обратно к дверям гостиной.

— Но как же обед? — запротестовала мать.

По крайней мере, она не добавила «мой бедный мальчик».

— Я не особенно голоден, матушка. — Гнев овладел им, хотя он не мог в точности объяснить его причину.

— Ты болен, бедный мой...

— Я не болен! — отрезал

— Но лишать себя обеда вредно для здоровья, — заговорила мать тем самым наставительным тоном, который помнился ему еще со времен детской.

— Адам вполне способен сам решить, что для него полезно, — произнесла Персефона с легкой укоризной в голосе.

— Благодарю тебя, Персефона. — Напряжение лишь усилилось, пока он стоял в дверном проеме. — Прошу простить меня, леди. — Он отвесил краткий, но строго соответствующий этикету поклон и вышел из комнаты.

До бала оставалось всего две недели. За ту неделю, что прошла с тех пор, как Адам предложил эту безумную затею, он не раз успел об этом пожалеть. Но, как он и говорил Персефоне, он был человеком слова. Об отмене не могло быть и речи.

Все разосланные приглашения были приняты — за исключением семьи Джонквилов, которые всё еще пребывали в глубоком трауре по случаю кончины графа, — так что бал обещал стать именно тем столпотворением, которое боготворил Лондон и которое презирал Адам.

Он замер посреди своего кабинета, добравшись туда, даже не заметив дороги. Так же машинально взгляд Адама обратился к портрету отца и его самого. Что сталось с принципами: «Герцоги не зависят от людей» или «Нам без нее лучше»?

Если им было так хорошо без матери, почему отец так отчаянно пытался ее удержать? Адам смотрел на портрет, словно тот мог дать ответ. Она всё равно ушла. И отец умер разочарованным и одиноким человеком, несмотря на все попытки Адама стать для него своего рода утешением. Этого было недостаточно. Его самого было недостаточно для них обоих.

Мать бросила его. Затем ушел и отец. И Персефона, он был в этом уверен, станет следующей. Как часто он твердил себе, что ему всё равно, что ему никто не нужен? Он больше не был ребенком, молящим о любви матери или одобрении отца. Он больше в этом не нуждался.

Адам пробормотал проклятие и стремительно пересек комнату, направляясь к окнам. Было слишком темно, чтобы разглядеть сад Персефоны, так что стоять здесь было бессмысленно, и всё же он не двигался с места.

Что с ним происходит? Десятилетиями он оставался спокойным, рассудительным и невозмутимым. Он сохранял хладнокровие в любой ситуации. Он решал проблемы быстро и решительно. И вдруг бродит по собственному дому, растерянный и разочарованный. И он, никогда не утруждавший себя эмоциями, теперь был в ярости, напряжен и доведен до предела.

Сдавленно вскрикнув от мучительного разочарования, Адам ударил кулаком в стену, чувствуя боль от столкновения плоти с толстым, твердым камнем. Еще одно проклятие сорвалось с его губ — не от боли, а от собственного бессилия держать себя в руках.

Адам почувствовал, как мягкая, нежная рука легла поверх его кулака, всё еще прижатого к стене. Персефона.

— Ты повредишь руку, если будешь продолжать в том же духе. — Она бережно отвела его ноющую руку от этого карающего камня.

Он не хотел, чтобы Персефона спасала его от самого себя. Это стало бы еще одной вещью, в которой он зависел бы от нее.

— Иди обедать, Персефона, — проворчал Адам, высвобождая руку и возвращаясь взглядом к темноте за окном.

— Я так и планирую, — отозвалась она. — Вот здесь будет в самый раз. — Последние слова она адресовала кому-то, стоящему позади них.

Адам оглянулся и увидел лакея в сопровождении старшей горничной, которые ставили на его письменный стол тяжело нагруженный поднос с обедом. Оба выглядели встревоженными и неуверенными. Да и как иначе? Никто из них не входил в число тех немногих слуг, кому разрешалось посещать его кабинет. После короткого реверанса и поклона слуги покинули комнату со скоростью лисицы в разгар охотничьего сезона.

— Я же сказал, что не голоден, — пробурчал Адам.

— Я знаю, — Персефона казалась совершенно невозмутимой. — Но я голодна.

— Матушка...

— Обедает с Гарри, — перебила она его. — А я буду есть здесь.

— В этой комнате никто не ест. — Адам призвал на помощь свой властный герцогский голос.

— Ты предпочтешь бы, чтобы я умерла с голоду? — Он не услышал в ее голосе ни малейшей запинки или тени страха.

Адам повернулся и посмотрел на нее. Персефона стояла с высоко поднятым подбородком, голос звучал решительно, но глаза выдавали нервозность, которая уязвила его до глубины души — тот же самый взгляд он видел у нее последние две недели, когда волчья стая заявляла о своем присутствии. Она снова пыталась быть храброй.

Слова управляющего лишь доказали очевидное: волки подошли к Фалстоуну ближе обычного, оглашая округу оглушительным воем. Мужчины старались успокоить Персефону, твердя, что бояться нечего, и она приложила поистине героические усилия, чтобы вид ее не выдавал затаенной тревоги. Но в глубине ее глаз всегда таилось то самое выражение, которое застыло там и сейчас.

— Если ты и впрямь находишься на грани истощения, что ж, восполни силы, — нетерпеливо ответил Адам, пересекая комнату и опускаясь в свое привычное кресло у камина.

Звуки расставляемых тарелок и приборов разнеслись по комнате. Она вторгалась в каждый

— Проклятье, — пробормотал он.

— Пахнет чудесно, не правда ли? Как жаль, что ты совсем не голоден.

Адам повернул голову ровно настолько, чтобы видеть, как она наполняет свою тарелку выбранными блюдами. Внезапно Адам, который и впрямь недавно потерял аппетит, почувствовал зверский голод.

— Это намек, Персефона?

— Намек? — переспросила она слишком уж невинно.

— Ты пытаешься убедить меня присоединиться к тебе. — Адам подозревал, что она прекрасно это понимает. Неужели она поддразнивает его? Никто не смел поддразнивать герцога Килдера.

— Присоединиться? — повторила она. — Я же сказала: этот обед подали для меня. Если ты чего-то хочешь, тебе придется самому распорядиться, чтобы прислали из кухни.

Адам с сомнением оглядел обильные яства. Еды там было более чем достаточно на двоих. Она никак не могла рассчитывать съесть всё это в одиночку.

— Ты планируешь съесть целого цыпленка?

— Это вовсе не целый цыпленок. — Она продолжала наполнять тарелку. — Да и не такой уж он большой, если на то пошло. На самом деле, очень хорошо, что кухня прислала в придачу еще много чего другого. Иначе я рисковала бы совсем зачахнуть.

Адам покачал головой, подавляя смешок. С Персефоной у него случались самые странные разговоры. И всё же он наслаждался ими. Только вчера она поведала ему о своей последней стычке с Атласом. Конь решил через несколько минут после начала ежедневной прогулки, что ему куда приятнее стоять на месте, чем нарезать круги по загону. Ее рассказ заставил его усмехнуться, вопреки всей его решимости.

Несколько недель назад он сказал ей, что ее присутствие в комнате помогает ему заснуть. Теперь это всё реже соответствовало истине. Когда она не развлекала его историями о своем дне, он наблюдал за тем, как она спит, или думал о ней, или гадал, что еще ему нужно сделать, чтобы она была счастлива в Фалстоуне.

«Одержимость не может принести мужчине ничего хорошего», — твердил себе Адам вот уже несколько дней.

Тарелка с едой была поставлена на столик подле его кресла. Адам перевел взгляд с затухающего огня на Персефону, стоящую рядом. Как она вообще могла быть счастлива в Фалстоуне с ним?

Но она одарила его дружеской улыбкой.

— Ты ведь не ждал, что я съем целого цыпленка, верно?

Она поддразнивала его. Но даже новизна этого ощущения не могла пробиться сквозь его задумчивость. Персефона продолжала стоять рядом, но Адам упорно не смотрел ей в лицо. Он не хотел видеть в ее глазах отвращения теперь, когда она была так близко, или, что еще хуже — жалости.

Сам того не желая, он сосредоточил внимание на ее руке, висящей вдоль тела совсем рядом с его собственной. У женщин всегда такие крошечные ладони. Адам приподнял пальцы с подлокотника кресла — ровно настолько, чтобы коснуться кончиков ее пальцев своими.

Персефона замерла. Адам посмотрел на нее снизу вверх. В выражении ее лица было нечто почти болезненное. Он тут же убрал руку.

— Спасибо за обед, Персефона.

— Пожалуйста. — С этими словами она вернулась к столу.

Он был таким же глупцом, как и его отец, — тянулся к женщине, которая не желала иметь с ним ничего общего.

Но Адам не повторит тех же ошибок. Он хотел, чтобы она осталась — с этим он ничего не мог поделать, — но он поклялся себе, что не позволит себе полюбить ее.

29.

— Сейчас час ночи, Персефона.

Она обернулась к дверям детской. Она никак не ожидала, что Адам придет искать ее. Весь ужин в кабинете он был молчалив и отстранен. Она надеялась поговорить с ним по-дружески, но ее попытка проявить участие и поддержку, казалось, не увенчалась успехом.

Персефона закрыла глаза, и воспоминание о его невесомом прикосновении к ее пальцам болезненной вспышкой пронеслось в уме. Будь он нежен с ней — будь их брак таким, о котором Персефона всегда мечтала, — это касание могло бы показаться ласковым. Вместо этого оно стало мучительным, почти терзающим. В тот миг ей хотелось взять его за руку, но она знала: сделай она это, и лишь сильнее откроется чувствам, которые в итоге причинят ей боль.

— Мне не дает покоя мысль, что Лайнусу здесь было бы неуютно, — Персефона постаралась, чтобы в голосе не отразилась буря ее эмоций. — Я пыталась решить, как мне следует поступить.

— Ты хочешь поселить мичмана Королевского флота в детской? — спросил Адам.

— Он всего лишь ребенок, — она направилась к двери, мимоходом коснувшись пальцами столешницы.

— Тринадцатилетний юноша не совсем ребенок, — возразил Адам. — Тем более после двух лет службы на флоте.

Она не хотела этого слышать. В ее воображении Лайнус все еще оставался маленьким мальчиком, ласковым ребенком, которого она учила читать и писать, братом, который заново научил ее играть в бирюльки. Она не была готова

— Значит, мне стоит выбрать для него другую комнату? — Персефона попыталась придать голосу безразличие, которого не чувствовала.

Адам отступил, пропуская ее в дверях.

— В семейном крыле полно свободных комнат, — сказал он.

— В «зоне досягаемости» Гарри? — усмехнулась Персефона, идя по коридору.

— Пожалуй, лучше выбрать комнату в нашей стороне крыла, — ответил Адам.

Персефоне стало любопытно, не улыбнулся ли он в ответ, хотя бы чуть-чуть. Он шел позади, и она не могла знать наверняка. Она плотнее запахнула утреннее платье, когда холод коридора начал просачиваться сквозь тонкую сорочку.

— Трудно представить Лайнуса взрослым.

— Как давно ты его не видела? — Адам последовал за ней вниз по лестнице к семейному крылу.

— Пятнадцать месяцев, — ей не нужно было ни думать, ни подсчитывать. Она точно знала, сколько времени провела в разлуке с братьями.

— Ты скучаешь по нему.

— Я скучаю по ним всем, — ответила она.

Внезапный комок подступил к горлу. Боже, как же она тосковала по семье! Когда-то всё в их семье вращалось вокруг неё, а теперь она чувствовала себя лишь сторонним наблюдателем, которому нигде не было места.

— Мистер Пойнтер вызвался привезти Лайнуса из Ньюкасла, — сказал Адам, когда они вошли в ее гостиную. — Он все равно будет там в тот день по личным делам.

Персефона стремительно обернулась к нему.

— Я хотела сама встретить «Триумфатор».

— Нужно планировать бал, Персефона, — возразил Адам, проходя мимо нее.

— Миссис Смитсон вполне справится без меня день-другой, — настаивала Персефона. — А твоя матушка с радостью возьмет распоряжения на себя, пока меня не будет.

Глядя, как Адам пересекает комнату и входит в ее спальню, Персефона заметила, как он напрягся.

— Ты никуда не поедешь. Так что никому из них не придется брать на себя подготовку.

Она последовала за ним.

— Но он мой брат!

— И он приедет вместе с мистером Пойнтером.

— С незнакомцем, — Персефоне это совершенно не нравилось.

— Сомневаюсь, что после двух лет на флоте шестидесятилетний викарий доведет Лайнуса до слез, — он заговорил тем сухим, саркастичным тоном, который всегда больно ее ранил.

— Теперь ты издеваешься надо мной, — пробормотала она, отходя от Адама, чтобы сесть на подоконник.

Разочарование и досада захлестнули ее. Она всем сердцем желала поездки в Ньюкасл, и не только ради встречи с Лайнусом. Персефона никогда не бывала в Ньюкасле, и ей было любопытно посмотреть город.

— Значит, ты действительно так хочешь уехать? — в голосе Адама сквозило тяжелое напряжение.

— Да, хочу, — она наблюдала за его отражением в оконном стекле.

В следующий миг его лицо ожесточилось, а в глазах промелькнуло нечто такое, что заставило ее мгновенно занервничать.

— Что ж, поезжай, — отрезал он. Внезапно он снова стал тем Адамом, которого она встретила в день свадьбы: холодным, пугающим, враждебным. — Поезжай, куда тебе, черт возьми, угодно. Мне все равно!

Смежная дверь с грохотом захлопнулась, заставив содрогнуться окна и нервы Персефоны.

Что только что произошло? Адам, которому она так боялась отдать свое сердце, исчез в одно мгновение. Секунду назад она чувствовала себя почти счастливой, а теперь осталась в полном одиночестве.

***

Возможно, Гарри был прав. Он наотрез отказался сопровождать Адама на утренней прогулке.

«В такой-то туман? — недоверчиво спросил Гарри. — Человек скорее врежется в дерево, даже не заметив этого».

Но Адаму нужно было выбраться, сбежать из замка. Главным образом, как он с досадой признавал сам себе, чтобы избежать встречи с Персефоной.

Она хотела уехать из Фалстоуна — она сама сказала это вчера вечером. Всего лишь короткая поездка, конечно, но ведь именно так все и начинается. День в разлуке здесь, день там, потом неделя, потом месяц. В конце концов она просто не вернется.

Он убеждал себя, что ему все равно, что, разумеется, было наглой ложью. Он сказал ей, что ему все равно, а значит, солгал Персефоне — а ведь он обещал себе никогда этого не делать.

Неудивительно, что она была готова «сбежать с корабля», как выразился бы Гарри.

Он сможет прожить без Персефоны. Отец жил без матери. Он был несчастен, но продолжал жить. А Адам уже давно достиг того состояния, когда ему никто не был нужен. Лишь с приездом Персефоны это начало меняться. Что ж, если он изменился один раз, он сможет измениться обратно.

Герцог Килдер был островом — никому не обязанным, ни от кого не зависящим. Ему просто нужно было убедить себя в этом.

Воздух быстро стал настолько холодным, что стало трудно дышать. С каждой минутой туман становился всё гуще. Пора было возвращаться в Фалстоун. Адам развернул Зевса к дому.

«Я смогу быть безразличным», — твердил он себе. Он был таким двадцать лет. Это не будет невозможным. И тогда Персефона сможет совершать любые поездки и путешествия, а он будет делать то же, что и все те годы в отсутствие матери. Будет объезжать поместье, управлять финансами.

Все будет в порядке.

Словно подтверждая его слова, Зевс вздрогнул. Под его копытами хрустнул и проломился замерзший слой снега. Да, пожалуй, Гарри был прав.

Где-то вдалеке раздался вой, лишь слегка приглушенный густеющим туманом. Это был жуткий звук, похожий на предупреждение.

— Вперед, Зевс.

Но конь, казалось, не слушал.

Тихие шаги, будто лисьи или собачьи, нарушили тишину. Зевс нервно заплясал. Звуки и ощущения этого мгновения были пугающе знакомы, хотя Адам знал, что никогда прежде не ездил в столь плотном тумане.

Вокруг него эхом отозвался хор рычания.

Это была стая. Хэйворт говорил, что они охотятся ближе к замку, чем обычно. Пальцы Адама безотчетно нащупали холодную рукоять пистолета в глубоком кармане его сюртука. Он не планировал его использовать, но если случится худшее, он будет готов.

Серия протяжных, леденящих кровь завываний заставила Зевса загарцевать под ним.

— Тише, тише, — Адам твердой рукой направил Зевса вперед, не давая ему поддаться панике.

Он услышал топот других копыт поблизости, кто-то приближался. Туман заставлял звуки метаться и эхом отдаваться со всех сторон, а видимость ограничивалась лишь несколькими ярдами. Держа руку наготове у кармана, Адам застыл, охваченный мрачным предчувствием и ожиданием неминуемой угрозы.

— Ваша Светлость! — взревел голос, словно кто-то звал на помощь.

Неужели его отправились искать?

— Ваша Светлость? — повторил тот же голос.

Джон Хэндли? Адаму показалось, что он узнал голос. Стук копыт стал громче.

Вой сделался хаотичным. Зевс, казалось, был готов сорваться в галоп. В следующий миг Адам увидел Джона. Одного взгляда на его лицо было достаточно, чтобы понять: что-то случилось.

— Вы нашли ее? — это было первое, что сорвалось с губ Джона.

— Ее?

— Значит, вы еще не... — Джон выглядел совсем отчаявшимся.

— Я не понимаю, о чем ты. — Адам с трудом удерживал Зевса. Стая выла совсем рядом.

— Ее Светлость, — быстро выдохнул Джон. — Мы ехали к Пойнтерам, и Атлас понес. Без всякой причины, просто сорвался. Она еще не слишком хорошо сидит в седле, и я боюсь, как бы она не вылетела...

— Персефона? — Адам не смог вымолвить больше ни слова.

— И стая звучит так близко и злобно...

— Персефона! — закричал Адам, и его панический зов растворился в густой пустоте.

— Она не откликается, и я боюсь, что случилась беда.

— Не смей так говорить, — отрезал Адам. — Персефона!

Вой перешел в агрессивный лай. У Адама возникло ужасное предчувствие, которое он отказывался облекать в слова.

— Думаю, нам нужно найти стаю.

— Мои мысли заняты тем же, — голос Джона отозвался тем же глухим беспокойством, что терзало душу Адама.

Ему хотелось рвануть с места, помчаться вскачь, но туман делал это невозможным. Он мог лишь догадываться, с какой стороны доносится лай и рычание. Органы чувств в этом тумане стали ненадежными. И тут он услышал звук, от которого кровь застыла в жилах: крик лошади, явно испытывающей боль.

Его кошмар оживал наяву.

— Я тоже слышал, Ваша Светлость. — Джон, должно быть, заметил, как напрягся Адам. — Мы уже близко.

Сердце Адама неистово колотилось. Рычание, огрызание и звуки лап на твердом снегу теперь окружали их со всех сторон. Они были в кольце.

— Персефона! — позвал Адам.

Стая ответила грозным многоголосым воем.

— Там, Ваша Светлость!

Адам резко повернул голову — сначала на Джона, чтобы увидеть, куда тот указывает, а затем в ту сторону.

Атлас, окровавленный и тяжело дышащий, стоял неподалеку от них. Персефоны в седле не было.

Адам лихорадочно огляделся, подбираясь ближе, не желая провоцировать стаю на нападение. Когда он приблизился, Атлас оскалился на него. Зевс попятился, но по команде Адама продолжил движение. Атлас принял агрессивную стойку, чего Адам никогда за ним не замечал — именно кроткий нрав коня стал причиной, по которой Адам одобрил его для Персефоны.

Серая тень молнией пронеслась перед Зевсом, преграждая дорогу. Атлас в ту же секунду перенес всю свою ярость на скалящего клыки зверя. Второй волк зашел сзади, и Атлас лягнул его. Конь сместился, и Адам понял причину его поведения.

На земле, прямо за спиной Атласа, на коленях сидела Персефона. В руках она сжимала тяжелый сук дерева, словно древний воин, поднявший палицу. Она замахнулась на тень, которая в то же мгновение обернулась волком. Адам осадил Зевса как раз в тот момент, когда зверь прыгнул.

Он среагировал машинально. Пистолет в его руке дымился еще до того, как он осознал, что выхватил его. Волк замертво рухнул у ног Персефоны. Остальная стая на мгновение замерла и отступила.

— Подай её мне, Джон, скорее! — последовал властный приказ. Джон, не теряя ни секунды, уже спешился и был готов повиноваться.

Джон помог Персефоне подняться. Адам вмиг увидел, что она ранена. Хромая и пошатываясь, она с трудом сделала несколько шагов к Зевсу. Джон помог Адаму втащить ее в седло и усадить впереди себя.

— Возьми Атласа под уздцы, — распорядился Адам.

Джон кивнул.

— И поторапливайся. Стая долго бояться не будет.

Джон снова сел на коня и повел Атласа прочь так быстро, как позволяли туман и раны лошади. Адам развернул Зевса и крепко прижал Персефону к себе.

— Джон? — окликнул его Адам, когда они поравнялись.

— Да, Ваша Светлость?

— Если стая снова

Джон кивнул, но Адам не мог с уверенностью сказать, действительно ли тот бросит лошадь ради собственной шкуры. Он кивнул в ответ и пустил Зевса быстрее.

— Персефона? — позвал он, лавируя между деревьями в тумане.

Она не ответила.

— Персефона? — повторил он настойчивее. — Ты в порядке?

— Нет, — послышался всхлип, тихий, слабый и полный страха.

Адам еще крепче сжал ее в своих объятиях. Позади вновь раздался волчий вой.

30.

— Будь проклят этот туман, — пробормотал Адам, в очередной раз разворачивая Зевса. Никогда в жизни он не терялся в Фалстоунском лесу — до этого самого мгновения. Он едва различал деревья вокруг, не говоря уже о каких-либо приметах, которые могли бы подсказать ему путь.

Где-то в непроницаемой пелене стая продолжала заявлять о своем присутствии. Голоса хищников звучали всё ближе. Зевс едва не вырвал поводья из рук Адама. Ему нужно крепче держать коня.

— Персефона? — Когда она не ответила, Адам просто продолжил: — Зевс понесет и скинет нас обоих, если я не буду держать его увереннее.

Ответа по-прежнему не последовало. Если бы он не чувствовал, как она время от времени шевелится, Адам мог бы заподозрить, что она лишилась чувств.

— Я не могу удерживать вас обоих одновременно.

— Ты собираешься оставить меня здесь? — В ее голосе послышалась паника.

— Конечно нет. — Как она могла такое подумать? За какое чудовище она его принимает? — Тебе придется самой держаться за меня, вместо того, чтобы я придерживал тебя! — В его тоне просквозили раздражение и внезапная вспышка гнева.

— Не кричи на меня, Адам.

— Я не... — Он осекся, с некоторым усилием смягчил голос и заговорил снова: — Я не кричу на тебя.

Он провел Зевса мимо массивного ствола, внезапно возникшего из тумана прямо перед ними. Адам остановил коня. Удерживая поводья той рукой, что обнимала Персефону за спину, он неловко расстегнул пуговицы своего пальто.

— Обхвати меня руками, Персефона, — резко скомандовал он.

Она повиновалась мгновенно. Игнорируя внезапный стук сердца, Адам застегнул пальто прямо поверх нее. Лишь одна пуговица поддалась, да и та вошла не в ту петлю, для которой предназначалась, но это должно было помочь Персефоне удержаться в седле.

— Держись крепко, — сказал он. — Если я найду дорогу, мы пойдем в галоп.

Адам почувствовал нечто похожее на кивок где-то глубоко под своим пальто. Ее руки еще крепче сомкнулись на его талии. Поза вряд ли была удобной: сидеть боком в одном седле на двоих, да еще и так вывернуться, чтобы обнять его. К тому же она дрожала.

— Проклятье, — проворчал Адам. Теперь, перехватив поводья обеими руками, он пустил Зевса легкой рысью.

В следующее мгновение глухое рычание преградило им путь. Зевс едва не сбросил Адама, хотя тому и удалось его усмирить. Персефона, казалось, начала соскальзывать.

— Держись крепче! — Адам развернул Зевса.

Прямо перед ними возник волк, его рычание звучало агрессивно. Адам надеялся, что зверь здесь один.

Еще один член стаи вынырнул из тумана и побежал вровень с Зевсом. Тень третьего маячила где-то на пределе видимости. А Персефона, вопреки всем усилиям, по-прежнему соскальзывала из седла.

Где, черт возьми, эта дорога? Адам направил Зевса вправо, застав одного из преследователей врасплох и вынудив его отступить. Остальных было не так просто отвлечь.

— Не подведи меня, мальчик, — прошептал он Зевсу, чувствуя, как конь становится всё более пугливым.

Сердце Адама неистово билось. Он никогда не видел стаю такой агрессивной, но, с другой стороны, он никогда не забирался так глубоко в чащу в разгар зимы. Адам прекрасно понимал, что они делают. Охота была их природным инстинктом. Адам, Персефона и Зевс были их добычей.

— У меня кружится голова, Адам. — Голос Персефоны звучал странно, будто слова давались ей с трудом.

Слева от Адама возникло дерево, когда-то расколотое молнией, его обугленный ствол был толстым и узловатым. Он знал это дерево — знал, что его более тонкая сторона указывает на главные ворота замка Фалстоун. Неужели они так близко и всё же не видят стен?

Он пришпорил Зевса, переходя на быстрый галоп и уверенно выбираясь туда, где должна была быть дорога. До дома оставалась четверть мили. На открытой дороге они будут на месте через несколько минут.

Они лавировали между деревьями и сквозь заросли.

— Еще немного, — подбадривал он Зевса.

Как только они выбрались на дорогу, Зевс сорвался в галоп. Он явно знал путь домой так же хорошо, как и Адам. У самых копыт коня слышалось клацанье зубов. Адам никогда раньше не видел, чтобы стая выходила на дорогу. Что, во имя всех дьяволов, творится в Фалстоунском лесу?

Оскалив клыки, волк встал посреди дороги, не желая уступать приближающемуся коню. Адам не мог потянуться за пистолетом — Персефона всё тяжелее наваливалась на его руку. Стоило бы ему убрать руку, чтобы прицелиться, и она, скорее всего, окончательно выскользнула бы из седла.

— Перепрыгивай, Зевс! — скомандовал Адам, полностью отпуская поводья.

Никогда прежде он не был так благодарен за коня, способного преодолеть любую преграду. Даже с двумя наездниками Зевс перелетел через несостоявшегося нападавшего и понесся дальше во весь опор.

Фалстоун возник будто из ниоткуда. Туман, должно

Они влетели в ворота замка в точности так, как фавориты скачек в Эпсоме вырываются на финишную прямую. У внутренней стены Адам осадил Зевса. Он оглянулся. Стая не последовала за ними внутрь. По крайней мере, этот рубеж еще не был прорван.

— Ваша Светлость! — к ним подбежал один из младших конюхов, в его голосе и на лице читалось полное замешательство.

— Вооружить всех конюхов! — рявкнул Адам. — Стая в нескольких ярдах от замка.

— Волки... — пробормотал конюх, бледнея на глазах.

На долю секунды Адам задумался, не стоит ли напомнить человеку, что технически это не волки. Возможно, это уняло бы его страхи. Но если звери ведут себя в точности как волки, разница не имела значения. Адам и сам думал о них только так — и, вероятно, всегда будет после пережитого.

— Ждите Джона Хэндли, — бросил Адам. — Он на подходе...

В этот момент в ворота влетел Джон — и его собственный конь, и Атлас неслись во весь опор. Лошади остановились около Зевса, все трое тяжело дышали, совершенно измотанные.

— Стая шла по пятам, — выдавил Джон, пытаясь отдышаться.

— За нами тоже, — отозвался Адам. Оба мужчины перевели взгляд на ворота. — Я велел конюхам вооружиться на случай, если звери проникнут за стены.

Джон коснулся лба в знак почтения и быстро спешился. Трое других конюхов увели лошадей.

Адам помог Персефоне спуститься. Она едва держалась на ногах. В следующую секунду Адам уже был рядом и подхватил ее за талию. Джон Хэндли убежал на конюшню — без сомнения, исполнять приказ Адама.

— Как же кружится голова, — пробормотала Персефона, тяжело опираясь на него.

— Ты сможешь идти?

— Думаю, да.

Оставшуюся часть пути она преодолела сама. Бартон придерживал перед ними дверь, на его лице отражались тревога и недоумение. Тут же появился и Гарри.

— Какого... — Гарри осекся, не договорив проклятие, когда его взгляд упал на Персефону. Впрочем, он мог бы и не стесняться: Персефона уже наслушалась крепких слов от Адама по пути в замок.

— Она упала с лошади, — пояснил Адам, подходя к подножию лестницы. — Стая, судя по всему, перешла на более крупную добычу.

— Ее растерзали волки? — Глаза Гарри округлились.

— Она выглядит растерзанной? — рявкнул Адам. Теперь, когда опасность миновала, его гнев и раздражение достигли точки кипения.

— Ты ведь не заставишь ее подниматься самой по этой лестнице? — спросил Гарри.

Стиснув челюсти и напрягшись всем телом, Адам подхватил Персефону на руки и понес вверх по ступеням. Она не издала ни звука протеста.

— Послать за лекарем? — поинтересовался Гарри.

— Чтобы его сожрали у ворот замка?

Это, кажется, заставило Гарри осознать всю серьезность положения.

— Значит, стая не отступила?

Адам покачал головой.

— Я велел вооружить людей в конюшне.

— Вот те на!

— Завязывай с жаргоном, Гарри. — Они достигли пролета, ведущего в семейное крыло. — Где матушка?

— В гостиной, кажется.

— Пришли ее в комнату Персефоны.

Гарри немедленно отправился выполнять поручение. Адам почувствовал, что руки и ноги начинают отказывать. Он не помнил, когда был настолько вымотан. С внутренним вздохом облегчения он уложил Персефону на кровать. Она не открывала глаз.

Адам опустился на край постели рядом с ней, готовый сам лишиться сил.

— Адам? — услышал он шепот Персефоны.

Он повернулся к ней. При ярком свете ламп Адам увидел огромный лиловый синяк, уже проступивший над ее левым глазом, который начал заплывать, и тонкую струйку крови, пересекавшую лоб.

— Мы теперь в безопасности? — спросила она так же тихо.

— Да. — И словно в опровержение его слов, в этот самый момент раздался вой — ближе, чем любой из тех, что он слышал, находясь внутри крепостных стен.

Персефона не вздрогнула, как ожидал Адам.

— Больше никогда в жизни не сяду на лошадь, — слабо провозгласила она.

— Сомневаюсь в этом. — Адам почувствовал, как силы окончательно покидают его.

— Я боялась, что меня никто не найдет.

Сердце Адама пропустило удар. На протяжении всего этого испытания он запрещал себе даже думать о том, что могло с ней случиться. Что, если бы он не поехал на прогулку? Что, если бы ее не нашли? Она была бы мертва.

Внезапно крепость его духа рухнула. Адам повалился на кровать, вытянувшись рядом с ней прямо в пальто, всё еще влажном от тумана. Он закрыл глаза и погрузился в беспокойный сон без сновидений.

***

— Силы небесные!

Адам вздрогнул и проснулся, узнав голос матери.

— Они не мертвы, матушка Гарриет, — это был Гарри.

Адам открыл глаза и посмотрел на них через всю комнату.

— Думаю, Адам надеялся, что ты поможешь позаботиться о Персефоне. Мы не можем послать за лекарем или хирургом, пока стая рыщет у ворот.

— Боже мой. — Мать слегка пошатнулась.

— Помоги ей сесть, Гарри. — Адам, всё еще чувствуя тяжесть в голове, принял сидячее положение.

Персефона держала его за руку, сжимая пальцы всё сильнее при каждом его движении. Адам перевел взгляд на нее. Она бодрствовала, и это определенно было хорошим знаком. Лицо ее еще больше распухло, синяк потемнел. Она посмотрела на него. Ни слова — лишь откровенная мольба в глазах.

Адам сжал ее ладонь,

Глаза Адама жгло, мысли оставались путаными. Еще никогда ему не было так трудно прийти в себя после короткого сна.

— Гарри, позови, пожалуйста, горничную Персефоны.

Гарри уставился на Адама с выражением крайнего шока, но быстро справился с собой и направился выполнять просьбу. Адам несколько раз медленно моргнул и расправил плечи, стараясь окончательно стряхнуть остатки сна.

— Адам?

Он снова повернулся к Персефоне, устраиваясь поудобнее, чтобы видеть ее лицо.

— Ты не мог бы снять с меня сапог? Кажется, он слишком тесен.

Она ведь хромала. Как он мог об этом забыть? При падении с лошади легко сломать лодыжку, и, разумеется, нога должна была распухнуть.

— Какая нога?

— Правая, — ответил за нее Гарри.

Адам взглянул на него, Гарри стоял по правую сторону кровати Персефоны. Он проследил за остекленевшим взглядом друга и увидел окровавленное, разорванное месиво, в которое превратилась амазонка. Адам вскочил на ноги и шагнул к Гарри.

— Открытый перелом? — В голосе Гарри зазвучала тревога.

Адам покачал головой.

— С открытым переломом она не смогла бы идти.

Но откуда тогда столько крови? Он приподнял изодранный подол ее амазонки. Кровь пропитала каждый слой одежды: сапоги, чулки, нижние юбки. В длинные глубокие раны впились осколки камней и щепки.

— Ей нужен хирург, — произнес Гарри.

— Я знаю, — прошептал Адам в ответ, чувствуя себя совершенно беспомощным. У нее не было никого, кроме него.

31.

В следующее мгновение появилась горничная Персефоны.

— Кипятка, — скомандовал Адам. — Несколько кувшинов.

Уставившись с открытым ртом на окровавленное месиво, в которое превратилась правая нога Персефоны, горничная сумела лишь кивнуть.

Длинные глубокие порезы тянулись вдоль всей голени, нога кровоточила и опухала. Однако раны не были параллельны друг другу, и Адам почувствовал мгновенное облегчение. Если бы ее укусили, остался бы характерный след от челюстей.

— И самого крепкого бренди из запасов Бартона, — добавил Адам, бросив еще один взгляд на запекшуюся грязь и набившийся в раны сор.

Адам снял тяжелое пальто, перебросил его через спинку стоявшего рядом стула и принялся расшнуровывать сапог Персефоны. Нога продолжала опухать, из-за чего кожа сапога натянулась еще сильнее. Он не поддавался.

— Помоги мне, Гарри.

Персефона застонала от боли, когда Адам и Гарри попытались стянуть сапог.

— Придется его разрезать, — сказал Гарри.

— Ножницы, Персефона, — обратился к ней Адам. — У тебя здесь есть ножницы?

— В комнате для шитья, — она не открывала глаз, а по ее лицу градом катились слезы.

— Матушка... — Но та лишь рыдала в углу.

— Я принесу, — вызвался Гарри.

— Ты даже не знаешь, где она находится. — Адам коснулся лица Персефоны, оставив на коже кровавый след. — Я сейчас вернусь.

Она безмолвно кивнула.

— Гарри, будь добр, помоги матушке дойти до кушетки в гостиной Персефоны, хорошо?

Адам побежал в соседнюю комнату для шитья. На столе лежало несколько неоконченных вышивок. Прежде чем оглядеться, Адам вытер испачканные в крови руки о свои бриджи. Маленькие ножницы на столе не справились бы с кожей. Он выругался. Чем дольше это тянулось, тем сильнее распухала ступня, увеличивая риск случайно поранить ее при попытке освободить ногу.

— Ага! — воскликнул он, заметив портняжные ножницы на дне коробки с обрезками ткани. Адам схватил их. Когда он вернулся, Гарри стоял у кровати Персефоны и держал ее за руку.

— А матушка?

— Прилегла, — ответил Гарри. — Только и твердила, что ей очень жаль.

Адам остался в одной рубашке, чтобы ничто не стесняло движений.

— Держи ее крепче. — Адам указал на ногу Персефоны. — Не хочу случайно порезать ее.

Гарри кивнул и руками прижал ногу Персефоны к матрасу. Она вскрикнула от боли.

— Прости, — шепнул Гарри.

Адам подсунул кончик серебряных ножниц под тугой край сапога и нажал. Дюйм за дюймом он осторожно разрезал кожу сапога. Кровь просочилась внутрь, но, к счастью, раны там заканчивались.

Сапоги послужили ей своего рода щитом. Адам вздохнул с облегчением, когда нога наконец была свободна. Он не порезал ее и не причинил лишней боли. Изрядная часть мучений должна была утихнуть просто от того, что ступню больше не сдавливало.

— Будь добр, принеси таз для умывания, Гарри, — Адам почувствовал, как к нему возвращается усталость.

— Ты хоть понимаешь, что это уже третий раз за последние несколько минут, когда ты просишь меня что-то сделать? — Гарри пересек комнату и подошел к умывальнику.

— Ну уж извини, Гарри, — в его словах прозвучал явный сарказм, пока он стягивал со стола полотенце. — Поскольку больше помочь некому, я предположил...

— Я не жаловался на работу, — Гарри поставил таз на прикроватный столик и налил воды из кувшина. — Просто обычно ты не просишь. Ты приказывешь.

— Ты бы предпочел, чтобы я приказывал? — Адам окунул ткань в ледяную воду.

— Нет, если честно.

Неужели он всегда ведет себя так властно? Пожалуй, да. Это осознание неприятно кольнуло его.

— Прости. Я знаю, вода холодная. Пройдет какое-то время, прежде чем с кухни принесут горячую.

Персефона не ответила, но лежала смирно, зажмурившись от боли. Адам продолжал очищать раны. Лодыжка распухла — как минимум растяжение, а возможно, и легкая трещина. И все же она шла на этой ноге, не жалуясь, не проронив ни слезинки. И подумать только, когда-то он считал ее трусихой.

— Гарри... — Адам осекся, готовый отдать очередное указание. По причинам, которые он не желал анализировать, он перефразировал свои слова в просьбу. — Будь добр, проверь, не нужно ли чего-нибудь матушке?

— Разумеется. — Гарри слабо улыбнулся и вышел из спальни как раз в тот момент, когда вошла горничная.

— Первый кувшин с горячей водой, Ваша Светлость. — Она поставила его на столик рядом с тазом.

— Вылей холодную воду, если не трудно.

Он очистил почти всю кровь со ступни и принялся за лодыжку. Персефона издала почти неслышный стон.

— Я постараюсь помягче, — пообещал он.

Адам сидел на кровати, одной рукой поддерживая ее ногу, а другой осторожно ее обмывая. Это занятие странным образом успокаивало и приободряло его. Он ненавидел чувствовать себя бесполезным и в эту минуту знал, что помогает. Не просто помогает вообще, а помогает ей. Почему-то это различие было для него важным.

— Я могу сделать это сама, Ваша Светлость. — Горничная, видимо, ожидала, что он передаст ей свои обязанности. Адам молча покачал головой, нежно смывая кровь с

лодыжки. — Герцогу не подобает выполнять работу горничной или лекаря, Ваша Светлость.

— Пожалуй. — Адам по-прежнему не поднимал глаз. — Но разве на мужа не возложена обязанность заботиться о жене во время недуга?

— Именно так, Ваша Светлость, — в голосе горничной слышалось крайнее замешательство.

— В таком случае я осмелюсь утверждать, что забота о собственной жене — дело вполне достойное.

Боже, лодыжка ужасно распухла, и к ней было больно прикасаться, если судить по тому, что Персефона продолжала морщиться.

— Так не принято.

— А когда это герцога Килдера заботило что принято, а что нет?

На ощупь кости были на месте. В худшем случае небольшая трещина. В этом Персефоне, по крайней мере, повезло.

— Слушаюсь, Ваша Светлость.

После этого горничная прекратила нотации, сосредоточившись на том, чтобы подавать Адаму иглы и пинцет для очистки ран от сора, и принося свежие ткани, пока вторая служанка не принесла очередную порцию горячей воды. В тишине они работали вдвоем: Адам очищал глубокие порезы и промывал ногу, а горничная занималась ее разбитой головой и заплывшим глазом. Персефона не произнесла ни слова. Адам лично отмыл каждую каплю крови с ее ноги — от колена до самых пальцев. Он насчитал четыре глубокие раны длиной в несколько дюймов и еще два десятка более поверхностных. Больше всего его беспокоила лодыжка, тем более что он понимал: помочь тут ничем не может.

Пришлось позвать двоих лакеев, чтобы они подержали Персефону, пока Адам выливал почти целую бутылку бренди на раны. Впервые за полчаса тишина была нарушена. С ее губ не сорвалось ни слова — только душераздирающий крик агонии. К тому времени как он закончил обработку

ран, Адам был вконец изможден. Слышать ее явные страдания и знать, что причиной их стал он сам — пусть даже это было необходимо — оказалось для него почти невыносимым. Он уперся руками в кровать, сгорбившись и низко опустив голову. Он не мог продолжать. У него не осталось сил.

— Я зашью раны на ноге, Ваша Светлость. — Впервые за те месяцы, что она здесь работала, горничная Персефоны заговорила с Адамом с искренней добротой и уважением. Раньше она казалась лишь впечатленной его титулом и, возможно, репутацией. В этот момент она была впечатлена самим Адамом. Для него это был совершенно новый опыт. Адам повернул голову и посмотрел на нее. Она слегка улыбнулась — жест, который раньше он бы не одобрил со стороны прислуги. Но Адам лишь кивнул и отодвинулся, позволяя ей закончить уход за Персефоной.

Горничная, помогавшая им ранее, унесла груду мокрого, окровавленного белья. Она тоже сочувственно улыбнулась ему. Адам не помнил, чтобы в его адрес когда-либо расточали столько улыбок. Это сбивало с толку.

— Ей уже получше, — сказала служанка. — Не такая бледная.

Адам взглянул на Персефону и мгновенно понял, что это неправда. После прижигания бренди она стала еще бледнее, притихла и замерла. Ложь, какой бы невинной или благонамеренной она ни была, всегда была для него неприемлема. До этого момента. Сейчас ему нужна была эта ложь. Маленькая служанка, которую он видел в замке десятки раз, пыталась его утешить. Обычно она лишь испуганно приседала в реверансе и убегала. Так поступали все слуги. Но сейчас она стояла рядом, не дрожа и не боясь, стараясь подбодрить его как могла.

— Спасибо, — пробормотал Адам.

Она протянула ему чистое

— Здесь свежая вода, — она кивнула на таз. — Чтобы вы могли вымыть руки.

Адам взглянул на свои ладони. Кровь забилась в каждую складку кожи, окрасив их во все оттенки — от бледно-розового до почти черного. Он смотрел на них в каком-то мрачном оцепенении, не в силах отвести глаз.

— Вам станет легче, когда смоете это, Ваша Светлость, — мягко сказала девушка. — Сердце любого человека заболит, когда увидишь кровь своей жены.

Он кивнул и молча подошел к умывальнику. Адам погрузил руки в теплую, спокойную воду. Красные нити закружились, затуманивая прозрачность. Одной воды было мало. Адам взял полотенце — единственное чистое во всем доме, как ему показалось — и принялся тереть.

Сердце любого человека заболит.

Адам не мог представить, что это чувство можно описать как-то иначе. Сам он вышел из этой передряги невредимым, и все же он чувствовал боль — внутреннюю, ноющую боль.

Адам взглянул на Персефону. На ее лице застыло выражение крайнего страдания. Тихие стоны вырывались у нее из горла, пока горничная кропотливо зашивала раны. Адам помнил эту боль — ощущение, когда тебя сшивают заново. Это была боль, наслоившаяся на боль. Он годами не

позволял себе думать о тех временах — о жестоких операциях и долгом, мучительном восстановлении.

Адам тер и споласкивал руки снова и снова, пока кожа не покраснела — теперь уже не от крови, а от его неистового усердия. Но тщетно: каждая линия, каждая крохотная морщинка на ладонях оставались неестественно темными, а под ногтями все еще виднелись бурые следы.

Понадобится время, чтобы окончательно отмыться, хотя Адам не верил, что когда-нибудь сможет выкинуть из головы образы последних нескольких часов.

— Адам... — донесся до него приглушенный стон. Он быстро вытер руки и бросил таз с мутной, розовато-рыжей водой.

Он сел рядом с Персефоной и сжал ее пальцы в своих. Слеза скатилась по кончику ее носа. Адам нежно смахнул ее.

— Она скоро закончит? — с трудом выговорила Персефона.

— Скоро, — прошептал Адам. Она словно немного расслабилась, почувствовав его поддержку. Адам не думал, что она вообще что-то видит сквозь заплывший глаз. Ее боль, должно быть, была почти невыносимой.

— Адам?

— Да, дорогая? — Дорогая? Адам на мгновение замер, пораженный тем, как естественно это слово сорвалось с его губ.

— Пожалуйста, останься со мной, — прошептала Персефона. Он не знал, что подтолкнуло его к этому порыву, но он наклонился и легонько поцеловал ее в лоб, задержавшись на мгновение дольше необходимого.

«Если и ты останешься со мной», — едва шевельнул он губами, не произнося ни звука.

Он оставался рядом, пока горничная не затянула последний стежок и не обернула ногу Персефоны чистыми полосками льна.

Через несколько минут они сидели на скамейке у изножья её кровати, Персефона прижималась к нему, свернувшись и уткнувшись в его грудь, а он обнимал ее. Служанки меняли постельное белье — то, что было, оказалось безнадежно испорчено кровью, водой и бренди. С тем же успехом она могла бы прилечь на кушетку в своей гостиной, но Адам не пожелал об этом и слышать. За те несколько минут, что он держал ее, Персефона уснула.

Наблюдение за ее сном стало его привычкой за последние два месяца. Но никогда еще он не смотрел на нее так пристально, как сейчас. Она была бледной, в синяках и явно страдала от боли. Пока не приедет хирург из Хоика или лекарь из Сифтона, они не узнают, сломана ли лодыжка. Только время поможет сойти отеку с лица. А что, если в раны попала инфекция? Заражение крови может развиться быстро.

Нет, Адам покачал головой. Он вылил столько бренди, что хватило бы очистить раны целому армейскому полку. Но будет ли этого достаточно? Он ведь не медик.

— Ваша Светлость?

Он поднял взгляд на горничную.

— Ее Светлости нужно переодеться в чистую ночную сорочку.

— Разумеется. — Адам наклонился к жене. — Персефона. — Легкий толчок, и она зашевелилась. — Персефона? Она посмотрела на него, ее взгляд был туманным от усталости и смятения. — Твоя горничная собирается тебя переодеть. Было бы лучше, если бы ты проснулась.

Она кивнула, но все еще казалась далекой, полусонной. Адам взглянул на свою одежду, покрытую пятнами крови и грязи.

— Мне тоже нужно переодеться.

Персефона приподнялась и слабо улыбнулась. Она кивнула, но взгляд её оставался отрешенным, словно она всё ещё была во власти сна.

— Мы позаботимся о ней, Ваша Светлость, — сказала горничная. Краем глаза Адам заметил, как другие служанки согласно кивают.

— Пошлите за мной, если ей что-нибудь понадобится, хорошо?

— Конечно, — отозвались те. Служанки смотрели на него в упор, как на влюбленного мальчишку, расплываясь в приторных улыбках и глядя на него чересчур понимающими глазами. Адаму внезапно стало ужасно не по себе.

— Постарайся отдохнуть, — бросил он Персефоне и, настороженно поглядывая на женщин, вышел так быстро, как только позволяло его достоинство.

32.

Управляющий Фалстоуна, мистер Хейворт, ждал в кабинете Адама, когда

— Надеюсь, у тебя есть новости относительно стаи. — Адам не стал тратить время на приветствия и прошел прямиком к своему столу.

Хейворт кивнул, комкая в руках шляпу. Он сел, когда Адам жестом разрешил это.

— Мы с сыном последние несколько дней объезжали леса Фалстоуна. Ваша Светлость, там видны следы браконьерства. И весьма масштабного.

— Значит, стае стало трудно находить дичь?

— Они расширяют свои охотничьи угодья, — подтвердил Хейворт.

— Даже в самые суровые зимы они не нападали на всадников и не приближались к воротам замка, — заметил Адам. — Сегодня же они сделали и то, и другое.

Хейворт снова кивнул в своей характерной манере. Это не всегда означало «да», обычно он лишь подтверждал, что услышал сказанное.

— То, что они становятся агрессивнее, особенно по отношению к людям, дурной знак для диких зверей.

— Поверь мне, Хейворт, я это прекрасно осознаю.

— Ваша Светлость, у меня есть предложение, как оттеснить стаю обратно в чащу.

— Излагай свое предложение.

— Сначала нужно пресечь браконьерство. Гвардейцы вдоль дорог помогли бы делу и, возможно, не подпустили бы стаю к воротам.

— Если только волки просто-напросто не сожрут этих гвардейцев, — парировал Адам.

— Несколько приманок выманят их обратно в лес. На северной стороне больше дичи. Как только стая поймет это, они там и останутся.

— И как же нам заставить их это понять?

— С помощью запаха, — ответил Хейворт. — У волков острый нюх.

В этой идее было здравое зерно. Гончих ведь тоже натаскивали по следу.

— Пожалуй, стоит попробовать, — согласился Адам. — Разумеется, в лесу Фалстоуна стоят два коттеджа арендаторов, а также твой собственный дом. Найди путь в обход них.

— Конечно, Ваша Светлость.

— Джон Хэндли, Ваша Светлость, — объявил от двери Бартон. Адам поднял глаза. Джон чувствовал себя в высшей степени неловко. Он сумел уйти от стаи нападающих волков, ведя под уздцы хромую лошадь, и при этом даже не побледнел, но стоило ему оказаться в одной из жилых комнат замка, как он, казалось, был готов лишиться чувств.

— Входи, Джон. — Адам заговорил тоном, не терпящим возражений. Тот сделал шаг-другой внутрь, но остался стоять у самой двери, низко опустив голову. — В чем дело? — спросил Адам.

Джон ни за что бы не пришел в замок и не позволил бы проводить себя в кабинет — да и Бартон не привел бы его сюда, — если бы его весть не была срочной.

— Атлас, Ваша Светлость, — пробормотал Джон.

— Что с Атласом?

Неужели раны коня уже оказались смертельными? Персефона будет безутешна. Адам и сам почувствовал щемящую боль в груди. Он видел, как Атлас защищал Персефону в том лесу. Без сомнения, он спас ей жизнь.

— Кажется, я знаю... У меня есть догадка, почему стая напала именно на него.

— Помимо того, что он оказался в лесу в разгар зимы?

Джон кивнул.

— Что тебе удалось узнать?

— Мы как раз обмывали его раны, Ваша Светлость, и никак не могли не почуять запах... престранный, надо сказать.

— Запах? — Это было более чем загадочно.

— Да вроде как... ну, точь-в-точь как от шмата бекона.

— Бекона? — Хейворт эхом повторил недоуменный вопрос Адама.

— Да, Ваша Светлость. И я вот думаю, не потому ли волки набросились на Атласа. Они не тронули ни меня с моей лошадью, ни вас с Зевсом. Не по-настоящему, если учесть, как рьяно они наседали на Атласа. Ее Светлость могла тоже пропитаться этим запахом, и вот почему стая заинтересовалась ею, хотя и не так сильно, как Атласом.

— Ты говорил о запахах, Хейворт. — Адам посмотрел на своего управляющего. — Может ли запах бекона служить приманкой?

Хейворт подтвердил это кивком.

— Каким образом лошадь могла пропахнуть мясом? — спросил Адам у Джона.

— Все, что мне в голову приходит: кто-то из конюхов плохо помыл руки после завтрака или, может, сунул кусок бекона в карман, чтоб съесть попозже, да и запачкал коня или седло, или еще что вроде того. — Акцент Джона всегда становился грубее, когда тот был расстроен. Неряшливость персонала должна была вывести из себя человека, который так гордился своими конюшнями.

— Это могло бы объяснить слабый запах. Но ты, кажется, даешь понять, что он был сильнее.

Джон вскинул руки в жесте растерянного недоумения. Было очевидно, что он не в силах полностью это объяснить.

— Прорывалась ли стая за стены? — спросил Адам.

— Нет, Ваша Светлость, — ответил Джон. — Они постояли за воротами какое-то время, а потом ушли обратно в лес.

— Это хороший знак, Ваша Светлость, — вставил Хейворт. — Похоже, они не стали агрессивнее. Просто искушение было слишком велико.

— Поговори со своими людьми, — распорядился Адам, обращаясь к Джону. — Выясни, как это произошло. Если это имело отношение к нападению, я не хочу, чтобы подобная ошибка повторилась.

— Слушаюсь, Ваша Светлость. — Джон поклонился и поспешно покинул комнату.

Следом ушел и Хейворт, пообещав через день представить Адаму подробный план по борьбе со стаей. Адам уперся локтями в стол и потер лоб кончиками пальцев. Неужели что-то столь простое, как плохая привычка мыть руки после завтрака, могло привести к

такому кошмару? Это казалось маловероятным. Сколько раз сам Адам отправлялся на прогулку, съев на завтрак почки или ветчину? Не было никакой гарантии, что он мыл руки достаточно тщательно, чтобы полностью истребить малейший аромат. И все же стая никогда не нападала на него.

Он переплел пальцы и положил подбородок на сложенные руки, размышляя. В одном Джон был прав:

Стая вернулась в лес. Адам внезапно вспомнил об этом. Он тут же вскочил и направился к дверям кабинета. Он вышел на лестничную площадку первого этажа. У парадной двери должен был находиться либо Бартон, либо лакей. Там был лакей.

Адам на мгновение задумался, прежде чем вспомнил имя мужчины.

— Джозеф.

Тот поднял взгляд.

— Передай Бартону, что я хочу, чтобы он послал за мистером Джонсом в Сифтон. — Если стая больше не представляла угрозы, следовало пригласить лекаря.

Лакей Джозеф поклонился и ушел передать поручение.

— Адам? — послышался голос матери, странно придушенный и надломленный. Он обернулся и увидел ее: она стояла у дверей малой гостиной, сжимая в руках скомканный платок, а на глазах ее были настоящие слезы.

Слезы? Адам никогда не видел мать плачущей. Ни разу в его жизни.

— Что случилось? — В его голосе просквозила тревога.

— Могу я поговорить с тобой? Пожалуйста. — Куда делся ее снисходительный тон? Она обратилась к нему почти так, словно он был взрослым мужчиной.

Адаму стало не по себе. Он осторожно вошел в гостиную, не сводя с матери настороженного взгляда. Она вела себя странно: дергалась, нервничала.

— Возможно, тебе стоит присесть, — предложил Адам.

— Прости меня, Адам. Я знаю, ты хотел, чтобы я помогла с Персефоной. — Она, казалось, побледнела еще больше. — Я уверена, что подвела тебя. Ты, должно быть, так разочарован... — Ее голос сорвался. Мать сделала несколько судорожных вдохов.

— Сядь, матушка. — Адам взял ее под локоть и подвел к креслу.

Она слабо улыбнулась ему.

— Иногда ты так похож на своего отца, — произнесла она с затуманенным взором, — того добрейшей души человека.

Глаза Адама, должно быть, стали вдвое больше. Мать никогда не сравнивала его с отцом. До этого момента он не мог бы даже предположить, сочла бы она подобное сходство положительной или отрицательной чертой.

— Ты в порядке, матушка? — Адам наблюдал за ней с растущим беспокойством.

— О... — Она махнула рукой, хотя ее лицо было воплощением смятения. — Я надеялась, что ты никогда не узнаешь о моем самом постыдном изъяне.

— Изъяне?

— Я не умею вести себя с больными, Адам. Я становлюсь невыносимой. Всегда была такой и остаюсь сейчас. — Она вытерла глаза. — Даже когда я была ребенком, и кто-то из моих братьев или сестер простужался, я доводила нашу бедную няню донервного срыва своей суетой. Моя мать всегда говорила мне, что все изменится, когда я сама стану матерью — что проснется некий материнский инстинкт.

Адам совершенно запутался. Мать явно нуждалась в утешении.

— У Персефоны было много крови. Я не виню тебя за то, что ты оказалась не готова к такому.

— Я только усугубила ситуацию, я знаю! — Она снова вскочила и начала мерить комнату быстрыми, рваными шагами, утирая лицо дрожащей рукой. — Я всегда была моим собственным проклятием.

— Всегда? — Адам застыл, пораженный. Мать, эта икона самообладания, сейчас казалась натянутой струной, готовой вот-вот лопнуть. Она выглядела настолько хрупкой, будто могла лишиться чувств от любого звука.

«Бедная женщина»... Адам лишь тяжело вздохнул.

— Второй хирург и вовсе выставил меня, отправил на два дня к священнику, — выдавила она сквозь рыдания, так что конец фразы потонул в слезах. — Изгнана... выброшена из собственного дома. От моего бедного мальчика.

— Погоди. — Адам замер. — Выставил? Второй хирург?

— Я уверена, что сделала только хуже. Я так нервничала, так переживала во время первой...

— Первой операции? — уточнил Адам.

Она кивнула и продолжила:

— И мне не становилось лучше. Напротив, становилось только хуже. Следующие хирурги требовали, чтобы я уехала еще до их приезда. И... и... — Она почти зарыдала. — Я была рада уехать. Счастлива! Что я за мать такая, если в подобную минуту помышляю лишь о бегстве? Это же против самой природы...

Мать упала на диван, громко рыдая. Адам тоже сел. Значит, всякий раз, когда она уезжала перед его операциями, она делала это по просьбе — нет, по требованию хирургов, если только ее рассказ не был преувеличен. Неужели ее поспешные отъезды действительно объяснялись непереносимостью вида больных?

Она всегда возвращалась, когда он уже шел на поправку, когда все трудности и опасности оставались позади. Но ведь были и другие случаи, когда она покидала Фалстоун, никак не связанные с болезнями, операциями или травмами. По крайней мере, он так это помнил. Возможно, у него просто было расстройство желудка или простуда, о чем он не сохранил воспоминаний. Адам не мог припомнить, чтобы отец болел в то время.

— Ваша Светлость? — вежливо спросил чей-то голос из дверного проема. Неужели никто в этом доме не понимает, что он занят важными мыслями? Каждые несколько минут, казалось, кто-то требовал его внимания.

— Что еще? — огрызнулся он.

Молоденькая горничная в дверях отпрянула. Адам узнал ее — ту самую, что подавала ему свежую воду, чтобы отмыть руки, и поддерживала

— Ее Светлость спрашивает вас, — сказала горничная. — Она кажется встревоженной.

Адам вскочил на ноги прежде, чем она закончила первое предложение.

— Извини меня, матушка, — бросил он, пересекая комнату.

Маленькая горничная стояла у двери, когда Адам проходил мимо, глаза ее были опущены, а на лице читалась обида.

— Прости, что накричал на тебя, — сказал Адам, сам с трудом веря, что извиняется перед кем-то, а уж тем более перед горничной. — У меня был очень тяжелый день.

— Благодарю вас, Ваша Светлость, — тихо ответила она.

— Благодаришь? — переспросил Адам, направляясь к лестнице на второй этаж, горничная следовала за ним.

— За извинение, — пояснила она. — Я знаю, вы не обязаны, и, наверное, вам даже не положено этого делать.

Адам пожал плечами.

— Наверное, нет.

— Знаете, вы совсем не такой, каким вас считают люди.

— И какой же я? — спросил Адам, уже начиная жалеть о том, что на миг забыл о своей обычной суровости.

— О вас отзываются как о человеке грозном и холодном, но на деле… я никогда не видела, чтобы мужчина так заботился о жене, как вы о Ее Светлости. И вы извиняетесь перед тем, кто, по идее, ниже вашего внимания. Это не то, чего люди ждут от герцога Килдера.

— Тогда, быть может, ты будешь так любезна и сохранишь это в тайне от широкой публики? — Его тон немного смягчился, а настроение даже улучшилось после этого короткого разговора.

— Слушаюсь, Ваша Светлость, — горничная присела в реверансе, когда они достигли двери в малую гостиную Персефоны. — Если и вы не скажете миссис Смитсон, что я тут болтала с вами, вместо того чтобы исчезнуть, как мне велено.

— Как тебя зовут? — спросил Адам.

— Фанни Хартли, Ваша Светлость.

— Хартли? Джеб Хартли...

— Мой дядя по отцу.

— Я сохраню твой секрет, Фанни Хартли, если ты сохранишь мой.

Она улыбнулась той самой кривоватой улыбкой, которая, казалось, была у всех Хартли.

Войдя в комнату, Адам застал Персефону бодрствующей. Она сидела в постели, что несказанно его удивило. У неё было полное право на слабость, право забыться сном на долгие дни, но она не стала. В это мгновение Адам понял: он понятия не имел, какая сила скрыта в этой женщине.

Ее взгляд заставил его замереть на месте. Она выглядела обеспокоенной, даже испуганной. Адам присел на край ее кровати. Когда это место успело стать его любимым?

— В чем дело, Персефона?

— Я тут вспоминала свою прогулку, — тихо проговорила она.

— Наверняка это может подождать, пока ты окончательно не поправишься. — Он позволил своим пальцам дюйм за дюймом подобраться к ее руке. Ему хотелось взять ее за руку, но он не осмеливался коснуться ее, помня, как она отстранилась в прошлый раз.

— Там были странные вещи, Адам.

Он коснулся ее пальцев кончиками своих. Она, казалось, не заметила.

— Вещи, которые я сначала приняла просто за нелепицу, но... — Она пошевелилась, поморщившись от резкой боли, должно быть, в ноге. — Но их слишком много для простых совпадений.

— Что ты имеешь в виду? — По ее тону Адам понял, что Персефона говорит совершенно серьезно.

— То, что случилось сегодня, — сказала она. — Я не верю, что это было случайностью.

33.

Тот факт, что Адам, казалось, мгновенно ей поверил, встревожил Персефону еще сильнее. Она втайне надеялась, что ее подозрения были лишь следствием сильного удара по голове или, возможно, пронзительной боли в ноге.

— Расскажи мне об этих совпадениях, — Адам посмотрел ей прямо в лицо, не выказывая ни тени неловкости.

— Джон не подсаживал меня в седло, — произнесла она. — Обычно конюх дожидается его распоряжений, но в этот раз всё было иначе. Джон выглядел озадаченным, однако не проронил ни слова. И… я знаю, это прозвучит нелепо, но тот грум, что помогал мне… от него пахло… ну, совсем как…

— Беконом? — закончил за нее Адам. Он выглядел встревоженным.

— Откуда ты узнал?

Адам поднялся с кровати. Персефона пожалела об этом. До этого он касался ее пальцев, и этот жест был несказанно утешительным и приятным — именно в этом она нуждалась в ту минуту. Лишь вчера вечером он говорил ей, что ему ему все равно, куда она идет и что делает. Но когда он касался ее так нежно и трепетно, она не могла не думать, что он не совсем равнодушен к ней.

— Это был слабый аромат? — лицо Адама застыло в выражении глубокой сосредоточенности.

— Нет, — она поморщилась, вспомнив тот удушливый, почти отвратительный запах, окутавший её, едва она ступила на приступку для верховой езды. — Сперва я решила, что этот человек помогал в коптильне или, быть может, угодил в лужу жира на кухне. Аромат был настолько едким, что я продолжала ощущать его даже…

— ... во время скачки.

— Именно.

— Что-нибудь еще необычное? — Адам принялся мерить комнату шагами.

Персефона с трудом сглотнула. Ее подозрения росли. Что-то произошло, что-то преднамеренное. Ей была невыносима мысль о том, что кто-то задумал причинить ей боль.

— Атлас никогда не пугается,

— Весьма вероятно, — пробормотал Адам.

Персефона не сводила глаз с Адама, пока он мерил комнату беспокойными шагами. Весь его облик свидетельствовал о том, что в его душе нет и тени покоя. Внезапно его черты застыли, приняв выражение глубокой сосредоточенности.

— Грум, который помогал тебе сесть в седло, часто тебе прислуживает?

— Изредка.

— Ты знаешь его имя?

Персефона покачала головой. Раньше это не казалось странным, но сейчас — да. Она знала имена всех в конюшне, кто регулярно помогал ей.

— У него на шее повязан зеленый платок, — вспомнила она вслух. — Никто из остальных такого не носит.

— Джон Хэндли будет знать, кто это, — Адам сел на край кровати Персефоны, лицом к ней.

— Ты собираешься поговорить с ним? С тем грумом, я имею в виду?

— Если он приложил к этому руку, я намерен сделать гораздо больше, чем просто поговорить.

Мысль о том, что Адам ввяжется в схватку с потенциальным убийцей, заставила ее содрогнуться.

— Но что, если он опасен?

— Нет никого опаснее герцога Килдера.

— Должна ли я буду говорить с ним? — она сжалась при мысли о встрече лицом к лицу с тем, кто мог намеренно подстроить ее падение.

— Разумеется, нет. Я не позволю ему и на несколько графств приблизиться к тебе снова.

Персефона всегда мечтала выйти замуж за человека, который снимет с ее плеч бремя забот. Папа никогда не отличался стойкостью духа в суровые минуты. Его мысли вечно витали в далеком прошлом, не оставляя места заботам дня сегодняшнего. Адам же в этом смысле был разительным контрастом отца — его присутствие дарило опору, которой ей так не хватало.

— Спасибо, Адам, — она улыбнулась ему.

Он улыбнулся ей в ответ. Сердце ее совершило кувырок в груди.

— Как твоя нога? — спросил он.

— Болит ужасно, — пульсация усилилась при одном лишь упоминании о ране.

— А голова? — его глаза переместились на рану, о которой он говорил.

Она поморщилась. В голове стучало, хотя боль была не такой сильной, как в ноге.

— Глаз все еще припух. Ты что-нибудь им видишь?

— Немного, — ответила она.

Он снова провел пальцами по ее руке. Она замерла, боясь пошевелиться. Если Адам осознает, что касается ее, он, вероятно, отстранится, а ей не хотелось, чтобы он прекращал.

— Похоже, лихорадки у тебя нет, — проговорил Адам, изучая её с такой сосредоточенностью, что Персефона ощущала этот взгляд почти физически, словно он незримо касался её лица. Никогда

прежде чужой взгляд не казался ей столь осязаемым, пронзая её насквозь с пугающей и в то же время томительной остротой.

Он оказался ближе к ней, чем минуту назад.

— За мистером Джонсом уже послали, — сказал Адам. — Он, без сомнения, даст тебе лауданум от боли.

— Это было бы кстати.

Он придвинулся еще ближе, склоняясь к ней.

— И он осмотрит твои раны — посмотрит, правильно ли они заживают.

Она не смогла вымолвить ни слова в ответ.

— Он скажет нам, когда ты сможешь снова встать на ноги.

Голос Адама понизился до едва различимого шепота. Их разделяло всего дюйм или два. Она видела, как его взгляд скользнул к ее губам. Неужели он жаждет того же, что и она? Неужели он тоже томится по хотя бы самому мимолетному поцелую? Сердце ее бешено колотилось, выбивая хаотичный ритм в ушах. Он не отстранялся, не отводил глаз. Почему он просто не поцелует ее, вместо того чтобы так мучить?

— Возможно, я поправлюсь к балу, — пробормотала она, когда больше ничего не пришло на ум.

Адам, казалось, очнулся.

— К балу, — повторил он, с трудом обретая самообладание. — Быть может. Вполне возможно.

Адам поднялся на ноги, тряхнув головой, словно желая прогнать наваждение. Он рассеянно направился к двери.

— Я пойду поговорю с тем грумом прямо сейчас.

— Ты будешь осторожен, Адам?

Он оглянулся. Мгновение он просто стоял, неподвижно глядя на нее. Затем кивнул и молча вышел из комнаты.

***

Адаму нужно было слишком о многом подумать. Необъяснимое, слезное признание матери. Вспыхивающие воспоминания о той отчаянной скачке сквозь лес с Персефоной на руках. Мысли о волчьей стае. О беконе. Он никогда прежде не тратил и секунды на думы о беконе, а теперь размышлял о нем во всех подробностях.

Его мысли неслись вскачь, пока он шел к конюшням. Джеб Хэндли вышагивал рядом с ним.

— Как поживает Ее Светлость? — спросил Джеб с искренним беспокойством в голосе.

— Учитывая то, через что ей пришлось пройти, она держится хорошо.

Джеб понимающе кивнул.

— Комната больного всегда была испытанием для Ее Светлости.

Адам остановился и посмотрел на него.

— Ты говоришь о матери?

— Так точно, — сказал он так, будто это было очевидно. — А как поживает ваша жена? — невозмутимо продолжил Джеб.

— Она страдает от боли, но идет на поправку. Ты говоришь, у моей матери были трудности в комнате больного?

— Да уж. Даже вид разбитого носа заставлял ее пошатываться. Старый герцог так и не смог убедить ее, что в этом нет ее ужасной вины.

Почему никто никогда не говорил ему об этом?

— Вы, кажется,

— В конюшни, — буркнул Адам в ответ, все еще раздумывая над тем, что узнал сегодня. — Мне нужно поговорить с одним из грумов.

— С каким именно?

— Я не знаю его имени. Он носит зеленый...

— Зовет себя Джимми, — ответил Джеб прежде, чем Адам успел закончить описание. — Новенький. Тихий такой. Держится особняком.

— Есть идеи, где мне найти этого Джимми?

Джеб указал своим колючим подбородком вперед:

— А вот и мой Джон. Он должен знать.

Они направились к Джону Хэндли, который занимался своими обязанностями, несмотря на ужасы минувшего дня. На него всегда можно было положиться.

— Чем могу быть полезен, Ваша Светлость? — спросил Джон.

— Я ищу человека из твоего штата. Джимми.

— Тот, что с зеленым...? — Джон указал на свою шею.

Адам кивнул.

— Он должен быть где-то здесь, — Джон окинул взглядом загон. — Он попал в какую-то беду, Ваша Светлость?

— Он помогал Ее Светлости сесть в седло сегодня утром, и она говорит мне, что от него разило беконом — слишком сильно, чтобы это было случайностью.

Напряжение пробежало по телу Адама при мысли о том, что кто-то намеренно причинил вред его жене.

— Значит, нарочно? — взгляд Джона стал заметно острее.

— Именно это я и намерен выяснить.

Если это окажется правдой, человек дорого за это заплатит. Джон стремительно направился к конюшням, вглядываясь в лица работников. Адам не отставал от него, его челюсти сжимались все сильнее с каждым шагом.

— Мы ищем Джимми! — крикнул Джон группе конюхов поблизости.

— Давненько его не видали, — ответил один из них.

— А я видел, — отозвался другой. — Минуту назад, позади конюшни. Вещи в мешок складывал, точно вам говорю.

Глаза Джона встретились со взглядом Адама, и он понял, что у того возникла та же мысль. Джимми намеревался улизнуть незамеченным. Никто не убегает от Опасного Герцога Килдера безнаказанно.

— Вон он, Фалстоун! — Джеб ткнул узловатым пальцем в сторону загона.

И верно: человек с небрежно повязанным на шее зеленым платком быстро двигался вдоль дальнего края конюшен. Он шел, опустив голову.

— Джимми! — окликнул его Джон.

Человек поднял голову. В то же мгновение Адам узнал его — грум был не кем иным, как трактирщиком из «Вепря и Кинжала».

Гнев Адама вспыхнул мгновенно.

— Смит!

Человек тут же бросился наутек. Адам не колебался ни секунды.

— Держите его! — взревел он, обращаясь к конюхам.

Все работники сорвались с места, бросившись в погоню. Беглец направился к главным воротам замка Фалстоун, намереваясь, без сомнения, скрыться в лесу за ними.

Там его будет труднее найти. Адам бежал изо всех сил, подгоняемый яростью. Он собственноручно свернет этому мерзавцу шею!

— А что, если волки вернутся? — успел спросить Джон, пока они оба преследовали цель.

— Он пытался убить мою жену, — бросил Адам. — Если волки не разорвут его на куски, это сделаю я.

Никто из конюхов не был к воротам ближе, чем Смит. Он бы добрался до них, и никто бы его не остановил. Несколько помощников садовника наблюдали за происходящим в явном замешательстве. Они были меньше Смита, но у них было свое оружие. Лопаты, кирки и топоры — весьма эффективное средство.

— Остановите его! — закричал Адам.

В дальнейших указаниях они не нуждались. Бренча своим инструментом, они на полной скорости помчались к выходу, преграждая Смиту путь. Смит метнулся в сторону, меняя направление. Ему не выбраться за стены замка. Он был в ловушке. Смит миновал внешние сады, пробегая вдоль каменных стен. Следующей на его пути была молочная. Кто знает, что он сделает с девушками, работающими там, если представится случай. Отчаяние делало человека непредсказуемым и, следовательно, крайне опасным.

Адам взмахнул рукой конюхам, следовавшим за ним по пятам, указывая налево.

— Половина из вас — отсекайте его, пока он не добрался до молочной. Остальные — прямо за ним! — скомандовал Адам. Он махнул садовникам, все еще охранявшим выход: — Часть из вас перекройте ему путь назад, не дайте вернуться.

Все подчинились приказу без колебаний. Адам вместе с Джоном рванул напрямик через сады, перемахивая через живые изгороди и низкие ограды. Смит остановился, увидев, как маленькая армия из конюшни окружает его, но он не мог отступить — садовники преградили ему путь.

Адам настиг его. Одного удара хватило, чтобы кровь брызнула из разбитого носа. Он схватил его за плечи и прижал к толстой каменной внешней стене.

— Как долго эта мразь работает в конюшнях? — спросил он Джона.

— Около месяца.

— Его настоящее имя, — Адам еще сильнее прижал его к безжалостному камню, — мистер Смит. Он бывший владелец трактира «Вепрь и Кинжал», который был закрыт, потому что...

— Потому что Высокородный Герцог Килдер не на шутку распсиховался, — сострил Смит с сальной ухмылкой.

Адам переместил руку на горло мужчины, сжав его достаточно крепко, чтобы тот притих, но не нанося увечий.

— Потому что ты мошенник и вор.

— Ваша знать привыкла, что может отбирать последнее у любого честного труженика, стоит ей только захотеть.

— К кому ты явно не относишься, — прорычал Адам. — И у тебя, черт подери, должна быть очень веская причина для того, чтобы

Толпа слуг и конюхов теснилась вокруг них.

— Зарабатывал на жизнь, Ваша Светлость, — оказывается, можно было называть титул правильно и при этом звучать донельзя нагло.

Адам сжал горло чуть сильнее.

— Объясни мне, — он едва сдерживался, чтобы не придушить мерзавца на месте, — как вышло, что лошадь моей жены разила беконом?

Смит лишь осклабился — той самой скользкой, маслянистой ухмылкой, которой он встретил Адама в «Вепре и Кинжале», когда тот искал Гарри и спросил, почему никто не послал за врачом. Удар под дых стер эту улыбку с его лица.

— Ты ожидал, что волки нападут, — прорычал Адам ему на ухо.

— Вы отняли у меня единственное, что имело значение, — прохрипел Смит. — Я просто вернул должок, хозяин.

— Ты за это на виселице болтаться будешь! — крикнул ему Джон Хэндли.

— У меня есть идея получше, — Адам снова встряхнул Смита и прижал его к стене.

— Отдайте его нам, Ваша Светлость! — крикнул кто-то из конюхов за его спиной.

— Никто не смеет обижать нашу герцогиню! — подхватил другой.

Адам посмотрел на Смита, сверля его взглядом до тех пор, пока в дерзких глазах того не промелькнул страх. Он услышал, как тот с трудом сглотнул.

— В клетку его.

— Что?! — взревел Смит.

— Верно! — отозвался голос из толпы.

— Вы не имеете права! — закричал Смит, охваченный паникой. — Вы должны обратиться к закону!

Адам снова схватил его за горло и, оказавшись лицом к лицу со Смитом, прорычал:

— Я — герцог Килдер! Я и есть закон!

34.

Проведя в клетке менее двух часов, мистер Смит был вывезен из поместья, его конечным пунктом назначения стала тюремная камера в Сифтоне. За время своего заточения в раскачивающейся на ветру клетке Смит растерял львиную долю своей спеси. Обвинение в покушении на убийство способно сломить дух даже закоренелого преступника.

Лекарь мистер Джонс прибыл в Фалстоун незадолго до отбытия Смита и был настолько впечатлен стараниями Адама, что в шутку посоветовал ему оставить герцогский титул и заняться медициной. Он предрек, что с Персефоной все будет хорошо. Ей требовалось несколько дней постельного режима для восстановления и несколько недель покоя для ноги, чтобы раны не разошлись. Мистер Джонс добавил, что через неделю она вполне сможет передвигаться с тростью.

Матушка выразила огромное облегчение, услышав диагноз, хотя Адам заметил, что она едва ли не демонстративно избегала комнаты Персефоны. Она была не равнодушна и не жестока — просто не могла сохранять самообладание при виде чужих страданий.

Погруженная в глубокий сон, вызванный лауданумом, Персефона даже не шевельнулась, когда Адам прокрался в ее спальню поздно ночью. Роли, с иронией подумал он, поменялись местами. Теперь он был незваным гостем, ищущим в ней утешения — не из-за волчьей стаи или пугающих звуков, а потому что никак не мог выбросить из головы образ Персефоны, стоящей на коленях, с лицом, искаженным от ужаса, когда сама жизнь ее висела на волоске.

Он некоторое время сидел на краю кровати, прежде чем лечь рядом. Она не издавала ни звука, к которым он так привык, слушая ее дыхание по ночам. Лауданум увлек ее в слишком глубокое забытье.

Адам с трудом перевел дыхание. После недель страха, что она уйдет от него, сегодня он чуть не потерял Персефону навсегда. Она могла быть отнята у него лишь потому, что какой-то мерзавец решил отомстить. Несомненно, Смит считал это равноценным обменом.

«А разве ты сам сильно отличаешься от него?» — спросил его внутренний голос. Он использовал хитрость, чтобы вырвать Персефону из семьи, чтобы убедить ее принять его предложение, предоставив ей как можно меньше сведений. Он намеренно сделал предложение так, чтобы она не смогла отказать. Он бессердечно предложил огромную сумму семье, которая балансировала на грани разорения, зная, что их отчаяние почти гарантирует согласие.

И ради чего? Чтобы досадить кузену, до которого ему не было никакого дела. Он ни на мгновение не задумался о ее чувствах или чувствах ее родных. Его не заботило, чем она жертвует и какой ценой ей дастся это решение.

Семья скучала по ней. Стоило лишь взглянуть на бесконечный поток писем, которые она получала от них, чтобы это понять. Сама она признавалась, что скучает по дому. Адам даже слышал, как она, заливаясь слезами, говорила, что хотела бы вернуться.

Адам повернулся на бок, вглядываясь в её лицо. Она была изранена, покрыта синяками, и, не будь одурманена лауданумом, одна лишь боль не позволила бы ей сомкнуть глаз. Вот какой ценой обернулась для Персефоны жизнь подле него.

Ей было бы лучше вдали от Фалстоуна. Там она, несомненно, была бы счастливее. Но он

Он придвинулся ближе и осторожно положил руку ей на талию, стараясь не потревожить одеяло. Он склонился к ее уху.

— Прости меня, Персефона, — прошептал он спящей. — Но я не могу тебя отпустить.

35.

— Мне нравится Фалстоун, Персефона.

Она улыбнулась брату.

— Мне тоже.

Лайнус внимательно, с проницательностью, которую приобрел во время морских странствий, изучал ее, сидя на скамье в саду. Раньше у него не было способности смутить ее одним лишь взглядом.

— Тогда почему ты не выглядишь счастливой? — спросил он.

— Вероятно, потому, что мне больно, — она попыталась отшутиться. — Я и представить себе не могла, как долго могут заживать несколько простых царапин.

— Я наслышан, что это не простые царапины.

Это прозвучало так, словно с ней говорил взрослый мужчина, а не тринадцатилетний мальчик. Жизнь в море заставила его повзрослеть слишком рано.

— Учитывая то, что могло со мной случиться, я считаю свои раны сравнительно пустяковыми.

Лайнус, казалось, оценил ее прямоту. Он кивнул в знак согласия, и его золотистые волосы блеснули на солнце. Персефона всегда завидовала его вьющимся золотистым локонам. Лайнус, Афина и Артемида унаследовали внешность матери: зеленые глаза и светлые волосы. Дафна и Эвандер пошли в отца — темноволосые и темноглазые. Персефона же была белой вороной: ее облик представлял собой причудливую смесь черт бесчисленных родственников, как далеких, так и близких.

— Как же хорошо, что ты здесь, Лайнус.

Она сдержала порыв обнять его, как делала это, когда он был еще маленьким ребенком, и ограничилась тем, что сжала его руку, когда они сидели рядом.

— Я тоже рад тебя видеть, — он крепко сжал ее ладонь в ответ. — Но замечаю,что каждый раз, оказываясь на берегу, я вскоре начинаю тосковать по морю.

В его голосе прозвучала нотка меланхолии, придававшая словам особый вес.

— Тебе этот флотский путь подходит куда больше, чем мы думали поначалу.

Персефона испытала бесконечную благодарность, понимая, что он не тяготится службой, которую предначертала ему судьба.

— Это так, — Лайнус улыбнулся ей, и его зеленые глаза заискрились в тусклом зимнем свете.

Но в следующее мгновение его лицо омрачилось. Он отвел взгляд, устремив его куда-то вдаль, в незримую даль.

— А вот Эвандеру было не по душе. Он до боли тосковал по дому.

Она медленно, с трудом перевела дыхание.

— Думаю, теперь он дома.

— И он с мамой, — добавил Лайнус, и впервые за два часа, что он провел в Фалстоуне, в его голосе прозвучала горечь его возраста.

Персефона сжала его руку еще крепче и закусила губу, чтобы та не дрожала. Она не позволит ни единой минуте этого короткого визита Лайнуса пройти в скорбных раздумьях.

— Если бы я знал, мичман Ланкастер, что ваша цель в этом визите довести сестру до слез, я бы вас не приглашал, — строгий упрек Адама рассек воздух.

Персефона нервно взглянула на Лайнуса. Не расстроится ли он? Не обидится? Но Лайнус улыбался Адаму, выглядя так, будто готов был рассмеяться.

— Вы с пугающей точностью угадали мой коварный замысел, Ваша Светлость. Каждый молодой моряк мечтает довести своих родственниц до истерики при первой же возможности.

Адам приподнял бровь, но уголок его губ дрогнул, сдерживая улыбку. Как странно, что эти двое, столь разные во многом, уже достигли взаимопонимания. Лайнус после двух часов пребывания в Фалстоуне и одной краткой беседы с герцогом Килдером научился не бояться своего нового зятя, а отвечать ему таким же сухим юмором. Персефона была в восторге.

— И, по всей видимости, — продолжал Адам, — вы также полны решимости свести Персефону в могилу.

— Увы, это так, — Лайнус покачал головой, и те самые локоны, вызывавшие у сестры зависть, закачались в такт. — Хотя я на мгновение позабыл, как именно собирался это сделать.

Адам не упустил случая продолжить:

— Держа ее на холоде поздним вечером, когда ей следовало быть внутри, в тепле, и беречь ногу, чтобы у нее хватило сил выстоять на балу, который завтра вечером дается здесь в ее честь.

— Ах, да. Теперь я вспомнил, — сказал Лайнус. — Хотя, полагаю, раз вы раскрыли мой план, мне придется отказаться от этого злополучного замысла.

— Боюсь, это было неизбежно, — Адам посмотрел на Лайнуса с сочувствием, прежде чем повернуться к Персефоне.

Она улыбнулась — он больше не отводил лица. Это был определенно добрый знак.

— Персефона, — он протянул ей руку.

Она вложила свою ладонь в его. Лайнус подхватил ее под локоть, помогая подняться. Затем брат взял трость, которую вырезал для нее Джеб Хэндли, позволяя ей служить опорой вместо его плеча.

Лайнус зашагал обратно к входу в сад. Он действительно вырос, и не только физически за эти два года между одиннадцатью и тринадцатью годами. Его окружала аура зрелости, опережающая возраст. Военно-морская форма, конечно, лишь усиливала это впечатление.

— Ты выглядишь довольной, — сказал Адам.

Она подняла на него взгляд. Он все еще стоял прямо перед ней, ближе, чем когда-либо прежде. За неделю,

— Я скучала по брату, — сказала она.

— Он вовсе не такой, каким я себе его представлял, — Адам зашагал с ней в сторону замка.

Персефона искоса взглянула на него. Адам и правда казался довольным Лайнусом.

— По твоему описанию я ожидал увидеть младенца, — у Персефоны возникло отчетливое впечатление, что Адам едва сдерживается, чтобы не рассмеяться. — Каково же было мое потрясение, когда он вышел из кареты самостоятельно. Никаких пеленок или нянек в поле зрения.

— Адам Бойс, ты дразнишь меня? — она надеялась, что ее удивление прозвучало достаточно наигранно, чтобы не обидеть его. Она не раз видела, как Адам замыкался в себе после того, что он принимал за критику.

— Я никогда не дразнюсь.

— И, судя по всему, никогда не даешь балов. А ведь именно этим ты занимаешься завтра.

— Начинаю подозревать, что впадаю в слабоумие.

— У тебя страннейшее настроение этим вечером, — Персефона недоуменно покачала головой.

Адам бросил на нее взгляд, явно о чем-то глубоко размышляя. Мгновение затянулось, прежде чем он резко отвел глаза.

— Ты даже не представляешь, — пробормотал он.

Путь обратно в замок был вынужденно медленным. Ноющая нога Персефоны затрудняла движение, хотя она не жалела, что отвела Лайнуса в свой сад — ту часть Фалстоуна, которая казалась ей наиболее «ее». Она хотела, чтобы Лайнус видел ее счастливой. Быть может, он передаст это остальным членам семьи — их письма в последнее время намекали на беспокойство о ней.

Их неспешный шаг дал Персефоне время поразмыслить над внезапной переменой в Адаме. У нее не было причин жаловаться. Ей нравилась эта неожиданная игривая сторона его натуры, но она сбивала ее с толку. Если бы она понимала, что вызвало эти перемены, ей было бы легче.

Они дошли до парадного крыльца Фалстоуна, и Персефона осознала, что перегрузила свое измученное тело сильнее, чем следовало. При поддержке мужа и брата она поднялась к входной двери.

— Пожалуй, мне пора отдохнуть, — она с замиранием сердца посмотрела на парадную лестницу. — Иначе я не переживу завтрашний бал.

— Тогда позволь пожелать тебе доброй ночи, сестрица, — Лайнус поцеловал ее в щеку — это был его привычный жест, тот самый, что Персефона получала каждый вечер перед сном на протяжении шести лет между смертью матери и отъездом Лайнуса на флот. Это мгновенно выбило ее из колеи.

— Как же я скучала по тебе, Лайнус, — прошептала она, и голос ее сорвался от слез.

— Ну, только не плачь, Персефона, — усмехнулся Лайнус. — Твой муж уже подозревает меня в злонамеренных побуждениях.

Она улыбнулась.

— Я бы не хотела, чтобы Адам посадил тебя в клетку.

— Я бы тоже этого не хотел.

— Если вы закончили со своими сентиментальными прощаниями, полагаю, Персефоне нужен отдых, — сказал Адам.

Лайнус поклонился им обоим и направился вверх по лестнице, без сомнения, в свои покои.

Горничная выскользнула из дверей, ведущих в большой холл, стараясь плотно прикрыть за собой дверь, не дав ни малейшего шанса заглянуть внутрь. Персефона замечала подобное поведение у всех слуг.

— Вся прислуга сегодня ведет себя очень скрытно.

— Им приказано хранить секреты, — ответил Адам. — Твой бальный зал должен стать сюрпризом.

— Мой бальный зал?

— Уж точно не мой. Если бы это зависело от меня, здесь не было бы никаких украшений, а в углу подавали бы лишь ужасно разбавленный чай из щербатых чашек.

Персефона тихо рассмеялась.

— Никто бы сюда больше не вернулся.

— Вот именно.

Она мгновенно почувствовала неловкость. Адам никак не мог ждать с нетерпением ни бала, ни гостей, которых тот привлек бы.

— Если ты на самом деле предпочел бы, чтобы мы не…

— Не вздумай вкладывать мне в уста слова, которых я не говорил, — мягко одернул ее Адам.

— Я не хочу, чтобы ты был несчастлив, Адам, — она редко была столь искренна в своем пожелании.

— Если завтра ты будешь чувствовать себя слишком плохо, чтобы присутствовать, и мне придется разбираться со всем этим в одиночку, я, вне всякого сомнения, буду несчастлив.

Персефона кивнула, но не ответила. Она быстро посмотрела на возвышающуюся перед ней лестницу. Она простояла на ногах гораздо дольше, чем следовало, и нога громко протестовала.

— Думаю, —

— Только посмей сказать ему об этом, — она обняла Адама за шею, зная, что это один из немногих моментов, когда он позволит себе такую близость. — Я дорожу этой тростью, она совершенно восхитительна.

Адам понес ее вверх по лестнице, ничуть не выказывая досады из-за этой ноши.

— У человека теперь уйма свободного времени, раз он больше не заведует садами.

— В таком случае, я бы сказала, что он использует его с умом.

В следующее мгновение они достигли ее покоев, и Адам бережно опустил ее в кресло перед туалетным столиком.

— Я вызову твою горничную, — сказал Адам, после чего исчез в ее спальне.

Пока его не было, она украдкой взглянула на себя в зеркало. Как же ей хотелось, чтобы в ней было хоть что-то, чем джентльмен мог бы восхититься. У нее не было красоты матери, а вечный черный цвет траура делал ее глаза уныло-коричневыми. Если бы только она могла танцевать на балу на следующий день, тогда Адам мог бы найти

повод гордиться своей женой. У Персефоны были свои недостатки, но она всегда слыла превосходной танцовщицей.

— Я прослежу, чтобы из кухни прислали поднос, — сообщил Адам из дверного проема.

Персефона кивнула, все еще изучая свое отражение. Частые прогулки в сад добавили веснушек на ее лице. Впрочем, они едва ли были заметны рядом с синяком с зеленоватым оттенком, все еще видневшимся на левой стороне лица. Нашла же время щеголять столь безобразными отметинами! Адаму и без того будет несладко завтрашним вечером, а тут еще и она в таком виде.

Его отражение соединилось с ее в овальном зеркале, и Персефона встретилась с ним взглядом.

— Мне жаль, что твоя семья не смогла приехать, — сказал Адам, и по его лицу было видно, что он говорит искренне.

— Все хорошо, правда.

Но это было не так. Она была опустошена, когда на следующий день после лесной катастрофы пришло письмо от Афины. Артемида и Дафна заболели ветрянкой, и хотя обе шли на поправку без осложнений, семья не смогла отправиться в Нортумберленд. Лайнус отправится в Шропшир со слугой из Фалстоуна в одном из экипажей Килдеров.

— Ты скучаешь по ним? — тихо спросил Адам.

Персефона почувствовала, как задрожал подбородок. Никакая сила воли не могла удержать эмоции, хотя она и сумела сдержать слезы. Она не просто скучала по семье. В некотором смысле она оплакивала их. Они казались такими далекими. Если бы у нее была какая-то дата в будущем, которой она могла бы ждать — знание, что воссоединение состоится совсем скоро — разлука не жалила бы так остро.

Она опустила глаза. Слишком многое произошло в последнее время. Волки, боль от травм, шок и радость от встречи с Лайнусом. Но превыше всего этого были огромные перемены в Адаме. Он окружил её таким вниманием, добротой и нежностью, о которых она прежде не смела и помышлять. Он сделался именно тем джентльменом, в которого она всегда мечтала влюбиться. Теперь было бессмысленно отрицать: он отыскал путь к самым потаенным струнам её сердца.

Она была безвозвратно и необъяснимо влюблена в собственного мужа. Быть может, в этом не было той всепоглощающей страсти, о которой грезят юные девицы, или того сокрушительного, меняющего основы мира чувства, которое привыкли называть любовью. То было иное: упоительное ощущение безопасности, покоя и осознание того, что её — совершенно неожиданно для неё самой — нежно лелеют.

Адам заставил ее почувствовать это, и она не могла точно сказать, как именно. Это были взгляды, слова, намек на улыбку, сдавленный смех. Это была его рука, поддерживающая ее, когда она пыталась идти, его глаза, изучавшие ее в первые дни восстановления, его мгновенное принятие ее брата. Столько мелочей.

Она должна была быть счастлива, довольна переменами в своем браке, и все же чувствовала, что чего-то не хватает. Она чувствовала себя изолированной и порой болезненно одинокой. Он показал, что до некоторой степени дорожит ею. Но Адам никогда не давал понять, что его чувства глубже, чем просто заботливое отношение. Ей нужно было от него нечто большее.

— Кухарка прислала мазь, — сказала ее горничная, входя в гардеробную.

Персефона подняла взгляд, гадая, что она увидит на лице Адама. Она не увидела ничего, ибо его там уже не было.

36.

Персефона чувствовала себя в обществе куда непринужденнее Адама, несмотря на его высокое положение и те годы, что она провела в глуши Шропшира. Он наблюдал за ней с того самого мгновения, как прибыли первые гости.

Мать всегда была хозяйкой тревожной и деятельной. Она устраивала множество приемов в столице, и Адам неизменно чувствовал себя обязанным хотя бы просто на них показаться. Её кипучая натура пропитывала эти собрания, придавая им ощущение едва сдерживаемой энергии.

Персефона была совсем иной. Она излучала спокойствие и уверенность. Гости, почти без исключения, прибывали в Фалстоун заметно встревоженными и обеспокоенными. Персефона мгновенно успокаивала их — не утешительными словами, а своим собственным безмятежным видом.

Она была прекрасна, несмотря на синяки. Ради сегодняшнего вечера мать убедила её, что полутраур будет вполне уместен. Сиреневое платье придало её глазам голубоватый оттенок. Лицо её вновь озарилось жизненной силой. Она улыбалась, представляя брата гостям. Её глаза лучились радостью, когда она приветствовала каждого новоприбывшего. Персефона никогда не страдала от недостатка внимания — всё общество, казалось, тянулось к ней.

Один лишь Адам пребывал в мрачном расположении духа.

Она выглядела искренне восхищенной убранством большого холла. Потолок был задрапирован тончайшей белой тканью, которая ниспадала по стенам подобно водопадам. Пол был расписан замысловатыми белыми цветами и нежно-зелеными листьями. Охапки цветов из оранжереи заполняли углы и ниши просторной залы. Казалось, будто саму зиму впустили в дом.

— Прекрасно, — прошептала Персефона, оглядывая приготовления за мгновение до прибытия гостей. — Просто чудесно.

И всё же в глубине её глаз таилась затаенная грусть.

Адам стоял на пустынном краю террасы, ведущей из большого холла. Он надеялся, что бал изменит Персефону, что она покажет взглядом, словом или жестом, что может быть счастлива в Фалстоуне. Казалось, вечер ей нравится, но её счастье было заметно неполным.

— Вечер, кажется, удался. — За те двадцать четыре часа, что Лайнус провел в Фалстоуне, Адам научился узнавать его голос так же быстро, как голоса своих ближайших соратников.

— В самом деле, — ответил он уклончиво.

Лайнус, выглядевший весьма внушительно в своем темно-синем военно-морском мундире, прислонился к перилам террасы, устремив взгляд куда-то вперед, в сторону Адама.

— Персефона, кажется, гадает, где вы.

— Она спрашивала обо мне? — Почему этот вопрос прозвучал так отчаянно?

Лайнус отрицательно качнул головой.

— Вовсе нет. Это читалось в её взгляде. Мы с малых лет привыкли понимать, когда её сердце не на месте из-за кого-то из нас.

— Ты о своей семье? — Адам и без подтверждения знал, что попал в цель.

— Персефона всегда была связующим звеном в нашей семье, — сказал Лайнус. Образ бывалого моряка, казалось, растаял, и перед Адамом предстал тринадцатилетний мальчик с глазами, так похожими на глаза Персефоны: обеспокоенными, полными воспоминаний и в то же время надежды. — После смерти мамы Персефона стала нам и матерью, и нянькой, и гувернанткой. Она взяла на себя счета — у папы никогда не хватало терпения на такие вещи, как гроссбухи и квитанции. Персефона взвалила всё это на свои плечи.

— Сколько ей тогда было?

— Двенадцать. — Голос Лайнуса звучал так, будто он действительно чувствовал всю непомерность этого бремени для такого возраста. — Она лишилась возможности быть школьницей, быть ребенком еще хоть несколько лет.

— У тебя у самого тоже не было такой возможности, — заметил Адам.

— Думаю, именно поэтому Персефона пыталась отсрочить наш отъезд так долго, как только могла. — Лоб Лайнуса прорезала морщина от тяжелых воспоминаний.

У Адама и самого было предостаточно трудных времен, к которым он не любил возвращаться.

— Годами она удерживала семью на плаву благодаря своей изобретательности и самопожертвованию, — продолжал Лайнус. — Сократив прислугу, она сберегла наши средства, но это означало, что она сама выполняла больше работы.

Перед глазами Адама внезапно возник образ маленькой Персефоны, которая моет пол, усталая и изможденная. Он закрыл глаза. Её должны были избавить от этого.

— В конце концов средств просто перестало хватать. На папу нельзя было рассчитывать в поиске решения, поэтому Персефона написала нашему деду, который смог воспользоваться своими связями, чтобы найти для Эвандера и меня места на «Триумфаторе».

Лайнусу, казалось, нужно было выговориться, и Адам не перебивал его.

— Это было необходимо, единственный способ для семьи выжить, но Персефона ненавидела это. Думаю, если бы она могла, она бы отправилась в море вместо нас. Вся её жизнь последние восемь лет была одним сплошным жертвоприношением ради семьи.

— Включая её замужество?

Лайнус не ответил.

Они стояли на террасе на холодном воздухе, и никто из них не нарушал воцарившуюся тишину. На заднем плане из большого холла, превращенного в бальный зал, доносилась музыка, в нотах которой растворялись голоса. То были звуки счастья и

беззаботного веселья. Но ничто из этого не могло пробиться сквозь напряжение на террасе.

— Вы знаете, почему мой папа назвал Персефону именно так? — неожиданно спросил Лайнус.

— Одержимость всем греческим? — — сухо обронил он, всё еще уязвленный тем, что Лайнус никак не оспорил его недавний намек.

— Не только поэтому, — ответил Лайнус с тенью смешка.

Адам промолчал.

— История Персефоны — его любимая, — сказал Лайнус.

— Персефона, кажется, тоже к ней неравнодушна, — Адам припомнил, как она пересказывала этот миф. — «Свидетельство преданности родным» — кажется, именно так она это назвала. Весьма иронично, не находишь?

— Папа любит эту легенду не поэтому. — Лайнус помедлил. — Персефона была похищена Аидом, который желал, чтобы жена правила подземным миром подле него. Но из-за всеобщего страха перед ним он не мог заполучить невесту иначе как хитростью.

Адам неловко пошевелился. Догадывался ли Лайнус, насколько больно его рассказ задевает за

— И вот Аид украл Персефону и унес её в свое царство. — Лайнус-моряк снова вернулся, заговорив так, будто ему было не тринадцать лет, а двадцать. — Её мать, как гласит легенда, была так убита горем из-за потери дочери, что она, богиня земли, прокляла мир голодом. Страдания были столь велики, что Зевс был вынужден вмешаться. Все боги знали, что Персефона у Аида, но Аид отказывался отпускать её. Видишь ли, он был известен тем, что никогда и никого не выпускал из своего царства.

— И Персефона, несомненно, была несчастна в этом браке, — сказал Адам, пытаясь отмахнуться от боли, которую причиняли слова Лайнуса.

Посыл был предельно ясен. Он, Адам Бойс, был Аидом, а Фалстоун — подземным царством. Он губил Персефону так же, как Аид в мифе.

— Обреченная на союз с самим дьяволом, именно так это и выглядит, — глухо добавил Адам, словно вынося приговор самому себе.

— Не вздумайте при папе называть Аида дьяволом. — Лайнус, казалось, усмехнулся. — Он твердо убежден, что это совершенно разные сущности. Аид правил миром мертвых, но он не был злом. Его боялись лишь из-за его связи со смертью и из-за того, что он слыл непреклонным и неистовым. Но он также был справедлив и честен.

Этот разговор становился до крайности неприятным.

— Так чем же всё закончилось? — спросил Адам, желая поскорее закончить пересказ. Он прекрасно знал финал истории, и он не слишком льстил Аиду — очевидной роли Адама в этой ситуации.

— Аид был вынужден расстаться со своей невестой ради её семьи и человечества, — сказал Лайнус.

— И ради счастья самой Персефоны, несомненно, — добавил Адам.

— Её семья не могла прийти в подземный мир, а Персефона не могла уйти. Полагаю, она жаждала снова увидеть своих близких. Но Аид не желал отдавать её насовсем.

— И тогда он снова обманул её, подсунув зерна граната. — Адам повторил то, что выучил в долгие дни изучения мифологии в Харроу. Он обнаружил, что у него пугающе много общего с Аидом, и эти выводы ему совсем не нравились. Сколькими способами он сам пытался удержать Персефону в Фалстоуне?

— У папы на этот счет иная точка зрения, — возразил Лайнус. — Среди знатоков классики есть те, кто верит, что Аид вовсе не обманывал Персефону, но что они вместе придумали этот план, который гарантировал бы ей право вернуться к нему. Боги требовали её освобождения, и ради блага своей семьи Персефона подчинилась. Но вкусив зерна, которые предложил ей Аид, Персефона уже не могла не вернуться к нему. Даже по воле Зевса.

— Почему она могла захотеть вернуться? — Адам почувствовал, как в нем закипает раздражение. Он не мог представить женщину, желающую вернуться в настоящую темницу к мужу, известному своим тяжелым нравом и нелюдимостью. — Ведь она была свободна.

— Чтобы утешить свою семью, Персефона была готова уйти, — повторил Лайнус. — Но именно причина её возвращения заставила моего отца полюбить эту богиню.

— Зерна? — В этом было мало смысла.

— Зерна были символичны, Ваша Светлость, — ответил Лайнус с затаенным смешком в голосе.

— Символом чего?

Лайнус улыбнулся ему, снова надел свою треуголку и направился обратно в бальный зал. Адам почувствовал абсолютную уверенность в том, что тринадцатилетний мальчишка только что превзошел его в философском споре. Впрочем, решил он, это именно то, чего заслуживаешь, когда берешь жену из семьи ученых.

Гарри присоединился к Адаму спустя мгновение после того, как Лайнус скрылся внутри. Похоже, в собственном доме ему не найти и минуты покоя. Именно по этой причине он всегда избегал устраивать приемы.

Гарри похлопал его по спине с той бесцеремонной фамильярностью, какой Адам всегда и ждал от человека, начисто лишенного чувства дистанции.

— Я знаю, что исчезать во время балов — один из твоих особых талантов, но это не лучшим образом сказывается на репутации твоей жены. Тебе правда стоит пойти и сесть рядом с ней.

Гарри был прав, но Адаму не нравилось, когда ему указывали на его светские промахи.

— Что мне действительно стоит сделать, так это вывесить тебя из окна спальни за лодыжки на простыне, пока ты не согласишься убраться отсюда навсегда.

— С возвращением, старый друг! — рассмеялся Гарри. — В последнее время ты совсем размяк.

— Заткнись, Гарри. — Адам зашагал прочь от него к дверям, за которыми его ждали люди и шум, которые он так не любил.

Тот факт, что лицо Персефоны просияло, когда он оказался рядом с ней, принес ему некоторое утешение. Место возле неё занимал какой-то приторный щеголь, и эта проблема решилась одним лишь взглядом Адама.

— Выходил подышать свежим воздухом? — спросила она с улыбкой, когда он занял быстро освободившееся кресло.

— И не один раз. — Адам попытался устроиться поудобнее в самой неуютной для него обстановке: под пристальными взглядами в переполненном бальном зале.

— Тебе ведь не слишком здесь тоскливо? — Персефона внимательно на него посмотрела.

Адам отвел глаза, её проницательность смущала его.

— Вечер прошел удачно, я полагаю, — сказал он, надеясь переключить её внимание.

— Да. — На её лице заиграла улыбка удовлетворения. Почему она никогда не выглядит так, когда они только вдвоем?

Начался контрданс, и все вокруг пришло в движение: пары спешно выстраивались в ряды под звуки веселой мелодии. Персефона с интересом следила за суетой гостей и их переговорами о местах в танце. Глядя на неё сейчас, невозможно было не поверить в то, что она искренне наслаждается вечером.

— Что символизируют зерна граната? — спросил Адам совершенно внезапно, не успев даже подумать.

— Что? — переспросила Персефона, явно застигнутая врасплох.

— В мифе о Персефоне. — Адаму неожиданно захотелось во что бы то ни стало получить ответ. Он должен был разгадать хотя бы одну тайну. — Лайнус сказал, что зерна — это символы.

— Неужели он ударился в философию? — улыбнулась Персефона. — Это единственная черта, которую он унаследовал от папы.

— Так что же они символизируют? — настаивал Адам.

Персефона посмотрела на него в замешательстве и любопытстве. Наконец она уступила, хотя недоумение не сошло с её лица:

— По словам папы, зерна — это символ любви.

— Любви? — Адам этого не ожидал.

— Любви Аида к Персефоне и её любви к нему.

— Как она могла любить того, кто держал её в плену?

— Папа всегда верил, что она узнала его истинного, скрытого за грозным видом, и полюбила. — Она всё еще выглядела совершенно сбитой с толку. — Аид тоже влюбился в Персефону. Она была ему ровней. Вкусив зера, она получила возможность вернуться.

— Тогда почему бы не съесть все зерна? — Адам пристально наблюдал за ней. — Если они были так влюблены, почему она вообще ушла? Если бы она съела всё, что он ей предложил, она осталась бы навсегда.

— Папа всегда верил, что Аид не заставлял её оставаться навсегда из-за горя её семьи.

Это звучало сомнительно.

— Лайнус сказал, что Аид никогда не позволял никому покидать его царство.

— Но Аид любил Персефону, — возразила она.

— Он отпустил её, потому что любил?

Персефона кивнула.

— А она вернулась, потому что любила его.

***

Адам просидел рядом с ней несколько часов. Персефона улыбнулась этому воспоминанию. Она не была бы более счастлива, даже если бы протанцевала с сотней кавалеров. Её муж был внимателен и добр, он вынес этот, несомненно, мучительный для него вечер ради неё. В какой-то момент он даже взял её за руку. Она будет беречь это воспоминание всю свою жизнь.

Мысленно он был далеко — она видела это по его лицу. Их неожиданный разговор о мифологии был довольно странным. Возможно, ему просто было смертельно скучно, и он искал развлечения там, где мог. И всё же это был прогресс. Они провели вечер так, как провели бы его старые друзья: сидели в уютном молчании, обменивались наблюдениями за окружающими, болтали о милых пустяках, которыми полны беседы хорошо знакомых людей. Она еще несколько недель назад решила, что хочет его дружбы.

Теперь она хотела большего.

Она была уверена, что ей просто нужно время, чтобы узнать его лучше, понять его настроения и мысли. Не раз за прошедшую неделю Персефоне казалось, что Адам был в мгновении от того, чтобы поцеловать её, потянуться к ней. Со временем он перестанет бороться с этими инстинктами, уверяла она себя. Она надеялась на это, надеялась, что сможет даже воскресить несколько своих похороненных грез о любви и вечном счастье.

Персефона вышла из своей гардеробной, радуясь теплому шерстяному халату теперь, когда зима начала заявлять о себе. Она замерла на первом же шагу, пораженная увиденным.

Адам мерил шагами её спальню.

— Адам?

Его вид встревожил её. Он явно о чем-то напряженно думал, и эти мысли не казались приятными.

— Лайнус уезжает в Шропшир утром, — сказал он, продолжая ходить по комнате и не глядя на неё.

— Да, я знаю. — Визит был слишком коротким, но у Лайнуса было всего три недели увольнительной на берег.

— Ты поедешь с ним, — решительно произнес Адам.

Поеду с ним?

— Я не понимаю.

— Твоя горничная соберет чемоданы, и ты сможешь уехать вместе с Лайнусом сразу после завтрака. — Адам резко остановился. На мгновение показалось, что он борется с собой, будто слова застряли у него в горле. — Я уверен, твои родные будут рады снова тебя видеть.

— Адам...

— Отдохни перед дорогой. — С этими словами он вышел.

Персефона стояла одна в своей комнате, сердце её бешено колотилось, а затем словно рухнуло в бездну.

После всего, что между ними произошло, Адам отсылал её прочь.

37.

— Я очень прошу тебя подумать над тем, чтобы приехать на Рождество в Лондон, — в который раз повторила мать, садясь в свой дорожный экипаж.

Адам и не думал куда-либо уезжать. В его намерения входило провести остаток зимы за привычными делами в Фалстоуне, не отступая от заведенного порядка.

— Я уверен, что ваши праздники пройдут прекрасно.

— Но пройдут ли они прекрасно у тебя? — в ее голосе прозвучало слишком много сострадания. — Как же ты, должно быть, скучаешь по ней.

Она посмотрела на него, словно на маленького мальчика, потерявшего товарища по играм.

— Я ни по кому никогда не скучаю.

Он повернулся и зашагал обратно по ступеням к замку.

Персефона уехала неделю назад. Он сам велел ей уезжать, отпустил ее, если можно так выразиться. В своей жизни он еще не совершал ничего более трудного. Но какая-то часть его души верила, что она не уедет на самом

Она этого не сделала. Персефона позавтракала в гнетущем молчании и, прежде чем сесть в экипаж, лишь неловко, запинаясь, попрощалась с ним.

— Адам? — окликнула его сзади мать.

Адам остановился прямо у дверей Фалстоуна и стал ждать.

— Адам, — повторила она, оказавшись уже прямо за его спиной. — Позволь мне сказать кое-что перед отъездом, прошу тебя.

Он кивнул. Мать с настороженностью покосилась на лакеев, стоявших по обе стороны от дверей.

— Пройдем в гостиную? — попросила она.

Адам пересек вестибюль и вошел в гостиную, внутренне готовясь к потоку жалости по поводу своего одиночества и обещаниям заверить высший свет, что с ее «бедным мальчиком» все в порядке, несмотря на столь катастрофический исход его брака.

— Вам лучше не заставлять лошадей ждать, матушка.

— Это займет всего минуту. — Она сделала глубокий вдох, собираясь с духом. — Наш с твоим отцом брак был устроен родителями.

Адам отвернулся. Он не желал слышать об отце, особенно от женщины, которая своим постоянным отсутствием причинила ему не меньше боли, чем сейчас причиняла Персефона.

— Различия в наших характерах совершенно не принимались в расчет, — продолжила мать. — Я выросла в городе, среди высшего общества. Лондон, светская жизнь — это было то, что я знала и в чем нуждалась. Твой отец вырос здесь, в тишине и уединении. Мы хотели от жизни совершенно разного.

Он подошел к окну.

— Твой отец был хорошим человеком, и мы были небезразличны друг другу. — Этот разговор, казалось, давался ей так же нелегко, как и Адаму. — Мы пытались найти

компромисс, совместить наши вкусы. В Фалстоуне устраивались пышные балы. Твой отец разрешал их, даже принимал участие в подготовке, но затем проводил весь вечер в библиотеке. Он никогда не наносил со мной визитов и не принимал приглашений на приемы за пределами Фалстоуна.

Адам покачал головой:

— Он не стал бы...

— Я уезжала во время твоего выздоровления и находила в кругу друзей детства и семьи то общение, которое твой отец, казалось, был не в силах мне дать. Они вращались в том обществе, в котором хотелось вращаться и мне. Какое-то время редких отлучек из Фалстоуна было достаточно.

— Я не желаю этого слушать...

— Обида растет быстро, Адам. Он не хотел, чтобы я уезжала, а я ловила себя на том, что остаюсь вдали от дома все дольше.

Неужели мать предсказывала будущее Адама? Неужели она думала, что Персефона уехала навсегда?

— Ты знаешь, почему я не возвращалась? — спросила она.

— Потому что вы не любили... — Адам прикусил язык, едва не сказав «нас», — ...его.

— О, Адам. — Мать произнесла это с такой грустью, что Адам против воли повернулся и посмотрел на нее. Ее глаза подернулись влажной пеленой. Во второй раз за две недели — и во второй раз за всю жизнь Адама — мать плакала. — Конечно, я любила твоего отца. Он был хорошим человеком, несмотря на свое упрямство.

— Тогда почему вы уезжали? Почему оставались вдали?

На ее губах появилась бесконечно печальная улыбка.

— В своем глупом, романтичном сердце я ждала, что он приедет за мной. — Слеза покатилась по ее щеке. — Но он так и не приехал.

— Вы когда-нибудь говорили ему... ?

— Конечно, нет. Я была уверена: если я ему действительно дорога, он соскучится настолько, что сделает шаг навстречу. Мне следовало... нам следовало поговорить об этом, но ни один из нас не пожелал уступить. Я видела тебя на вашем свадебном балу, Адам. Ты более склонен к компромиссам, чем когда-либо был твой отец. А Персефона создана для тишины и уединения гораздо больше, чем когда-либо буду я. Она — твоя пара, Адам. — Мать подошла к окну, где он стоял, и положила руку ему на рукав. — Не упускай этот шанс, заставляя ее гадать о твоих чувствах.

Мать поцеловала Адама в щеку — нежным, материнским поцелуем. Прежде она никогда его не целовала. Если бы в детстве она хоть раз проявила к нему такую искреннюю нежность, Адам, возможно, вырос бы с совсем иными чувствами к матери.

— Прощай, Адам. — Впервые более чем за двадцать лет она распрощалась с ним, ни разу не назвав его «бедным мальчиком».

— Доброго вам пути, матушка.

— И тебе тоже, — загадочно ответила она, прежде чем стремительно выйти из комнаты.

Адам стоял у передних окон, провожая взглядом уезжающий экипаж.

«И тебе тоже».

Что она имела в виду? Ближайшие месяцы он не собирался покидать земли Фалстоуна. По крайней мере, пока заседания Парламента не потребуют его возвращения в Лондон. Ему не хотелось быть ни в каком другом месте. Здесь был его дом. Место, которому он принадлежал.

— А ведь она права, знаешь ли.

Гарри. Адам резко повернулся от окна и обнаружил своего друга, который преспокойно расположился неподалеку, скрестив ноги в лодыжках и закинув их на банкетку.

— Ты взял за привычку подслушивать чужие разговоры? У тебя что, нет других развлечений?

Гарри покачал головой и лукаво улыбнулся.

— Все остальные гости уже покинули замок, Гарри. Почему ты все еще здесь?

— Я

— Нет уж, благодарю, — Адам направился к выходу из комнаты.

— Она вернется, уверяю тебя, — донесся сзади голос Гарри.

Адам замер на пороге.

Гарри продолжил:

— Я достаточно хорошо знаю Персефону, чтобы не сомневаться: как только Лайнус вернется на свой корабль, она возвратится в Фалстоун. И я достаточно хорошо знаю тебя, чтобы предсказать, что ты притворишься, будто тебе глубоко безразлично, вернется она или нет. Ты действительно хочешь, чтобы она мучилась сомнениями?

— Это не твое дело, Гарри.

— Ты скучаешь по ней, Адам. — Гарри, похоже, ничуть не задели суровые слова друга. — Персефона заслуживает того, чтобы знать это.

— Она счастлива со своей семьей. Я буду только мешать.

— Так поезжай и стань частью ее семьи, — ответил Гарри так, словно этот шаг был очевиден. — Поезжай в Шропшир.

— Все устроено иначе, Гарри, — пробормотал Адам и вышел из гостиной.

Гарри последовал за ним.

— Что именно устроено иначе, Адам?

— Персефона получает отсрочку, а Аид остается в подземном царстве и ждет ее возвращения, — проворчал Адам. — Ждет, чтобы узнать, подействовали ли зерна.

— Очевидно, ты спал на этой лекции в Харроу, — Гарри покачал головой, проходя мимо Адама, и стал подниматься по лестнице.

— Что значит «спал»? — крикнул ему вслед Адам.

— Адам. — Гарри повернулся к нему, в его тоне явно слышался упрек. — Аид не сидел сложа руки в ожидании Персефоны. Когда пришло время ее возвращения, он сам отправился за ней.

Адам уставился на него. Он этого не помнил.

Гарри усмехнулся:

— Аид был не из тех, кто сидит и изводится тоской, Адам. Когда пришел час, он проскользнул мимо адских псов... — В этот момент снаружи, словно по заказу, раздался

вой. Гарри иронично приподнял бровь, отдавая должное совпадению. — ...и отважился явиться в царство живых, чтобы вернуть свою невесту.

— Я не помню этого.

— Почитай на досуге. Аид не был разнеженным слабаком, Адам. И я готов поставить на то, что его Персефона в точности знала, что чувствует к ней муж. — Гарри наградил его весьма многозначительным взглядом.

К следующему утру Гарри уехал, чтобы навестить родственников перед праздниками, прежде чем вернуться в Фалстоун на Рождество. Адам остался один.

***

— Ты уверена, что тебе достаточно тепло? — в сотый раз за этот день спросила Афина.

— Афина, — как можно терпеливее произнесла Персефона. — Я одета так же тепло, как и дома, а там гораздо холоднее. Уверяю тебя, мне совершенно комфортно.

— Что ж, а мне холодно, — заметила Афина.

— Почему бы тебе не пойти в дом и не согреться?

— Мне не хочется оставлять тебя здесь одну, — ответила Афина. — Твоя нога еще не совсем зажила.

Персефона улыбнулась:

— Сомневаюсь, что на меня кто-то нападет в окруженном стеной саду позади дома моего детства.

Афина улыбнулась в ответ:

— Пожалуй, ты права.

— К тому же я вполне могу передвигаться самостоятельно. Просто хожу пока не так быстро, как буду ходить через неделю-другую.

Афина согласно кивнула:

— Ну хорошо. — Она поднялась со скамьи, на которой сидела вместе с Персефоной. — Но не задерживайся долго. Сегодня к ужину приедут Аптоны.

Наконец она осталась одна. С тех пор как она покинула Фалстоун, времени на размышления почти не оставалось. Большую часть пути они с Лайнусом провели, вспоминая детство и делясь тем, что произошло в их жизни за время разлуки.

После приезда в отчий дом жизнь превратилась в нескончаемый круговорот гостей. Персефона уже и забыла, какой хаос способна непрерывно сеять большая семья в маленьком доме. Она любила бывать с родными, но ловила себя на том, что тоскует по покою своего нового дома.

Мысли о Фалстоуне неизбежно возвращали ее к Адаму. Она возлагала столько надежд на их будущее и все еще цеплялась за некоторые из них. Если бы только он подал хоть какой-то знак, что будет скучать по ней в разлуке, или объяснил причину, по которой так внезапно настоял на ее отъезде.

Вместо этого все утро в день ее отъезда он упорно молчал. Он не выглядел ни капли расстроенным из-за их разлуки, скорее казался нетерпеливым, желая, чтобы она поскорее уехала. Она же, напротив, едва сдерживалась, чтобы не умолять его поехать вместе с ней. Но Адам не любил светское общество и общение с незнакомцами. По возможности, он никогда не покидал Фалстоун. Адам не раз говорил ей об этом. Просить его поехать с ней было бы тщетной затеей.

Предаваться унынию в саду тоже было не слишком полезным занятием. Персефона поднялась на ноги, опираясь на трость. Нога все еще немного ныла, но с каждым днем ей становилось лучше. Папа уверял, что шропширский воздух ускорил ее выздоровление.

Она вошла в дом через заднюю дверь и медленно пошла по коридору. В доме царила странная тишина. Артемида уже слишком оправилась от ветрянки, чтобы вести себя так тихо. Дафна была молчаливой всегда, независимо от болезней. Неужели девочки ушли? Для пикника время было слишком поздним.

Персефона подошла ближе к передней части дома. Дверь в гостиную была приоткрыта. Она сделала

Поклонник? Афина уже на выданье, напомнила себе Персефона. Неужели папа заставляет потенциального жениха ждать? Скорее всего, он напрочь забыл о существовании несчастного молодого человека.

Решив непременно взглянуть на этого кавалера, Персефона переступила порог. Она твердо намерена была составить собственное суждение, зная, что на папино мнение не всегда можно положиться.

Персефона замерла сразу за порогом, у нее мгновенно перехватило дыхание.

— Адам... — прошептала она.

Он открыл было рот, чтобы заговорить, но снова закрыл его, не проронив ни слова. В нем сквозила совершенно непривычная неловкость. Каждая черта его лица дышала уязвимостью.

— Ты приехал, чтобы забрать меня домой? — Персефона и надеялась на это, и в то же время нет. Она безумно скучала по нему, но ей также нравилось гостить у родных.

— Когда ты будешь готова, — ответил он мгновение спустя. — Но я... — Он выдохнул. — Я хотел увидеть Шропшир, — признался он. — Увидеть места, где ты выросла.

— Правда? — Его объяснение принесло легкое разочарование.

— И познакомиться с твоей семьей.

Это было уже чуть лучше.

— И еще, я... — Он покачал головой, не договорив. Адам подошел ближе, его взгляд внезапно стал пристальным и глубоким. — Аид всегда отправлялся за Персефоной.

— Да, это так, — она шагнула ему навстречу.

— Он ждал столько, сколько было нужно, — сказал Адам, — а затем покидал свое царство и не возвращался, пока не находил ее. — Он стоял так близко, что она могла бы протянуть руку и коснуться его.

Грудь Персефоны сдавило.

— Думаю, Аид очень скучал по своей жене, — проговорила она, и ее сердце бешено заколотилось.

Адам не отводил глаз и не отступал ни на шаг.

— Думаю, он до минуты знал, сколько времени ее не было. Но желала ли Персефона вернуться так же сильно, как он желал снова видеть ее рядом?

— Думаю, да.

Адам протянул руку и нежно коснулся ее щеки. Персефона зажмурилась, желая полностью отдаться ощущению его прикосновения. Она слышала его дыхание, чувствовала, как он сокращает разделявшее их расстояние.

Ее сердце воспарило от вновь обретенной надежды, и она отчаянно цеплялась за нее.

Адам запечатлел поцелуй на ее лбу.

— Почему Аид отправлялся за ней? — тихо спросил он, все еще касаясь губами ее лица.

Она едва находила силы дышать.

— Должно быть, он любил ее, — прошептала она в ответ.

Ответ Адама прозвучал почти беззвучно:

— Должно быть.

Он обхватил ее лицо обеими ладонями. Персефона открыла глаза и посмотрела на него.

Адам встретил ее взгляд.

— Но любила ли его Персефона вопреки всем его изъянам, вопреки всему, что он заставил ее перенести?

— О, Адам... — Слезы подступили к глазам, голос задрожал от нахлынувших чувств.

Адам привлек ее к себе, надежно и бережно заключая в объятия.

— Неужели я опоздал? — прошептал он, уткнувшись лицом в ее волосы. — Неужели я бессилен и нет ничего, что я мог бы... ничего, чтобы вернуть...

Персефона прервала его неловкие попытки выразить свои мысли. Любые слова, окрашенные хоть каплей эмоций, давались Адаму с трудом. Персефона это понимала. Да и к чему ей были высокопарные речи? Одного того, что он приехал за ней, нежно обнимал и так отчаянно пытался высказаться, было достаточно.

— Я любила тебя все сильнее с каждым прожитым днем, Адам. Но я была уверена, что это чувство так и останется безответным.

— Что я могу сделать, Персефона? — Он сжал ее в объятиях еще крепче. — Как мне доказать... показать...

Она посмотрела на него снизу вверх:

— Ты здесь.

Этого, очевидно, оказалось достаточно.

— Я скучал по тебе, — прошептал Адам за мгновение до того, как поцеловать ее.

Их единственный прежний поцелуй, если не считать того, на который он не ответил, заставил ее сердце замереть и еще долго кружил Персефоне голову. Этот поцелуй оказался совсем иным. Если прошлый дышал страстью, то этот был трепетным и нежным. Адам держал ее так, словно никогда больше не собирался выпускать из рук.

Персефона мягко коснулась его лица кончиками пальцев, едва смея верить в происходящее. Под ее ладонью пролегли неровные полосы его шрамов. Адам не отстранился, не вздрогнул от ее прикосновения. Она обвила руками его шею и отвечала поцелуем на поцелуй, объятием на объятие.

— У тебя это очень хорошо получается, — выдохнул Адам, когда они, наконец, оторвались друг от друга.

Персефона улыбнулась.

— Матушка пригласила нас на Рождество в город, — сказал Адам.

Персефона понимала, на какую жертву он готов пойти ради этого. Она покачала головой:

— Я хочу провести Рождество дома.

В глазах Адама промелькнуло разочарование, и Персефона мгновенно поняла, что он истолковал ее слова неверно.

— В Фалстоуне, — пояснила она. — С тобой.

— Высший свет не поверил бы этому, даже если бы услышал из твоих уст. — Адам взял ее руку в свою и поднес к губам.

— Что ж, тогда нам придется их убедить.

Он поцеловал ее пальцы.

—

— Твоей матушке было бы приятно это услышать. — Она едва не вздохнула вслух от блаженства, снова склонив голову ему на плечо.

— Мне нужно провести немного времени с матерью, — в его голосе прозвучали нотки волнения.

— Так ты все еще думаешь, что женитьба на мне была ошибкой?

— Никогда не была. Просто я не сразу разглядел в этом истинное чудо.

— Чудо, — с тихим благоговением повторила Персефона.

— Значит ли это, что я смогу приехать в ваш замок? — раздался голос от двери.

— Артемида, — мягко укоризненно произнесла Персефона, отстраняясь.

Адам тут же притянул ее обратно к себе и сам обратился к Артемиде:

— Наш замок крайне нуждается в хорошем исследователе. Полагаю, нам следует составить расписание. Если у тебя нет других планов на Рождество, возможно, ты займешься этим именно тогда.

Артемида расплылась в улыбке, подбежала к ним и обхватила руками ноги Адама.

— Вы самый лучший герцог на свете! — объявила она.

— Да, это так, — Персефона, улыбаясь, посмотрела на Адама снизу вверх.

— О да, это правда, — Адам даже не пытался скрыть улыбку. — По крайней мере, самый удачливый.

Артемида принялась кружиться вокруг них, так и подпрыгивая от радости. Она благодарила его снова и снова.

— Ты же понимаешь, что она привезет с собой всю остальную семью, и Фалстоун будет наводнен людьми?

Адам кивнул:

— А это значит, что время от времени я, вероятно, буду пребывать в дурном расположении духа. — Его лицо стало более серьезным. — И тебе снова придется спасать меня от самого себя. Тебе ведь это уже удалось, ты знаешь.

— Спасти тебя?

— Моя Персефона, — прошептал он ей на ухо. — Знаешь ли ты, что я поехал бы за тобой, как бы далеко ты ни уехала?

— Аид всегда отправлялся за Персефоной, — повторила она его прежние слова.

Он запечатлел на ее губах еще один легкий поцелуй.

— И она всегда возвращалась домой.

— Всегда, — прошептала Персефона. — Всегда.

ФИНАЛ