Тени княжеской усадьбы

Глава 1

Елена Михалёва

Тени княжеской усадьбы

Серия «Тайны института благородных девиц. Детективы Е. Михалёвой»

Безупречные создания

Красный кардинал

Бисквит королевы Виктории

Тени княжеской усадьбы

© Михалёва Е.А., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Унылый ноябрь в этом году выворачивал душу наизнанку. Не осень уже, но и не зима, а нечто безымянное и тоскливое. С неба сыпала колючая, мокрая крупа, которая тут же превращалась в грязную жижу. Промозглая сырость лезла под одежду и пробирала до костей, заставляя ёжиться. Кругом была отвратительная бурая слякоть, чавкающая и скользкая. Казалось, весь мир размяк, утратив всякую волю к свету и ясности.

На фоне низкого неба жёлто-коричневое здание казалось неуместно ярким пятном. Величественный дворец с белоснежными колоннами отчётливо выделялся в сердце голого парка. Чёрные деревья обступали его со всех сторон. Летом здесь наверняка царила благодать, дышалось легко и вольно, а прогулки доставляли особую радость.

Но у Алексея Константиновича Э́́́скиса времени до лета не было. Ему вовсе казалось, что он давно и всюду опоздал.

Молодой врач оставил экипаж за коваными воротами и спешным шагом направился к парадным дверям. Его не беспокоила ни серая паутина мороси, ни то, что шляпу-котелок он второпях забыл на сиденье. В его движениях была та целеустремлённая чёткость, которую обретают люди, идущие на последний, отчаянный разговор.

В вестибюле пахло хлоркой и камфорой со сладковатыми нотками варёной капусты из трапезной.

Мутный свет, льющийся сквозь высокие окна, едва обозначал предметы: полированный стол швейцара, ряды чёрных вешалок, гравюры со сценами гигиенических процедур на стенах. Тишину нарушал лишь отдалённый кашель пациента, доносящийся откуда-то из глубин коридора, да заскрипевшая входная дверь. Эскису показалось, что её не смазывали намеренно, чтобы звук оповещал о приходе посетителей.

Неприметная дверца в швейцарскую слева от входа открылась. На её пороге в ореоле оранжевого света возник сонный пожилой швейцар в помятой ливрее. Он протянул руку и щёлкнул выключателем. Зажглось электричество. Ряд простых круглых плафонов вспыхнули цепочкой от входа и далее по всему коридору вглубь здания.

– Добрый день, Алексей Константинович, – вежливо поприветствовал швейцар, забирая у гостя волглое тёмно-синее пальто.

– Добрый день. – Эскис скинул в его руки верхнюю одежду, оставшись в длинном английском сюртуке из тонкого чёрного сукна, тщательно отглаженном, но отдававшем едва уловимой влагой. Из-под него выглядывал жилет, белоснежная сорочка с высоким крахмальным воротничком и тёмно-синий галстук, завязанный столь неаккуратно, что это невольно бросалось в глаза. Этот немного аскетичный костюм выдавал в нём богатого аристократа, но никак не врача. Сейчас Эскис остро нуждался именно в первой своей ипостаси и желал произвести нужное впечатление.

– Доктор Веретенников у себя? – спросил он, приглаживая ото лба к затылку короткие светлые волосы.

Швейцар, старик с лицом, напоминавшим высохшую грушу, посмотрел на него с немым укором.

– У себя, Алексей Константинович. Только он не велел вас пускать дальше приёмной. После прошлого вашего визита случился скандал-с. – Старик подался к Эскису и громко прошептал: – Господин Бельский приезжали-с. Лично.

Он не сказал более ничего, но вскинул брови столь выразительно, что всё становилось понятно без лишних разъяснений.

– Вот оно что, значит. А прежде месяцами порог этот не перешагивал и к дочери не наведывался, – Эскис медленно кивнул.

– Так ведь… – Швейцар переступил с ноги на ногу. – Он к ней не ходил-с. Только к доктору.

Алексей Константинович нахмурился.

– Доложите Николаю Сергеевичу, что я беспокою его в последний раз. Слово чести. И что я буду ему крайне признателен.

Старик только устало вздохнул.

– Ладно уж, сами скажите. Он у нас человек понимающий. Это его работа, в конце концов. – Он махнул рукой в сторону коридора и заковылял обратно в свою комнатушку, унося влажное пальто.

Пока швейцар не очухался ото сна окончательно и не передумал, Эскис направился дальше по потёртому коричневому паркету. Пол до сих пор был чуть сырым после недавней помывки. Запах свежей хлорки витал в воздухе навязчивым шлейфом.

Светлые стены коридора украшали гравюры в одинаковых тёмных рамах: сплошь изображения счастливых людей, гуляющих в садах или же занимающихся спортом. Эти картинки выглядели слишком идиллическими, даже навязчиво-пародийными, как иллюстрации из детской книжки о здоровом образе жизни.

Из-за угла коридора выплыла пара: белая фигура сестры милосердия в накрахмаленном чепце и переднике и пожилой мужчина, которого она вела под руку. Он шёл неровным, шаркающим шагом, то останавливаясь, то порываясь вдруг пойти быстрее. Сестра, полная девица с равнодушным лицом, держалась с ним профессионально-снисходительно. Мужчина же, лет шестидесяти, в дорогом, но мятом домашнем сюртуке, словно вовсе не замечал свою сопровождающую. Его взгляд казался пустым, а губы беззвучно шевелились, ведя тихий разговор с невидимым собеседником. Лишь глубокая поглощённость этим внутренним диалогом отображалась на его осунувшемся лице.

Эскис отступил к стене, пропуская их. Сестра бросила на него быстрый, оценивающий взгляд, не враждебный, а скорее констатирующий факт присутствия постороннего. Однако она не изменила темпа и не сказала посетителю ни слова. Мужчина же прошёл мимо, не заметив его вовсе. Их шаркающие шаги направились в сторону вестибюля.

Алексей Константинович выдохнул, проводив их взглядом. Это тихое, упорядоченное безумие, запах антисептиков, валерианы и брома, усыпляющих волю, – всё давило на нервы сильнее, чем любой надсадный крик.

Он тряхнул головой, отгоняя тяжёлые мысли, и твёрже зашагал к двери кабинета главного врача.

Она оказалась приоткрыта. Эскис постучал костяшками пальцев в такт собственному сердцу и, не дожидаясь ответа, вошёл.

Доктор Николай Сергеевич Веретенников сидел за письменным столом над раскрытой медицинской картой очередного пациента. Судя по толщине папки, случай был сложный, оттого доктор пребывал в состоянии глубокой задумчивости. Он словно не сразу заметил приход гостя.

Николай Сергеевич был не стар, лет сорока пяти на вид, но седина уже густо пробивалась в тёмных, аккуратно зачёсанных назад волосах, а на желтоватом лице с правильными, почти аристократическими чертами лежала печать хронической усталости. Его белый медицинский халат, надетый поверх рубашки и жилета, сидел на нём достаточно свободно. Эскис считал это неудивительным. На изматывающей работе у доктора хватало поводов похудеть.

Увидев визитёра, Николай Сергеевич не поднялся, лишь откинулся на спинку кресла. Карандаш, которым он делал пометки, замер в его пальцах.

– Алексей Константинович, – вместо приветствия произнёс Веретенников с ноткой удивления. – Вы – воплощённое нарушение режима. Моего личного и пациентки Бельской.

– Николай Сергеевич, здравствуйте. –

– Вы так говорили в прошлый раз. А потом явился её беспокойный отец, которому, к слову, тоже не помешала бы определённая терапия. Не имею ни малейшего понятия, кто из персонала ему донёс, но наверняка у него есть свой человек. – Веретенников поставил карандаш в медную подставку. – Вы представляете, что здесь творилось? Он кричал так, что пациенты в восточном флигеле начали истерику. Бельский грозился отозвать лицензию, разорить лечебницу, привлечь лично меня к суду за «потворство разврату». А вам он запретил приближаться к его несчастной дочери под угрозой… весьма серьёзных последствий. Для вас обоих.

На последних словах Веретенников многозначительно покачал головой.

Эскис почувствовал, как холодок сырой одежды просачивается сквозь сукно сюртука к коже. В своих мыслях он отчётливо увидел эту сцену: малиновый от ярости Фёдор Павлович Бельский, бывший сенатор и прокурор по уголовным делам, в одночасье вынужденный оставить государственную службу из-за трагедии его дочери. С его напором тягаться было совершенно невыносимо, особенно когда тот пребывал в ярости. Разумеется, ответом на его появление стало трусливое, вынужденное согласие врача.

– Господин Бельский платит вам за медицинские услуги, – как можно терпеливее сказал Алексей Константинович. – Но он не оплачивает её заточение. Что станет с Елизаветой Фёдоровной через год или два? А через десять лет? – Веретенников подался вперёд и уже открыл было рот, чтобы произнести заготовленную речь о том, как хорошо идёт лечение, но Эскис не дал ему вставить ни слова. – Она угаснет, Николай Сергеевич. Как любая молодая женщина, чья судьба предрешена подобным диагнозом. Общество её не примет. Рано или поздно поползут слухи. Даже если ей посчастливится выписаться из этих стен однажды, реабилитации ожидать не стоит. Не в Петербурге точно.

– Ради всего святого, не говорите глупостей, Алексей Константинович! – Веретенников возмущённо нахмурился. – Вы же врач! Вы должны отдавать себе отчёт, что регулярные процедуры возымеют…

– Ей нужны не хлоралгидрат или тёплые минеральные ванны, – настойчивее перебил Эскис и развёл руками, словно указывая на тесноту пространства вокруг. – Ей нужен воздух. Настоящий. Нужна готовая заботиться о ней душа. Человек, который не может покинуть её, несмотря ни на что. Тот, кто не упрекнёт и не пристыдит, а, напротив, будет готов нести это бремя вместе с ней. По всему свету, если потребуется. В поисках места, где ей будет хорошо, а люди не станут задавать любопытных вопросов. – Он грустно улыбнулся и мягко добавил: – Елизавете Фёдоровне нужна надежда.

– Надежда? – Веретенников горько усмехнулся. – Надежда – это худший яд для её состояния. Каждое волнение, каждая эмоциональная встряска – шаг назад. Ваши визиты, сударь, равно как и визиты её отца, – это не лечение. Это его саботаж. Вы оба, с вашей удушающей «заботой», сводите на нет все мои усилия. Она не гаснет. Она находится в состоянии глубокой неврастении, истощения нервной системы. Ей прописан абсолютный покой. И изоляция. В том числе и от вас с вашими благими устремлениями, прошу простить мою прямоту.

Эскис замолчал. Он отвернулся, глядя в заоконную муть. Там на ветру метались чёрные ветви в мокрой серой пелене снега и мороси.

Его рука скользнула в карман сюртука, чтобы достать пухлый жёлтый конверт. Алексей Константинович шагнул вплотную к столу врача и положил этот конверт прямо поверх раскрытой медицинской карты.

– Десять минут, – глухо повторил он. – И я даю вам честное слово: вы не увидите меня здесь снова. Более того… – он сделал выразительную паузу, – …я не останусь в долгу. Я навёл справки и выяснил, что вы пытались приобрести новый аппарат для гальванизации и кварцевую лампу. Дорогое удовольствие. Выбить через казённые инстанции крайне сложно. Но я могу оплатить их поставку. Безвозмездно. Или могу написать рекомендательное письмо в опекунский совет, которое обеспечит приток пациентов из, скажем так, наиболее респектабельных и спокойных семейств.

На лице доктора Веретенникова отобразилась борьба: воспринимать слова Эскиса как подкуп или же как предложение о взаимовыгодном сотрудничестве. Николай Сергеевич замер. Его пальцы потянулись к конверту, но застыли в воздухе, так его и не коснувшись.

Веретенников, очевидно, ненавидел такие моменты: они пачкали белизну его халата. Но мысль о новом визите Бельского и угрозах наверняка претила ему куда больше. В то время как обещание новейшего оборудования и тихих, платёжеспособных аристократов с лёгкими формами меланхолии прозвучало весьма соблазнительно.

Плавным движением Веретенников закрыл папку с медицинской картой, а вместе с ней спрятал от посторонних глаз и жёлтый конверт.

– Десять минут, – с выражением вынужденной капитуляции на лице выдохнул он. – Ни минутой более. В зимнем саду. Ступайте, Алексей Константинович. Сестра приведёт её. И ради бога, тихо. Никаких волнений.

– Премного благодарен. – Эскис попрощался коротким учтивым поклоном и удалился в указанное место.

Зимний сад на самом деле был лишь крохотной оранжереей, примыкающей к восточному флигелю. За белёсыми стёклами дремал унылый парк, но и внутри природа не пестрела особой живостью. Под высоким арочным потолком, запотевшим от контраста температур, чахли пальмы в кадках и желтели листья фикусов. Тяжёлый, влажный воздух пах сырой землёй и перегноем. Никаких тебе душистых цветов. Да и присесть толком негде, если не считать единственной старой скамьи у дальних окон. Здесь жутко сквозило из щелей, но иного места для ожидания не нашлось.

Спустя десять томительных минут в оранжерею вошла Елизавета. Сестра милосердия, маячившая за её спиной, шепнула что-то девушке на ухо и, оставив её, ушла. При этом на Эскиса посмотрела так, словно он мог убить несчастную.

При одном только взгляде на Бельскую грудь Алексея стеснило настолько, что на несколько мгновений он лишился дыхания.

Их взгляды встретились. Она робко улыбнулась, и премилый румянец расцвёл на её фарфорово-бледных щеках.

– Елизавета Фёдоровна, – пробормотал он севшим голосом и поспешил к ней, а она зашагала ему навстречу.

Её каштановые волосы, некогда такие густые и блестящие, были туго заплетены в тусклую косу, лежавшую на плече. Нежное лицо заострилось. В огромных ультрамариновых глазах, которые он полюбил с первого взгляда, тоска мешалась с радостью встречи.

Её тёплое серо-зелёное платье было скромным, с чистыми, белыми манжетами и простым кружевным воротничком. В нём Лиза показалась ему тоньше и меньше, чем прежде. Как хрупкий цветок, готовый сломаться в любой миг.

Эскис бережно взял её холодные руки и наклонился, чтобы поцеловать тонкие пальчики.

– Елизавета, – повторил он растерянным шёпотом. – Вы замёрзли? Сейчас. – Он торопливо стянул с себя сюртук и накинул ей на плечи. – Вот. В вашем крыле плохо топят?

– Вовсе нет, просто я разволновалась, когда услышала про ваш приезд, – также шёпотом

Он плотнее запахнул на ней свой сюртук. Подумал было обнять, да так и замер с ладонями на её плечах.

Её улыбка угасла, сменившись ещё большей тревогой.

– Алексей Константинович, вам нельзя ко мне приезжать. – произнесла она. – Отец запретил.

– Не думайте об отце. – Он осторожно взял её невесомую руку. – Мне сказали, он не потревожил себя визитом к вам. Вот и вы о нём не тревожьтесь.

Эскис снова поднёс её пальцы к своим губам. Кожа девушки пахла горьковатым больничным мылом. Этот запах вызвал в его душе муторную печаль. Его поцелуй был долгим и трепетным, со всей нежностью любви и бескрайней яростью против мира, доведшего Елизавету до такого состояния.

Тянуть с разговором было нельзя. Сестра могла заглянуть в любую минуту.

– Я нашёл способ, – торопливо начал он. – И отличное место. В Швейцарии. Там есть клиника на берегу чистого озера. Там горный воздух, солнце и покой такой восхитительный, что дух захватывает. Там найдётся место для нас обоих на первое время, а дальше Господь распорядится должным образом. Пожелаете – останемся там, а захотите, поедем смотреть мир…

Он умолк, потому что она вдруг вздрогнула и попыталась отнять руку, но он удержал её.

– Не мучьте меня, Алексей Константинович. – Её взгляд беспокойно заметался, ища спасения. – Это ни к чему. Доктор говорит, мне уже лучше. Да и подобное разве возможно? Отец никогда не даст позволения. Он…

– Решать будет не он, а человек, который стократ влиятельнее и важнее любого бывшего прокурора, – твёрдо перебил Эскис. – Я всё беру на себя: все переговоры, документы и прочие издержки. Вы не должны ни о чём беспокоиться. Ни о чём, слышите? Вы должны только довериться мне.

Крылья её носа затрепетали, когда она судорожно вдохнула, стараясь унять волнение.

– Ваши слова звучат опасно. Я не желаю, чтобы вы рисковали репутацией и судьбой ради меня.

– Я нашёл способ. Такой, что даже великие князья не посмеют оспорить.

– Пожалуйста, пообещайте, что не нарушите ради меня закон, – взмолилась Бельская, и её голос дрогнул. – Я не вынесу, если с вами случится нечто дурное.

Её глаза наполнились слезами.

– Ну, полно, мой ангел, – Алексей заключил её в бережные объятия.

Елизавета спрятала лицо на его груди и сдавленно всхлипнула.

Эскис почувствовал, как её худенькое тело содрогается в беззвучных рыданиях.

– Всё будет хорошо, – прошептал он, прижимаясь губами к её волосам. Они пахли тем же больничным мылом. – У меня есть план. Надёжный. И я буду не один претворять его в жизнь. Человек, чьей помощью я заручился, способен швейной булавкой вскрыть любой замок и шутки ради поменять фуражки на головах двух городовых так, что они и не заметят. Когда нужно, он ни перед чем не остановится. И я тоже.

Алексей хотел успокоить, но, кажется, последняя фраза лишь напугала её. Крепче обняв Елизавету, Эскис почувствовал, как напряжение в её плечах сменилось новой, более глубокой дрожью. Тогда он отстранился и взглянул ей в лицо. Слёзы скатывались по её щекам, но в глазах, помимо страха, читалась досадная покорность обстоятельствам.

– Я всё беру на себя, – упрямо повторил он, вытирая её щёки большим пальцем. – Вы должны лишь дождаться. Я сообщу вам все подробности сразу, как представится случай. Вы ведь верите мне?

– Да, безусловно, – горячо прошептала в ответ Бельская.

За спиной раздалось сухое покашливание. В дверях зимнего сада стояла сестра милосердия.

– Пора, барышня, – равнодушно позвала она.

Елизавета вздрогнула и отрывисто кивнула. Она сняла с плеч сюртук и возвратила Эскису, а затем рассеянно улыбнулась и поправила его криво повязанный галстук.

– Ну вот. Так вам намного лучше. Берегите себя, Алексей Константинович.

Он сдержанно поклонился в ответ, не в силах произнести ни слова. Надеть сюртук, повернуться и зашагать к выходу сквозь запах земли, лекарств и отчаяния – каждое движение требовало от него нечеловеческих усилий.

Эскис не оглянулся. Оглянуться значило увидеть, как её тень растворяется в сером свете оранжереи, поддаться скверным тревогам и усомниться в своей железной правоте.

В вестибюле он молча сунул швейцару второй жёлтый конверт, едва ли не толще того, что остался на столе у Веретенникова. Старик даже не взглянул на него, лишь лицо на миг исказилось чем-то похожим на жалость. Но Эскис уже не видел этого. Он на ходу надел пальто и вырвался на волю, в колючий, промозглый ноябрь, который после больничной духоты показался ему обжигающе чистым.

Глава 2

Эту комнату воспитанницы прозвали «чайной конторой» забавы ради. Она виделась им самым неинститутским местом во всём Смольном.

Сюда не долетали ни звонки уроков, ни переливы хорового пения, ни даже приглушённый гул девичьих голосов. Комната пряталась на верхнем этаже рядом с архивом, куда смолянки не ходили вовсе за ненадобностью, и служила пристанищем для формальностей, требовавших камерности и секретности. В «чайную контору» приглашали родителей для деликатных бесед. Здесь же заседали инспектора из Мариинского ведомства во время редких, но тщательных проверок. Это была комната служебных чаепитий, где пахло не мелом и чернилами, а пыльным бархатом старинной мебели, воском для полировки паркета и душистым китайским чаем.

Сдержанная, казённая торжественность сквозила здесь в каждой детали обстановки. Вдоль стен, обитых тёмным дубом, стояли строгие венские стулья с гнутыми спинками. В центре красовался массивный овальный стол, покрытый тяжёлой скатертью цвета поблёкшего бордо, на которой дожидались своего часа перевёрнутые фарфоровые чашки с тончайшими, почти прозрачными блюдцами – вечный сервиз для особо важных бесед, помнивший целые поколения гостей. Украшенная голубыми изразцами печь соседствовала с сервантом для посуды. А с портретов на стенах грозно взирали императоры и императрицы – целая плеяда Романовых.

Варвара Николаевна Воронцова ожидала возле одного из двух узких окон. Она смотрела, как ноябрьский ветер треплет в институтском саду измученные голые деревья. Отсюда было видно Неву, оливково-серую и мутную.

Воронцова была одета в белое камлотовое платье и обязательный коленкоровый передник. На фоне строгой формы её пепельно-рыжие волосы, собранные в гладкую, тяжёлую косу, смотрелись особенно яркой деталью. Они отливали медью в тусклом свете. Глаза её были ясные и спокойные, цвета зимнего неба. Со стороны Воронцова казалась воплощением институтских стандартов воспитания – умной, нежной и сдержанной. Лишь едва уловимая твёрдость в уголках губ и привычка внимательно слушать, чуть склонив голову, выдавали в ней нечто большее.

Мать, графиня Капитолина Аркадьевна Воронцова, прозвала Варю лисой неспроста. Она-то отлично знала, на какие хитрости и дерзости способна её ангелоподобная дочь. Но ума Варваре и вправду было не занимать, оттого из

Дверь открылась без стука. Варя обернулась на звук.

В «чайную контору» вошёл следственный пристав Иван Васильевич Шаврин. Казалось, он с трудом вписывался в этот камерный мирок.

Шаврин был долговязым и сухим, как жердь, в скромном, но добротном чёрном сюртуке. Его плечи выглядели несоразмерно узкими для высокого роста, а ладони – крупными. Главным украшением лица Шаврина, несомненно, служили усы. Не просто усы, а настоящее произведение искусства – густые, длинные, тёмно-русые, они нависали над верхней губой пышной, ухоженной чёлкой. И когда пристав дышал или говорил, эта «чёлка» слегла колыхалась, притягивая взгляд собеседника. Порой Варе казалось, что он нарочно отрастил такие выдающиеся усы, чтобы сбивать с толку людей и упрощать себе допросы.

– Варвара Николаевна, доброго вам утра, – поприветствовал он, снимая с головы поношенный картуз.

– Иван Васильевич, вот уж кого не ожидала, – Воронцова присела в реверансе. – Отрадно видеть вас в добром здравии. Но повод для нашей встречи наверняка далёк от радостного.

Она не лукавила. Шаврин был человеком приятным, добродушным и внимательным, хоть и строил из себя грозного сыскаря.

– Ваша правда, – хмыкнул Иван Васильевич. Он закрыл за собой дверь и прошествовал к столу. – Прошу прощения за конспирацию и внезапный визит в учебное время. Присядем, прошу вас.

Говорил он тихо, а держался несколько холоднее обычного, словно и сам был не в восторге от необходимости беседы. Это заинтриговало Варю. Она послушно опустилась на стул рядом с приставом, чтобы ему не приходилось говорить громко, а ей – прислушиваться к шёпоту.

Шаврин положил картуз на стол перед собой и вытащил из внутреннего кармана плоский, плотный конверт без каких-либо опознавательных знаков.

– Мне поручено передать вам это. И ещё кое-что на словах, потому как бумага, увы, секретов не терпит.

– Слушаю вас очень внимательно. – Варя приняла конверт и приосанилась. Она не стала вскрывать его сразу.

Воронцова отлично понимала, что подслушать их никто не сможет, но всё равно украдкой глянула на закрытую дверь.

Шаврин пригладил усы и, понизив голос до конспиративного шёпота, продолжил:

– Поручение от Марии Фёдоровны. Вам прекрасно известно, сколь неприятно мне перекладывать деликатные вопросы на ваши хрупкие плечи, но дело тонкое и не для официальных бумаг. Кроме того, Её Императорское Величество очень на вас рассчитывает. Говорит, что не сомневается в вашем успехе, если вы сохраните вашу хваткость и извлечёте уроки из прежних ошибок.

– Mon Dieu[1], – Варя выразительно вскинула брови. – Не томите уже, Иван Васильевич. Признаюсь, я начинаю нервничать от разговоров о подобной огромной ответственности. В чём же дело?

– На следующей неделе вы едете в усадьбу Голицыных, на именины княжны Венеры.

Варя лишь кивнула, подтверждая известное.

– Так вот. Есть сведения… нет, не сведения, а некие тени смутных подозрений. – Шаврин задумчиво расправил усы, подбирая подходящие для ушей юной барышни слова. – Соображения о том, что князь Михаил Александрович Голицын может иметь отношение к одному весьма некрасивому предприятию. Деньги, знаете ли, Варвара Николаевна, – дело тонкое, а пахнут они за версту, что бы кто ни говорил. И сейчас в столице пахнет жжёной бумагой и чужими сбережениями.

Он помолчал, давая ей оценить важность момента, прежде чем выложить суть.

– Некто весьма предприимчивый, назовём его господин Иванов, скупил за бесценок несколько абсолютно безнадёжных, полумёртвых производств где-то в уральской глухомани. Какие-то заброшенные рудники, кожевенный завод с двумя печами да спичечную фабрику, которая не работала со времён Крымской войны. Стоили они гроши. А затем наш Иванов начал предлагать их как золотую жилу. Он создал «Общество взаимного благоустройства» или что-то в этом роде: бумаги красивые, устав внушительный. Стал распространять акции этих самых предприятий, но не как убыточных, а как перспективных, сулящих баснословные дивиденды от скрытых запасов и новых технологий. Первым, самым доверчивым вкладчикам он действительно выплачивал проценты – щедро и из денег, которые несли следующие акционеры. Те, видя, что сосед получил прибыль, уже отдавали свои капиталы охотнее. И пошло-поехало. Деньги новых вкладчиков шли на выплаты старым, создавая видимость фантастической доходности. Понимаете, о чём я толкую?

Воронцова, будучи девушкой воспитанной и образованной, серостью мышления никогда не отличалась. Она охотно выписывала научные журналы из-за рубежа, читала свежие газеты и слушала рассказы отца и старшего брата. Экономика не была её сильной стороной, но тут бы и ребёнок сообразил, как ей показалось.

– Финансовая пирамида чистейшей воды, – хмуро ответила Варя, глядя на запечатанный конверт в своей руке. – Но, позвольте спросить, как к ней причастен князь Голицын? Он человек порядочный, на государственной службе всю жизнь был занят.

Шаврин фыркнул, отчего его усы возмущённо всколыхнулись. Его пристальный взгляд стал ещё острее.

– А это самое интересное, Варвара Николаевна. Сквозь паутину бумаг и подставных лиц начинают проступать знакомые фигуры. Имя Голицына всплывает не напрямую, но слишком уж часто рядом с теми, кто эту игру затеял. Он не продаёт акции на улице, о нет. Но его рекомендация, его имя в числе почётных попечителей того самого «Общества» – это знак качества для многих. Это привлекает не просто купцов, а людей с положением, с солидными капиталами. Суммы уже закрутились чудовищные. И когда в один прекрасный день мифический и неуловимый Иванов испарится вместе с кассой, а предприятия официально назовут пустыми сараями, грохот будет на всю империю. Замешаны окажутся уже не мелкие спекулянты, а сановные особы, принёсшие свои деньги и привлёкшие чужие средства. Императрица предчувствует громкий скандал. Официально трогать князя, основываясь на одних лишь слухах, нельзя. Нужен факт. Хотя бы небольшое доказательство его осведомлённости или, упаси бог, прямого участия.

Он сделал паузу, давая словам улечься.

Варя сидела неподвижно, задумчиво глядя на конверт.

– Позвольте предположить, более всего вы опасаетесь, что князь не просто знаком с настоящим господином Ивановым, но сам им и является? – осторожно спросила она.

Воронцовой стало не по себе, когда пристав медленно кивнул.

– Ваша задача, Варвара Николаевна, – стать в доме князя нашими глазами и ушами. В праздничной суете никто не заподозрит милую, нежную институтку, подругу именинницы. Уверен, к вашему присутствию отнесутся с отеческой снисходительностью. Совсем как я поначалу вас воспринимал, – он виновато улыбнулся. – Мол, глупая девица, что с неё взять? А как слегка примут на грудь за праздничным столом, то и вовсе забудутся. Начнут болтать лишнее.

Отчего-то

– Вам предстоит наблюдать, слушать, улавливать намёки, – наставлял Иван Васильевич. – Особое внимание – на самого князя, на его окружение, на разговоры о делах, инвестициях, долгах. На любые намёки на финансовую нужду или, наоборот, на непонятную роскошь. Всё, что покажется странным.

– А что именно считается неопровержимой уликой, а не просто застольным хвастовством? – осторожно спросила Варя.

– Пока что – любая зацепка. Упоминание предприятия из «Общества взаимного благоустройства», обронённая фраза, странный гость, не вписывающийся в круг семьи. Конверт, который я вам дал, содержит краткую справку по компаниям, о которых идёт речь, и имена нескольких лиц, которые могут фигурировать в деле. Запомните всё и уничтожьте. В усадьбе искать бумаги напрямую слишком рискованно. Вам нужна информация, а не документы. Будьте внимательны. И, главное, осторожны. Официально вы едете на праздник, а не на задание. Ваша безопасность превыше всего. Если почувствуете малейшую угрозу или внимание к своей персоне – отступайте.

– Как на войне? – она сдержанно улыбнулась мужчине, который вдруг напомнил ей собственного отца, с его вечной опекой.

– Вы абсолютно правы. Как на войне. И это приказ вашего генерала. – Он не улыбался, но тревога во взгляде несколько смягчилась, а в уголках глаз появились знакомые морщинки – намёк на улыбку. – Обещайте, что подчинитесь. Ежели не мне, то вашей любящей заступнице Марии Фёдоровне.

Шаврин отлично знал, на что способна эта хрупкая на вид девушка. А ещё опытный следственный пристав не питал иллюзий о том, какая опасность могла таиться за фасадом княжеского гостеприимства.

– Très bien. Je comprends[2], – ответила Варя. Она уже мысленно примеряла на себя роль юной, безобидной гостьи, впитывающей информацию. Эту роль Воронцова научилась играть безупречно. – Не беспокойтесь обо мне, дорогой Иван Васильевич. И Марии Фёдоровне от меня передайте, что я приложу все усилия, чтобы оправдать её ожидания. Русский народ есть особенный народ в целом свете, который отличается догадкою, умом, силою[3]. Я постараюсь справиться.

– Не сомневаюсь, – Шаврин кивнул, поднимаясь с места. – Отчитываться будете лично мне, по возвращении. Надеюсь, за два дня ничего страшного не случится.

Он взял свой картуз, помял его в крупных ладонях.

– Удачи вам, Варвара Николаевна. – Шаврин поклонился и сделал шаг к двери, но вдруг словно передумал и вновь развернулся к ней: – В списке приглашённых я видел имя одного знакомого мне человека. С ним мы не общались на эту тему, он врач и едет не как должностное лицо, а как сопровождающий доктор одного из пожилых гостей. Но если вам вдруг понадобится помощь, просто скажите ему, что вы от меня. Он не станет задавать лишних вопросов, но в беде вас не бросит. Зовут этого господина Алексей Константинович Эскис. Я постараюсь предупредить его, что вы будете у князя. На всякий случай.

Варе почудилось, что она уже слышала это имя прежде, но решила не задерживать Шаврина новыми вопросами. Если они когда-то встречались с этим доктором, наверняка она узнает его сразу.

– Спасибо, Иван Васильевич. Я сделаю всё, что смогу, – повторила Воронцова и встала следом, чтобы изобразить прощальный реверанс.

– В том-то и дело, что вы всегда делаете чуть больше, чем можете. – В голосе Шаврина прозвучала странная смесь уважения и укора. – И ещё одно, Варвара Николаевна… Берегите ваше нежное девичье сердце. На подобных праздниках водятся не только финансовые аферисты, но и прочие опасные особи. С виду самые что ни на есть благовоспитанные. Прощайте.

– Au revoir[4], – механически отозвалась Воронцова.

Шаврин ушёл, бесшумно прикрыв за собой дверь. Его шаги быстро затихли в коридоре.

Варя осталась одна в «чайной конторе». Она подошла к печке и открыла заслонку. Ловким движением вскрыла конверт, трижды пробежала глазами по аккуратным строчкам, стараясь в точности запомнить всё: названия компаний, цифры, фамилии. Затем, не колеблясь, бросила листок в огонь. Бумага вспыхнула жадным жёлтым пламенем и обратилась пеплом на тлеющих дровах. Варя убедилась, что не осталось ни клочка, а потом закрыла заслонку обратно.

За окном уже почти не было видно ни сада, ни Невы. На Петербург опустились ранние ноябрьские сумерки. Такие же мрачные, как и недоброе предчувствие, что зародилось в её душе немедля после ухода пристава.

Глава 3

День отъезда выдался не по-праздничному серым и колючим. С Невы дул пронизывающий ветер, от которого было совершенно не спрятаться. Хмурые, низкие тучи превратили послеобеденную благодать в угрюмые сумерки, которые лишали яркости все цвета вокруг. Даже ясная лазурь Смольного собора выглядела сейчас пыльной. Довершала удручающую картину морось. Снег с дождём сыпали с прохудившихся небес без конца и края. Оттого всякая дорога была грязной, а воздух – сырым и холодным настолько, что вдыхать его лишний раз не хотелось. Но отменить поездку казалось не просто невежливо – невозможно.

Князь Голицын был одним из наиболее щедрых покровителей института, а ещё особо уважаемым лицом во всей Российской Империи. Лишить его единственную дочь праздника из-за одной лишь дурной погоды было бы оскорбительно. Поэтому пришлось набраться терпения и сделать всё, чтобы оказаться на месте побыстрее.

У парадного подъезда института благородных девиц цепью стояли три экипажа, словно живая иллюстрация к предстоящему путешествию от столичного порядка к усадебной вольности. Бурые лошади, покрытые попонами, фыркали и переминались с ноги на ногу. От них шёл лёгкий, едва заметный пар.

В первый крытый возок институтские лакеи погрузили сундуки и саквояжи. Два других, более лёгких, запряжённых парой лошадей каждый, предназначались для пассажиров. Их кучера в ватных кафтанах и шапках-ушанках, похлопывая руками, в нетерпении поглядывали на хлопочущих девиц.

Холод не способствовал церемониям или долгим проводам. Воспитанниц и прежде возили на балы, в театры и просто в гости с разрешения их родителей. Эта поездка на выходные в усадьбу Голицыных исключением не была. Тем более девушки никогда не ездили одни. На сей раз Венеру Михайловну Голицыну и её подруг, одетых в одинаковые тёмно-зелёные пальто из тёплой шерсти, сопровождала их классная дама.

Марья Андреевна Ирецкая, как шкипер на капитанском мостике, стояла на крыльце, закутанная в длинное добротное пальто с енотовым воротником и такой же меховой шапкой, которая визуально увеличивала её голову.

Классной даме было слегка за пятьдесят, но её миниатюрная, подтянутая фигура даже в подобной одежде казалась отлитой из суровой педагогической стали. Оливковые глаза, большие и выразительные, под густыми,

– Mademoiselle, où est votre chapeau?[5] – назидательно спросила она, подходя ближе, и, не дожидаясь ответа, строго велела: – Закутайте голову, Надежда Александровна, пока не застудились.

– Oui, madame[6], – Наденька изобразила быстрый реверанс и принялась торопливо покрывать голову.

Ирецкая с видом заправского инспектора прошествовала мимо сестёр Шагаровых. На ходу она молча поджала губы, едва взглянув на голые руки Анны, и та покорно поспешила достать из кармана свои жёсткие тёплые перчатки, которые терпеть не могла. Этим она заслужила подобие одобрительной полуулыбки, но уже через мгновение Ирецкая снова посмурнела.

Классная дама повернулась к кучеру первого экипажа:

– Смотрите, чтобы пологи были плотно застёгнуты, Ефим! Всё проверили? Сквозняк – прямая дорога к воспалению лёгких.

Экипаж, который Марья Андреевна себе назначила, должен был ехать вторым. В него же, по её кивку, направилась Евдокия Малавина, за которой с младших классов закрепилось прозвище Додо. Высокая, нескладная, с печальным вытянутым лицом и большими, будто вечно удивлёнными глазами, она уже ворчала себе под нос о том, что в такую погоду они обязательно простудятся.

– По уши в грязи будем, пока доберёмся, – недовольно бормотала она. – Камин в бальной зале, я уверена, дымить будет – в старых домах всегда так. И спальни сырые. А спать на чужих перинах – сплошное испытание. Вы, Венера Михайловна, не представляете себе, на что нас обрекли. Если бы не наша нежная дружба, не бывать этой поездке.

Но её ворчание оставалось незамеченным. Оно тонуло в гомоне девушек, голосах слуг, скрипе экипажей и фырканье лошадей. Венера если и уловила хотя бы пару слов из её речи, то не придала значения. Во-первых, Додо всегда была таковой: вечно недовольной и кислой. Во-вторых, она первой отпросилась у родителей, узнав, что приглашена в дом Голицыных на именины любимой подруги.

Другие «белые» смолянки вышли проводить их, но на деле только мешались своими наставлениями и причитаниями. Уезжало лишь восемь девушек, включая именинницу, а на улицу высыпал весь их старший класс.

Сёстры Шагаровы, обе светловолосые и сероглазые, как два весенних утра, реагировали на суету по-разному. Анна, старшая, с невозмутимым видом помогала Наденьке завязать платок на голове как можно аккуратнее. Надя же, румяная от ветра и волнения, порывисто оглядывалась. Её глаза блестели от предвкушения приключения, а не от холода.

Марина Быстрова, чьи тёмно-каштановые кудри тут же вырвались из-под касторовой[7] шляпки, весело щурилась. Она, казалось, не замечала ни грязи под ногами, ни промозглой мороси.

– Ефимушка, живость, только живость! – крикнула она старому кучеру. – Чтобы дух захватывало! – И, обернувшись к Варе, которая уже направлялась к третьему экипажу, лукаво добавила: – По крайней мере, от учебников отдохнём! Право же, что все такие снулые? Романтика, Варенька! Le vrai romantisme![8]

Воронцова притворилась, что не услышала. Между ними с Мариной ещё витала тень недавней ссоры из-за Эмилии, но сейчас Быстрова готова была эту тень развеять ветром дороги. Хотела ли она по-настоящему вернуть прежнюю крепкую дружбу и сожалела о случившемся или же попросту ревновала, понять было сложно. Быстрова умела вести себя непредсказуемо.

Главное действо разворачивалось у последнего, самого нарядного экипажа. София Заревич уже впорхнула в него с грацией бабочки. Её миловидное, кукольное лицо с огромными «газельими» глазами тут же появилось в окошке. Она ловким движением поправила локон чёрных как смоль волос у виска – жест не столько для себя, сколько для тех, кто оставался на крыльце. Пусть видят, что Заревич прекрасна и уверена в себе даже в дорожной неразберихе.

Варя давно замечала за Софией эту привычку красоваться. Ей нравилось, когда другие девушки завидовали, а юноши – ею любовались. Но разве можно осуждать за лёгкое кокетство юную девицу, привыкшую к определённой аскетичности Смольного, когда представляется случай приятно провести время? Воронцова только покачала головой и отошла в сторону, выискивая среди провожающих одноклассниц свою другую подругу. Та только что вышла из здания и теперь в нерешительности топталась на ступенях.

– Эмилия, вот ты где! Пора уже в экипаж, пока Марья Андреевна не рассердилась, – Варя подхватила подругу под локоть и потянула за собой. – Там внутри, уверяю, уже тепло, а здесь – чистая Сибирь!

Эмилия Драйер рассеянно улыбнулась в ответ и нервно одёрнула перчатку, под которой, как знала Варя, уже краснел свежий заусенец. Бедняжка ничего не могла с собой поделать, когда переживания брали над ней верх.

– Прости, я проверяла, всё ли взяла. Возвращаться, конечно, плохая примета, но уж лучше вернуться и убедиться, чем вдруг обнаружить нехватку тёплых чулок холодным утром, – затараторила Эмилия, и её «р» на слове «проверяла» прозвучало чуть картаво, с тем самым германским акцентом, который всегда выдавал её волнение.

Встретившись со смеющимся взглядом Вари, Драйер перевела дух и вроде как успокоилась. Они с Воронцовой заняли места в экипаже, из которого София с сияющей улыбкой махала остающимся одноклассницам в окошко.

Последней, с истинно княжеской неспешностью, к экипажу приблизилась виновница грядущего торжества, Венера Голицына. Поверх пальто она была закутана в изумительный белый пуховый платок. Из-под такого же пушистого капора выбивались крошечные кудряшки тёмно-русых волос. Её лицо, нежное и утончённое, будто сошло с изысканного портрета. Голубые глаза спокойно окинули двор. Голицына на прощание вальяжно махнула подругам на крыльце и поднялась в экипаж.

Марья Андреевна убедилась, насколько хорошо устроились её воспитанницы. Затем она отдала последние распоряжения кучерам, коротко попрощалась с инспектрисой, которая оставалась в классе за главную в её отсутствие, и лишь потом заняла своё место.

Лакеи проверили дверцы и багаж. Ефим крикнул другим кучерам, свистнул лошадям, и тяжёлые колёса, с хрустом продавив ледяную корку заиндевевшей лужи, тронулись с места. Смольный институт остался позади, поглощённый серой пеленой ноябрьского дня. Впереди же лежали разбитая дорога за город, унылые поля и старая княжеская усадьба.

Как только экипажи миновали знакомые гранитные набережные и свернули на загородное шоссе, столичный уют сменился суровой прозой путешествия. Дорога, едва заметная под слоем серой жижи из подтаявшего снега и грязи, запетляла меж облысевших, тоскливых ив. Колёса то проваливались в глубокие колеи, то наскакивали на камни, отчего экипаж вздрагивал и кренился, заставляя пассажирок дёргаться и хвататься за сиденья.

За городской чертой ветер, казалось, только усилился. Он гудел и завывал.

Внутри, однако, было вполне уютно. От маленьких медных грелок, заботливо положенных под ноги, исходил слабый жар. На коленях у девушек лежали толстые клетчатые пледы из колючей шерсти, пахнущие камфорой. Стёкла запотели от дыхания и тепла, превратив унылый пейзаж за окном в размытую серо-белую акварель, где лишь изредка мелькали тёмные силуэты зданий, кривые стволы деревьев или замёрзшая гладь очередной речушки.

Первые несколько вёрст ехали почти молча, прислушиваясь к скрипу рессор, фырканью лошадей и однообразному стуку колёс. Под этот монотонный аккомпанемент Варя почти задремала. Она сидела плечом к плечу с Эмилией и то и дело клевала носом. Отяжелевшие веки так и норовили сомкнуться.

София, прильнув к стеклу, сделала раздражённую гримасу и первой нарушила тишину.

– Прямо как в аптеке едем, – вздохнула она и шумно понюхала воздух. – Камфора и сырость. И ещё эта невыносимая, муторная тряска! Я уверена, к вечеру все кости будет ломить, а голова разболится. – Она помассировала висок. – Ну вот. Кажется, уже ноет. Как вы думаете, долго ещё?

– Около двух часов, – спокойно ответила Венера, расправляя плед. – Если, конечно, не застрянем. В такую погоду на почтовом тракте вечно то увязнет фурман[9], то сломается ось у кого-нибудь. Папенька предупреждал, что дорога нынче скверная.

– Ещё бы не скверная, – согласилась Варя. Она потянулась к окну и протёрла ладонью запотевшее стекло, чтобы выглянуть. – Все осенние дожди нашего распрекрасного Петербурга, кажется, вылились на город и окрестности за минувшую неделю. Сплошная хлябь. Благо, что у вашего батюшки, Венера Михайловна, экипажи на хорошем ходу, а то мы бы до весны тащились.

Эмилия лишь молча кивнула, перебирая бахрому по краю пледа. Она сосредоточенно смотрела на рыхлые капли смеси дождя и снега, стекавшие по стеклу, будто пыталась разгадать в их причудливых путях некое тайное предсказание.

– А я рада, mesdemoiselles, – вдруг призналась Венера, и все взгляды обратились к ней. – Рада безмерно, что папенька настоял на этой поездке. В городе сейчас грязно и пахнет совершенно дурно. И не только на улицах. В воздухе какая-то тоска висит, от всех этих газетных сплетен и политических разговоров. Так будет, пока снег не ляжет, а люди хоть немного не переключатся на грядущие праздники. А у нас в Озёрках всегда одно – тишина. И воздух, даже зимний, совсем другой. И небо будто бы выше и чище всегда-всегда, – она мечтательно улыбнулась. – Вот где настоящий отдых.

– О, конечно! – тут же подхватила София, но её глаза заблестели при мысли не о небе, а о предстоящем празднике и веселье. – Целых три дня без скучных классов, назойливых инспектрис и однообразных походов парами в нашу общую трапезную! А бал и гости? Это разве не прелесть? Право, я вам завидую, Венера Михайловна, что у вас есть такое родовое гнездо.

Венера улыбнулась ласковее, и в её глазах отобразилось нечто неуловимо-печальное.

– Гнездо, говорите? Да, пожалуй, так оно и есть. Но Жорж, мой брат, с вами бы не согласился. Он-то всегда повторяет, что наши зимние выезды в Озёрки – это чистейшее безумие. «Ни театра, ни клуба, ни приличного общества на тридцать вёрст вокруг», – ворчит он. Но сам-то мчится сюда при первой возможности. У нас там дичь водится отменная, а он весь в папеньку и до страсти обожает охоту. Говорит, только здесь может по-настоящему отдышаться от городской суеты.

– Кстати, как поживает ваш брат? – оживилась Варя, уловив новую, неизвестную ей деталь. – Григорий Михайлович, верно? Давно вы о нём не рассказывали. Простите, моё любопытство, но вы так редко о семье говорите, mon ange[10].

– Георгий. Но в семье мы зовём его Жорж, на французский манер, – пояснила Венера. Она будто вовсе не хотела упоминать брата, но уже не смогла остановиться: – Он старше меня на четыре года. Сейчас обучается в Политехнической школе в Париже, оттого бывает дома нечасто. На мои именины, конечно, он не приедет, как бы мне ни хотелось. Полагаю, только к Рождеству сможет вырваться.

Княжна замолчала, глядя в запотевшее окно. Казалось, она решала, стоит ли говорить что-нибудь особенно личное.

Воронцова припомнила, что неоднократно читала в научных журналах про École Polytechnique, Политехническую школу во Франции – одно из самых престижных инженерных учебных заведений Европы со строгой дисциплиной и глубоким погружением в математику. Старший Голицын наверняка страшно гордился сыном.

– А на именины, – чуть рассеянно продолжала Венера, – папенька, конечно, поднимет хрустальный бокал за меня, свою Венеру. Скажет красивый тост о больших надеждах и всенепременном продолжении рода. Но по иронии каждый год первый тост, самый важный, всегда звучит за Анну.

Она обвела взглядом подруг, на лицах которых отобразилось недоумение.

– Вы что, mesdames?[11] День ангела ведь, – её улыбка потеплела. – Папенька хоть и светский человек, а покрестили меня как по святцам сложилось. Покровительница моя – Анна. Но в миру я Венера. Опять же, как папенька пожелал. Я, когда маленькой была, не понимала, почему не могу быть просто Анной, раз меня так крестили. А папенька всегда отвечал: «Аннушек на свете много, а Венера у меня одна». Но, как по мне, он до страсти любит выделяться и во всём быть лучше других. – Она развеселилась ещё больше, отчего на щеках заиграл прелестный румянец. – Оттого и Георгий у нас – Жорж. Мы его дома только так и зовём.

Варя подалась вперёд. Её живые голубые глаза сузились от любопытства. Стремление выделяться во всём, даже в наречении собственных детей, показалось Воронцовой вполне обычным среди аристократов, чьи мирские и церковные имена зачастую разнились. Однако подобное выглядело занятным в данном случае. Как далеко мог пойти князь Голицын в желании отличаться от других?

– И вам это нисколько не обидно? – осторожно спросила Варя. – То есть быть названной в честь римской богини любви и красоты, конечно, прекрасно и очень необычно. Но первый тост как будто бы не вам, а православной святой?

– Обидно? – Венера словно удивилась такому вопросу. – Вовсе нет. Анна – моя заступница на небесах. А этот тост – просто маленькая семейная традиция. Иногда даже думаю, что быть Венерой – это определённая свобода. От тебя не ждут, что ты будешь похожа на ангела или мученицу. От Венеры ожидают совсем другого.

Эмилия, слушавшая, затаив дыхание, мечтательно вздохнула. Семейная откровенность, высказанная таким ровным тоном, тронула её глубже, чем любые институтские разговоры об учёбе.

– Это так поэтично, – прошептала Драйер. – Быть Венерой пред людьми и Анной перед Богом.

А София, поймав паузу, всплеснула руками, и её лицо озарила заразительная улыбка.

Княжна кивнула, принимая комплимент, но в её глазах, обращённых к смазанной картине за окном, мелькнуло нечто тихое и тоскливое, что Варя приняла за привычную покорность судьбе, которую годами демонстрировала её благородная одноклассница.

Разговор незаметно перетёк к нарядам для бала. Второй час пути тянулся медленнее первого. Вскоре, утомлённые болтовнёй и покачиванием экипажа, девушки притихли. Даже словоохотливая София погрузилась в дремоту, прислонившись к стенке.

За окном постепенно сгущалась серость, превращаясь в ранние сумерки. Сырые поля и перелески сменились редкими огоньками деревенских изб, а затем экипажи свернули с почтового тракта на укатанную, но не менее разбитую просёлочную дорогу, ведущую к княжеской усадьбе.

– Подъезжаем, – вдруг со сдержанной радостью сообщила Венера, когда все разоспались окончательно.

В промозглой тьме впереди замаячили огни: целая россыпь, освещавшая главный дом в деревне Озёрки.

Усадьба не поражала современной изысканностью, но дышала тяжеловесной роскошью русского дворянского гнезда. Главный дом, выстроенный ещё при Екатерине II в стиле строгого классицизма, высился двухэтажным бело-жёлтым массивом с колоннадой по фасаду. Он казался внушительным, как скала, но при ближайшем рассмотрении на его стенах можно было заметить трещинки и места, где лепнина на фронтоне облупилась. По бокам от главного здания стояли флигели – более низкие, уютные, с крутыми крышами. Всё это великолепие тонуло в чёрных ветвях обширного, запущенного парка, скрывавшего в глубине большое озеро, которое и дало имя усадьбе.

Экипажи с грохотом въехали под своды каменных ворот и остановились на круглом дворе, выложенном разбитым булыжником. Парадные двери распахнулись, и оттуда хлынул поток света и тепла.

Встречать Венеру и её подруг вышли не только лакеи с фонарями, но и сам хозяин имения в сопровождении иных людей.

Князь Михаил Александрович Голицын был ещё крепким, широким в кости мужчиной лет пятидесяти, но с морщинистым сероватым лицом, измождённым не столько годами, сколько постоянной озабоченностью. Между его бровями навсегда отпечатались глубокие хмурые бороздки. Князь был одет в тёмно-зелёный сюртук, добротный, но слегка старомодный. Его тяга к традициям отображалась и в другой особенности облика: густые пепельные бакенбарды встречались на лице с пушистыми усами. Лоб же казался излишне высоким из-за глубоких клиновидных залысин в коротко стриженных курчавых волосах.

Его тяжёлый, оценивающий взгляд остановился на выходящей из экипажа дочери.

– Наконец-то, Венера! – басовито поприветствовал он, не скрывая облегчения. Он распахнул объятия и сошёл с крыльца прямо под морось, чтобы поскорее прижать к себе дочь и расцеловать её в обе щеки. – Ну, слава богу, добрались. Промочили ноги? Замёрзли? Скорее все в дом, под крышу! Там знакомиться будем!

Суета вокруг достигла апогея. Одни лакеи с хлопками раскрывали над головами девушек большие зонты, провожая их внутрь. Другие возились с багажом.

На крыльце Воронцова заметила весьма экзотическую фигуру. Судя по красочным рассказам Венеры в пути, это была мадам Ирэн Делакроа, компаньонка князя и прежняя гувернантка княжны. Она, дама неопределённых лет, стояла в платье тёмно-лилового цвета, слишком нарядном для встречи на пороге. Её лицо, когда-то, должно быть, красивое, теперь было тщательно запудрено, выкрашенные хной волосы затянуты в тугой пучок, а подкрашенные тонкие губы – строго поджаты. Выражение её лица можно было счесть недовольным, если бы не чёрные глаза, которые смотрели на прибывших с живым, восторженным любопытством.

Слева от неё, опираясь на толстую трость с серебряным набалдашником, стоял высокий сухопарый старик с острым, недобрым лицом – князь Сергей Владимирович Дашков, брат покойной княгини Голицыной. Варя прежде встречала его в Петербурге во время крупных светских праздников, которые посещала вместе с родителями. Да и Венера частенько упоминала дядюшку вскользь, как человека с непростым характером, оттого ужасно одинокого и так и не женившегося. Варя нисколько тому не удивилась. Его язвительный взгляд, казалось, уже искал, к чему бы прицепиться.

– Подумать только! Пару часов в тепле и сухости! – проворчал он, обращаясь, скорее, к самому себе, но достаточно громко, чтобы все услышали. – Молодёжь нынче неженки. В наше время за день на перекладных от Петербурга до Москвы в любую погоду добирались и не хныкали.

Но его брюзжание оставили без внимания. Князь поцеловал руку Ирецкой и поблагодарил за сопровождение его главного сокровища под родную крышу. После чего он провёл всех в дом, где начались знакомства.

В холле было светло и просторно. Натёртый паркет блестел, хрустальные подвески на люстрах бросали искристые радуги бликов на потолок, а пахло сладкой сдобой и лавандовым маслом.

Здесь их встретила Анфиса, экономка, – сухая, подтянутая женщина в тёмном платье и белоснежном чепце, со связкой ключей у пояса. По её лицу становилось совсем непонятно, рада ли она гостям, или же грядущий праздник уже выпил из неё все соки. Воронцова не стала судить её за эту лёгкую неприветливость, посчитав поведение экономки вполне естественным для человека, на чьи хрупкие плечи возложено множество хлопот по хозяйству.

– Комнаты для барышень готовы, – Анфиса со всем почтением сделала реверанс Марье Андреевне. – Сейчас проводим.

В холл втиснулись кучеры и пара юношей из дворовых, чтобы поскорее занести чемоданы. Князь Дашков снова заворчал. На сей раз что-то насчёт толчеи. Но его слова потонули в приветствиях и представлениях: Венера Михайловна торопилась поскорее перезнакомить своих домашних с дорогими подругами.

Мадам Делакроа осыпала девушек сладкими комплиментами по-французски, но её внимание показалось Варе рассеянным. Она то и дело бросала взгляды на открывающуюся и закрывающуюся дверь и будто бы хотела поскорее уйти со сквозняка поглубже в дом.

Тем временем слуги забрали у девушек шляпки и верхнюю одежду, и те остались в одинаковых светских платьях из зелёного камлота с белоснежными воротничками и манжетами. Разумеется, все они взяли с собой и другие наряды, подходящие случаю, но сейчас эти стройные и изящные смолянки напоминали родных сестёр. Этому невозможно было не умилиться.

– Ну, по́лно разговоров, – улыбаясь в усы, прервал их довольный князь. – Вы продрогли и утомились с дороги. Пожалуйте, Анфиса вас проводит в спальни. Ужин будет подан в малой столовой через час. Отдохните, согрейтесь и спускайтесь.

Его хозяйский тон не допускал возражений. Вся группа одинаково одетых девиц под предводительством их классной дамы двинулась вслед за экономкой по коридору к широкой дубовой лестнице на второй этаж. Здесь было особенно тепло. Душно пахло воском и печным жаром.

Князь Голицын проводил их до ступеней. Он с нежностью посмотрел вслед дочери, а потом обернулся

– Ну что, Сергей Владимирович, довольны? – донёсся до слуха Воронцовой его густой, насмешливый бас. – Молодость! Цветы жизни прибыли. Освежат наш спёртый воздух.

– Цветы, – фыркнул Дашков. – Помяни моё слово, Миша, от этих, как ты выразился, цветов будут одни хлопоты.

Варя вздрогнула от такой неприветливости и слегка отстала от подруг, прислушиваясь.

– Ничем не угодить тебе, Серёжа, – послышался добродушный, уже удаляющийся смех князя. – Вовек не угодить.

Что ответил Дашков, Воронцова не разобрала. Их развели по гостевым комнатам, поселив Ирецкую вместе с Додо, а остальных девушек – по двое. Отдельная спальня была у Венеры. Воронцова разделила комнату с Эмилией, чему была несказанно рада. С такой соседкой она надеялась на более свободные руки, учитывая особое поручение в доме Голицыных.

Глава 4

Пятничный вечер в Озёрках полнился томительным, тревожным ожиданием. Предвкушением праздника для одних, хлопотами для других и неуютным предчувствием для самой Вари. Она старалась держаться в обществе подруг непринуждённо, но мыслями беспрестанно возвращалась к заданию Её Императорского Величества. Страшно было подвести и не оправдать ожиданий. Ещё страшнее – не знать, с чего начинать, если князь Голицын не пожелает обсуждать при девицах коммерцию, не говоря уже о делах сомнительных и не совсем законных.

Оттого руки у Воронцовой были холодны, а время, казалось, тянулось бесконечно долго.

Сумрак, наступивший сразу после короткого дня, окутал усадьбу. Зажгли электричество. В парадных залах навязчиво пахло воском и лавандовым полиролем. Но всё побеждал соблазнительный аромат жареной дичи и сдобных пирогов – обещание хлебосольного ужина в честь приезда любимой дочери и дорогих гостей.

Суета перетекала из коридоров в гостиные. В бальной зале, где завтра предстояло кружиться парам, сейчас с тихим скрипом передвигали мебель и расставляли вазоны для живых цветов, которые должны были привезти из столицы поутру. В малой столовой же накрывали на стол. Там звенела посуда и звучал ворчливый голос князя Дашкова, который о чём-то спорил с экономкой.

А у конюшен, освещённых редкими коптящими фонарями, кипела своя, невидимая для господ, работа. Форейторы и конюхи, кутаясь в короткие тулупы, принимали запоздалые экипажи, распрягали и отводили вспотевших лошадей в стойла. Хлопот у них в эти дни было больше всех. Праздник в барском доме всегда оборачивался для дворни лихорадочной гонкой. Заправлял там старый конюх Фёдор. Про него Венера говорила с особой теплотой, как о человеке, который покрывал любые её детские шалости. Варя заметила старика лишь мельком, когда они только приехали. Ей он показался молчаливым и усталым слугой, всецело преданным своему князю.

В столовой, куда спустя час Анфиса проводила смолянок и Марью Андреевну, уже собралось небольшое общество.

Сама комната, в отличие от помпезной гостиной, дышала сдержанной солидностью. Стены, обитые шёлковыми обоями с малиновыми пионами, будто впитывали свет массивных серебряных канделябров. Чернильный мрак за высокими окнами в обрамлении бархатных штор цвета спелой сливы делал помещение ещё более уютным.

Погода там испортилась окончательно. Мокрый снег зачастил так, что не видно было ни зги. Повезло тем гостям, кто уже успел доехать.

Но ненастье снаружи занимало людей меньше, чем длинный стол, покрытый ослепительно-белой скатертью с кружевными рюшами, на котором будто плыл восхитительный французский сервиз, серебряные приборы и изумительной красоты блюда из хрусталя в форме рыб, где уже дожидались своего часа закуски.

Смолянки выделялись на общем фоне скромным, почти монашеским обликом. Ирецкая, чей чуткий педагогический слух, казалось, улавливал даже биение непослушных сердец, строжайше запретила в этот вечер какие-либо вольности. Она не уставала повторять, что их честь – это честь всего института. Поэтому вместо нарядных туалетов девушки надели лучшие, но строго регламентированные платья коричневого или тёмно-зелёного цвета. Волосы были убраны в гладкие, тугие косы. Ни единого выбившегося локона Марья Андреевна не пропустила и самолично переплела Наденьку Шагарову. В процессе Надя захныкала и сказала, что любимая классная дама натянула ей кожу так, что она не может теперь закрыть глаза. Другие девушки только посмеялись, но рисковать неопрятным видом не стали. Поблажку на лёгкие причёски и ленты Ирецкая обещала дать только завтра, на балу. До той поры они должны были оставаться безупречными ангелами на фоне праздничной жизни, образчиком строгого воспитания и добродетели Смольного института.

Единственным живым цветком в этом суровом букете оказалась Венера Михайловна. Домашняя и счастливая, она не была связана институтскими правилами и по дозволению Ирецкой сменила форму на платье из голубого шёлка, отчего казалась восхитительной и нежной, точно сошедшей с портрета итальянского живописца. Венера стояла рядом с отцом, принимая комплименты, и София Заревич, чьи пальцы судорожно сплелись на уровне живота, не могла оторвать от неё взгляда, в котором безошибочно угадывалась бестолковая девичья зависть.

Рядом с дочерью князь Голицын казался помолодевшим. Он разрумянился от предвкушения торжества и даже свой старомодный сюртук сменил на современный английский вестон благородного тёмно-синего цвета. Но Варе почудилось, что далеко не все разделяли это настроение. Она как бы невзначай искала глазами подозрительных личностей, как велел ей Шаврин.

У высокого камина из кремового мрамора с серыми прожилками, будто специально выбрав лучшую позицию для обозрения, расположился князь Сергей Владимирович Дашков. Он опирался на свою трость с серебряным набалдашником, и его острый, недобрый взгляд скользил по собравшимся, словно оценивая аукционный товар. Когда этот взгляд остановился на Воронцовой, та ощутила неприятный холодок. Он задержался на её пепельно-рыжих волосах, затем на лице, и в уголках его тонких губ дрогнуло что-то похожее на презрительную усмешку.

– И куда только смотрят в Мариинском ведомстве, – донёсся до Вари его язвительный шёпот, обращённый к мадам Делакроа. Та, в своём вечном лиловом платье, подобострастно наклонила голову. – Девушкам бы скромность и благочестие вдалбливать, а их, как цыганский табор, по чужим домам возят. Им бы за пяльцы, а не на именины с пустыми-то головушками.

Мадам Ирэн подалась к нему и что-то сладко прошептала в ответ, поправляя кружевную шаль на плечах. Варя отвернулась, делая вид, что рассматривает убранства зала.

Появление новых гостей привлекло общее внимание. В дверях возникла мощная, подтянутая фигура в парадном мундире с множеством наград на груди.

– Бражников! Добрался! – громогласно воскликнул князь Голицын, расходясь в улыбке. – Я уж думал, завяз в московской грязи по уши!

– Меня-то, Миша, грязь не удержит! – прогремел в ответ мужчина.

Венера же скользнула к подругам и торопливо зашептала:

– Полковник Арсений Павлович Бражников, папенькин друг детства. Мой крёстный. Я его до жути боюсь.

Бражников вошёл в зал такой чёткой, рубящей походкой, будто всё ещё был в армии и принимал на себя командование батальоном.

Внимание полковника переключилось на смолянок, и его громоподобный голос внезапно смягчился, обретя оттенок растроганной, почти стариковской нежности:

– А это что за дивное видение? Неужто моя крестница Венера Михайловна? Да вымахала, ей-богу! Из бутона в розу расцвела!

Венера побледнела, затем покраснела до кончиков ушей и исполнила идеальный реверанс.

– Здравствуйте, Арсений Павлович…

– Здравствуйте-здравствуйте, – перебил Бражников, с какой-то трогательной неловкостью взяв её тонкие пальчики в свою огромную ладонь. Он склонился, и его седые усы защекотали ей кожу, когда он с церемонной, рыцарской галантностью поцеловал княжне руку. – Ишь ты… Совсем барышня. Последний раз на руках носил, а теперь ручку целую. Время-то как летит, а? – Он выпрямился, всё ещё не отпуская её, и его пронзительный взгляд обвёл остальных девушек. – И подружек привезла! Красота, да и только. Миша, – он обернулся к князю, – гостей-то представлять надо!

Венера, наконец высвободив руку, отступила на шаг назад, к Варе, и Воронцова почувствовала, как та слегка дрожит.

Бражников вмиг сделался центром всеобщего внимания. Он знакомился с гостями Михаила Александровича так, будто и вправду был членом почтенного семейства Голицыных. Дашков же, который, очевидно, не переваривал всё и вся, с выражением горькой желчи на лице отошёл подальше к окну в надежде, что полковник его не заметит вовсе, увлечённый новыми людьми.

Вслед за шумным Бражниковым в гостиной объявились ещё двое приглашённых. Первый – пожилой, болезненного вида господин в строгом чёрном сюртуке, с бледным аскетичным лицом и умными водянистыми глазами. Его лысая блестящая макушка отражала электрический свет. Редкий пушок седых волос сохранился лишь ниже затылка, но и то поредел так, что напоминал белый одуванчик. Ни усов, ни бороды, ни бакенбардов он не носил. Зато на его лице красовались толстые очки в золочёной оправе, которые делали его похожим на сказочного крота, подслеповатого и жутко богатого.

Его почтительно поддерживал под локоть мужчина лет тридцати на вид. Русоволосый и наряженный в дорогой тёмно-серый английский костюм-тройку, он создавал смутное впечатление не просто аристократа или служащего. Воронцова не сразу поняла, отчего у неё возникло смутное ощущение, будто этого человека она прежде где-то встречала. Но его спокойный, даже равнодушный взгляд на мгновение встретился с Вариным и скользнул по её лицу без малейшего признака узнавания.

– А, Давид Леонидович! Алексей Константинович! – Князь Голицын переключил своё внимание на новоприбывших, и в его голосе зазвучали нотки особого почтения. – Добро пожаловать! Присядьте скорее, любезный Давид Леонидович!

Засуетились лакеи, чтобы усадить старика в кресло поближе к камину. Все мужчины, включая Бражникова, потянулись к нему для приветствия.

Смолянки же столпились ближе к Венере, образовав собственную тесную компанию.

– Тайный советник Давид Леонидович Гаркевич, – зашептала княжна. – Он папенькин друг и наставник. Господи, старенький совсем. Я его помню другим.

– А с ним кто? – чуть слышно спросила Варя, наблюдая, как второй мужчина помогает Гаркевичу устроиться в кресле.

– Aucune idée[12], – едва шевельнув губами, ответила Венера.

– Это же Эскис, – оживившись, встряла в разговор Марина Быстрова. – Бывший жених нашей покойной Танюши, Царствие ей Небесное, – она незаметно перекрестилась. – Он пару раз на балах в Смольном объявлялся и ещё в родительские дни приезжал. Он врач, своя практика в Петербурге. Очень богатый, говорят. А среди его пациентов есть люди ещё богаче. Наверное, Гаркевич один из них.

– Интересно, он ещё в трауре? – тихонько спросила Заревич, прикрыв губы ладошкой.

Их перешёптывания не остались незамеченными. Ирецкая грозно глянула на воспитанниц и встала ближе к ним, чтобы предотвратить новую болтовню. Князь как раз подозвал дочь, поздороваться с почётным гостем и его спутником.

Воронцовой вспомнились слова Шаврина о его надёжном человеке на празднике. Иван Васильевич как раз упомянул некоего врача Алексея Константиновича Эскиса, который мог бы помочь ей в случае необходимости. Но это имя было знакомо ей и раньше. Эскис действительно собирался жениться на их однокласснице Татьяне, которая преставилась в начале минувшего лета. Варя видела его в институте среди прочих гостей. Однако она никогда не интересовалась ни им самим, ни его делами в городе, а с покойной Танюшей не дружила близко, поскольку у той была своя компания.

Их было четверо – все они считались лучшими ученицами Смольного и следующими кандидатками на получение золотого шифра – высшей учебной награды с бриллиантовым вензелем Екатерины II. Но судьба распорядилась безжалостно. Троих девушек, включая Таню, не стало, а четвёртую, Елизавету Бельскую, отец забрал из института. По официальной версии она перевелась учиться в другое место, но ходили слухи, что Лизу поместили в лечебницу для душевнобольных, потому что бедняжка не вынесла потери подруг. То была глубокая трагедия, которую в Смольном предпочли поскорее забыть и не вспоминать никогда.

Общество собралось. Хозяин пригласил всех отужинать.

Стол в малой столовой действительно накрыли хлебосольный и пышный: слуги внесли тяжёлые серебряные блюда с окороками и студнем, фарфоровые супницы, дымящиеся пироги с грибами и рыбой. Эта обильная демонстрация традиционного русского гостеприимства и состоятельности, казалось, была лишь тонким намёком на предстоящий завтра праздник.

Варя, сидя между Эмилией и Софией, старалась изо всех сил впитывать всё, что видела и слышала.

Во главе стола, разумеется, восседал сам князь Голицын. Почётное место справа от него заняла Венера, слева – пожилой тайный советник Гаркевич. Полковник Бражников уселся напротив хозяина и сразу принялся за еду с искренним аппетитом.

– Вот это понимаю – уха! Настоящая, на тройном бульоне! Не то что ваш петербургский супчик из ничего!

Князь Дашков сел ближе к середине стола, будто нарочно дистанцируясь от обоих закадычных друзей. Он ковырялся вилкой в тарелке, то изредка бросая колкие реплики насчёт слишком солёной икры, то сетуя, что «нынешний ростбиф и в подмётки не годится прежнему».

Мадам Делакроа, сидевшая возле Венеры, будто в пику ему сыпала комплиментами каждому блюду на странной смеси французского с нижегородским, что заставляло полковника улыбаться в усы, а Дашкова – кисло морщиться.

Алексей Эскис занимал место рядом со своим подопечным. Сам он почти не ел. Всё больше внимательно следил за тем, чтобы у Гаркевича всё было под рукой, и лишь изредка вполголоса отвечал на его тихие вопросы. Врач показался Воронцовой серой тенью, идеальным сопровождающим на службе, но никак не породистым дворянином с капризными замашками.

Ей повезло. Именно за этим столом, под аккомпанемент звона ложек и тихого переливания бесед, Варя и услышала смутный намёк на то, зачем приехала.

Разговор

– А ты слышал, Миша, какие байки о тебе в Москве гуляют? Будто ты в эти самые новомодные акционерные общества вложился? Смело! Я бы не рискнул. Нынче каждый купец – Наполеон, каждое дело – коварная афера. Ты уж смотри, не прогори, как в том году Симонов с лесными откупами.

За столом на миг повисла тишина. Даже Дашков перестал ковырять вилкой. Князь Голицын сглотнул, и его лицо побагровело.

– Вздор, Арсений Павлович, вздор! – басовито усмехнулся он. – Кто же, позволь спросить, тебе такие сплетни носит? Сам знаешь, я человек неазартный. Пустяковые вложения, диверсификация капитала – вот и всё, что я могу себе позволить. Ничего авантюрного. Да и дела со мной ведут всё солидные люди, проверенные. – Он бросил быстрый, нервный взгляд на тайного советника, но тот лишь медленно жевал кусочек хлеба, уставившись в тарелку.

– Солидные? – вдруг встрял Дашков. – А, по-моему, нынче солидность – самая ходкая разменная монета. Её и подделать-то недолго. Особенно когда очень хочется верить в золотые горы.

Полковник нахмурился, не поняв намёка, однако уловил повисшую промеж родственниками напряжённость. Его взгляд метнулся с Михаила Александровича на его шурина.

– Да брось ты, Сергей, – снова загремел Бражников, пытаясь разрядить обстановку. – У Миши нюх как у моих гончих! Не подведёт! Лучше поведайте мне, Давид Леонидович, к чему вам, больному, вздумалось в такую даль тащиться? – последний вопрос был адресован Гаркевичу. – Вот уж где риск и авантюра – по нашим дорогам в непогоду разъезжать.

Тайный советник медленно поднял на него влажные глаза.

– Воздух, полковник, – тихо, но чётко произнёс он без ожидаемой старческой дрожи в голосе. – Мне прописали воздух. А доктор Эскис любезно согласился меня сопровождать. Здесь, у Михаила Александровича, воздух спокойный и благодатный.

Эскис медленно кивнул, подтверждая его слова. Облик тихого, преданного лекаря давался ему настолько безукоризненно, что Варвара невольно прищурилась, чтобы отыскать в его поведении хоть один изъян. Хотя бы нечто подозрительное или выдающее волнение. Но ничего такого не заметила.

Разговор с обсуждения живописных красот Озёрок свернул на охоту, дурную погоду и воспоминания молодости. Но нужные зёрна были брошены. Варя запомнила всё: нервную реакцию князя на вопрос Бражникова, ядовитый комментарий Дашкова и даже то, как Голицын посматривал на Гаркевича – не как на уважаемого гостя, а как на судью или кредитора, которого вынужден терпеть на семейном торжестве.

Кроме того, она украдкой наблюдала за Эскисом. Он ни разу не взглянул на неё снова, полностью погрузившись в заботу о своём пациенте. Вероятно, Шаврину так и не удалось поговорить с Алексеем Константиновичем и предупредить его о присутствии Воронцовой.

Ужин подошёл к концу. Гости переместились в гостиную, где были поданы кофе, ликёры и поставлены карточные столы. Девушкам же предложили пойти к себе и немного отдохнуть, а через пару часов вновь спуститься на позднее чаепитие перед сном.

Полковник Бражников уже уговаривал князя и Дашкова составить партию в винт под сигару и рюмку коньяку. Князь Голицын, проходя мимо Вари, на мгновение замер, потому как услышал внезапный вопрос Бражникова о марке его любимых сигар. Отвечая, Михаил Александрович, почти машинально похлопал себя по боковому карману сюртука. Жест показался Воронцовой крайне примечательным, как движение человека, который привык проверять, на месте ли нечто важное.

Варя присмотрелась. Карман выглядел плоским, в нём не угадывалось ничего объёмного. Но это движение было слишком знакомым, похожим на жест человека, который постоянно носит с собой что-то небольшое и ценное: ключ, маленькую записную книжку или портсигар. Последнее в разговоре о сигарах было бы наиболее логичным.

Эта назойливая мысль вызвала у Воронцовой внезапное воспоминание о её собственном отце, который всегда носил с собой красивый блокнот в крокодиловой обложке. В нём были лишь служебные номера телефонов, адреса и важные напоминания, но Варя отлично знала, что даже самые порядочные люди редко доверяли секретарям и бухгалтерам все свои секреты. Важные цифры, имена и точные суммы они хранили при себе. Но не на ужине же, в отличие от портсигара, который взять с собой как раз было бы логично. Значит, это вовсе не портсигар, раз князь где-то оставил сей важный предмет перед тем, как спуститься к гостям. В другом сюртуке? Или, быть может, в рабочем кабинете?

Если это так, в гипотетической записной книжке может обнаружиться вся важная информация, о которой просил Шаврин. Подобный источник был бы куда надёжнее сплетен и случайных подозрений. Вопрос в том, существует ли таковая книжка вообще…

Ирецкая тем временем немного пообщалась с хозяйкой, коей де-факто выступала мадам Делакроа, а затем дала знак воспитанницам, что им пора удалиться.

Именно в этот момент князь Михаил Александрович обернулся к ней. Его лицо, ещё минуту назад озабоченное, осветила самая радушная улыбка.

– Дорогая Марья Андреевна, – начал он, и его бархатный бас зазвучал особенно почтительно. – Не откажите, пожалуйста, в небольшой любезности, задержитесь с нами. Я так редко имею счастье беседовать с наставницами и учителями моей Венеры. Чрезвычайно хотелось бы услышать ваше компетентное мнение о её успехах в институте. Отцовское сердце, знаете ли, жаждет не только гордиться, но и быть в курсе.

Марья Андреевна заметно приосанилась с каким-то особенным внутренним достоинством. Её оливковые глаза, обычно такие строгие, смягчились. Скольким родителям она говорила об их чадах сухим языком отчётов и рекомендаций! И сколь редко с ней общались как с равной. Даже больше: как с тем архитектором, что лепит характер и ум будущей светской женщины.

– Вы очень любезны, князь, – сдержанно ответила она. – Конечно, с величайшим удовольствием. Успехи Венеры Михайловны действительно могут служить примером для её сверстниц.

Венера слегка покраснела от смущения и потупилась.

– А девушки могут пока провести досуг в своих комнатах до вечернего чаю, – ласково распорядился Голицын, который прекрасно понимал, что по отдельности сидеть они уж точно не станут.

Смолянки присели в грациозных реверансах и удалились из гостиной парами, как привыкли ходить в институте.

Но едва они поднялись на второй этаж, Венера с облегчением произнесла:

– Ну, теперь мы свободны как птицы! Пока папенька будет слушать славословия, мы можем пойти ко мне, и пусть Аглая нам погадает. Она мне в каждый приезд гадает, у нас уже своя традиция. Согласны? Я тотчас за ней пошлю!

Предложение повисло в воздухе, сладкое и запретное. Даже Додо не пробормотала ничего про усталость, а лишь многозначительно поджала губы. Ирецкая была занята. Старшие гости погрузились в свои разговоры. Вечер пятницы сулил не только барские беседы, но и встречу тайного девичьего общества. Это было

По пути к комнате Венеры Эмилия, которая шла с Варей под ручку в конце общей вереницы, весело зашептала:

– Ну что? Как тебе ужин? Не правда ли, полковник – колоритная личность? А князь Дашков… такой неприятный. Венера сказала, завтра прибудут ещё гости. Кто-то из соседей и ещё из столичной молодёжи. Князь хочет, чтобы эти именины ей запомнились и принесли радость.

– Колоритный, – запоздало согласилась Варя.

– Варенька, ты меня вообще слушаешь? – Эмилия легонько ущипнула её за руку. – Проснись, мой свет. Право же, спать ещё совсем рано!

– Pardon[13], – Воронцова рассеянно улыбнулась подруге. – Полагаю, я просто утомилась.

Они миновали большое окно в эркере. Снаружи валил крупный мокрый снег, такой плотный, что Варя едва различила размытые пятна мигающих фонарей возле конюшни.

Мысль о возможной записной книжке не давала ей покоя. Ни от кого она не получала поручений рыться в вещах князя. Это было опасно делать самостоятельно.

Новое горькое воспоминание затмило собой все прочие мысли. То был образ юноши, который с месяц назад во время другого не менее опасного дела спас её, рискнув собой. Что с ним стало, Варя до сих пор не знала. Даже не была уверена, выжил ли он. Но уж если кто и мог бы справиться с такой задачей, как поиск тайников в княжеском доме, то только он. Яков Апраксин. Её милый, добрый друг, которого ей до слёз не хватало.

Воронцова спросила себя, что бы сделал Яков на её месте? Ответ был очевиден: первым делом он бы без страха проверил кабинет Голицына.

Глава 5

Комната Венеры выглядела нежным райским уголком в дебрях усадебной помпезности. Войдя туда, Варя на миг забыла и о своём задании, и о всепроникающей ноябрьской сырости, от которой ныли кости и ломило в висках.

Здесь пахло французскими духами с ноткой ванили, накрахмаленным постельным бельём и лёгкой пудрой. Стены, обтянутые шелковистыми обоями цвета чайной розы, казались тёплыми даже в полумраке. Узор из мелких лилий на них поблёскивал перламутром в свете высокого торшера с абажуром из розового стекла. В углу на резной этажерке теснилась толпа фарфоровых ангелочков и балерин, а на туалетном столике, заставленном хрустальными флакончиками, в большом трюмо отражалось всё пространство комнаты.

Но главным украшением в покоях княжны была не резная итальянская мебель и даже не огромная кровать с балдахином из сапфирового шёлка, как у настоящей царевны, а позолоченная клетка, подвешенная у окна. Прутья у клетки переплетались меж собой будто диковинные лозы. А в ней, словно живой солнечный зайчик, перепархивала с жёрдочки на жёрдочку канарейка. Птичку беспокоило такое количество гостей. Вероятно, она вовсе привыкла жить одна в тишине в отсутствие хозяйки, покуда та не объявлялась дома в каникулы, праздники. Канарейка крутила головой и время от времени мелодично чирикала.

– Bijou, mon ange![14] – Венера подошла к клетке и просунула внутрь палец. Птичка доверчиво прыгнула на него. – Видите, девочки? Она у меня умница, моя Бижу. Никогда не шумит, когда я читаю. И спать вовсе не мешает, если клетку чем-нибудь накрыть.

Остальные смолянки рассредоточились по комнате. Они и сами были похожи на стайку притихших ночных птиц в своих одинаковых платьях. На плечах у каждой была накинута шаль – колючая, шерстяная и клетчатая, выданная институтом в числе прочих вещей на случай сквозняков. Девушки принесли их из своих гостевых комнат и собрались в покоях Венеры, теперь уже окончательно напоминая тайное общество, только с шалями вместо вычурных мантий.

Наденька с наслаждением расплела тугую косу и теперь расчёсывала волосы гребнем, сидя на постели Венеры. Эмилия примостилась подле неё. Шаль она накинула прямо на голову и закуталась поплотнее, будто Матрёнушка из монастыря.

Додо, Евдокия Малавина, заняла кресло возле украшенной белыми плитками печи. Её длинное лицо выражало глубокое неодобрение.

– И зачем мы здесь собрались? Прилегли бы лучше после ужина, – проворчала она, расправляя юбку на коленях. – После такой дороги и трапезы с господами голова у меня решительно раскалывается, а вы ещё гадать надумали. И это перед днём ангела! Перед святым праздником! – она осуждающе поцокала языком. – Не к добру это, я вам скажу, mesdemoiselles. Только дурное наворожите.

– Ах, оставь, Додо! – воскликнула Марина Быстрова, присаживаясь в ноги Венериной кровати. Её зелёные глаза сверкали азартом. – Какая ты скучная! Это же романтично! Старый дом, непогода, тайные предсказания. Настоящий готический роман! Прямо как у мисс Брэддон![15]

– Брэддон – безбожница и сплетница, – категоричным тоном отрезала Додо, но её ханжеское ворчание никто слушать не пожелал.

Дверь в комнату приоткрылась с препротивным скрипом, который наверняка был слышен на весь дом. На пороге возникла Аглая, горничная Венеры. Она была немногим старше княжны. Не красавица, но с яркой, запоминающейся внешностью: тёмные, живые глаза, густые брови и тёмно-каштановые волосы, уложенные корзиночкой на затылке. Платье на ней было такое же, как у прочих служанок в доме – мышино-серое, с белым передником, но воротник у горла украшала маленькая брошь в виде пчелы с золотистыми цитринами и чёрными агатами. Подобную деталь вкупе с опрятностью Варя сочла приятным признаком отменного вкуса, который не могло скрыть даже самое скромное происхождение.

В руках Аглая несла небольшой мельхиоровый поднос, на котором лежали толстая восковая свеча, огарок чёрной свечи поменьше, коробок спичек и глубокая фаянсовая чаша с водой.

– Принесла, барышня, – с тихой улыбкой сказала она. – Всё точно, как вы просили.

– Спасибо, Аглаюшка, – просияла Венера, отпуская птичку. – Ну, давай же, проходи скорее! Дамы, а вы вставайте рядышком. Так, как наша Аглая гадает, никто больше не умеет. Мне пускай первой предскажет, а после, если пожелаете, и вам поворожит.

Горничная поставила поднос на маленький столик под торшером и приглушила электрический свет так, что в помещении стало почти темно. Тени сгустились, а все силуэты размылись.

Аглая села на табурет возле столика. Девушки обступили её тесным полукругом. Наденька Шагарова прижалась к старшей сестре так, словно ожидала увидеть призрака и боялась заранее. Эмилия тоже старалась держаться к Варе как можно ближе, даже за руку подругу схватила. Но самой Воронцовой страшно не было, её переполняло любопытство.

Горничная взялась за спички и обвела долгим взглядом девушек. В её взоре мелькнуло что-то вроде снисхождения.

– Только тихо, барышни. Духи писка и визга не любят.

Она чиркнула спичкой, распространив едкий запах жжёной серы, и зажгла свечу. Пламя колыхнулось, отбросило на стены гигантские пляшущие тени. Затем Аглая протянула руку к торшеру и выключила его вовсе.

Комната погрузилась в трепетный, подвижный

За окном завыл ветер, ударив в стекло мокрым снегом. Старый дом отозвался глухими стонами: где-то скрипнула балка, зашелестел за стеной сквозняк, словно осторожное дыхание. Донёсся чей-то отдалённый старческий кашель.

Девушки поёжились, переглядываясь взволнованной, трепетной стайкой.

– Руки, – шёпотом скомандовала Аглая.

Смолянки, затаив дыхание, протянули ладони к огню, будто греясь у крошечного пламени.

Горничная взяла огарок чёрного воска и начала медленно вращать его над горящей свечой. Воск потемнел, стал маслянисто блестеть, поплыл, и с него на свечу упала первая горячая капля.

– Воск течёт, водица ждёт, судьба именинницы Анны своё берёт, – зашептала она монотонно, и её слова на миг потерялись в завывании ветра. – Не мне лепить, не мне судить, а что выйдет – так тому и быть.

Аглая повернула свечу, чуть наклонив её над плошкой, и расплавленный чёрный воск смешался с тающим белым. Он потёк и закапал в воду. Аглая замерла, и её лицо в колеблющемся, неровном свете стало непроницаемой маской древней сивиллы.

Фитиль вдруг громко зашипел, словно грозился вот-вот потухнуть. Все вздрогнули. Эмилия сдавленно вскрикнула и крепче ухватилась за руку Вари. Даже Додо перестала хмуриться и в изумлении вскинула брови.

Аглая растопила весь чёрный воск до крошки. Когда он перетёк в ледяную воду, она дала ему застыть, а потом вынула получившуюся фигуру. Восковая масса была причудливой, корявой, покрытой шипами и наплывами, в которых задержались капли воды. Горничная поднесла этот нелепый комок к свече, медленно поворачивая его на свету.

– Что ты видишь, Аглаюшка? – в вопросе Венеры отчётливо прозвучала неистребимая девичья вера в чудеса и сказки.

– Вижу, барышня… – Аглая прищурилась. – Падение. С высоты. Быстрое, неотвратимое. Звезда, что сорвалась с неба. Падающая звезда. Вот она.

Она показала девушкам острый, сломанный выступ. Все невольно потянулись посмотреть, даже головами соприкоснулись.

– А здесь птица. – Палец Аглаи указал на бесформенный комок с оттопыренными, как перья, краями. – Но мёртвая. Крыло надломлено и головка набок. Мёртвая птица – это верный знак предательства. От того, кого считаешь своим. Чей клюв тебя кормил, тот же и поранит.

Венера ахнула и невольно прижала ладони к груди.

– А над ними, – страшным шёпотом продолжала Аглая, которая поворачивала фигуру. – Тень. Большая, раскидистая. Она нависает над мёртвой птицей. Она всё покрывает. Это тень отца. Родительский гнёт. Злой рок, что идёт с твоей же кровью, барышня.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как потрескивают угли в печи и деловито шебуршит в своей клетке канарейка. Даже ветер на мгновение словно утих, прислушиваясь к словам гадалки.

– И дальше… конец, – почти удивлённо завершила Аглая, показывая на массивное, бесформенное основание фигуры. – Покой. Тишина. Могила.

С глухим всплеском она уронила восковую отливку обратно в чашу.

Напряжённое, испуганное молчание длилось несколько томительных секунд. Его прервала Марина, усмехнувшись со смесью разочарования и нервозности:

– Фу, Аглая! Какое мрачное предсказание! Гадалка из тебя, надо сказать, никудышная! Надо было любовь нагадать да пятерых детей! Или хотя бы богатого жениха из Петербурга! А ты – падение, предательство, могила… Прямо поминки, а не именины!

Она протянула руку и включила торшер на всю яркость.

Несколько девушек сдавленно засмеялись в попытке сбросить напряжение. Аглая же спокойно вытерла руки о передник и посмотрела на них без смущения или злорадства.

– Для настоящей любви, барышни, – сказала она со странной, глубокой уверенностью, – предсказания не нужны. Она и сквозь каменные стены пробьётся, и через сотни вёрст дорогу отыщет. Никакие преграды для неё не страшны. Уж я-то знаю.

В этих словах прозвучала такая личная, выстраданная убеждённость, что Варя взглянула на горничную с новым интересом.

– Ну, всё, наигрались, и будет. Ступайте лучше вниз, барышни, пока ваша старшая вас не хватилась. – Аглая задула свечу, и от фитиля потянулся горьковатый сизый дымок. – Наверняка там уже и чай накрыли. А что до слов моих, верить или нет, дело ваше.

Последнее горничная произнесла так, будто разобиделась на невежественное неверие столичных девиц. Она собрала свой поднос и направилась к двери. Та открылась с новым громким, стонущим скрипом, а затем также медленно и скрипуче закрылась за ней. Будто у этих петель был собственный голос.

Магия рассеялась, оставив после себя лишь лёгкий запах гари и необъяснимое чувство тревоги.

– Ну и гадание! – выдохнула София. – Теперь до утра не усну. Всякая жуть наверняка будет мерещиться.

– Я же говорила, – мрачно констатировала Додо. – Не к добру. Напугали сами себя. Вот вам идиллия и романтика. И завтра после бала гадать не вздумайте! Хватит с нас.

Девушки, ещё взволнованные, принялись приводить себя в порядок, чтобы сойти вниз к чаю. Венера подошла к клетке.

– Хоть ты-то меня не предашь, моя Бижу? – ласково и чуть растерянно проворковала она.

Варя с Эмилией последними вышли в сумрачный, прохладный коридор. За дверью гулял лёгкий сквозняк, на который старый дом отвечал целым хором скрипов и шорохов.

– J'ai peur[16], – прошептала Эмилия, цепляясь за Варину руку.

– Пустое, – невозмутимо ответила Воронцова.

Они дождались Венеру и втроём нагнали остальных уже на лестнице.

Варя не верила в гадания. Однако она верила в театр. А этот ритуал был слишком уж драматичным. Слишком точным в своей мрачности. Словно милой на вид Аглае вдруг захотелось нарочно напугать Венеру накануне её же праздника.

Воронцова подумала, что обязательно найдёт предлог, чтобы поговорить с горничной об этом.

Глава 6

Спускаясь по широкой лестнице, девушки ещё не могли прийти в себя после гадания. Их впечатлительные, тонкие натуры не умели жить иначе. Любое потрясение обращалось долгим, порой мучительным переживанием, от которого непросто избавиться. Строгое воспитание Смольного института научило их скрывать истинные эмоции, но за внешней сдержанностью порой таилась целая буря чувств. Смешки звучали слишком громко, а разговоры были отрывистыми, как будто все старались перекричать назойливую внутреннюю тревогу.

В малой столовой уже царил уютный, предсказуемый порядок. Стол накрыли к чаю, и следа не осталось от минувшего ужина. В хрустальных розетках алело клубничное варенье, а на фарфоровых тарелках горками лежали песочное печенье, грильяж и пастила. Запах крепкого цейлонского чая со своей особенной горько-пряной ноткой мешался с ароматами сахарных яств.

Часть старших гостей уже перебралась сюда. Полковник Бражников, откинувшись в кресле, распивал чай, князь Дашков, брезгливо отодвинув сладости от себя подальше, выдавливал в чистый кипяток лимон из половинки, а Алексей Эскис выслушивал тайного советника Гаркевича. Старик разглядывал свою расписную чашку и с крайне философским видом рассуждал о дурном состоянии современных фарфоровых заводов.

– И всё-таки это было жутковато, – не унималась

– Пустые девичьи страхи, – сердитым шёпотом отрезала Додо, направляясь к своему стулу. – Воск есть воск. Какая ему разница, в какую форму стечь? Вся эта мистификация только нервы треплет. И перед сном ещё. Уймитесь уже.

– Зато как интересно обернулось, – парировала Марина Быстрова, и сёстры Шагаровы согласно закивали.

Венера молчала. На бледных щеках не было ни следа прежнего счастливого румянца. Она, кажется, вовсе не слышала подруг и просто прямиком направилась к своему месту возле отца.

Именно это рассеянное состояние, вероятно, и сыграло с ней злую шутку. Никто толком и понять ничего не успел.

Когда лакей отодвинул стул для княжны, та опустилась на него грациозным, отрепетированным движением. Раздался сухой хруст.

Задняя, слегка изогнутая ножка стула подломилась у самого основания. И Венера, не успев даже вскрикнуть, рухнула на пол. Попутно она опрокинула фарфоровую чашку. К счастью, пока пустую. Та, жалобно зазвенев, вдребезги разбилась о паркет.

Наступила секунда ошеломлённой тишины.

– Венера! – первым опомнился князь Голицын, вскакивая с места. – Ушиблась, мой свет?

Но его крик перекрыл звонкий, неестественно громкий смех Марины Быстровой.

– Ну вот, сбылось! Падающая звезда! Прямо как в гадании! Венера Михайловна, звезда наша! Право, не печальтесь! Это же презабавно вышло!

Слова повисли в воздухе, ядовитые и нелепые. Никто не подхватил смех, потому как ничего весёлого в ситуации не было. Венера, сражённая больше унижением и внезапным испугом, чем болью, залилась слезами, покуда отец и лакеи торопились поднять её на ноги.

На скуле княжны уже расползалось алое пятно, подсказывающее, что она вскользь ударилась в момент падения.

Поднялась суматоха. Ирецкая бросилась к воспитаннице с лицом, выражавшим одновременно ужас и немой укор: «Вот до чего доводят ваши глупости!»

Князь забормотал утешения.

– Дайте дорогу врачу! – прозвучал громкий, чёткий приказ Алексея Константиновича. Эскис протиснулся сквозь толпу. – Позвольте взглянуть, Венера Михайловна. Скажите, где болит? Голова не кружится?

– Да разойдитесь уже! – прогрохотал Бражников. – И нормальный стул подайте!

Пока все хлопотали вокруг Венеры, Варя отступила в сторону, чтобы не мешаться. Тут-то она и увидела, как старый, сухопарый лакей в потёртой ливрее, чьё лицо она мельком запомнила ещё со встречи у порога, ловко и почти незаметно подхватил сломанный стул и быстрым шагом направился с ним к той двери, через которую слуги вносили за ужином блюда. Сделал он это столь стремительно, что не оставалось сомнений – испорченный стул убирали специально до того, как им заинтересуются.

– Ничего серьёзного, Венера Михайловна, – услышала она слова Эскиса. Врач говорил мягко и явно пытался ободрить девушку. Затем он сказал князю Голицыну: – Прикажите принести лёд. Поутру будет синяк. Не печальтесь, холодный компресс сейчас и немного пудры завтра спасут ваше бедственное положение. А от случайностей никто не застрахован.

– У меня есть мазь с арникой, – спохватилась мадам Делакроа, оживившись более обычного. – Я сейчас принесу. После неё никаких синяков не останется.

Инцидент удалось замять, но праздничное настроение было безнадёжно испорчено. Для Венеры принесли к столу глубокое кресло. Мадам Делакроа возвратилась с баночкой мази, а Аглая – с завёрнутым в полотенце льдом. Последняя принялась рассыпаться перед хозяином и гостями в извинениях за «чудовищную случайность» и «ветхую мебель в старом доме», будто в том была хоть капля её вины.

Чайное общество быстро распалось. Даже неугомонный Бражников счёл за лучшее удалиться с сигарой в гостиную.

По настоянию Ирецкой смолянки оставили подругу на попечение её семьи и молча поднялись на второй этаж. Лестница казалась бесконечной, а коридор второго этажа, что тянулся в обе стороны, был освещён крайне скудно. У дверей своих комнат девушки неловко помедлили, прежде чем пожелать друг другу спокойной ночи и разойтись.

Прошло, вероятно, не больше пятнадцати минут. Варя и Эмилия переоделись в ночные сорочки и расчёсывали волосы, чтобы переплести косы ко сну, когда по всему дому пронёсся пронзительный женский крик. Такой надрывный, что кровь застыла в жилах.

Подруги в ужасе переглянулись. Драйер первая произнесла очевидное:

– Это Венера!

Они похватали свои клетчатые шали уже на бегу и выскочили из комнаты.

Коридор мгновенно наполнился людьми. Выбежали все смолянки, с нижнего этажа, гремя подошвами по лестнице, поднялись лакеи и горничные, а следом, тяжело дыша, появились князь, Ирецкая и мадам Делакроа.

Дверь в спальню Венеры была распахнута настежь. Сама княжна застыла в шаге у порога. Одна дрожащая рука была прижата ко рту, другую же она медленно подняла и трясущимся пальцем указывала на свою постель.

На белой кружевной накидке, что покрывала подушку, лежала маленькая жёлтая птичка. Шейка канарейки была сломана, как и её хрупкие крылышки. Вокруг неё, будто зловещий нимб, были рассыпаны мелкие шафранные перья.

Позолоченная клетка по-прежнему висела на своём месте у окна, но её ажурная дверца была открыта. Замочек-крючок болтался на винте.

– Кошка! – первым возгласом вырвалось у Анфисы, появившейся в дверях. – Должно быть, кошка! Забралась, окаянная, и задушила! Старая дурная крысоловка, это точно её проделки!

Князь потянулся было к дочери, но та, заметив мадам Делакроа, вдруг метнулась к ней и прижалась к своей бывшей гувернантке, как иное дитя к родной матери. Француженка обняла трясущуюся Венеру, отворачивая её от постели.

– Задам этой кошке, попадись она мне, – в сердцах пообещал Голицын, а потом велел лакею: – Гришка, да убери ты уже птицу, ей-богу! Нечего на неё любоваться. А постель немедля заменить, Анфиса!

– Моя Бижу, – отрывисто всхлипнула Венера, покуда мадам Делакроа наглаживала её по волосам. – Что же за вечер такой дурной.

Девушки между собой обменялись выразительными взглядами. Марина Быстрова округлила глаза и перекрестилась. Шагаровы и Додо повторили это движение.

Но Варя украдкой шагнула ближе, чтобы получше рассмотреть убиенную канарейку до того, как лакей завернул её в испорченную накидку с подушки. Представшая пред Воронцовой картина выглядела более чем сомнительной.

Во-первых, клетка висела высоко. Даже самой прыгучей кошке непросто достать.

Во-вторых, дверца. Венера закрывала её на маленький крючок с защёлкой. Он не был сломан. Его явно аккуратно открыли.

В-третьих, комната пребывала в полном порядке. Ни одна безделушка не сдвинута с места. Если бы здесь была борьба, следов обнаружилось бы куда больше. Перья валялись бы повсюду, а не были бы разложены аккуратно, чего не сотворила бы ни одна кошка.

В-четвёртых, птица выглядела целой, если не считать сломанной шеи и крыла. Её не то что не съели – даже не помяли толком.

Взгляд Воронцовой скользнул по перепуганным лицам подоспевших слуг. Она искала одно конкретное

Но Аглаи среди них не было.

Горничная именинницы, первая, кто должен был примчаться на крик своей барышни, отсутствовала. Её не было ни в толпе, теснившейся в дверях, ни в коридоре.

Марья Андреевна приблизилась к воспитанницам и сурово сдвинула брови.

– Гадали, говорите? C'est inimaginable[17], – едва слышно отчеканила она. – На ночь я остаюсь в комнате Венеры Михайловны. Об этом происшествии – ни слова. Никаких суеверных разговоров. Вы поняли меня? Это случайность. Грустная, но случайность. А сейчас всем спать. Живо.

Девушки потянулись прочь из комнаты. По пути каждая помедлила возле Венеры, чтобы сказать ей что-нибудь ласковое в поддержку. На выходе Эмилия снова задержалась, дожидаясь Варю. Испугавшись идти по коридору одна, она порывисто обернулась и задела плечом дверь.

Та плавно качнулась из стороны в сторону. Воронцова задумалась об этом, лишь когда они миновали половину коридора. Осознание очевидного прошибло её мгновенным шоком: визгливые дверные петли более не скрипели на весь дом. Кто-то предусмотрительно смазал их, чтобы не привлекать внимания. И этого уж точно не могла сделать ни одна кошка.

Глава 7

После полуночи похолодало. Морось сменилась полноценной метелью. Мутная, белёсая мгла окутала Озёрки со всех сторон, отрезала усадьбу от мира плотным, как войлок, покровом. В пелене густого снегопада не было видно ни зги. Оранжевые пятна фонарей во дворе раскачивались на ветру. Варя надеялась, что к утру непогода поутихнет, иначе никакие гости добраться до родового гнезда Голицыных так и не смогут, а это окончательно огорчит несчастную Венеру Михайловну.

Но даже несмотря на снег и все вечерние потрясения, дом постепенно погрузился в сон. Лишь изредка тишину нарушало глухое завывание ветра в печных трубах. Снежная крупа шуршала по крыше. Старый дом отзывался собственными голосами: где-то заскрипела потолочная балка, стрельнули дрова в печи или завозилась мышь под полом.

Варя лежала неподвижно, притворяясь спящей. На соседней кровати под тёплым пуховым одеялом размеренно дышала Эмилия. Драйер сначала долго щебетала о мистике и предсказаниях, твердила, что если гадание и вправду сбывается столь быстро, то непременно быть беде. Воронцова нарочно не отвечала ей, и Эмилия решила, что подруга уже погрузилась в сон. Она умолкла, поворочалась немного и заснула сама, измученная дорогой и переживаниями.

Лишь когда стрелки старых настенных часов доползли до двух ночи и все хождения слуг в коридорах прекратились окончательно, Варя позволила себе медленно, с величайшей осторожностью сесть в постели.

Комната тонула в сизом полумраке. Ничего толком было не разобрать, даже чемодан не открыть так, чтобы не разбудить Эмилию. Но рыться в собственных вещах Воронцова и не собиралась. На спинке стула висело её тёмно-синее шерстяное платье – самое простое, без украшений, припасённое как раз для неформальных утренних часов. Рядом лежала шаль из тонкой, но плотной шерсти цвета мокрого асфальта. Варя подготовила вещи якобы на утро.

Воронцова спустила ноги с кровати, и пружины в матрасе жалобно скрипнули. Она замерла, устремив взгляд на профиль Эмилии, но та пребывала в состоянии глубокого, безмятежного отдыха. Даже губы во сне приоткрыла.

Медленно и очень осторожно Варя выскользнула из постели. Босые ноги коснулись холодного паркета. Неприятные мурашки тотчас побежали по коже. Словно тень, она пересекла комнату и нащупала платье. Ткань показалась ей холодной и шершавой.

Почувствовав себя увереннее, Варя принялась бесшумно одеваться. Годы жизни в институтском общем дортуаре научили её собираться без единого шороха, не мешав одноклассницам, если те ещё не встали.

Каждую пуговицу она застёгивала с мучительной медлительностью, затаив дыхание, чтобы ненароком себя не выдать.

В её усталом разуме метались беспокойные мысли, из которых Воронцова силилась выстроить логическую цепь. Слишком много «случайностей» сложились в проклятое гадание: падение со стула, мёртвая птица, смазанные дверные петли, странное поведение Аглаи, которая под конец вечера вовсе исчезла. Череда зловещих событий, необъяснимым образом совпадающих как с именинами княжны, так и с её собственным поручением от Марии Фёдоровны. Это совершенно лишало Воронцову покоя.

Платье скрыло ночную сорочку. Затем Варя накинула шаль, покрыв голову так, чтобы спрятать волосы. Тёмное на тёмном – она должна была раствориться в сумрачных коридорах. Разумеется, её могли поймать, но на этот случай она приготовила отговорку: от переживаний разболелась голова, и она пошла искать кухню, чтобы попросить немного тёплой воды или чая.

Мешкать было нельзя. Важные улики, если таковые имелись, могли быть уничтожены в любой момент. Время работало против неё.

Напоследок Варя обула туфли на мягкой подошве и прихватила оставленный на прикроватной тумбочке коробок спичек. После чего она подошла к двери и положила ладонь на холодную фарфоровую ручку.

Воронцова ещё раз оглянулась убедиться, что Эмилия спала, а за окном всё так же бесновалась вьюга.

Набрав в грудь воздуха, Варя медленно повернула ручку. Замок щёлкнул тихо, но ей почудилось, что по громкости этот звук напоминал выстрел. Она замерла, силясь успокоить сердце, которое колотилось теперь где-то в горле.

Ничего. Только ветер ответил новым ноющим порывом.

Варя выскользнула из комнаты, плотно прикрыв дверь за собой.

Длинный коридор тонул в темноте. Лишь бледные квадраты смутного света из окон лежали на полу.

Паркет под ногами так и поскрипывал. Каждая дощечка словно нарочно желала выдать её ночную прогулку. Варя старалась идти как можно осторожнее и незаметнее, поближе к стене, где доски были сложены плотнее.

Мысленно она попыталась представить себе карту дома. Все старые усадьбы казались ей похожими друг на друга. Она вспоминала вечер: их провели вверх по парадной лестнице, в конце этого коридора был поворот, а там – ещё одна лестница, более узкая, откуда на крик Венеры прибежали все слуги. Наверняка она вела на первый этаж в той его части, где располагались кухня, кладовые и крыло для прислуги. Значит, оттуда же можно было попасть и в малую столовую, а через неё – в коридор первого этажа, где находились гостиная и кабинет князя. Последняя комната интересовала Воронцову более всего.

Искомый кабинет притаился как раз между дымной гостиной, где мужчины пили коньяк, и нарядной столовой. Логика подобных барских особняков подсказывала: чтобы не таскать сор через парадные залы, всё лишнее уносили именно через служебные помещения и коридоры.

В призрачном полумраке Варя отыскала нужную лестницу.

Снизу пахнуло мыльной стружкой и смесью рассеянных кухонных ароматов. Узкая лестница круто уходила вниз, в полную темноту. Деревянные ступени, стёртые до гладкости, казались холодными даже сквозь подошвы туфель. Варя положила руку на перила и медленно сошла вниз. Каждый её шаг

Внизу её встретила вязкая темнота. Очертания предметов можно было угадать лишь смутно. Чтобы не налететь ни на что во мраке, Варя достала коробок и зажгла спичку.

Жёлтый, неровный язычок пламени озарил крошечный островок пространства вокруг: обшитые старыми обоями стены, крашенный коричневой краской пол и груду пустых ящиков, которые выглядывали из-под лестницы. Воронцова не поверила глазам, когда увидела среди них тот самый сломанный стул. Его словно бросили здесь с нарочитой небрежностью. Вне всяких сомнений, это был один из тех стульев, что стояли в столовой. Его отломившаяся ножка лежала на верхнем ящике.

Воронцова зажмурилась и мысленно поблагодарила Господа за такое несказанное везение.

Догоревшая спичка внезапно обожгла пальцы. Варя едва не вскрикнула, потушив её. Она крепко стиснула зубы и лишь слегка зашипела от боли. Запах горьковатой гари защекотал ноздри.

Воронцова зажгла новую. Присев на корточки, она поднесла спичку к излому. Неровный свет задрожал, освещая… чёткую, прямую линию спила, который оканчивался одной-единственной острой щепкой. Варя присмотрелась получше и убедилась, что зрение её не подводило. Его ширина говорила о тонкой ножовке. Работа была сделана старательно, но не до конца, чтобы оставленная перемычка не выдержала веса Венеры. Причиной была не случайность, не ветхость, а очевидный хладнокровный расчёт с совершенно злым умыслом.

Кто-тохотел,чтобы гадание начало сбываться. Чтобы «падающая звезда» действительно упала ярко и при множестве неравнодушных зрителей.

Внезапно откуда-то сверху донеслись отчётливые звуки шагов. Торопливо застучали каблуки. Судя по частоте и характеру звуков – женщина. И она явно спешила по коридору второго этажа, нисколько не заботясь о том, что её услышат.

Кровь ударила в виски. Варя задула спичку и присела за ящиками в надежде, что в темноте её не заметят. И что спешащий человек торопился вовсе не затем, чтобы забрать испорченный стул.

Воронцова даже дыхание задержала, стараясь не пропустить ни звука.

Но шаги проследовали дальше и растаяли. Прошла вечность, прежде чем Воронцова позволила себе выбраться из укрытия. Однако первый испуг сменился вовсе не облегчением, а новой тревогой.

Кто это был? Неужели Эмилия проснулась и отправилась искать её? Или это была просто горничная? Или же тот, кто злонамеренно подпилил ножку стула? Неясно было, имелась ли связь между этим глупым жестоким розыгрышем и её серьёзным государственным поручением. Ответы, если они и существовали, лежали не здесь, в пыльной темноте под лестницей для слуг, а в кабинете хозяина дома.

Варя прислушалась. Убедившись, что никого поблизости нет, она зажгла ещё одну спичку и двинулась дальше по узкому коридору.

Дверь в малую столовую обнаружилась именно там, где Воронцова и рассчитывала. Она нащупала ручку, потушила огонёк и снова обратилась в слух. Тишина. Тогда Варя набралась смелости и толкнула дверь. Та бесшумно подалась, впуская её в знакомое помещение.

В этот час столовая пребывала в покое. Опустевший длинный стол белел свежей скатертью. Ткань отражала бледный свет из высоких окон. Стулья были сдвинуты к стенам и теперь стояли будто солдаты в шеренгах, зорко созерцающие поле боя.

Убедившись, что поблизости никого нет, Варя быстро пересекла комнату. Её мягкие туфли чуть слышно прошуршали по зеркальному паркету.

Дверь в парадный коридор оказалась приоткрыта. Отсюда был виден мраморный камин гостиной, в котором ещё тлели угли. Дрожащее багровое зарево плясало на потолке. Но Воронцову интересовала иная комната, та, что скрывалась за дверью с массивной бронзовой ручкой.

И тут её постигла новая разочаровывающая догадка.

Кабинет князя наверняка запирался надёжнее прочих комнат. Варя внезапно ощутила острый укол досады: из-за сумбурных переживаний минувшего вечера ей даже в голову не пришло, что внутрь она не попадёт. Можно было попытаться отомкнуть замок шпилькой, но, если она его сломает или, не приведи Господи, её застанут за этим, скандала не избежать. Оправдаться тем, что она искала кухню, чтобы выпить чаю из-за бессонницы, точно не выйдет.

Сердце Вари учащённо забилось, когда она решилась осторожно, просто наудачу, повернуть злосчастную дверную ручку.

К её изумлению, та подалась даже слишком легко. Дверь, не скрипнув, отворилась, явив за собой черноту. Все шторы в комнате оказались задёрнуты. Ни единого источника света, даже очаг был потушен, отчего изнутри потянуло холодом.

Варя замерла на пороге.

Это было чересчур просто.

Однако недоброе предчувствие тут же утонуло в потоке нахлынувшего любопытства и упрямой решимости. Ловушка или оплошность – другой возможности может и не представиться.

Сдерживая дыхание, Воронцова проскользнула в щель и оказалась в полной темноте, едва плотно прикрыла дверь за спиной.

Она застыла, прислушиваясь к напряжённой тишине.

Сначала Варя не видела совершенно ничего, лишь чувствовала простор и тяжесть воздуха, пахнущего кожей, старыми книгами и крепким дорогим табаком. Постепенно она начала различать очертания: огромное окно за закрытой портьерой, громоздкий письменной стол-бюро у дальней стены, тяжёлые книжные шкафы и более светлый контур камина.

Варя прижалась спиной к прохладной деревянной двери, позволяя глазам ещё немного привыкнуть. Она пыталась вообразить, где князь мог хранить свои секреты. На поиски сложных тайников времени у неё всё равно не было.

Наконец она сделала три шага по мягкому ковру в сторону бюро. И снова застыла.

Разум пронзила новая запоздалая догадка: вдруг кабинет открыт не потому, что его забыли запереть, а потому что внутрь уже кто-то проник до неё? То, что никто не включил свет и не отругал её за вторжение, вовсе ничего не значило.

Нужно было убираться отсюда, как можно скорее, пока тот, кто притаился в темноте, не навредил ей.

Но не успела Воронцова развернуться, как боковым зрением заметила движение справа от себя. Из простенка между книжными шкафами у самого входа к ней бесшумно метнулась высокая чёрная тень.

В мгновение ока сильные мужские руки обвили её, прижимая к себе спиной так, что не шелохнуться. Одна грубая ладонь перехватила запястья, другая закрыла рот, не давая закричать.

Варя дёрнулась в тщетной попытке освободиться, но мужчина оказался крепче скалы и её трепыханий не заметил вовсе.

Ледяной ужас стиснул лёгкие. Она инстинктивно попыталась вдохнуть поглубже, чтобы закричать, но ладонь лишь сильнее прижалась к её губам, и тогда она почувствовала запах. Горьковатый, знакомый, смутно схожий с пороховой гарью. Тот же запах, что уловила она одним сентябрьским вечером в саду Смольного, когда её точно так же схватили, застав врасплох.

Сознание, отринув невероятное, потребовало логических объяснений, что это вор, шпион, убийца… Но сердце, бешено заколотившееся в грудной клетке, уже распознало

– Ну, что же вы, барышня, совсем себя не бережёте? – Горячий шёпот коснулся её уха. Неистребимую озорную нотку в этом голосе ни с чем спутать было нельзя. – Всё шныряете где ни попадя. Бьюсь об заклад, вы не обронённую булавочку сюда искать пришли. – Она прикрыла глаза, когда его губы невзначай задели мочку. – ВарварНиколавна, до чего же несносно ваше вызывающее поведение. Просто ни в какие рамки не укладывается. И как вас, спрашивается, одну надолго оставлять?

Мысли разлетелись осколками.

Призрак. Галлюцинация. Сон. Это были единственные объяснения, которые рассудок соглашался принять. Потому что альтернатива – живой и оказавшийся в одной комнате с ней посреди чужого поместья в двух часах от Петербурга в безумную непогоду – была невозможна. Он ведь исчез. Бесследно пропал после той ночи, когда его ранили ножом в живот.

Она день за днём гасила в себе надежду, хоронила её под слоями обязанностей, светских улыбок и холодных рассуждений. Он был мёртв. Он должен был быть мёртв. Или, что почти хуже, – навсегда исчезнуть, чтобы не принести ей новой беды. И вот он здесь. В княжеском кабинете. В темноте. Его руки держат её. Его щетина слегка царапает её щёку.

Варя обмякла, позабыв о сопротивлении, и его ладонь медленно отпустила её губы.

– Яшенька, – в смятении прошептала она, не в силах скрыть облегчения. – Живой.

Однако следом за этой восторженной радостью в душе поднялась иная буря. Обида взвилась внутри и заклокотала, мешаясь с гневом.

Он жив.И он здесь. Не в Петербурге. Не явился к ней с объяснениями. Не дал знать, что всё хорошо. Он спрятался. Возможно, следил за ней, пока она сходила с ума от неизвестности. А теперь держит её в темноте, как воровку, и шепчет свои дерзости, будто между ними не пролегла пропасть молчания.

Варя высвободила одну руку и толкнула его локтем в грудь.

– Пустите, немедленно, – вырвалось у неё хриплым, сдавленным шёпотом, когда он слегка согнулся и отступил.

– ВарварНиколавна, – в голосе Якова она уловила смесь удивления и насмешки.

Этот наглец посмел потешаться над нею!

Воронцова резко развернулась к нему.

– Ты… вы… ты… – она в растерянности не могла собраться с мыслями. – Ты живой. Почему мне не сообщил, что цел? Что всё у тебя хорошо? Что… – Воронцова чуть не задохнулась от возмущения. – Я места себе не находила. Я к тебе на квартиру людей посылала и в трактир тоже. Там тебя с октября не видали. Сказали, не объявлялся. Я думал, умер. Из-за меня, а ты…

Она запнулась, потому что он тихо засмеялся таким счастливым, бархатным смехом, который попрал все приличия разом.

Варя вспыхнула, как спичка.

– Ах ты, негодяй! – Она стукнула его в грудь.

Раз, другой, третий. Удары посыпались градом. А следом за ними на глазах вскипели слёзы негодования и обиды.

– Да как ты посмел пропасть так надолго, – ругалась она, не оставляя своих тщетных попыток поколотить Якова.

Он вдруг перестал смеяться и тихо зашипел, когда она ненароком задела больное место на боку от того самого ножевого ранения, а потом вдруг снова сгрёб её в объятия и прижал к себе так крепко, что ей не оставалось ничего, кроме как уткнуться лицом в его грудь. Одежда Якова едва различимо пахла дешёвым мылом и какими-то лекарствами.

– Осторожнее, барышня, – шепнул он, прикасаясь щекой к её волосам. – Я всё сейчас расскажу. Только не деритесь. А то не ровён час, мы тут что-нибудь повалим. Шум поднимется.

Её пальцы сами собой крепко вцепились в его сюртук на спине, сминая ткань. Словно она боялась, что он снова растворится в темноте.

– После всего я никак не мог объявиться в Смольном.

– Не мог объявиться? – Варя отстранилась, её пальцы разжались. Она сделала шаг назад, и холодное пространство кабинета снова легло между ними. – Что это значит? Ты был при смерти? Тебя увезли на край света? Заперли?

– Я очнулся в клинике на Фонтанке, – голос Якова звучал ровно, почти монотонно, как будто он заучил этот ответ. – Алексей Константинович… Доктор Эскис вытащил меня с того света. Операцию делал сам. Помог оклематься. Долг у меня перед ним теперь. Большой такой долг.

– Эскис… – Память нарисовала аристократичного врача рядом с Гаркевичем. – Так он не просто сопровождает старика. Он привёз тебя. Ты здесь… в качестве его слуги? – В голосе Вари зазвучало недоверие, приправленное разочарованием.

– В роли помощника, – поправил Яков. – Ищу кое-что. Нечто такое, что должно помочь хорошему человеку. Большего вам знать не нужно, Варвара Николаевна. Уж простите.

«Вам» было произнесено так, словно её ставили на место и просили не вмешиваться. Он снова отдалился, воздвигнув между ними вынужденную формальность. Это обожгло сильнее, чем его внезапное появление.

– А хороший человек – это сам Эскис, стало быть? – прошипела она, снова ощущая, как обида перехлёстывает через край – И ты ищешь для него что-то в кабинете князя Голицына? Что именно? Деньги? Документы? Личные письма?

Яков промолчал. Его силуэт в темноте был неподвижной статуей.

– И ты просто взял и согласился, даже подробностей не спросив? – голос Вари дрогнул. – Забавно. А моим просьбам ты никогда легко не уступал.

Она отлично понимала, кто он. Ловкий аферист, блестящий исполнитель тёмных поручений, человек, умевший вскрыть всякий замок и подменить любые бумаги. Когда нужно – талантливый артист и искусный лжец, способный притвориться кем угодно. Именно таким она его и узнала: шулером и обманщиком, нанятым для осуществления преступления, в которое её случайно втянули. Каждая здравая мысль подсказывала ей держаться от него подальше. И всеми фибрами души ему доверяла.

Эскис с его связями и деньгами нашёл в лице Якова идеального исполнителя для всяческой грязной работы.

– Он что, тебя шантажирует? – не унималась Воронцова. – Или ты и вправду стал такой благородный, что готов рыться в чужих кабинетах из одного чувства долга за оказанную медицинскую помощь?

– А вот это не ваше дело, – отрезал Яков, и в его тоне впервые прозвучало раздражение. – Ваше дело, милая барышня, – уйти отсюда, пока не попались. Или пока сами не увидели лишнего.

– Mon Dieu! Моё дело, – парировала Варя, подступая ближе, чтобы видеть хоть скудные очертания его лица, – это государственное поручение… крайне важной высокопоставленной особы, которой я не имею права отказать в помощи. Князь Голицын замешан в опасных аферах. Я должна найти правду. И,

Она заметила, как его плечи напряглись.

– Дела государственные меня не касаются, – наконец ответил Яков. – И вас не должны. Вы не понимаете, во что лезете. Уходите. Сейчас же.

В темноте они стояли так близко, что чувствовали тепло друг друга. Сквозь гнев и горечь пробивалось что-то другое – тянущая неистребимая нить, связывавшая их с той самой первой встречи в сентябре. Яков оказывался на её стороне каждый раз, хоть Варя даже не просила. И после спас её от преступника с ножом. Пожертвовал собой. А теперь будто очутился по другую сторону пропасти, сотканной из неоплаченных долгов и чужих секретов.

– Скажи мне правду, Яшенька, – выдохнула она уже без гнева, с одной лишь мольбой. – Что ты ищешь? Для кого на самом деле? Я могу помочь. Или хотя бы не мешать.

Он медленно покачал головой. Смутный свет из щели между портьерами скользнул по его скуле, выхватив сжатые губы и твёрдую линию подбородка.

– Не нужно уговоров. Прошу.

– Значит, ты просто встал на сторону того, кто платит, – с горьким разочарованием констатировала она. – Как всегда, впрочем. Я думала, ты изменился. – Она отвернулась. – Ну а я на стороне долга иного рода. Перед страной, а не деньгами. Знаешь, как говорят? Государства, в которых не оказывается почтение государю, начальствующим, в которых не имеют почтения ни к старикам, ни к отцам и матерям, близки к падению[18]. Я почитаю: и государя, и отечество, и все их нужды – потому никуда не уйду.

Он не ответил. Его молчание красноречиво подтвердило её худшие догадки: Эскис, этот безупречный аристократ с трагическим взглядом, нашёл в Якове идеального исполнителя для своих тёмных делишек. И Яков, связанный долгом, согласился.

Варя вздохнула и обернулась к столу. Её движения стали деловитыми, словно она собралась просто игнорировать его присутствие.

– Ссориться нам решительно некогда, – бросила она через плечо, уже пытаясь нащупать верхний ящик бюро. – Будем считать, что ты ищешь одно, я – другое. Проверим кабинет и разойдёмся. Чем быстрее закончим, тем быстрее ты избавишься от моей постылой компании и вернёшься к своему доброму доктору.

Яков с минуту стоял неподвижно, наблюдая, как она в полумраке тщетно пыталась что-то рассмотреть, как досадливо чиркала спичками и ворчала под нос, когда первая же сломалась и упала под ноги.

Раздался лёгкий щелчок, и луч света разогнал тени. Он был таким непривычно белым и ярким, что Воронцова непроизвольно заслонилась рукой.

– Электрический фонарик, – с гордостью пояснил Яков, демонстрируя свою новую игрушку. – Добрый доктор дал. С батарейками. Удобно.

– Я вижу, – сухо ответила Варя, уже приходя в себя. Луч был действительно удобен. Он не коптил, не дрожал, не грозился погаснуть. И он безжалостно освещал всё вокруг, включая напряжённое лицо Якова, по которому она так скучала. Так боялась никогда не увидеть снова эту хитрую улыбку и отросшие смоляные кудри, обрамлявшие виски. – Что ж, посвети, будь любезен.

Он скользнул лучом по стенам, и они начали методичный, молчаливый осмотр. Проверили стены в поисках пустот и потайных дверей, изучили тяжеловесные портреты в золочёных рамах. Ни за одним не нашлось ничего. Яков даже откинул ковёр, но под ним был лишь натёртый до блеска паркет, без намёка на люк.

– Здесь ничего нет, – наконец раздосадованно произнёс он. – Ни сейфа, ни тайника. Может, в спальне? – Он почесал кончик носа свободной рукой и проворчал: – Чёрт его знает, где искать этот проклятый ежедневник.

– Ежедневник, значит? – Варя даже не обернулась. Её внимание принадлежало столу-бюро. Массивный, с десятком ящиков, он казался ей сердцем комнаты. – Я так и думала, что у князя есть некая записная книжка. Ты, по случаю, не знаешь, как именно она выглядит, Яшенька? – Она села на стул и стала выдвигать ящики один за другим. Бумаги, счета, пачки писем, перетянутые шпагатом, печати, коробки с сигарами – ничего похожего на блокнот. – На случай, если мне вдруг попадётся нужная вещица, чтобы я её не упустила.

Яков ответил тяжёлым вздохом. Он подошёл ближе и посветил Варе, чтобы ей было удобнее искать.

– Небольшой, с ладонь размером. Потёртая кожаная обложка из чёрной шагрени. – Он заглянул ей через плечо. – Ничего похожего?

– Нет, увы.

Всё в столе пребывало в идеальном порядке. На первый взгляд, ничего необычного. Но когда Воронцова выдвинула глубокий нижний ящик справа, её пальцы, привыкшие к тонкой работе с вышивкой, почувствовали разницу. Глубина ящика изнутри не соответствовала его внешней высоте. Разница была всего в пару сантиметров. Если не знаешь, что искать, легко пропустишь.

– Будь любезен, Яшенька, посвети сюда.

Яков наклонил фонарик. Варя запустила руки внутрь, ощупывая стены и дно ящика. Оно было сплошным, без щелей. Но в самом углу, у задней стенки, её мизинец наткнулся на крошечный, почти неощутимый выступ. Она нажала.

Раздался тихий щелчок. Сработали пружины, и дно ящика приподнялось с одной стороны, как крышка шкатулки. Под ним лежала тонкая пачка бумаг, а сверху них – небольшой латунный ключ, потемневший от времени.

Варя осторожно подняла его. Ключик был тяжёлым и явно старинной работы. Его бородка представляла собой витиеватую вязь из переплетённых листьев и шипов.

– Ну вот, – тихо сказала Варя, положив ключ на ладонь, чтобы его осветил луч фонаря. – Ключ у нас есть.

Яков нахмурился, осматривая находку.

– А сейфа, который он отпирает, здесь нет. – Уголок его губ дёрнулся. – Значит, он в другом месте. Возможно, в спальне. Или в библиотеке. Или… – он запнулся.

– Или в ином здании вовсе. В Петербургской квартире, например, – закончила за него Варя, сжимая ключик в кулаке. Металл холодил кожу. Она подняла глаза на Якова. – Что теперь? Будем искать этот сейф вместе? Или ты отчитаешься своему доктору, что нашёл только ключ, а я продолжу собственные поиски одна?

Вопрос повис в воздухе.

Яков очевидно не одобрял того, что Воронцова снова ввязалась в нечто несомненно опасное. Это читалось в жёсткой мимике и колючем взгляде карих глаз, которые на её памяти всегда оставались теплы. Но и отговаривать её он не спешил. Возможно, понимал, что это бесполезно.

– Сейф, – медленно проговорила Варя, глядя на ключ, – скорее всего, в его спальне. Почему не в библиотеке? Туда имеет доступ слишком много народу. А сейф с особыми секретами лучше хранить подальше, даже от самых близких людей, и как можно ближе к себе. Там же и ежедневник, столь нужный твоему доктору, надо полагать. Проверить получится только завтра, когда все будут развлекаться на балу. Сейчас соваться в опочивальню мирно спящего князя – самоубийство, от которого я нас с тобой великодушно избавляю.

Что-то внутри сладко дрогнуло от того, каким тоном он заговорил с ней. В этом предостережении Варя услышала не врага, а того самого Яшу, который всегда стоял между ней и опасностью. От этого стало ещё больнее.

Она демонстративно отвернулась.

– Тебе-то какое дело? – слова сами слетели с языка. – Не стоит тратить свою заботу на человека, о котором ты даже не удосужился вспомнить, когда пришёл в себя.

Она ожидала ответа. Оправдания, колкости, даже гнева – чего угодно. Но Яков упрямо молчал. Лишь смотрел на неё тяжёлым, непроницаемым взглядом, в котором бушевала целая буря непроизнесённых слов. В нём было всё: предостережение, досада, что-то похожее на боль и та самая, знакомая до слёз, упрямая преданность, которую она не хотела сейчас признавать. Он словно колебался.

В конце концов Яков только медленно покачал головой. Не в ответ на её слова, а будто на прощание с какой-то собственной отчаянной надеждой. Затем резко выключил фонарик.

Темнота ослепила привыкшие к свету глаза. Растерявшись, Варя замерла. Она услышала лёгкий шорох шагов, а затем – едва уловимый скрип двери. Когда она повернулась на звук, Яков уже скрылся в коридоре. Он не попрощался. И от этого чувство утраты лишь усилилось настолько, что защипало в носу.

Варя сжала в ладони холодный латунный ключ. Металл впился в кожу, напоминая о реальности находки среди нереальности произошедшего. Яков был жив и, похоже, искал то же, что и она, но на сей раз не разделял её цели.

Она глубоко вдохнула, заставив дрожь утихнуть, и бесшумно выскользнула из кабинета тем же путём, что и пришла.

Новый неприятный сюрприз не заставил себя ждать.

Воронцова хотела прихватить с собой подпиленный стул или хотя бы его ножку, но не нашла в закутке под лестницей ни того, ни другого. Этот факт не мог не испугать: кто-то приходил сюда, когда она ушла, и забрал испорченный предмет. После такого Варя сделала вывод, что несчастный стул уже никому не найти, потому как он наверняка будет уничтожен без всякой жалости. Стоило поспешить на случай, если злоумышленнику вздумается вернуться и проверить, все ли следы своих деяний он замёл.

Обратная дорога по тёмным коридорам казалась втрое длиннее. Каждый скрип паркета заставлял оборачиваться. Но дом отдыхал перед трудным праздничным днём, и только вьюга за окнами продолжала безудержную пляску.

В отведённой для них гостевой комнате царил тот же благословенный покой. Эмилия крепко спала, свернувшись калачиком под пуховым одеялом.

Варя закрыла за собой дверь и подошла к своей кровати. Быстрыми движениями она расстегнула платье, сбросила его на стул и осталась в сорочке. Но прежде, чем забраться в постель, она отыскала в темноте свой корсет, приготовленный на завтра, и нащупала внутренний шов, искусно дополненный крошечным потайным кармашком – недавний плод её рукоделия и институтской смекалки, предназначенный для самых важных мелочей. Она протолкнула туда ключ с твёрдым намерением проносить его с собой завтра весь день.

После этого Воронцова положила корсет под подушку, легла в кровать и уставилась в потолок. Ветер стихал, а с ним и снегопад начал успокаиваться.

В тишине на неё обрушился калейдоскоп эмоций. Шок от встречи с Яковом оказался жгучим и сбивающим с толку. К нему добавлялась горькая обида от его отчуждённости, хоть прежде он никогда ей ничего не обещал, а их дружба по большей части была обусловлена чередой вынуждающих обстоятельств. Теперь Яков служил этому Эскису. Доктор, казавшийся таким благородным страдальцем, явно был замешан в чём-то тёмном, раз нанял лучшего (и незаконного) специалиста по вскрытию чужих секретов. Но зачем? Быть может, Эскис был частью крупной финансовой пирамиды князя? Мог ли он оказаться тем самым «Ивановым», который за всем стоял, а теперь лишь заметал следы? Или, мелькнула вдруг мысль, Эскис тоже выполнял чьё-то поручение? Задание «свыше», как и она? Эта идея была слишком соблазнительной, чтобы сразу поверить в чужой героизм.

Князь Голицын явно что-то прятал. Нечто настолько важное, что для этого существовал не просто сейф, а целый ритуал с потайным ящиком и старинным ключом. Это «что-то» могло оказаться той самой неопровержимой уликой в её деле.

Варя повернулась на бок, представляя себе завтрашний бал. Это был её шанс. Пока все гости будут заняты шампанским, танцами и светскими играми, у неё найдётся время, чтобы пробраться в спальню князя и поискать то, что открывается этим ключом.

Глава 8

После пробуждения Воронцова не сразу сообразила, где находится и отчего ей так тревожно на душе.

Ночной вой ветра, бившего в стёкла, скрип балок и настойчивый шелест снега по крыше – всё стихло. Вместо этого дом затаился в ожидании грядущего праздника. Свет, пробивавшийся сквозь лёгкие морозные узоры на окне, был ослепительно-белым, будто ненастоящим. Снаружи сильно похолодало по сравнению с минувшим днём, и воздух в комнате остыл, поэтому выбираться из-под одеяла совершенно не хотелось.

Варя медленно села и запустила руку под подушку, чтобы проверить, на месте ли ключ. Пальцы нащупали кусочек холодного металла внутри потайного кармашка. Значит, ночные события – тёмный кабинет, луч фонарика, Яков – всё это взаправду было. Ей не приснилось. Украденный ключ был реален, а Яков – жив. А ещё она, очевидно, была на верном пути, раз её неугомонный друг тоже искал некую записную книжку. Как там он сказал? Чёрную, с обложкой из шагреневой кожи…

– Бррр… – сонно протянула Эмилия Драйер. – Warum ist es heute so kalt?[19] Кажется, печка совсем остыла. Или это мне снится, что мы в ледяной пещере?

Эмилия сидела на краю своей кровати, закутавшись в одеяло поверх ночной сорочки. Её рыжие волосы были взъерошены, а лицо казалось по-детски помятым от сна. Она зябко потёрла плечи и потянулась к небольшому дорожному зеркальцу на прикроватной тумбе.

– Не снится, – ответила Варя, сбрасывая одеяло. Холодный воздух неуютно обжёг кожу. – Вьюга кончилась. Оттого так тихо и зябко. Прямо зима пришла.

– Где же Венерина горничная? – Драйер подавила зевок. – Надо бы печку подтопить, и поживее.

– Вот и мне интересно. – Воронцова сунула ноги в стылые туфли. – Со вчерашнего вечера её не видно.

Она подошла к окну. Стекло по краю действительно заиндевело, покрывшись ажурным узором, но большая его часть оставалась чистой. Картина снаружи заставила её на мгновение забыть о холоде.

Мир преобразился. Свинцовая муть уступила место невыносимой белизне. Деревья в парке стояли,

– Ну и замело, – задумчиво проговорила Эмилия, подходя к Варе и заглядывая ей через плечо, с гребешком в руке. – Ни дорог, ни полей не видно. Страшно подумать, каково сейчас тем, кто ещё в пути. Многие гости, я уверена, просто не доедут. Обратно повернут, а то и вовсе застрянут и разозлятся. Кто захочет выезжать в такое бездорожье? – Она вздохнула, и её дыхание затуманило холодное стекло. – Бедная Венера. Она так ждала праздника.

Варя кивнула, но её взгляд уже скользил не по живописным сугробам, а по двору. Идиллия, кажется, была обманчива.

Возле дальнего флигеля, того, где располагались кладовые и, вероятно, ледник, копошилось несколько тёмных фигур. Она узнала сгорбленную спину старого конюха Фёдора и мелькание ливрей лакеев. Их движения не выглядели обычной утренней суетой. Было в них нечто порывистое, даже паническое. Люди о чём-то оживлённо говорили, жестикулировали, указывая в сторону дома, а один из дворовых мальчишек вдруг сорвался и побежал через двор к конюшне.

И тут до них донеслись звуки из коридора. Не просто утренние голоса служанок с горячей водой. Чьи-то торопливые, почти бегущие шаги пронеслись мимо их двери. Кто-то вполголоса пылко спорил по пути.

Это вовсе не походило на предпраздничную суету, которая должна была царить в доме накануне бала.

– Что-то случилось, – подумала вслух Варя, не отрываясь от окна.

– Что? – Эмилия перестала расчёсывать волосы и непонимающе посмотрела на подругу.

В дверь постучали. И прежде, чем они успели ответить, в комнату впорхнула Наденька, уже одетая в простое утреннее платье приглушённого серо-зелёного цвета. Лицо младшей Шагаровой было бледным, а глаза – огромными от испуга.

– Mesdemoiselles, вы уже слышали? – выпалила она взволнованным шёпотом, будто боялась, что её слова услышат во всём доме. – Аглаю нашли. Мёртвой. У пруда. Полковник Бражников вышел на прогулку воздухом подышать и снежком полюбоваться. И вот. Нашёл.

Эмилия сдавленно охнула и выронила гребешок, который со звоном упал на паркет. Она торопливо перекрестилась.

– Аглаю? У пруда? – изумлённым эхом переспросила Варя. – Mon Dieu, но как? Что с ней произошло?

– Она поскользнулась, – сбивчиво тараторила испуганная Наденька. – Говорят, на обледенелом берегу. Тоже, вероятно, прогуляться вышла. Оступилась, а там камень. Она упала и виском ударилась. Расшиблась сразу насмерть. Полковник сказал, что он идёт, а она лежит, вся синяя и снегом припорошена.

Эмилия прижала ладони к щекам. Суеверный ужас читался в её широко раскрытых серых глазах.

– София говорит, – неуверенно добавила Шагарова, – это исполнилось последнее предсказание про могилу.

Напряжённое суеверное молчание завладело девушками. Слова горничной, произнесённые в трепетном свете свечи, всплыли в памяти с пугающей чёткостью. «Падающая звезда» – сломанный стул. «Мёртвая птица» – канарейка. «Могила» – смерть самой Аглаи. Слишком аккуратная зловещая цепочка. Если первые два совпадения были подстроены, то уж на собственную смерть «гадалка» вряд ли рассчитывала. А кроме того…

– Тень отца, – хмурясь, произнесла Варя.

– Что? – Наденька часто заморгала в недоумении.

– В предсказании говорилось что-то про тень отца и пагубное родительское влияние, – пояснила Воронцова. – Эта часть шла до того, как Аглая предрекла конец и могилу. Боюсь, дело вовсе не в том, что гадание сбывается. Речь идёт о действительно чудовищном совпадении.

Подруги, кажется, не придали значения её аргументу. Слишком сильно увлёк их мистический ужас.

Но Варя не сомневалось, что дело вовсе не в колдовском провидении. Чересчур подозрительно для несчастного случая. Тело посинело, и его частично замело. Значит, Аглая вышла затемно, до того, как непогода улеглась окончательно. Кто ходит в такую метель к пруду? Разве что по делу. Или… убегая? Предположение пронзило разум острым уколом. Те торопливые шаги, которые она слышала ночью в коридоре, когда пряталась под лестницей. Могла ли это быть Аглая? Убегала ли она от кого-то? Или спешила на тайную встречу, которая обернулась ловушкой?

Но вслух Воронцова ничего не сказала, лишь взяла обеих подруг за руки – одну холодную, другую дрожащую.

– Нам надо одеваться, – произнесла Варя твёрдо, как бы возвращая всех в реальность. – И спускаться. Марья Андреевна уже наверняка собирается к завтраку. Не будем тревожить её. Уверена, она и без того распереживалась, когда услышала новость про Аглаю, Царствие ей Небесное. Кроме того, Венере Михайловне понадобится вся наша участливая поддержка, на какую мы с вами способны. Это всё-таки её горничная.

Наденька ушла. Эмилия и Варя с солдатской скоростью привели себя в порядок и спустились на первый этаж.

Предпраздничный завтрак в малой столовой походил на поминки. Длинный стол пестрел сияющими самоварами, вазочками с вареньем и расписными тарелками с душистой овсянкой на сливках. Всё это казалось кощунственно роскошным. Пахло кофе и свежим хлебом. Но все разговоры за столом напоминали напряжённые, испуганные перешёптывания.

Венера сидела на прежнем месте, бледная, как её кружевное утреннее платье. Взгляд её был опущен в тарелку, но Варя заметила, что каша в ней не тронута. Она не плакала, однако вся её поза выражала такую скованную, леденящую скорбь, что становилось тяжело смотреть. Это ощущение усугублялось отсутствием князя Голицына. Кроме него, в столовой не было лишь Эскиса, хотя его пожилой подопечный преспокойно завтракал в обществе Бражникова и Дашкова.

Прежде чем рассесться по местам, подруги подошли к Венере, чтобы обнять и прошептать слова утешения. Княжна ответила грустной, рассеянной улыбкой и дежурными благодарностями.

Спустя пять минут тягостную атмосферу нарушил тяжёлый шаг князя Голицына. Его появление мгновенно привлекло всеобщее внимание. Лицо Михаила Александровича было землистого цвета, но не выражало ничего, кроме сурового самообладания. Он обвёл взглядом собравшихся за столом, на мгновение задержавшись на дочери, и тяжело вздохнул.

– Дорогие гости, милая моя Венера, – начал он в наступившей тишине, такой напряжённой, что был слышен лишь треск поленьев в камине. – Как вы все уже наверняка слышали, произошло страшное нелепое несчастье. Наша горничная Аглая, верная и добрая девушка, сегодня утром найдена мёртвой у пруда. Всё указывает на роковое стечение обстоятельств – гололёд, темноту и скользкий камень. Алексей Константинович осмотрел её рану. Удар при падении пришёлся в висок. Бедная девушка отдала Богу душу сразу, без мучений.

Он сделал паузу, словно давая словам осесть. Венера вздрогнула, но не подняла глаз от остывшей каши. Мадам Делакроа всхлипнула и принялась едва слышно молиться на французском.

– Я понимаю, какой это шок для всех, особенно накануне именин моей

Михаил Александрович кивнул стоявшей у буфета экономке. Та с каменным лицом поклонилась.

– Анфиса, – распорядился князь громче, возвращаясь к деловому тону. – Пошли немедля верхового в деревню. В участок. Пусть доложит о несчастном случае. Чтобы к обеду всё было улажено и оформлено как следует. – Он снова посмотрел на дочь, и его взгляд смягчился. – Нельзя допустить, чтобы это испортило праздник. После полудня начнут прибывать гости. Никаких лишних разговоров, никакой паники. Ясно?

– Слушаюсь, ваше сиятельство, – без возражений отозвалась экономка, словно смерть Аглаи нисколько её не трогала.

Улажено. Будто речь шла не о гибели человека, а о досадной поломке дверного замка или прохудившейся крыше. Официальная версия была озвучена. Приказано в неё верить. И весь дом, затаив дыхание, подчинился. Не столько из страха или солидарности, сколько из желания поскорее вернуться к иллюзии благополучия.

Завтрак тянулся в невыносимом молчании, которое нарушал лишь стук приборов и приглушённое позвякивание чашек. Наконец, когда стало ясно, что никто больше не в силах это выносить, Голицын отложил салфетку.

– Дорогие дамы, позвольте вас побеспокоить, – с натужной мягкостью обратился он к смолянкам. – Я знаю, сегодняшний день начался с тяжёлого удара. Но я прошу вас сердечно, как неравнодушный отец, а не князь, постарайтесь отвлечь мою Венеру. Ей сейчас как никогда нужна поддержка подруг.

Ирецкая, сидевшая с невозмутимым, но скорбным видом, повернулась к нему.

– В подобной просьбе, Михаил Александрович, нет нужды, – с гордостью произнесла она. – Мои воспитанницы – не просто одноклассницы. Они дружная семья в стенах института и поддерживают друг друга в радости и горе без всяких напоминаний.

Князь, казалось, был искренне тронут её словами. Варе даже почудилось, что его глаза увлажнились в приступе сердечной признательности.

– В таком случае я спокоен. Благодарю вас, Марья Андреевна.

Общество стало медленно расходиться. Старшие гости – Бражников, Дашков и Гаркевич – удалились в гостиную, где, судя по всему, собирались устроить партию в карты, чтобы рассеяться. Институтки, окружив Венеру верной стайкой, повели её в зимний сад – под предлогом полюбоваться на иней на стёклах. Варя двинулась вместе со всеми, но на полпути вдруг остановилась.

– Mon Dieu! – воскликнула она, за что немедленно получила осуждающий взгляд Ирецкой. – Я, кажется, платок в столовой оставила. Ступайте, я вас догоню немедля.

Она развернулась и пошла обратно по пустеющему коридору. Её сердце заколотилось. Целью её крошечной лжи, разумеется, был не платок, но сам князь Голицын, которого она заметила входящим в кабинет. Странное тревожное предчувствие заставило Воронцову вернуться.

Когда она подошла ко входу, то замерла. Дверь была приоткрыта. Всего на палец. Но этого было достаточно.

Из кабинета доносились голоса. Сдержанные, но оттого ещё более напряжённые. Слишком увлечённые беседой, чтобы вспомнить о приоткрытой двери или задуматься о том, что их могли намеренно подслушивать.

Обыкновенно зычный, басовитый голос князя Голицына растерял всю утреннюю решительность:

– …не может быть… вы уверены?..

И в ответ – тихий, безжалостно-чёткий, профессиональный тон Алексея Константиновича Эскиса. Именно таким, холодным и острым, должен быть голос хирурга, констатирующего неотвратимое:

– Абсолютно. Она не могла получить такие повреждения от одного лишь падения. На предплечьях, примерно здесь и вот тут – свежие кровоподтёки, как от сильной хватки. Пальцы сдавливали её руки так, что остались синяки. Это следы борьбы, Михаил Александрович. Её держали. Она вырывалась. Затем ударили по лицу. Наотмашь. Так, что на скуле осталась глубокая ссадина. Вероятно, от перстня или кольца.

Ответом стал сдавленный стон:

– Господи помилуй…

И снова голос Эскиса, методичный, как отчёт:

– Следов на снегу вокруг нет – всё замело новым слоем к утру. Это удобно. Но на том камне, о который она якобы ударилась, нет ни мозгового вещества, ни достаточного количества замёрзшей крови, которая была бы при таком ранении. Её перенесли на это место уже мёртвой.

Повисла пауза.

Варя не дышала, прижавшись спиной к холодной стене возле двери.

– Михаил Александрович, это убийство.

Раздался глухой удар – так бьют кулаком по столу в момент немого отчаяния.

Воронцова запоздало вздрогнула.

– Молчите. Ради всего святого, молчите… Вы видели тело. И я видел. Но что я могу? Объявить, что у меня в доме накануне бала для дочери умертвили горничную? Нет. Не может этого быть. Несчастный случай. И должно так оставаться. Должно! Хотя бы до утра понедельника. Алексей Константинович, я вас Христом Богом прошу, помолчите немного!

Варя отшатнулась от двери, будто её ударило током. Воздух в коридоре вдруг показался ей ледяным, а вся эта ситуация – чудовищной.

Официальная версия про несчастный случай на прогулке была ложью. Князь, зная это, приказывал похоронить правду вместе с Аглаей. Он не просто собирался скрыть убийство из страха перед скандалом. В его голосе звучало не только беспокойство из-за репутации усадьбы, но личный глубокий ужас.

Боялся ли Голицын, что убийство горничной привлечёт внимание к его финансовой афере? Или же он сам убил её в страхе, что она раскроет его секреты?

Так это или нет, но Воронцова чётко осознала одно: убийца не был загадочным незнакомцем из леса или мифическим «призраком» из гадания. Он находился здесь, в доме, спал под этой крышей и, возможно, ел с ними за одним столом, слушая, как князь говорит о «несчастном случае». Он притаился среди них.

Эта мысль была страшнее любой мистики.

Опомнившись, Варя бросилась прочь от роковой двери. Она мгновенно позабыла и о платке, и о всякой осторожности. Её охватило одно отчаянное стремление – поскорее раствориться среди подруг, вернуться в круг живых, где ещё царили лишь суеверный страх и печаль.

На ходу она бросила рассеянный взгляд в окно. С неба, словно насмехаясь над утренним затишьем, снова начали опускаться неспешные хлопья снега. Погода портилась, затягивая мир белизной. Тучи над усадьбой сгущались, а время стремительно утекало сквозь пальцы.

Глава 9

Промежуток между тягостным завтраком и началом предпраздничных приготовлений обернулся томительной паузой. Все обитатели дома оказались на мучительном перепутье между долгом скорби и жаждой веселья.

В гостиной, где все собрались около полудня, стоял гул приглушённых разговоров. Князь Дашков, опершись на трость, грелся у камина. Он бросал в пространство колкие, ни к кому не обращённые замечания о «нынешней бестолковости», «падении нравов» и «дурновкусии».

Анфиса появилась в комнате

Ирецкая настояла на том, чтобы её воспитанницы помолились за душу усопшей Аглаи в комнате княжны, а после спустились к гостям вместе с Венерой и всячески поддерживали, чтобы подруга чувствовала себя увереннее в роли хозяйки усадьбы и виновницы торжества.

На деле, правда, все обязанности радушной хозяйки взяла на себя мадам Делакроа. Венере же оставалось улыбаться, подавать ручку для поцелуев и коротать время за игрой в фанты с подругами. Игра протекала весьма вяло, потому что девушек постоянно прерывали.

Примерно к часу дня начали съезжаться соседи Голицыных. В основном знакомые отца в возрасте за сорок и взятые с собою их малые дети. Ровесников Венеры оказалось среди них немного, потому как в это время года все находились на учёбе и не смогли приехать. Наверное, поэтому князь столь сильно настаивал на том, чтобы дочь прибыла в родовое гнездо в обязательной компании подруг.

Тоскливую череду однообразных вежливых бесед разорвал внезапный, нарастающий снаружи гомон – крики дворни, фырканье лошадей, звон бубенцов и отчётливый скрип полозьев по снегу. Как по команде, общество устремилось к высоким окнам, выходившим на парадный круг перед домом.

Двор, ещё недавно белый и безмолвный, теперь кипел. К крыльцу, взметая облака алмазной пыли, подкатили низкие, прочные сани, обитые тёмной кожей. Запряжены они были не измученными почтовыми клячами, а парой коренастых, лохматых битюгов, от которых в морозный воздух валил густой пар. В санях, закутанные в дорогие меха, сидели двое мужчин. Правил санями вовсе не кучер, а самый молодой из них. И, судя по разрумянившимся щекам и широкой улыбке, он находил это занятие весьма увлекательным.

– Да это же Борис! Обухов с сыном приехал! – раскатистый голос князя Голицына возвратился к тому радостному восторгу, какой демонстрировал вчера. Он первым выскочил на крыльцо, не обращая внимания на холод. – Голубчик! Да ты просто гений практической мысли! Чуть снег – и на полозья! А я-то ломал голову, как вы доберётесь!

Суета обрела новый, оживлённый ритм. Из саней тяжело, но бодро выкатился седой мужчина с лицом добродушного сатира и пышными, ухоженными генеральскими усами – граф Борис Иванович Обухов. Его тёплые, молодые, глаза, несмотря на усталость и землистый оттенок кожи, сразу же отыскали хозяина.

– Михаил Александрович, неужели думал, я пропущу именины твоей дочери? – засмеялся он, заключая Голицына в объятия, от которых тот слегка крякнул. – Эх, пока ты тут в тепле нежился, мы с Германом настоящую экспедицию снарядили! Вчера поздно из столицы выехали и через час за городом встали. Благо недалеко от моего брата. Переночевали у него, а утром взяли коней и сани! По-русски!

За спиной Обухова легко спрыгнул на утоптанный снег его сын.

Герман Борисович отряхнул ледяную пыль с плеч своей дохи и стянул с головы меховую шапку. Прямые светлые волосы, зачёсанные на безукоризненный боковой пробор, даже после дорожной встряски лежали идеально. Холодный воздух зарумянил его щёки, но не смягчил чётких черт лица без намёка на щетину. Лишь маленькая родинка у виска нарушала эту строгую симметрию. Его взгляд, тёмно-серый с пронзительной зеленцой, скользнул по собравшимся на крыльце – мимо сурового Бражникова, кислого Дашкова – дальше к окнам, к которым приникли сейчас все, включая смолянок. Будто наткнувшись на магнит, его взор остановился на Воронцовой. Радостная искра узнавания вспыхнула в его глазах, мгновенно сменив лёгкую усталость на живой, заинтересованный блеск.

Дождавшись окончания отцовских приветствий, он поздоровался с князем, а после следом за старшими уверенным шагом миновал крыльцо и вошёл в прихожую, где уже столпились остальные. Последовала очередная волна светских любезностей и знакомств.

Центром, разумеется, была Венера. Но для Германа – лишь настолько, насколько требовала вежливость. После краткого, учтивого обмена дежурными фразами с виновницей торжества младший Обухов отошёл в сторону и скинул доху на руки подоспевшего лакея. Затем он прямиком направился к смолянкам и, поклонившись Ирецкой, обратил всё своё внимание на Воронцову.

– Варвара Николаевна, – Герман подошёл так близко, что она уловила запах морозного воздуха и дорогого мужского парфюма. Взяв её руку с непринуждённостью старого знакомого, он склонился в изящном поклоне, и его холодные губы коснулись её пальцев чуть дольше, чем того требовал светский этикет. – Вы себе представить не можете, какое это было испытание – мчаться сюда сквозь все капризы ноябрьской метели. Дорогой меня поддерживала одна лишь мысль, что в конце этого пути я вновь могу иметь честь лицезреть вас. И, кажется, стихия сдалась, осознав тщетность попыток помешать мне.

Его слова, произнесённые с лёгкой улыбкой, прозвучали так громко и галантно, что несколько пар глаз устремились на них. Даже князь Дашков прервал своё ворчание, оценивающе глядя на молодого графа.

Варя почувствовала, как по её щекам разливается краска. Она помнила неоценимую помощь Обухова в прошлых передрягах, коих на её долю за последние месяцы выпало немало, но такая откровенная, почти демонстративная любезность здесь и сейчас, когда в доме лежало тело убитой девушки, а вокруг столпились любопытные аристократы в предвкушении чужого праздника, казалась ей неуместной и даже жестокой.

И всё же что-то внутри сладко заныло от его слов. От той деликатной симпатии и заботы, которой Герман ненавязчиво стремился окружить её при каждой их встрече.

Не так давно Её Императорское Величество Мария Фёдоровна сказала Воронцовой, что иметь в поклонниках молодого графа Обухова означает повысить свою ценность в глазах окружающих. Главное, не принимать никаких его предложений, не заводить романа и не позволять сердечных вольностей. И, разумеется, не выскочить за него замуж ненароком. Брачные узы в планы Вари пока не входили, но Герман Обухов не просто виделся ей прекрасной партией или хорошим другом. Его общество и вправду доставляло ей удовольствие, а сердце беспокоилось в его присутствии. Вот как теперь. Кроме того, с появлением Германа, её верного союзника, в мыслях Воронцовой незамедлительно возник новый план действий.

– Vous exagérez, mon cher Germain. Merci d'avoir bravé les éléments pour nous[20], – с самым невинным видом ответила Варя. Краем глаза она постаралась уловить реакцию Марьи Андреевны, чтобы ненароком не навлечь на себя её гнев. Но классная дама оставалась внешне вполне благодушной, поэтому Воронцова добавила тише и смелее: – Вы были так уверены, что я приеду с Венерой Михайловной?

– Я всей душой на это надеялся, – его улыбка сделалась слегка самодовольной, как бывало всегда, когда Герман пытался скрыть свои истинные чувства от окружающих.

Граф Борис

Внимание Обуховых снова переключилось на хозяина дома и его прелестную дочь. Варя же, чтобы не создавать ещё большей неловкости, чуть отступила, смешиваясь с подругами.

Сёстры Шагаровы обменялись хитрыми взглядами, словно понимая куда больше, чем было на самом деле. Додо тихо и неодобрительно фыркнула, поскольку считала светский флирт напрасной тратой времени, хоть тайком и почитывала любовные романы на французском. София Заревич, кажется, осталась равнодушной к появлению молодого графа, поскольку всё утро выискивала глазами Эскиса. Но Быстрова…

– Полагаю, вы неплохо знакомы, – раздался возле самого уха Вари её ядовитый шёпот. – Помню, что вы танцевали с ним осенью на балу. Не думала, что ваша с ним нежная дружба – ещё один большой секрет от меня.

Варя повернулась к Быстровой, одарив её снисходительным взглядом.

– Mon Dieu! Ты становишься совершенно несносной, когда страдаешь от ревности, Марина.

– Я вовсе не страдаю, – Быстрова тотчас надулась. – Просто…

– Прекратили, – почти не размыкая губ, приказала Ирецкая, чья вежливая улыбка оставалась такой же безупречной, как и манеры.

Чтобы не любоваться недовольным лицом Мариночки, Варя отвернулась. Ей самой не нравилась вся эта ситуация. Быстрова долгие годы была ей хорошей подругой, но в последние недели слишком много чужих секретов легло на плечи Воронцовой. Тайн, которыми она не имела права делиться ни с кем. Быстрова это чувствовала, но не понимала, воспринимая всякое умолчание как личную обиду. А потом случилась ссора и месть, которые едва не стоили Варе места в институте. Если бы не Эмилия. В отличие от Марины, Драйер лишних вопросов не задавала, умела хранить секреты и была терпелива, даже когда Варя вела себя странно.

Воронцовой хотелось бы наладить со старой подругой прежний мир, но возможности всё никак не представлялось. Даже теперь, когда они уехали из института, ей пришлось столкнуться с очередной запутанной проблемой, которая занимала все её мысли.

Будто повинуясь необъяснимому тревожному предчувствию, Варя скользнула глазами по гостям и слугам. Она никак не могла понять, что вдруг обеспокоило её: приезд ли Германа, ехидное замечание Марины или же что-то другое Но ничего странного в толпе она не находила и отвернулась в сторону коридора, который вёл к малой столовой.

Там, позади всех, стоял Яков, прислонившись плечом к белоснежной колонне. Его взгляд, обычно такой насмешливый и ястребино-острый, теперь показался ей тяжёлым. Он был устремлён прямо на неё, слегка исподлобья. Так что кучерявая чёлка небрежно падала на лоб. Ни тени привычной озорной усмешки. Лишь холодная, безмолвная концентрация, от которой по спине у Вари пробежали ледяные мурашки. Она почувствовала этот взгляд.

– До чего же он очарователен, не правда ли? – едва слышно шепнула Эмилия и мечтательно вздохнула. – Тебе так повезло, Варенька.

– М-м? – Воронцова вздрогнула, будто просыпаясь, и с трудом разорвала зрительный контакт с Яковом. – О чём ты, mon ange?

– О Германе Борисовиче, конечно, – смущённо ответила Драйер.

Её большие выразительные глаза были прикованы к Герману с таким нескрываемым восхищением, что, казалось, вот-вот засияют. Она ловила каждое его слово, каждый жест. Но когда он, отвечая на вопрос Бражникова про их с отцом путь на санях, вдруг повернулся к ним и послал Варе тихую улыбку, Эмилия сникла. Варя мельком уловила это её движение плечами и ощутила в груди знакомый, тоскливый укол – чувство необъяснимой вины за невольно причинённую боль.

– Тебе очень повезло, – тише повторила Драйер, потупившись. – Ты заслуживаешь настоящего счастья, Варенька.

Воронцова хотела что-то ей сказать, однако не успела, потому как Голицын предложил гостям занять отведённую для них комнату и немного отдохнуть, а остальным возвратиться в гостиную.

Все потянулись из прихожей, дробясь на группы. Отделилась от всех лишь Венера Михайловна, которая вместе с мадам Делакроа и её горничной ушла к себе, чтобы начать подготовку к празднику.

Варя искусно замешкалась в прихожей. Она как бы невзначай поправила выбившуюся прядь у старинного венецианского зеркала в тяжёлой позолоченной раме. Её взгляд в мутноватом отражении встретился с Германом, который, отдав последние распоряжения конюху насчёт багажа, задержался в холле.

Уловив её взгляд, Обухов едва заметно приподнял бровь, будто задал немой вопрос о том, не нужно ли от него чего-нибудь? Варя медленно, будто обдумывая маршрут, перевела взгляд в сторону длинного коридора, ведущего к западному крылу, и чуть кивнула. После чего раскрыла ладони перед собой, делая вид, что открывает книгу.

От Венеры Воронцова узнала, что в той стороне находится библиотека, и теперь она очень рассчитывала, что Герман поймёт её маленькую пантомиму. Затем, не глядя на него, Варя двинулась прочь, желая поскорее присоединиться к подругам в гостиной.

Следующие десять минут Воронцова придумывала предлог, чтобы улизнуть.

– Эмилия Карловна, сходим к Венере Михайловне, узнаем, не нужно ли чем помочь? – наконец предложила она, а потом тут же спросила классную даму: – Марья Андреевна, вы позволите? Вдруг наша бедняжка разволнуется, а мы её отвлечём немного.

– Отчего же нет? – задумчиво произнесла Ирецкая. В гостиной народу набралось прилично, и она, вероятно, сама бы не отказалась уйти, но для подготовки остальных воспитанниц к празднику было ещё слишком рано, поэтому она сочла неприличным удаляться всей толпой. – Ступайте. Но потом возвращайтесь к нам с новостями.

– Oui, madame[21]. – Варя изобразила реверанс и утянула Эмилию за собой быстрее, чем подруга успела опомниться, а остальные девочки – напроситься с ними.

Но стоило им подняться на второй этаж и пройти полпути к комнате Венеры, как Варя вдруг спохватилась:

– Ты иди, mon ange, а я быстро пройдусь до библиотеки и возьму сборник стихов. Почитаем Венере вслух. Это её точно отвлечёт от всех волнений. Она так любит лирику.

– Но, Варенька… – Эмилия в смятении часто захлопала ресницами.

– Иди, душа моя. Я быстренько приду. Обещаю. – Воронцова улыбнулась с самым невинным видом, подталкивая Драйер в сторону нужной двери, а потом развернулась и едва ли не бегом заторопилась к библиотеке.

Молилась она лишь об одном: чтобы Обухов был там.

Библиотека Голицыных представляла собой обширное, высокое помещение, где царил особый воздух, душный от запаха старых переплётов, пыли и сухого дерева. Высокие окна в арочных нишах едва пропускали серый полуденный свет, лежавший на коврах мутными прямоугольниками. Бесконечные ряды шкафов из тёмного дуба уходили в полумрак. Здесь было тихо. Ни

Варя остановилась у массивного стола с зелёным суконным покрытием, положив ладони на холодную кожаную инкрустацию по краю. Она перевела дыхание и прислушалась, надеясь, что Герман уже здесь.

Дверь за её спиной открылась, заставив Воронцову подпрыгнуть на месте.

Шаги Германа Обухова были почти беззвучны на мягком ковре. Он закрыл за собой тяжёлую дверь с глухим щелчком, отрезав их от мира княжеской усадьбы.

– Слава богу, вы пришли, – с облегчением вздохнула Варя, опираясь на стол, чтобы не упасть, потому что от волнения колени предательски задрожали.

Герман, кажется, даже не успел переодеться. Он явился в том же добротном графитово-сером костюме из шерсти, в котором прибыл. Даже румянец после мороза всё ещё горел на его щеках пунцовыми пятнами.

– Варвара Николаевна, – начал он без тени прежней светской игривости, подходя ближе. – Признаюсь, я заинтригован вашим приглашением куда больше, чем самим балом. Вы загадочны, как сфинкс. Надеюсь, тайна, ради которой вы заманили меня в это книжное царство, стоит нарушения всех правил приличия.

В полумраке его лицо казалось более жёстким, тёмно-серые глаза с зеленцой ловили малейшую тень, становясь насыщеннее и серьёзнее.

– Правила приличия, Герман Борисович, были нарушены в этом доме куда более страшным образом, – порывисто начала она. – Этой ночью здесь совершили убийство. А сегодня утром его объявили несчастным случаем.

Обухов замер. Весь его облик мгновенно преобразился. Плечи выпрямились, взгляд заострился.

– Убийство? Чьё? Объяснитесь.

– Убили горничную Венеры Михайловны, Аглаю. На рассвете тело нашли у пруда с разбитой головой. Но я подслушала разговор князя с доктором Эскисом. На её теле следы борьбы. Её убили в другом месте, затем перенесли на берег и положили так, чтобы всё выглядело как трагическая случайность. Якобы она поскользнулась и расшиблась насмерть. Князь знает правду и приказывает всё замять, чтобы не омрачать праздник. – Слова вылетали из её уст переливчатым потоком, но в голосе слышалось напряжение. – Или позора не желает? Я затрудняюсь ответить наверняка, каков его мотив сокрытия правды.

Герман молчал несколько секунд, его хмурый взгляд скользил по полкам, с корешка на корешок.

– Нет слов, – наконец выдохнул он. – И вы намерены в это ввязаться? Варвара Николаевна, это безумие. И на сей раз это определённо дело для полиции. Лишить человека жизни – это не поиграть в сыщика украденной броши. – Герман развёл руками и заговорил тише: – Если князь решил скрывать убийство, значит, замешано нечто весьма тёмное.

– Я вам открою всё, что мне известно. – Варя нервно облизала губы и подалась к нему. – Всё выглядит очень странно. Сначала до меня дошёл слух, что князь как-то замешан в крупной финансовой пирамиде. – Она принялась загибать пальцы. – Затем вчера после ужина горничная Венеры, та самая Аглая, начинает гадать ей на воске…

– Варвара Николаевна, – протянул Герман, и его брови в изумлении поползли вверх.

– Дайте закончить. Я не сумасшедшая.

– Я знаю. И ещё я знаю, что вы невероятно отчаянная, и сей факт вам явно не идёт на пользу.

Он снисходительно улыбнулся и попытался положить руки ей на плечи, но Варя отстранилась и упрямо продолжила:

– Дослушайте же, Герман Борисович! Возможно, вы моя единственная опора в этом невероятном деле. Аглая нагадала Венере цепочку ужасных событий: падение, смерть птицы, что-то про тень отца и могилу. И в тот же вечер они начали сбываться.

– Вы изволите шутить?

– Увы, нет. Сначала Венера села на стул во время чаепития вечером, и стул сломался, потому что его кто-то злонамеренно подпилил. Венера упала. Затем она пошла к себе спать и нашла на подушке мёртвую канарейку. Кто-то убил её пташку и положил на кровать. А затем погибла сама Аглая.

Воронцова начала прохаживаться взад-вперёд перед ним.

– А как же тень отца? – Герман снова попытался натужно улыбнуться.

– Вот и я в толк не возьму, при чём тут он? – Варя задумчиво постучала себя пальцем по кончику носа. – Как по-вашему, Аглаю убили, потому что она участвовала в сговоре, знала правду про фальшивое гадание и его осуществление и пригрозила всё рассказать? Или же причина иная? Таких совпадений просто не бывает.

Герман всё-таки поймал её за плечи и развернул к себе лицом. Он заглянул ей в глаза с видом крайне обеспокоенным.

– Вам следует держаться от этого подальше, – назидательно произнёс Обухов. – Дайте…

Он не успел договорить. Дверь в библиотеку приоткрылась, и на пороге возник Яков. Он вошёл как тень и так же бесшумно прикрыл дверь. Прислонился к ней спиной, скрестив руки на груди. Так невозмутимо объявился, будто его приглашали и он вовсе не следил за Варей.

– …дайте полиции разобраться, – закончил Герман фразу, но его взгляд уже впился в новую фигуру. Он не выразил удивления, лишь оценивающе сузил глаза и медленно отпустил Варю, уронив руки.

Яков даже не посмотрел на Обухова. Всё его внимание занимала Воронцова.

– Вам здесь не место, барышня, – прозвучало тихо, но с такой холодной интонацией, что слова прозвучали как приказ. – И вам, сударь, тоже. Уголок тут неподходящий для светских бесед наедине.

Варя почувствовала, как внутри всё закипает от гнева. Все струны её независимости взыграли самую громкую песнь, какую только возможно. Воронцовой стоило колоссальных усилий сдержаться. Она заставила себя усмирить негодование одним ключевым доводом: без помощи ей придётся непросто. А тут, если правильно изложить мысль, помощь окажется двойной…

Она сделала шаг ближе к окну, чтобы видеть их обоих. И от обоих стоять подальше.

Герман и Яков были разными, как день и ночь. Блондин и брюнет. Благородный аристократ и изворотливый аферист. Воронцова сейчас рассчитывала на обоих и совершенно не хотела думать о том, сколь болезненно прошла вчерашняя встреча с Яшей и как сильно оскорбляло неверие Обухова в её силы.

Сейчас оба ждали её ответа.

– Моё место там, где творится несправедливость, какой бы она ни была, – сдержанно парировала она. – И я только что проинформировала Германа Борисовича обо всём случившемся за последние сутки. Думаю, вы, Яков, тоже в курсе всех местных злоключений. Поскольку полиция не знает правды, вмешаться придётся нам. Если, конечно, вы не намерены просто стоять в сторонке и наблюдать, как в этом доме прячут трупы и укрывают поистине губительные финансовые махинации.

Яков слегка дёрнул плечом. Его губы плотно сжались, словно он пытался сдержать рвущееся наружу ругательство.

– Вам, ВарварНиколавна, полномочий никто не давал. Ступайте к подружкам и наряжайтесь для танцев. И ключик мне отдайте.

– Какой ключик? – не понял Герман. Он перевёл взгляд на Варю и слегка кивнул на Якова: – Это ведь вашпосыльный? Он приносил от

Варя открыла было рот, но Апраксин её опередил.

– Посыльный, – фыркнул он, закатив глаза. – Ну, допустим, посыльный. Хоть сивым мерином назовите, мне всё равно. Эти игры в шпика до добра не доведут. Слышал я про это гадание от дворовых. Шут бы с ним. Тут другое. Человек умер. – Он смотрел на Варю, но обращался к Герману: – И вы, сударь, поддерживаете эту глупость с расследованием?

Обухов, кажется, только сейчас полностью осознал, что перед ним вовсе не посыльный. Он выпрямился, и в его осанке появилась та аристократическая надменность, которую он умел включать, как щит. Ему очевидно не понравилось ни то, что «посыльный» распоряжается, ни вообще его присутствие в комнате.

– Я поддерживаю Варвару Николаевну, – отрезал Герман. – А вы, позвольте полюбопытствовать, кто такой, чтобы указывать, где её место?

– Я тот, кто вытаскивает её из переделок, в которые она лезет с таким же изяществом, как танцы танцует, – сквозь зубы процедил Яков, наконец повернувшись к графу.

Между ними пробежала почти осязаемая молния взаимной антипатии.

– Прекрасно! – резко вмешалась Варя, воспользовавшись моментом. Говорила она твёрдо, стремясь взять бразды правления в свои руки. – Полагаю, мы все тут люди честные и заинтересованные в том, чтобы истина открылась, какой бы она ни была. Только методы у нас разные. И это даже замечательно. – Она повернулась к Герману: – Вам, Герман Борисович, легче будет двигаться в своём кругу. Слушайте, о чём говорят князь, Дашков, Бражников, мадам Делакроа. Деньги, дела, долги, споры и несогласия, косые взгляды – всё, что может быть мотивом.

Затем она обернулась к Якову, и её взор стал ледяным.

– А вам, Яков, – она намеренно перешла на «вы», чтобы подчеркнуть важность момента, – стоит потрудиться в людской. Шёпот среди слуг. Кухонные сплетни. Узнайте всё про Аглаю. С кем она была дружна? Кого боялась? В каких отношениях была с экономкой Анфисой и мадам. Я так поняла, француженка метит в негласные хозяйки дома. Так ли это? Информация поможет нам разобратьсяво всём.

Говорить при Германе о записной книжке не хотелось, чтобы не ставить его в курс дела с историей про поручение государственной важности, но Варя очень надеялась, что Яков её понял.

Оба мужчины молчали, оценивая друг друга. Союз, скреплённый не доверием, а очевидной ревностью, соперничеством и обоюдным нежеланием уступить друг другу контроль над ситуацией – и над ней, – казался Воронцовой худшей авантюрой. Варя отлично понимала, что поступает низко, однако остро нуждалась в поддержке обоих. Или хотя бы одного из них.

Отчего-то она была почти уверена, что Яков откажет, сославшись на то, что поручение Эскиса для него важнее.

– Хорошо, – наконец коротко бросил Герман. – Не могу оставить вас одну, Варвара Николаевна. Будьте спокойны, я не подведу. Начну с полковника. Он слишком прямолинеен, чтобы хорошо лгать.

Апраксин досадливо цыкнул и взъерошил волосы пятернёй.

– Ладно, – наконец глухо проворчал он. – Узнаю, что смогу.

Яков развернулся и вышел так же бесшумно, как и появился.

Герман проводил его взглядом, а потом обернулся к Варе.

– Интересный субъект. Надеюсь, вы понимаете, с кем связались?

– Лучше, чем вам кажется, – тихо ответила Варя, глядя на дверь. – И сейчас он на нашей стороне. Это главное. Оказывайте доверие лишь тем, кто имеет мужество при случае вам поперечить[22]. – Она устало вздохнула и помассировала виски. – Нам нужно торопиться. Ступайте, Герман Борисович. И спасибо вам. А мне нужно, – она рассеянно повернулась к книгам, – взять что-нибудь почитать для Венеры Михайловны. Она любит стихи.

– Возьмите томик Баратынского. Его элегии меланхоличны, но в них есть сила. Или, может, Пушкина? Он слишком страстен для нынешнего настроения, но способен отвлечь. Да и классика бессмертна.

Герман вдруг сделал шаг вперёд, сократив расстояние, которое Варя старалась сохранять.

– Варвара Николаевна, – в его уверенном голосе появилась непривычная, чуть срывающаяся нота. – Я вижу по вашим глазам: вы уже строите опасные планы. Позвольте тем, у кого больше прав и возможностей, взять на себя этот груз.

Он протянул руку, желая коснуться её пальцев, но остановился в сантиметре.

– История с гаданием и убийством – не детская игра в жмурки. Кто-то здесь играет без правил. И я… – он запнулся, впервые подбирая слова с видимым усилием, – я не могу допустить мысли, что ваша отвага обернётся для вас бедой.

Его ухаживания, всегда такие галантные и чуть насмешливые, вдруг сбросили светский лоск, обнажив искреннюю тревогу. Последнее прозвучало серьёзнее, чем любая изящная фраза. От этого становилось не по себе.

Варя отвернулась к рядам книг, утопающим в полумраке. Она чувствовала исходящее от Германа тепло, слышала сдержанное волнение в его голосе, и что-то внутри – то самое, что сладко ныло от его слов в прихожей, – отозвалось предательским эхом. Но каждая их нежная встреча обязательно была омрачена чужими секретами. Воронцова сочла это ужасно горьким стечением обстоятельств.

– Je vous remercie de votre sollicitude[23], – механически проговорила она. – Ваше неравнодушное участие для меня огромная ценность. Но я не ребёнок, чтобы меня отсылали в детскую, едва возникнут неприятности.

Она мягко, но недвусмысленно отступила на шаг, расправляя складки платья.

– Я беспокоюсь за вас, – вполголоса признался Герман.

Она уловила тень боли и разочарования, прозвучавшую в его голосе, и на миг ей стало жаль. Жаль этой хрупкой нити понимания, что могла бы протянуться между ними, будь они просто молодыми людьми, встретившимися на балу. Но всё обернулось сложнее. Он был аристократом, чьи чувства увязали в паутине условностей. Она – институткой и дочерью графа, которая связала себя обещанием с силами, куда более могущественными и безжалостными, чем светское мнение.

Оба её «союзника» – и Герман, с его почтительной заботой, и Яков, с его молчаливым упрёком, – по сути, хотели одного и того же: вывести её из игры. Оградить от риска. Они считали, что помогают, не понимая, что для неё теперь нет большей опасности, чем оставаться в неведении.

Какая-то странная, мучительная мысль о том, что смерть всегда ходит ближе, чем кажется, заставила Воронцову признаться себе самой: оба были ей по-своему симпатичны. В Германе покоряла его верность, ясность чувств и та самая рыцарская опора, о которой иногда так мечталось юной девушке. В Якове же… В Якове – всё остальное. Вся боль, ярость, неправильность мира и неприглядная правда, что резала глаза, но была единственно верной.

Однако сейчас Варе было не до симпатий. Она должна была действовать. И действовать быстрее их обоих. Пока они готовились её оберегать, Воронцова уже мысленно прокладывала маршрут: сначала – комната Венеры. Затем на праздник. А после – в покои

– Мне пора идти, – сказала Варя, беря с ближайшей полки наугад тонкий томик в синем переплёте. – Венера ждёт. И Марья Андреевна, не ровён час, отправится на мои поиски.

Она повернулась к двери, чувствуя на себе его не отпускающий взгляд.

– Варвара Николаевна, – остановил он её уже у самого порога. – Просто пообещайте, что не будете делать ничего опрометчивого в одиночку.

Варя обернулась. На её губах заиграла кокетливая улыбка.

– Но, mon cher[24], разве я когда-либо делала что-то опрометчивое? – произнесла она с лёгкостью, которой не испытывала. И, не дожидаясь ответа, выскользнула в коридор.

Томик в её руках оказался «Северными цветами»[25]. Ирония судьбы. Цветы, собранные на холодной, мёртвой земле. Почти как предсказание.

Глава 10

Комната Венеры напоминала опрокинутый ларец с драгоценностями, где всё сверкающее и нежное было приправлено незримой пылью горького траура.

На широкой кровати с кружевным подзором поверх покрывала лежали три платья: одно – из бледно-розового шифона, другое – из голубого атласа, третье, самое парадное, из кремового муара с ручной вышивкой жемчужными бусинами. Ленты, перчатки, тончайшие чулки, алмазные заколки и флаконы с французскими духами теснились на туалетном столике, отражаясь в трёхстворчатом зеркале.

Сладко пахло нежным парфюмом, пудрой и теплом, что лилось от белой кафельной печи, которую горничные постарались растопить на совесть после утренней промашки. От жара на выходящих в сад окнах запотевали стёкла, превращая пейзаж в размытое пятно белого снега и серого неба в ранних сумерках. Чтобы избавиться от духоты, пришлось открыть форточку.

Варя стояла у самого окна, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Она не столько смотрела в сад, где вдалеке мелькали фигурки слуг, спешащих с дровами и провизией, сколько пыталась поймать хоть глоток свежего воздуха в надежде привести собственные сумбурные мысли в порядок. Поэзию Венера слушать не пожелала, сославшись на меланхоличное настроение, поэтому невостребованный альманах теперь лежал на подоконнике возле Воронцовой. Горничные ушли вместе с мадам Делакроа, чтобы помочь той переодеться, и оставили княжну с подругами.

Эмилия Карловна, с лицом, сосредоточенным от усердия, осторожно доводила до совершенства уже почти готовую причёску Венеры. Драйер постаралась, продемонстрировав всю свою ловкость и утончённый вкус к изящной красоте. Густые, тёмно-русые волосы именинницы были собраны в духе последних веяний: пышный валик на затылке, смягчённый несколькими искусно выпущенными волнами на висках, которые должны были обрамлять лицо, добавляя ему нежности. Но само это лицо в зеркале выглядело неподвижным и бледным.

Венера Михайловна сидела, закутавшись в шёлковый пеньюар, и смотрела на своё отражение пустым, невидящим взором. В её глазах не было ни волнения перед праздником, ни радости, ни даже обычной для её возраста досады от долгих, муторных сборов.

Взгляд Вари скользнул в очередной раз по суетящимся во дворе мужчинам. Один из лакеев, молодой, высокий, бородатый и широкий в плечах, о чём-то спорил со старым Фёдором возле битком набитой лошадьми конюшни. Слуга жестикулировал. Его движения были резки и полны раздражения. Фёдор же, напротив, оставался спокоен и лишь упрямо отрицательно качал головой. К ним подошёл Ефим, тот самый кучер, что руководил путешествием смолянок из Петербурга в Озёрки. Судя по всему, тот хотел переставить сани Обуховых глубже во двор, чтобы новым гостям было где разместить свои экипажи. Внимание мужчин переключилось на сани. Воронцова же повернулась к подругам убедиться, что Эмилии не нужна помощь.

Её взор невольно наткнулся на опустевшую клетку. Большая, ажурная, с крошечной дверцей, которая всё ещё была приоткрыта. Эта клетка не могла оставаться незамеченной. Она слишком долго была предметом восхищения, теперь вдруг превратилась в напоминание о жестокой шутке или чего-то более страшного. Убрать её пока просто не успели, и она висела здесь как немой укор: в доме Голицыных не уберегли не только птичку, но и молодую девушку.

Эмилия, закончив с последней прядью, положила лишние шпильки в шкатулку на туалетном столике.

– Ich denke, dass alles fertig ist[26], – придирчиво оглядывая результаты своих трудов, сказала она. – Причёска вышла просто загляденье, Венера Михайловна. Теперь только платье выбрать. Какое думаете надеть? Голубое? Оно такого прекрасного оттенка, как небо в мае. Или, может, розовое? Этот цвет очень освежает.

Венера медленно перевела взгляд с зеркала на платья, разложенные на кровати. Её губы дрогнули, но не в улыбке.

– Мне всё равно, – призналась она. – Пусть мадам Делакроа решит. Она лучше знает, что приличествует надевать на именины. – Княжна закрыла глаза и глубоко, с заметным усилием вздохнула, а потом вдруг с тоской произнесла: – Жаль, Жоржа нет с нами. Он бы ничего подобного не допустил. Ни беды с крошкой Бижу, ни… всего остального. Он всегда был, – она умолкла, подбирая нужное слово, которое бы описало её старшего брата, – решительным. Не терпел, когда обижают тех, кто ему дорог. И Аглаюшку всегда защищал наравне со мной, как вторую сестру.

Варя насторожилась. В признании Венеры мелькнуло нечто глубоко печальное. Воронцова заставила себя сохранить мягкое, почти рассеянное выражение лица. Она сделала шаг от окна, чтобы лучше видеть княжну.

– Они были дружны? – спросила Варя с той естественной, чуть грустной заинтересованностью, с какой подруга расспрашивает о чём-то давнем и личном.

Венера повернулась к ней, и её глаза оживились тихим счастьем светлых воспоминаний.

– О да. И ещё как! – ответила княжна с заметной теплотой. – Они были ровесниками, понимаете? Когда Жорж приезжал на каникулы из Петербурга – он ведь в гимназии учился тогда, – Аглая была единственной, с кем ему было интересно. Со мной-то, с младшей сестрёнкой, во что играть? А они могли часами говорить. Он привозил ей книги – не романы, а научные труды по ботанике и астрономии. У Аглаи бабка травницей была из деревни, она и сама многое про растения знала, могла ответить ему. Поначалу по-простому, спорила даже. Потом грамотнее стала. Читала взахлёб. А он, – Венера на миг замялась, заливаясь стыдливым румянцем. – Он читал ей стихи. Пушкина, Лермонтова. Прямо тут, в саду, у пруда. Аглая ему в Петербург отсылала засушенные цветы, сложенные в конверты, чтобы он собирал гербарии. Жорж их хранил.

Венера умолкла. Её плечи опустились, а свет в глазах померк, сменившись новой, более острой тоской. Она устремила взгляд в окно, в серую мглу густеющих сумерек, будто пытаясь увидеть там человека, с которым их разделяла тысяча вёрст.

– Теперь мне придётся в следующем письме написать ему, что… – Голос княжны сорвался, став тонким и беззащитным. – Что мне ему написать,

Венера накрепко сжала губы, и в её больших глазах задрожали слёзы.

– Ну, mon ange, не нужно, право! – Эмилия тотчас оказалась подле неё и притянула к себе в ласковые объятия. – Нельзя расстраиваться, покуда праздник. Мы с вами оплачем Аглаюшку, но потом. Чтобы никто не знал, никто свой нос любопытный не совал. Правда, Варенька?

– Разумеется, – механически ответила Воронцова, которая тоже подошла к Венере с другой стороны и, присев на корточки, обняла её.

– Merci[27], – всхлипнула Венера, сдерживаясь.

Воронцова выудила из рукава чистый платочек и протянула ей.

В рассказе Венеры Варя услышала не просто историю про потерю подруги. Ей открылась маленькая трагедия в двух актах: здесь, возле заснеженного пруда, и там, в далёком Париже, куда это известие ещё только полетит на бумажных крыльях. Убитая переставала быть просто «горничной». Она становилась Аглаей, девушкой, которая знала про звёзды и травы, получала в подарок стихи и взамен дарила засушенные цветы. Девушкой, связанной с уехавшим наследником тайной и, очевидно, глубокой симпатией.

Личная драма в доме Голицыных накладывалась на финансовые махинации, делая картину одновременно яснее и бездоннее.

Варя подошла ближе к туалетному столику, будто рассматривая флаконы. Она старалась быть осторожной. Слишком прямой вопрос мог спугнуть хрупкую откровенность подруги.

– Напомните, как давно Жорж в Европе? – спросила Воронцова, изо всех сил стараясь, чтобы в её голосе звучало лишь вежливое любопытство и сочувствие. – Должно быть, он очень скучает по дому в своём университете.

Венера судорожно вздохнула. Её пальцы нервно стиснули платок, которым она промокала глаза.

– Уже четыре года, – расстроенно сказала она. – Учится в Париже. Только не в университете, а в Политехнической школе. École Polytechnique. Я вчера упоминала. – Она произнесла название на французском с гордостью, но тут же голос её пошёл вниз. – Отец был непоколебим в своём решении, когда отправил его за границу. Он считает, это лучшее, что можно было для него сделать. Что учёба превыше всего.

Между строк Варя услышала другое.

Ей вдруг почудилось, что Жоржа отправили туда насильно, чтобы оторвать от дома. «Учиться» – удобная и вполне пристойная формулировка для удаления сына под благовидным предлогом. Кроме того, заведение было престижным и весьма элитным. Значит, Жорж далеко не бездельник. А фраза о том, что «учёба прежде всего», намекала на другой очевидный вывод: похоже, Жорж закрутил роман с Аглаей, а подобные отношения сына с горничной наверняка пришлись князю не по нраву. Жорж уехал получать образование, следуя родительской воле, но отца так до конца и не простил. Венера упоминала, что дома брат почти не бывает, особенно в Озёрках, где Михаил Александрович проводил более всего времени. Контакт с семьёй, в частности с отцом, был не просто ослаблен. Он, судя по всему, был разорван.

Пока Венера говорила, её рука потянулась к шкатулке с украшениями и достала оттуда небольшую брошь. Простую, но изящную серебряную бабочку, всю в мелких камушках розового кварца.

– Это Жорж мне прислал в прошлом году, – Венера улыбнулась, показывая подругам брошку. – Правда красивая?

– Изумительная, – согласилась Эмилия, рассматривая брошь. Рассказ княжны растрогал Драйер так, что у той покраснели нос и глаза, будто она вот-вот расплачется.

– А Аглае – пчёлку? – предположила Варя, вспоминая горничную за гаданием.

– Верно, – княжна сокрушённо покачала головой. – Аглаюшка любила красивые вещи, но всегда держалась скромнее скромного.

Венера говорила о своей горничной с такой теплотой. Она ни разу не вспомнила про вчерашнее жуткое гадание и совпадения с ним, которые так всех напугали.

– Аглая, наверное, очень ждала ваших с Жоржем приездов в усадьбу? – спросила Варя мягко, возвращая Венеру обратно к воспоминаниям. – Она, должно быть, была особенной, раз сумела стать такой близкой подругой вам и вашему брату.

Княжна кивнула.

– Она правда была очень хорошей, терпеливой, внимательной и верной, – перечисляла Венера Михайловна, убирая брошку на место. – В детстве мы были неразлучны. Я любила её наряжать в свои платья. Представляла, что у меня есть настоящая сестра. Мы кружились перед зеркалом и смеялись, пока не падали. – Венера с грустной улыбкой задумчиво провела пальцами по столешнице. – Пока однажды мадам Делакроа нас за это не отругала и не нажаловалась моей матушке, которая тогда была жива. Прочла целую проповедь о том, что это неприлично, что она – служанка, а я – госпожа, и смешивать роли недопустимо. Сказала, что я порчу Аглаю своими играми, внушаю ей неположенные мысли. А уж как дядюшка Сергей Владимирович разворчался! Проходу мне не давал с наставлениями. У него-то своих детей нет, вся его забота всегда на нас с Жоржем ложилась. С тех пор всё стало строже. Аглая отдалилась, стала сдержанней. Но мы всё равно понимали друг друга. Когда пять лет назад маменька разболелась и умерла, Аглаюшка была рядом со мной каждую минуту.

В этом простом рассказе Варя увидела всю систему в миниатюре. Детская дружба, раздавленная железной поступью сословных предрассудков. И фигура мадам Делакроа, француженки-гувернантки, ревниво охранявшей не только порядок, но и своё влияние на Венеру. Она выступала здесь как строгий судья, возводящий непреодолимую стену.

Венера внезапно встала и, скинув пеньюар, в одной тонкой сорочке подошла к золочёной клетке. Она протянула руку и легонько дотронулась до холодных, изящных прутьев. Её пальцы провели по тому месту, где когда-то сидела крошечная канарейка

– А теперь её в этот день со мной не будет, – прошептала она так тихо, что Варя едва различила. – Ни Аглаюшки, ни её доброй улыбки, ни её советов, какое платье лучше сидит. Ничего.

В этот момент дверь в комнату открылась, и в проёме возникла другая повелительница дисциплины – Марья Андреевна Ирецкая.

Классная дама явилась в своём неизменном тёмно-сером платье, и её присутствие сразу же наполнило комнату ощущением строгого порядка. Будто даже Смольным институтом запахло.

– Дамы, вы до сих пор не готовы? Пора спускаться к празднику, – назидательным тоном произнесла она. – Варвара Николаевна, Эмилия Карловна, вы только мешаете Венере Михайловне. Гости уже съезжаются, и присутствие счастливой именинницы внизу более чем необходимо. Варвара, Эмилия, ступайте к себе. Дайте княжне одеться.

Варя с Венерой встретились взглядами. В последний миг, прежде чем Ирецкая полностью перехватила её внимание, она успела поймать в глазах подруги выражение безмолвной тоски и одиночества. Это был взгляд человека, которого затягивает в водоворот чужих ожиданий, оставляя наедине с собственной болью.

– Встретимся внизу, милая Венера Михайловна, – ласково сказала Эмилия, делая реверанс.

Варя повторила это движение, бросив быстрый взгляд на пустую клетку. Они вышли в коридор. Дверь

Глава 11

Бальный зал усадьбы Голицыных, казалось, собрал в своих украшенных лепниной стенах всё сияние, на какое только был способен этот хмурый ноябрь. Огромные хрустальные люстры, в каждой из которых горели десятки электрических свечей, были спущены так низко, что их многослойные подвески почти касались голов танцующих, рассыпая по залу целые радуги бликов. Их холодный, яркий свет сливался с тёплым, живым сиянием канделябров на стенах. Паркетный пол, отполированный до зеркального блеска, блистал всеми оттенками медового золота.

На именины дочери князь пригласил музыкантов. Не какой-нибудь провинциальный хор, а строгое трио из скрипки, виолончели и рояля. Дивная живая музыка лилась из угла зала, заполняя пространство вальсами и мазурками. Запах воска, духов и сладостей смешивался в яркий букет, который кружил голову.

Столы вдоль стен предлагали гостям богатый фуршет до начала праздничного ужина: на белых скатертях из дамасского полотна красовались целые архитектурные сооружения из еды. Многоярусные серебряные этажерки ломились под тяжестью изысканных закусок: крошечные корзиночки из слоёного теста с паштетом, канапе с чёрной икрой, розетки из сёмги. Отдельный стол был посвящён сладкому искушению: воздушные безе, эклеры, глазированные шоколадом, пирамиды из золочёных драже и миндального печенья. Ряды графинов и бутылок отражали свет люстр: тут было и игристое шампанское в серебряных ведёрках со льдом, и лёгкие рейнские вина, и хрустальные кувшины с фруктовой водой и лимонадом для дам. Каждое блюдо было не просто едой, а свидетельством достатка и безупречной репутации дома Голицыных.

У громадного камина из кремового мрамора и малахита при полном параде собралось ядро патриархов. Сам князь Михаил Александрович с выражением лица, на котором привычная важность боролась с явной озабоченностью. Он внимательно слушал графа Обухова. Борис Иванович часто смеялся, но Варя, наблюдая издали, замечала в его поведении те же сдержанные манеры, что и у его сына. Полковник Бражников стоял с ними. Воронцовой он показался недовольным.

Пока старшие гости общались с мадам Делакроа, слушали музыку и пробовали закуски, молодёжь делала вид, что веселится.

Смолянки явились в зал в своих лучших платьях из дозволенных Ирецкой. Варя взяла с собой благопристойный бледно-сиреневый муар, расшитый мелким бисером по лифу. Эмилия надела кремовое, а Марина Быстрова – тёмно-вишнёвое. Венера Михайловна выбрала платье из небесно-голубого атласа и кружева, в котором она стала похожа на ангела. Все остальные девушки надели наряды разных оттенков зелёного. По этому поводу, кажется, более всех переживала София Заревич, которой не удалось выделиться среди подруг.

Ирецкая зорко следила за каждой воспитанницей. Даже Венера, которая была дома под надзором собственной семьи, всё равно не осталась без внимания. Сердитый совиный взгляд классной дамы цепко оценил всех по очереди, прежде чем позволить спуститься в зал. Не менее пристально она наблюдала за девушками, когда к тем начали подходить кавалеры и приглашать их на танец. В основном это были дворяне почтенного возраста из числа соседей Голицыных. Однако среди них затесалась пара молодых офицеров (кузенов Венеры Михайловны), краснеющий до ушей студент Императорского училища (племянник полковника Бражникова) и, конечно, Герман Обухов.

Именно с ним Варя сейчас и танцевала. Её рука лежала у него на плече, его пальцы почтительно касались её талии.

Когда Герман Борисович подошёл, чтобы пригласить Воронцову, Марья Андреевна позволила танец благосклонным кивком, но Варю при этом одарила таким обжигающим взглядом, будто видела свою подопечную насквозь со всеми её интригами и планами.

Они двигались в такт музыке, и Воронцова чувствовала, как Герман старается вести её безупречно, с аристократической лёгкостью. Она хотела расспросить его, о чём говорили уважаемые господа у камина, что ему удалось узнать у прочих дворян, но каждое их движение было на виду. Малейший наклон головы или приглушённый шёпот были бы немедленно отмечены десятками глаз. Особенно зоркими очами Ирецкой, которая, подобно фрегату под всеми парусами, неспешно курсировала вдоль стены, как бы невзначай следя за воспитанницами.

– Вы кажетесь очень далёкой, Варвара Николаевна, – заметил Герман так тихо, что его слова совсем утонули в музыке. – Всё ещё размышляете о печальных событиях?

– Разве можно о них не думать, когда веселье столь вымученно? – так же тихо парировала Варя, заставляя себя улыбнуться. – В воздухе висит предвкушение грозы, Герман Борисович. Первый громовой раскат мы услышали. Сдаётся мне, буря разразится такая, что камня на камне не оставит.

Она и сама, как бы любуясь залом, каждый миг изучала обстановку.

Яков отсутствовал. Среди лакеев, чинно разносящих подносы, его фигуры не наблюдалось, равно как и в числе господ. Он исчез после встречи в библиотеке, и его пропажа беспокоила Варю больше, чем любое подозрительное присутствие. Яков мог сунуться туда, где ему бывать не следовало. Или задать лишний вопрос и неосторожно привлечь внимание, а чужих людей в усадьбу прибыло сегодня предостаточно. Что могло с ним приключиться? Варе не хотелось думать о плохом, и всё же она невольно закусила губу, чтобы унять нервную дрожь.

Венера оставалась ещё одним источником её тревог. Сейчас она стояла рядом с мадам Делакроа, принимая поздравления. Голубое платье и нежнейшее кружево были ей к лицу. Именинница улыбалась, но улыбка казалась Варе натянутой и хрупкой. Каждый раз, когда звучал тост в её честь, взгляд Венеры невольно искал в толпе человека, которого там быть не могло. Тосковала ли она по брату? Или же не могла смириться с тем, что Аглаи больше нет?

Князь Голицын выглядел слишком хмурым для хозяина дома в день праздника. Он не столько слушал гостей, сколько бросал короткие, острые взгляды на двери, ведущие в переднюю, будто ожидал или опасался чего-то. Подозревал ли он в убийстве своей горничной кого-то конкретного? Наверняка.

Эскиса Варя отыскала не сразу. Доктор держался в тени, в дальнем углу зала, где вёл тихую, но оживлённую беседу с пожилым Гаркевичем. Давид Леонидович, особенно сухой и жёлтый сегодня, внимательно слушал, кивая. Алексей Константинович же, обычно столь сдержанный, говорил с настойчивостью, чуть наклонившись к собеседнику.

Но более всего Воронцову занимал князь Дашков. Он являл собой воплощённый громоотвод всеобщего раздражения. Опираясь на тяжёлую трость с серебряным набалдашником, он медленно прохаживался по периметру зала. Кажется, общество князя Голицына и его друзей Дашкова лишь раздражало, поэтому он и не стремился к ним присоединиться. Зато с огромной охотой бросал колкие, нарочито разборчивые реплики. Варя была уверена: если бы жёлчный Дашков умел брызгать ядом, то наверняка бы с радостью отравил половину присутствующих.

– Пф-ф! Нынче и именины не в радость, – проворчал он, проходя мимо группы соседей, разговаривавших с

Его налитый кровью взгляд упал на кружащуюся пару – Германа и Варю. Он приостановился, и тонкие бледные губы растянулись в нечто, напоминающее язвительную улыбку.

– А молодой Обухов, я смотрю, нашёл себе недурное развлечение. Хоть кто-то пытается поддержать дух праздника. – И, бросив этот словесный камень, он поплёлся дальше.

Варя почувствовала, как щёки заливает краска.

Рука Германа на мгновение чуть сильнее сжала её талию – не из фамильярности, но в импульсивном жесте защиты.

– Не обращайте внимания, – сквозь зубы процедил он, и в его голосе впервые за вечер прозвучало настоящее раздражение. – Он только тем и живёт, что отравляет воздух там, где ему самому не дано быть счастливым.

Но Варя сделала собственный вывод: праздничный зал напоминал ей пороховую бочку. Требовалась лишь крохотная искра, чтобы прозвучал взрыв.

Музыка ненадолго смолкла. Скрипач и виолончелист тихо переговаривались, перелистывая ноты, а пианист, воспользовавшись моментом, достал платок и украдкой промокнул лоб. В зале наступило одно из тех неловких затиший, когда гости, внезапно лишённые ритма, не знали, куда девать руки и взгляды.

Герман предложил Варе локоть и отвёл её в сторону, будто в ожидании следующего танца. Но их разговор снова пришлось отложить.

Именно в эту паузу полковник Бражников, попрежнему стоявший у камина рядом с Голицыным и Обуховым, отмахнулся от лакея, который попытался подать ему бокал игристого на серебряном подносе.

– Да не пью я эту шипучку, – проворчал он, приглаживая седые, жёсткие усы. – Настоящий мужчина после такого икоты на весь вечер наглотается. Может, по коньячку лучше, граф? – обратился он к Борису Ивановичу.

Старший Обухов, чьё добродушное лицо сегодня тоже казалось несколько усталым и напряжённым после трудной утренней дороги в санях, с лёгкой улыбкой кивнул.

– А что ж, немного коньяка, пожалуй, не повредит. Особенно в такую промозглую пору. Разгонит кровь и согреет до костей.

Князь Голицын, который минуту назад хмурился, глядя на танцующих, вдруг оживился. Эта просьба, земная и простая, казалось, вернула его к привычной роли гостеприимного хозяина.

– Ну что ж, господа, ступайте ко мне в кабинет, сами распоряжайтесь, – махнул он рукой по направлению к дверям. – Ключ, как всегда, под синим фаянсовым горшком с геранью на этажерке. Только уж, ради бога, сюда не носите, не смущайте дам, – он сделал шутливо-умоляющее выражение лица. – А я лучше дочку на танец приглашу, а то её замучили уже беседами. Совсем загрустила, бедная.

Его взгляд с нежностью и виноватой тревогой нашёл в толпе Венеру рядом с мадам Делакроа.

Бражников, довольный, что его инициатива нашла поддержку у такого важного гостя, как Обухов, направился к дверям. По пути он хлопнул по плечу розовощёкого помещика Маринина из соседней усадьбы.

– Слышишь, Пётр Семёныч? Иди с нами! Сидишь тут, как сыч нахохленный. Развеем тоску по-мужски. Коньяк у Голицына, я знаю, отменный.

Так и сложилась компания: граф Борис Иванович Обухов – как высочайший авторитет, полковник Бражников – как энергичный заводила, и несколько смущённый, но польщённый приглашением помещик Маринин. Нестройной группой они двинулись к выходу из бального зала, вызывая у остальных гостей лишь лёгкое одобрительное внимание. Мужчины удалялись за коньяком – что могло быть естественнее? Никто, даже зоркая Марья Андреевна Ирецкая, не увидела в этом ничего, кроме обычной светской практики. А Варя, которую Герман увлёк на следующий танец, лишь на мгновение задержала на них взгляд, прежде чем её мысли вновь унеслись в лабиринт собственных подозрений.

Зазвучала более громкая, элегантная мазурка. Это был танец с характером, требующий и чёткости шага, и лёгкой, почти игривой подачи. Варя почувствовала, как пальцы Германа на её талии стали чуть уверенней, направляя её в первом неспешном па.

– Ну что, мой неутомимый следователь Варвара Николаевна? – тихо спросил Герман. – Удалось ли вам что-нибудь разведать в моё отсутствие?

– Немного пообщалась с Венерой, но пока не могу озвучить уверенных выводов, – ответила Варя, делая изящный поворот. Сиреневые складки её платья мягко взметнулись, поймав свет люстры. – А вы? Ваши источники, надеюсь, оказались полезнее моих?

Она заметила, как из угла зала на них смотрит Марина Быстрова. Та стояла с кислым видом рядом с Софией Заревич, и её вишнёвое платье казалось тёмным пятном на фоне светлых стен. Взгляд Марины был острым, ревнивым и откровенно недоброжелательным. Она явно комментировала что-то Софии, и та, кивая, с хитрецой поглядывала на танцующую пару.

Сплетничают, голубушки. Это ничего. Сейчас Ирецкая заметит и быстро их успокоит.

По другую сторону зала, у колонны, стояла Эмилия. Она держала в руках нетронутый бокал лимонада и смотрела на них с таким откровенным восхищением, что Варя почувствовала знакомый укол вины. Большие глаза Драйер полнились тихой грустью, будто она наблюдала за красивой, но совершенно недосягаемой для неё сказкой.

Герман, следуя рисунку танца, чуть отклонил Варю в сторону, заслонив от взгляда Марины.

– Немного, – начал он, понизив голос до едва слышного шёпота. Его губы почти касались её волос. – В первую очередь, про князя Дашкова. Все знают, что он вечный ворчун, но тут дело глубже. Он приходится Голицыну шурином, братом покойной княгини. И, судя по всему, после её смерти считает, что Михаил Александрович плохо распорядился её состоянием. Дашков небогат, а тут ещё и сестрино наследство, как он считает, уплывает в неизвестном направлении. Мотив для неприязни, согласитесь, более чем веский. Однако Михаил Александрович его не выгоняет. Терпит под своей крышей то ли в память о жене, то ли из жалости, то ли по иным, никому не известным причинам.

Он искусно провёл её под своей рукой, и Варя, кружась, на миг увидела князя Голицына, уже ведущего на середину зала бледную Венеру. Отец старался улыбаться, но дочь отстранённо смотрела поверх его плеча.

– Что ещё? – шепнула Варя, вернувшись в объятия Обухова.

– Про его сына, Георгия, – продолжил Герман, и его лицо стало серьёзным. – Не знаю, слышали ли вы, что он…

– Учится за границей и дома не появляется, да-да, – торопливо кивнула Воронцова. – Но мне это кажется странным. Венера сказала, Жорж, как они все его зовут, был дружен с покойной Аглаей. Неужто его за одну только интрижку с горничной сослали аж в Париж? Ни за что не поверю в подобное, уж простите.

Пока она шептала, Герман увёл её как можно дальше от людей, про которых шла речь.

– Официальная версия, которую здесь все повторяют, – пристрастие к азартным играм, – зашептал он. – Будто бы наследник спустил в карты огромную сумму, отец рассвирепел, выплатил долги и в наказание отправил его во Францию учиться, вычеркнув из

Варя заставила себя рассмеяться тихим, светским смешком, как будто Герман сказал что-то забавное. Но глаза её широко распахнулись от испуга.

– Mon Dieu! Помилуйте, Герман Борисович. Это ещё более нелепо, чем роман с горничной. За такую мелочь единственного сына и наследника, да ещё из настолько именитого рода, буквально выгоняют из страны и лишают всего? – Она покачала головой, выполняя очередную танцевальную фигуру. – Карточные долги в их кругу – дурной тон, да. Но это, если изволите, лечится. Женитьбой на богатой невесте. Службой в армии, наконец. Не вычёркиванием из семьи. Нет, Герман Борисович, здесь что-то другое. Что-то, что отец не может или не хочет предавать огласке. А «азартные игры» – удобный предлог для светского общества. Не самый вопиющий, по крайней мере.

Герман на мгновение задумался, его шаги под музыку не потеряли чёткости, но в глазах промелькнуло уважение.

– Вы, как всегда, поразительно проницательны, – со сдержанной улыбкой признал он. – Действительно, история выглядит престранно.

Мазурка стала набирать силу, переходя к более быстрой, пружинистой части. Герман ловко повёл Варю в серию сложных па, которые требовали полного внимания. На несколько тактов разговор прервался. Варя, следуя его уверенному ведению, ловила на себе восхищённые и завистливые взгляды. Она чувствовала тепло его руки, видела его сосредоточенный профиль и понимала, что даже в этом вынужденном расследовании между ними возникла странная, почти идеальная синхронность.

Когда темп снова замедлился, она нашла в себе силы вернуться к главному.

– А про Аглаю? Среди гостей кто-нибудь…

Она не договорила. В этот момент спешным, топочущим шагом явилась та самая троица: граф Обухов, полковник Бражников и помещик Маринин. Но вид у них был совсем не тот, с каким они покидали зал. Коньячного благодушия не наблюдалось и следа. Лица у всех троих, а особенно у Бражникова, были багровые, но не от выпитого, а от возмущения и самого настоящего, неподдельного изумления или даже испуга.

Музыка захлебнулась на высокой ноте. Пианист, чьи пальцы застыли над клавишами, смотрел на происходящее с таким же изумлением, как и все остальные. Полковник Бражников, не обращая внимания на приличия, прямо через зал, расталкивая гостей, направился к князю Голицыну. За ним, запыхавшись и бормоча что-то невнятное, следовал Маринин, а граф Обухов-старший замыкал шествие с выражением лица, на котором читалось суровое недоумение.

– Михаил Александрович! – грянул Бражников так, что эхо звонко отозвалось в хрустальных подвесках люстр. Он мгновенно приковал к себе всеобщее внимание. – Я в толк не возьму, что за маскарад ты замыслил? Или это новая светская забава – пугать почтенных гостей? Я о всяких странных розыгрышах и необычных развлечениях слыхал, но подобное явно не годится для дочкиных именин!

Князь Голицын, только что проводивший Венеру к стайке её смутившихся подруг, обернулся. Сначала он лишь нахмурился с раздражением от грубого тона, но, увидев лица вернувшихся, насторожился.

– В чём дело, полковник? Вы себя неважно чувствуете после коньяка? – холодно осведомился он.

– Я-то отлично! Это ты, милейший, нам загадку задал! – Бражников ткнул пальцем в сторону коридора. – Только что мы с Петром Семёнычем и Борисом Ивановичем видели, как ты спешишь по главному коридору к библиотеке! Идёшь себе, не оглядываешься. Мы окликнули, а ты вдруг сорвался и помчался за угол. Мы за тобой, а след простыл! Прямо как будто сквозь стену прошёл!

В зале повисло растерянное молчание. Гости ожидали, что Бражников вот-вот объявит, будто он пошутил. Даже князь Дашков перестал бормотать и вытянул шею, как старая ворона. Варя почувствовала, как рука Германа у неё на талии сжалась, притягивая её ближе, словно он хотел закрыть её собой, если потребуется.

Князь Голицын побледнел. Но вовсе не от страха. То была натужная белизна едва сдерживаемой ярости. Скулы на его лице резко выделились, а кадык нервно дёрнулся.

– Какую глупую шараду вы задумали разыграть, полковник? – прозвучало тихо, но так, что каждый услышал лёд в его голосе. – Я не покидал зала. С момента вашего ухода я был здесь и танцевал с дочерью. Спросите любого. Вы, должно быть, обознались. Коньяк, знаете ли, вещь коварная.

– Коньяк тут ни при чём! Мы и не притронулись ещё! До коньяка нам добраться не довелось! – взорвался вдруг старший Обухов, чьё обычно добродушное лицо воспылало обидой за сомнения в его трезвости. – Ошибки быть не может, Михаил Александрович! Мы видели вас ясно, как видим сейчас. И на вас было ваше пальто! Английское, драповое, с синими бархатными отворотами! Тот самый фасон, который вы нам в прошлый приезд показывали, хвастались, что из Лондона его выписали!

Эффект от этих слов был подобен взрыву. Гробовая тишина заполнилась шёпотами, возгласами и испуганными аханьями.

– С синими отворотами… – словно эхо, прошептала одна из дам.

Сдавленно вскрикнула София Заревич. Она вцепилась в руку стоящей рядом Быстровой.

– Тень отца, – громким, суеверным шёпотом возвестила она, а потом громче повторила: – Это же «нависающая тень отца»! Точно как покойная Аглая нагадала! Что же это выходит? Она всё вправду видела? Пророчество сбывается!

Слово «пророчество», брошенное в и без того наэлектризованную атмосферу, сработало как та самая искра, о которой думала Воронцова. Среди дам поднялась настоящая паника. Кто-то крестился, кто-то искал веер, чтобы отдышаться. Мадам Делакроа, побледнев, попыталась обнять Венеру, но та отшатнулась, глядя на отца огромными, полными слёз глазами. Казалось, ещё миг – и от испуга она разрыдается тут же, при всех. Или чего доброго лишится чувств.

– Тишина! – прогремел Голицын, перекрыв общий гам. Он стоял, выпрямившись во весь свой высокий рост. – Это розыгрыш какого-то негодяя! Подлая, глупая шутка! – грохотал он, сверкая глазами, будто выискивая виновного среди присутствующих. – Немедленно прекратите этот абсурд! Никаких пророчеств! Никаких призраков или теней! Слышите?!

Но страх, однажды выпущенный на волю, уже не слушался резких окриков. Люди обступили князя и Бражникова. Посыпались вопросы.

Варя действовала решительно. Пока все смотрели на старших дворян, она мягко, но настойчиво высвободилась из объятий Германа.

– Pardon, je… je crois que je suffoque[28], – прошептала она, поднося руку к виску с правдоподобной гримасой лёгкой дурноты.

– Вам нужна помощь? – Герман обеспокоенно потянулся к ней. – Принести воды?

– Нет-нет, ничего не требуется, – заверила Воронцова. – Я просто присяду у окна. Не ходите за мной. Лучше послушайте, о чём говорят наши господа.

Герман, всё ещё потрясённый рассказом отца, кивнул.

Не теряя ни секунды, Варя, прижимая руку к губам, будто силясь справиться с тошнотой, направилась не к креслам у окна, а прямиком к выходу.

– …Вовсе нет! – донеслись до неё слова Бражникова. – Мы все его видели! Князь был впереди,

Вот и всё, что требовалось узнать Воронцовой. Не дожидаясь разрешения спора, она выскользнула в коридор и побежала так быстро, как только позволяли ей туфли и бальное платье.

Её сердце колотилось где-то в горле, но разум работал ясно. Призраков не бывает, а пророчеств не существует. Кто-то, кто прекрасно знает дом, надел пальто князя, вышел в нужный момент, чтобы его мельком заметили уважаемые свидетели, и скрылся, используя какой-то потайной ход или просто зная укромный угол. Это вовсе не мистика, а очередной акт театральной пьесы, зрителями которой они все поневоле стали. Воронцова намеревалась заглянуть за кулисы, пока паника в зале служила идеальным отвлекающим фактором.

Глава 12

Гул взволнованных голосов из бального зала остался позади. В длинном слабоосвещённом коридоре у поворота в библиотеку не было ни души – все гости и слуги сейчас слушали невероятную историю про призрака князя, который разгуливал по дому.

Свет от далеко висевших друг от друга настенных бра ложился на тёмные панели из морёного дуба жёлтыми пятнами, оставляя углы тонуть в глубоких синих тенях. Варя прислонилась спиной к прохладной стене, прислушиваясь к собственному учащённому дыханию. Теперь главное – это не дать панике, бушующей в зале, захлестнуть её саму. Ей нужны холодный ум, зоркие глаза и ловкие руки.

Воронцова заставила себя не вслушиваться в отголоски скандала и сосредоточиться на том, что сказал Бражников о месте исчезновения призрака.

Библиотека была чуть дальше. А вот тот самый угол, за которым исчез «князь».

Варя медленно подошла к месту, где строгий ряд панелей прерывался выступом стены. Она провела ладонью по прохладной поверхности дерева. Казалось, древесина была монолитна. Но её взгляд, привыкший за последние месяцы искать несоответствия, цеплялся за детали. Ей потребовалась всего пара минут, чтобы разглядеть почти неразличимую вертикальную щель, искусно вписанную в резной орнамент из виноградных лоз. Щель повторяла рисунок, но один из стеблей был чуть глубже.

И тогда её осенило.

Яркой картинкой всплыло детское воспоминание. Барский дом её деда под Москвой, где летом пахло сеном и старой тканью затхлых гостиных. Там, в кабинете её сурового дедушки, была точно такая же панель. Матушка тогда шёпотом открыла ей, маленькой, секрет, который показался девочке самой пленительной тайной в мире: «За этой неприметной дверцей служебная галерея, Варенька. Чтобы лакеи, голубушка, не мешали господам и не таскали сор через залы. Истопники дрова носят и вёдра с золой, горничные – бельё. А я в детстве от сестры своей, Катерины, там пряталась». Маменька показала, в чём именно заключался секрет: нужно было нажать на резную деревянную розетку, скрытую в центре цветка, тогда потайная дверца отворяла проход в узкий коридорчик.

Дрожь пробежала по спине у Воронцовой, но теперь это была дрожь восторженного азарта, словно любая возможная опасность за этой дверью была ей по плечу.

Варя прикоснулась пальцами к холодному дубу, скользя по замысловатой резьбе. Вот завиток, вот листок… А вот он – небольшой, чуть выпирающий кружок, замаскированный под сердцевину несуществующего соцветия.

Она задержала дыхание и нажала.

Раздался звук, от которого у неё зашевелились волосы на затылке: негромкий, сухой, скрипучий щелчок сработавшей пружины. Никакой магии, лишь простой механизм. И панель – не та, на которую она давила, а соседняя – бесшумно приоткрылась внутрь. Тщательно смазанные петли не скрипнули, что уже не удивляло Варю. Открылся сумрачный проём в половину человеческого роста.

Пахнуло воздухом, которого никогда не знали княжеские комнаты. Это был запах вынужденной бедности и служебного аскетизма за фасадом богатства. Не аромат лаванды, духов и шампанского, а сырой холод старой штукатурки, кисловатой пыли и едкой печной гари. Запах изнанки дома, его сокровенных, непарадных внутренностей.

Варя оглянулась. Коридор был пуст. Шум зала казался далёким.

Она ступила в сумрак без страха. Напротив, с жаждой поскорее выяснить правду, пока старшим не вздумается сунуться сюда самим. Князь Голицын наверняка знал про этот коридор. Слуги-то уж тем более. Почему же до сих пор о нём не упомянули? Скрывали что-то?

Панель тихо закрылась за её спиной, отрезав последнюю связь с миром света, музыки и притворного веселья.

Оказавшись по ту сторону, Варя замерла, давая глазам привыкнуть к темноте. Мрак здесь не был кромешным, просто света не хватало: на стенах она различила очертания светильников, которые сейчас были выключены.

Она стояла в узком, как шкаф, проходе, из которого вперёд тянулся низкий коридорчик. Он выходил в следующий коридор, пошире. Туда-то Варя и направилась, осторожно ступая, чтобы ненароком не споткнуться. Она даже пожалела, что не догадалась прихватить с собой спички, которые сейчас бы очень пригодились.

Под ногами заскрипели не отполированные до блеска паркетные плашки, а коричневые крашеные доски. Варя прошла ещё немного и вышла в более просторный коридор, который расходился в обе стороны. Воронцова различила обшитые обоями стены, старую мебель и утварь, закрытые крашеные двери, а ещё маленькое окошко в конце коридора справа. Там на вешалках громоздилась верхняя одежда прислуги, возле которой выделялась дверь чёрного хода, что наверняка вела во внутренний двор. В конце коридора слева можно было разглядеть кусок узкой лестницы на второй этаж.

Сомнений не осталось: она уже бывала здесь. Ночью, когда спускалась по той самой лестнице для слуг и нашла в темноте подпиленный стул. Она уже видела этот коридор, только с другой его стороны. Это была та же сеть утилитарных, грубых ходов, оплетавшая весь дом. Здесь кипела настоящая жизнь усадьбы: слышались приглушённые голоса из-за стены, шарканье туфель где-то впереди и звон посуды. Гул кухни, людской, прачечной – тех мест, откуда незримо приходило благополучие и порядок господских покоев. В доме Голицыных все служебные помещения нарочито чётко отделялись от хозяйских комнат.

Взгляд Вари упал на закрытую дверь чёрного хода, и она ощутила острый укол разочарования, потому что «тень отца» наверняка уже сбежала через этот самый выход. Впрочем, сдаваться Воронцова не собиралась.

Её внимание привлёк звук: сдержанное, слегка нервозное покашливание, с которым безуспешно пытались справиться.

Кашель доносился из той части коридора, где располагался чёрный выход во двор.

Оглянувшись, Варя поудобнее перехватила край подола, чтобы ни за что не зацепиться по пути, и как можно тише

Она остановилась у приоткрытой двери, из-под которой пробивалась узкая полоска жёлтого света. Здесь отчётливее всего пахло печной гарью. Сдержанное покашливание сменилось бумажным шелестом.

Воронцова затаила дыхание и осторожно заглянула внутрь.

Помещение оказалось крошечной кухонькой для прислуги. Вместо изразцовой печи в углу стояла почерневшая от копоти чугунная печь-плита с открытой топкой. Стены были выкрашены зелёной краской, которая сильно выцвела и кое-где отслаивалась пузырями. Старенький буфет был набит видавшей виды посудой. Вдоль стен протянулись обычные лавки. На единственном грубом столе стояла керосиновая лампа. Её пламя, замутнённое чёрным нагаром, отбрасывало на стены гигантские, неверные тени.

В мерцающем круге света от печи спиной к двери стоял мужчина. Он был в простой серой холщовой рубахе навыпуск, широкие плечи напряжённо двигались под грубой тканью. Он возился у открытой печки. Варя не видела, что именно мужчина сжигал, но по шелесту догадалась, что в огонь он бросал бумагу. Каждый раз, когда новая порция топлива касалась огня, силуэт мужчины на мгновение озарялся жёлто-оранжевым отсветом.

Ритм его движений заставил Воронцову замереть на пороге. Что-то близкое к отчаянию сквозило в его резких, торопливых жестах.

Её туфелька скрипнула о половицу. Звук был ничтожным, но всё равно мгновенно привлёк внимание.

Мужчина обернулся, и пламя, словно почуяв движение, рванулось из печи, ярко осветив его профиль.

Варя увидела всклокоченную, пепельную бороду, скрывавшую нижнюю часть лица, и резко очерченную, бледную скулу. Тёмные, глубоко посаженные глаза расширились от испуга.

В мужчине Воронцова узнала того самого «лакея», которого она заметила днём во дворе, когда тот спорил со старым Фёдором. Но теперь, вблизи, его облик казался чуждым окружающей обстановке. В осанке, в этом резком повороте головы было что-то, что не вязалось с холщовой рубахой и копотью на пальцах.

Он выпрямился, инстинктивно заслоняя собой печку, и его взгляд впился в незваную гостью. В крошечной комнате повисло напряжённое молчание, нарушаемое лишь потрескиванием огня в печи.

Мужчина заговорил первым. Его голос заставил Варю похолодеть. Он звучал низко, ровно и с безупречной вежливостью, как у человека, привыкшего к чётким формулировкам.

– Вам что-нибудь угодно, барышня? Вы, полагаю, заблудились?

Фраза была проста, но произнесена была так, что на мгновение Варя забыла, где находится. Этот голос не имел ничего общего ни с покорными интонациями домашних слуг, ни с грубоватой, но добродушной речью дворни. В нём слышалась воспитанность, сдержанность и даже отзвук привычки отдавать распоряжения.

Но почти сразу же, будто спохватившись, мужчина сгорбился, визуально потеряв в росте. Его голос нарочито грубо опустился на полтона, став натужно-простонародным:

– Неужто искать чего изволите? Тут место не господское. Не ровён час измараетесь.

Резкая перемена была настолько очевидной, что решительно поставила Варю в полный ступор.

Пока её сознание пыталось уяснить сей парадокс, она чуть вытянула шею, стараясь заглянуть за его широкую спину в пышущую жаром топку.

Что же он там столь спешно уничтожал?

Мужчина тут же сделал шаг в сторону, окончательно перекрыв обзор.

Варя заставила себя улыбнуться и изобразить легкомысленное смущение. Её собственная ложь родилась спонтанно, подсказанная суетой праздника.

– Ах, я просто… ищу, куда горничная могла подевать мои запасные перчатки, – проговорила она, разводя руками и делая вид, что с досадой разглядывает свои якобы испачканные кружевные манжеты. – Эти я, кажется, о шоколадный торт измарала. Совсем отчаялась. Стыдно бесконечно: так много важных гостей вокруг, а я в грязных перчатках! Un véritable faux pas[29]. Вы, случаем, не видели, куда обычно у вас такие вещи относят?

Мужчина («лакей», «конюх», кем бы он ни был) пристально посмотрел на неё. Его тёмные глаза в тени нависших бровей казались непроницаемыми.

– Перчатки? – Он растерянно нахмурился. – Полагаю, в прачечную снесла. Это, барышня, в другой стороне будет. Через людскую идите, там отыщите Анфису Митриевну, нашу экономку. Она всё про бельё знает.

Последнее он произнёс уже более уверенно, вернувшись к роли слуги, однако всё ещё слишком грамотно строящего фразы. «Полагаю», «отыщите», наконец, «экономка» вместо «ключницы» – слова, которые простой работник с конюшни в спешке так ловко не скомпонует.

Он явно пытался отделаться от неё, указав направление подальше от маленькой кухоньки и тлеющих в печи секретов. И это желание побыстрее её выдворить было для Вари красноречивее любых слов.

Именно в тот момент, когда она отчаялась рассмотреть что-либо за его спиной, её взгляд скользнул вниз и зацепился за маленький бледный прямоугольник на полу в тени под грубым столом. Листок бумаги. Он лежал чуть в стороне, будто выскользнул у «лакея» из рук в момент, когда тот рвал, комкал и закидывал в огонь остальную пачку.

Варя спешно перевела взгляд обратно на мужчину и замерла в надежде, что он ничего не заметил. Но всё её существо сосредоточилось на этом жалком клочке под столом.

– Благодарю вас, любезный, – проговорила она торопливо и сделала шаг назад к двери, как бы собираясь уйти. – Я спрошу у Анфисы. Извините за беспокойство.

Его плечи слегка расслабились. Он кивнул и отвернулся обратно к печи. Внимание «лакея» снова приковала ненасытная топка, пышущая жаром.

Это был её шанс.

Варя присела, будто расправляя подол платья. Её движения были плавными, естественными. Пальцы коснулись холодных половиц, скользнули под стол, сжали шершавый край бумаги. Она чувствовала, как сердце колотится где-то в висках, но рука не дрогнула. В следующее мгновение она была уже на ногах, пряча смятый лист в сжатой ладони.

– Приятного вечера, – бросила Воронцова в дверях, не оглядываясь.

Она выскользнула в тёмный коридор. Колени дрожали, а ноги едва слушались.

Варя прислонилась к прохладной стене, судорожно сглотнув комок в горле. В кухоньке снова послышалось торопливое шуршание.

Нельзя было оставаться здесь. И всё же она медлила. Зажав в руке драгоценную улику, Воронцова прошла чуть дальше и остановилась у маленького квадратного окошка рядом с дверью чёрного хода. Оно выходило во внутренний двор. Скудный свет и белёсое сияние от снега создавали призрачное, едва достаточное для чтения освещение.

Дрожащими пальцами Варя развернула листок. Оглянулась, боясь быть пойманной, но никто не преследовал её и не пытался отнять находку.

Бумага была отменного качества: плотная, с едва заметным водяным знаком в виде переплетённых вензелей. На обрывке сохранился лишь кусочек записи, но шрифт оказался чёткий, каллиграфический. Совсем как изысканно-безличный почерк какой-нибудь канцелярской конторы. Не целый лист, к сожалению. Только его часть. Верх с адресатом и датой отсутствовал, равно как и низ с подписью.

Варя прищурилась и поднесла бумагу ближе к глазам, силясь не упустить ничего.

«…при наличии заверенного завещания, прямо указывающего на Ваше исключение из числа наследников,

Воздух вырвался из её лёгких коротким беззвучным выдохом. Тьма вокруг внезапно стала гуще, а тишина – оглушительней.

Варя перечла строчки ещё раз, чтобы убедиться, что в её руки попало не простое личное письмо. Это был юридический ответ на чей-то конкретный, отчаянный запрос. Кто-то обращался к адвокату, пытаясь выяснить, как можно оформить опекунство. И делал он это в условиях, когда завещание отца, судя по всему, его исключало.

Варя задохнулась от нахлынувших подозрений.

Жорж?!

Если так, то он не просто тосковал в Париже и писал нежные письма. Георгий Михайлович Голицын вёл незримую и методичную юридическую войну, пытаясь вернуть себе то, что считал своим по праву: положение наследника, контроль над состоянием, власть над судьбой сестры. Аглая, с её гаданием и смертью, финансовые тени отца – всё это являло собой театр ужасов, чтобы скрыть куда более прозаичную и жестокую борьбу за наследство.

Ошеломлённая открытием, Варя вскинула голову. Ей захотелось поскорее выбраться отсюда и поделиться своей находкой с Германом, но тут её взгляд наткнулся на предмет, заставивший сердце заколотиться в груди быстрее.

Прямо у чёрного хода в тёмном закутке за открытой дверью рядком стояли простые деревянные вешалки, между которыми ютились вбитые в стену крючки для одежды. Здесь в беспорядке висела уличная одежда прислуги: грубые ватники, поношенные тулупы с вылезшей шерстью, несколько облезлых шапок-ушанок. И среди этого тёмного, бесформенного тряпья с дурным запахом словно белая ворона выделялось длинное пальто из тонкого, благородного драпа.

Даже в скупом свете, падающем из окошка, Воронцова приметила главное: отложной воротник и широкие лацканы, отделанные бархатом насыщенного синего цвета.

Варя, забыв об осторожности, сделала шаг вперёд и дотронулась до ткани. Драп был плотным, дорогим, отлично державшим форму. Подкладка скользнула под пальцами – шёлк, а не дешёвый сатин.

Не просто пальто, а вещь из гардероба барина, заботливо сшитая у лучшего портного. Оно висело здесь, среди ватников, как самая дерзкая насмешка из всех возможных.

Догадка мгновенно превратилась в уверенность.

«Лакей» не просто был образован и говорил как дворянин. Он имел доступ к личным вещам князя. Или же заказал себе безупречную копию. Но зачем? Ответ был один: чтобы сыграть свою роль. Роль «тени отца», которая должна была посеять панику, подтвердить проклятие и, возможно, отвлечь внимание от чего-то другого. От подготовки к чему-то более важному.

Воронцова сочла пальто звеном, которое связывало призрака в коридоре с бородатым мужчиной у печки. Это внезапное жгучее предположение заставило Варю резко обернуться к двери кухоньки.

– Mon Dieu, – произнесла она одними губами. – Неужели Жорж вовсе не в Париже?

Что, если он здесь, под самой крышей отцовского дома, и все эти дни скрывался под личиной грубого работника?

Но почти сразу же здравый смысл возопил: немыслимо! Слуги, старый Фёдор, экономка Анфиса – разве могли они не узнать молодого барина, даже с бородой и в бедной одежде? И сам князь… отец бы почуял родную кровь за версту, даже в переодетом сыне. Да и Аглая, такая спокойная, почему она не сообщила Венере о том, что брат вернулся? Ведь если так, она наверняка бы узнала первой. Или…

…за это Жорж и убил бедную девушку?

Ей нужно было убедиться. Сейчас.

Почти бегом Варя возвратилась в кухню, но помещение было пусто. Лишь керосиновая лампа по-прежнему чадила на столе, отбрасывая на стены пляшущие тени. В печке уже не пылал огонь. За прикрытой заслонкой лишь тлела серая зола, из которой торчали тёмные, хрупкие ошмётки почерневшей бумаги. Они будто складывались в причудливый мёртвый букет. Воздух был едок от гари.

Мужчина исчез, пока она читала письмо. Растворился в лабиринте служебных ходов, будто и не было его.

Осознание того, сколько времени она провела вне бального зала, обрушилось на Воронцову со свинцовой тяжестью. Марья Андреевна наверняка хватилась её, а Герман Борисович начал беспокоиться. Каждая секунда здесь грозила скандалом.

Уже на бегу Варя сунула драгоценный обрывок письма за корсаж. Холодная бумага неприятно щекотала кожу, но была надёжно спрятана. Она бросила последний взгляд на пустую кухню, на вешалку с синим пальто и побежала к служебной лестнице на второй этаж.

Воронцова почти взлетела по ступеням. Цель её была проста: как можно скорее попасть в их с Эмилией комнату, привести себя в порядок и спуститься в зал. Даже если её обнаружат в спальне одну, это будет легче объяснить, чем долгое шатание по чужому дому.

Однако Варю ожидал новый сюрприз.

Не успела она проделать и половину пути по коридору второго этажа, как увидела выходящую из их гостевой комнаты Ирецкую.

Глава 13

Всё замерло. Даже воздух, казалось, перестал двигаться.

Взгляд классной дамы мгновенно остановился на ней, наливаясь ледяным возмущением. Он скользнул по Вариному лицу, по её платью, задержался на чуть взъерошенных волосах и на едва заметных серых пятнышках пыли на подоле сиреневого муара.

– Варвара Николаевна, – тихое обращение ударило хлёстко и точно в цель. Ирецкая не повышала голос – это было бы вульгарно. Она умела вкладывать в каждую букву всю мощь своего негодования. – Потрудитесь объясниться, пожалуйста. Весь дом в смятении, гости в панике, ваши подруги в трепете, а вы… где вы изволили пропадать? И в каком, позвольте полюбопытствовать, виде?

Её глаза сузились, выискивая малейшую ложь.

Варя почувствовала, как холодок от письма за корсажем смешивается с новым, липким страхом. Внезапно она очутилась на страшном суде, и судья был воистину беспощаден. Теперь всё зависело от её способности сыграть свою роль лучше, чем «лакей» у печки.

Она опустила глаза, сделав виноватое лицо.

– Pardon, c'est tellement stupide de ma part[30], – начала она, запинаясь от смущения. – Во время всей этой суматохи я, кажется, испачкала перчатки. Совсем неловко вышло. Я хотела незаметно сбегать за запасными, но в прихожей ни одной горничной. Куда же все подевались? Я попыталась отыскать прачечную или кладовую сама и… – Она дёрнула плечами, изображая полное отчаяние: – Я совершенно заблудилась. Кажется, даже в какой-то угольный чулан заглянула, а прачечную так и не нашла. У Михаила Александровича не дом, а настоящий лабиринт.

Она умолкла и демонстративно показала Ирецкой раскрытые ладони: перчатки были лишь самую малость пыльными после всех её злоключений. Однако Воронцова упрямо продолжала изображать неловкое смущение.

– Сильно заметно, что они грязные, Марья Андреевна? – виноватым голосом спросила Воронцова.

Ирецкая молчала несколько секунд. Её взгляд

– Варвара Николаевна, – произнесла она наконец, менторски чеканя слова. – Вы – воспитанница Смольного института. Вас должны отличать не только изящные манеры, но и здравый смысл. Вместо того чтобы терять голову из-за перчаток и блуждать по чужим пыльным подсобкам, вы должны были остаться с подругами. Или, что разумнее всего, обратиться ко мне. Ваша задача в такой момент – демонстрировать стойкость, воспитание и выдержку, а не добавлять к общему хаосу собственную суету. Вам надлежит немедленно привести себя в порядок, – отрезала Ирецкая. – Ступайте в комнату, умойтесь, причешитесь. Даю вам пять минут. А затем вы спуститесь в зал и будете вести себя так, как подобает смолянке. Без лишних движений и самовольных отлучек.

– Oui, madame, – Варя присела в реверансе, всем своим обликом выражая смиренную покорность. – Простите меня.

Не дожидаясь новой порции нравоучений, она поспешно прошмыгнула в комнату, чувствуя тяжёлый, неодобрительный взгляд. Дверь закрылась. Варя прислонилась к ней, наконец позволив себе выдохнуть. Сердце по-прежнему колотилось, как обезумевшее, но уже от облегчения.

Воронцова привела себя в надлежащий вид и возвратилась в бальный зал. Здесь всё ей теперь чудилось фальшивым. За пышным фасадом в пыли и бедности таились опасные секреты. А праздник словно пережил затмение и теперь лишь следовал регламенту, требовавшему пышного завершения, несмотря ни на что.

Марья Андреевна, стоявшая у двери, встретила Воронцову лёгким наклоном головы. Одобрительным, но без малейшей теплоты. Она просто давала понять, что внешность воспитанницы более не оскорбляет ничьих эстетических чувств.

– Благопристойно и умеренно, Варвара Николаевна, – едва слышно напомнила Ирецкая. – Теперь займите своё место среди подруг. И помните о сдержанности.

«Сдержанность». Это слово висело в комнате, как главная заповедь. Но эта сдержанность казалась такой же фальшивой, как и всё прочее. Молодёжь продолжала танцевать. Старшее поколение разбилось на небольшие, тесные группы, в которых разговоры теперь напоминали лишь вкрадчивые перешёптывания. Люди вежливо улыбались, но взгляды их невольно цеплялись за две фигуры – хозяев внезапно испорченного праздника.

Венера Михайловна по-прежнему стояла подле мадам Делакроа. Бедняжка словно захотела снова стать маленькой девочкой, которая ищет защиты у строгой гувернантки. Француженка, напротив, расцветала, смакуя роль единственной опоры именинницы в час семейного позора.

Сама же Венера напоминала прекрасную фарфоровую куклу без капли прежней жизни внутри. Её прелестная улыбка не достигала глаз. Княжна кивала в ответ на бесконечные тосты и поздравления, но, казалось, не слышала ни слова. Для Воронцовой оставалось загадкой, как ей удаётся держаться, не проронив ни слезинки. Стойкости Венеры в этот час можно было лишь позавидовать.

Князь Михаил Александрович казался её противоположностью. Он не стоял на месте. Голицын бродил по периметру зала тяжёлой поступью от одной группы гостей к другой. Его обычная важность испарилась, сменившись мрачным, даже злым выражением лица. Щёки князя были красны, жилы на висках надулись. Речь сделалась резкой. Всё его существо кричало об одном: пережитом унижении. Его дом, его авторитет, праздник его дочери – всё было публично опорочено дурацкой выходкой. И теперь Голицын изо всех сил старался натянуть на произошедшее ярлык «глупой шутки», «ребячества», лишь бы не допустить и мысли о чём-то более зловещем. Возможно, отчасти он винил во всём Бражникова и Обухова, потому что к ним даже не приближался.

Варя как бы случайно смешалась с гостями у буфетного стола, чтобы уловить обрывки фраз из их бесед:

– …да просто кто-то из молодых офицеров, должно быть, хватил лишнего…

– …ах, эта молодёжь, ей вечно надо эпатировать! Но князь-то, бедняга, вне себя…

– …говорили, Бражников аж побагровел! Ну, представьте, такая нелепость…

– …призрак, ха! Скорее уж слуги решили отыграться и барина в глупое положение поставить. Что за времена настали! Управы на эту челядь не отыщешь…

Общий вывод был ясен. Он успокаивал всех, кроме неё. «Дурацкая выходка». «Шутка». «Переборщил с шампанским». Никто не поверил в настоящую угрозу, а раз не поверили, значит, и искать никого не собирались. Князь даже лакеев не послал проверить дом, потому как утверждал, что его усадьба надёжнее любой крепости.

Тревога, вспыхнувшая было ярким пламенем, теперь тлела под слоем светского снисхождения и жалости к хозяину. Иллюзия безопасности была старательно восстановлена, а порядок – наведён.

Только Варвара Воронцова, чьё платье ещё хранило невидимые крупицы пыли из тайного коридора, а корсаж скрывал ключ и обрывок письма, знала, что эта иллюзия была самой опасной ловушкой из всех.

Герман Обухов заметил её возвращение почти мгновенно, едва она переступила порог зала. Он подождал немного, а потом покинул отца и полковника Бражникова, с которыми вёл беседу, и направился к ней. На его обычно равнодушно-надменном лице читалась смесь искренней тревоги и неутолённого любопытства.

– Варвара Николаевна, – произнёс он, слегка склоняясь в почтительном полупоклоне, но его глаза пристально изучали её, будто пытаясь найти следы пережитого потрясения. – Вас долго не было. Я беспокоился. Позволите мне пригласить вас на танец? Откроете мне тайну, что произошло.

Воронцова изобразила премилую светскую улыбку.

– Позже, Герман Борисович, – выдохнула она почти беззвучно, едва шевеля губами. Слова тонули в звуках музыки. – Сейчас Марья Андреевна не спускает с меня глаз. Вы же видите. Ещё один танец с вами, и она заподозрит не просто легкомыслие, а нечто вроде сговора. Кроме того, для институтки танцевать дважды подряд с одним кавалером попросту неприлично, а вы предлагаете мне уже третий танец. Пойдут слухи.

Она позволила себе мельком встретиться с его взглядом.

– Могу вас уверить, что никакие слухи не повлияют на мои честные намерения. – Герман мельком коснулся рукой области сердца. – Одно ваше слово, и я…

– Вы танцевали с Венерой Михайловной?

– Что, простите?

– С именинницей, – Варя взглянула на подругу. – Она столь печальна и всего этого не заслуживает.

– Разумеется, танцевал, – Герман нахмурился. – Но лишь приличий ради. У неё именины, я гость, а наши отцы дружны, и…

– Mon Dieu, – снова перебила его Воронцова и улыбнулась ласковее и теплее. – Вы меня неправильно поняли. Я вовсе не прошу вас оправдываться. Напротив, это даже замечательно.

– Вы боитесь навлечь гнев классной дамы? – Герман ещё больше помрачнел. – Или не желаете, чтобы нас с вами связывали некие слухи?

– Герман Борисович, ваша честь и порядочность – тот зыбкий мостик над бездной, который спасает меня раз за разом. И мне снова нужна ваша помощь.

– Любая, о которой попросите. Я с радостью исполню каждый ваш каприз, – он позволил себе лёгкую, сдержанную улыбку.

– Сделайте мне одолжение, – продолжила она так же тихо. – Пригласите на этот танец Эмилию Карловну.

На лице Германа мелькнула тень. В лёгкой гримасе и нахмуренных бровях Варя уловила мальчишескую досаду.

Он хотел танцевать с ней. Хотел знать, что она обнаружила. Он хотел быть её первым и единственным доверенным лицом. Возможно, даже кем-то более того. А вместо этого она отправляла его развлекать другую девушку.

Но уже в следующее мгновение досада растаяла, сменившись пониманием. Обухов был не просто влюблённым поклонником, но мудрым союзником в деле, важность которого начинал осознавать.

Герман гордо вскинул подбородок, и уголки его идеальных губ изогнулись в чуть лукавой, но теперь весьма одобрительной усмешке.

– Немного неожиданная просьба, признаюсь. Но, как всегда, предусмотрительно с вашей стороны, Варвара Николаевна, – произнёс он чуть громче, уже вкладывая в слова галантный, публичный смысл. – Позаботиться о подруге в минуту смятения – истинно прекрасный поступок. Считайте, что ваше поручение принято.

Он исполнил безупречный поклон и, не теряя больше ни секунды, направился через зал к одинокой фигурке Эмилии Драйер.

Варя видела, как Эмилия подняла голову. Её большие грустные глаза расширились от неожиданности, а по бледным щекам разлился густой румянец. Она что-то смущённо прошептала, но её рука уже доверчиво легла в предложенную ладонь Германа.

Обухов галантно вывел Драйер на середину зала, и через мгновение они уже кружились в потоке танцующих. На лице Эмилии сияла чистая, беззащитная радость.

Однако на сентиментальности времени совершенно не оставалось.

Воронцова отыскала взглядом следующую цель своего небольшого, но рискованного наступления – неподвижную фигуру доктора Эскиса, застывшую возле кресла, в котором, сидя, дремал Гаркевич. Варя, сделав глубокий вдох, направилась прямо к нему.

Следующий шаг требовал исключительной смелости: девушка, приглашающая кавалера сама, да ещё не светского льва, а мрачного доктора (почти вдовца), – жест весьма вызывающий. Она видела, как брови Марьи Андреевны поползли вверх, но открытого протеста не последовало. Формально всё оставалось в рамках дозволенного.

– Алексей Константинович, – произнесла Варвара, делая перед ним безупречный, лёгкий реверанс. – Не соизволите ли потанцевать? После всех волнений музыка – лучшее лекарство. А вы, как я невольно заметила, не позволяете себе даже бокала шампанского.

Эскис медленно перевёл на неё усталый взор. Удивление, мелькнувшее в его глазах, было мгновенно задавлено профессиональной сдержанностью. Он едва взглянул на Гаркевича, а затем молча принял приглашение, и его сухая, холодная рука легла на талию Вари.

Они закружились по залу.

Взгляд классной дамы, острый как шпилька, с этого момента неотступно следовал за парой, будто пытаясь прочесть скрытый смысл в их движениях.

Со стороны это, несомненно, выглядело странно и привлекало внимание.

Герман, кружась с сияющей Эмилией, невольно замедлил шаг, и его галантная улыбка на мгновение исказилась. Взгляд Обухова, выражавший немой вопрос, скользнул по фигуре Эскиса, державшего Варину талию. Эмилия, уловив изменение в его ритме, тоже обернулась и, увидев Варю с доктором, лишь улыбнулась им, совершенно счастливая в собственном танце.

А у окна Марина Быстрова и София Заревич моментально образовали шепчущийся альянс. О чём они переговаривались, было не разобрать, но завистливые взгляды говорили достаточно громко, чтобы понять смысл их беседы, столь далёкой от институтских правил.

– Вы необычайно любезны, Варвара Николаевна. Нас друг другу, кажется, официально не представили, но уверен, что мы заочно знакомы в полной мере, чтобы немного потанцевать, – начал он. Его тон звучал исключительно вежливо, без тени той галантной игры, которую позволял себе Герман. – Я, признаться, не ожидал, что кому-то в этот вечер вообще захочется танцевать со мной.

– Почему же? Вы прекрасно ведёте, – парировала Варя, следуя его чётким, почти механическим движениям. Она чувствовала его напряжение. – Алексей Константинович, раз уж вы здесь как врач, позвольте спросить. Вы осматривали несчастную Аглаю. Скажите, те признаки борьбы, что вы обнаружили, насколько явными они были? Бедняжка отчаянно сопротивлялась, как будто боролась за жизнь? Или следы лёгкие, как если бы она доверяла убийце и совсем не ожидала подобного исхода?

Он вздрогнул так, что рука его на мгновение ослабела, и Варя почувствовала, как взгляд Ирецкой с другого конца зала впился в них ещё пристальнее.

– Это не совсем подходящая тема для бала, вы не находите? – пробормотал он.

Варя выдержала его пристальный взгляд. Она выжидающе вскинула брови, чтобы он понял: она осведомлена гораздо лучше, чем он думает.

– Алексей Константинович, Иван Васильевич Шаврин сказал, что мы можем быть друг другу полезны, – прошептала она. – Уверяю вас, что этот разговор никоим образом не затронет вашей профессиональной этики.

Эскис усмехнулся и едва заметно покачал головой, но всё же ответил:

– Были повреждения, характерные для падения и удара о камень. На теле имеются гематомы в области запястий, как будто её держали за руки, а она вырывалась. Но чтобы говорить о конкретном характере борьбы… Я не коронер, Варвара Николаевна. Мне было поручено лишь констатировать печальный факт.

Его ответ был уклончив, но подтверждал её худшие подозрения: травмы не были случайными.

– Её держали, но она вырвалась, неудачно упала и расшиблась насмерть?

– Возможно. – Эскис на мгновение поджал губы. – Что вам известно?

– Аглая могла узнать некий секрет и пригрозила, что раскроет его. Её попытались переубедить силой, если можно так сказать. Но всё окончилось печально.

Музыка лилась плавным потоком. Варя сделала паузу, позволяя Эскису немного переварить её слова, а затем вдруг подумала вслух:

– А скажите, Алексей Константинович, как человек опытный, с высшим образованием и, возможно, сталкивавшийся с юридическими тонкостями, которые влечёт за собой забота о пациентах, – начала она задумчиво, глядя куда-то поверх его плеча. – Насколько сложно оформить опекунство над несовершеннолетней, если отец жив, но нисколько не расположен к человеку, который хочет стать опекуном?

На этот раз реакция была куда ярче. Эскис споткнулся, едва не сбив ритм. Его лицо покрылось лёгкой испариной. Он смотрел на Воронцову с таким изумлением, будто она заговорила на древнегреческом.

Их запнувшийся шаг не ускользнул ни от зоркого глаза Ирецкой, ни от Германа, чья бровь вопросительно поползла вверх, ни от Марины, которая тут же толкнула Софию локтем.

– Это… весьма специфический вопрос, Варвара Николаевна, – выдавил он наконец. Голос его потерял всякую ровность. – Откуда… что вам… В толк не возьму…

Она встретила его растерянный взгляд без всякой светской игры.

– Просто размышляю вслух о судьбах. – Её пальцы слегка сжали его руку. – Иван Васильевич за вас поручился. Значит ли это, что я могу довериться вам? Полностью? Без оглядки?

Между ними пронеслось несколько тактов музыки, наполненных лишь шорохом

Эскис молчал. Вероятно, взвешивал в уме риски.

– Да, – наконец тихо заверил он. – Вы можете.

В этот самый момент Варя мельком заметила, как Ирецкая, словно приняв какое-то решение, сдвинулась с места и начала свой неспешный, но неумолимый путь вдоль стены прямо в их направлении. Время для светских манёвров истекло.

Продолжая улыбаться той же слегка рассеянной улыбкой, будто обсуждая погоду, Воронцова заговорила быстро и тихо:

– Алексей Константинович, сколько, по-вашему, осталось до начала ужина? Минут десять? Пятнадцать?

Он, всё ещё не отошедший от предыдущего вопроса, машинально взглянул на большие часы над камином.

– Около того, полагаю. Десять, не более.

– Прекрасно. Мне нужны все десять. Умоляю вас, – Варя затараторила ещё быстрее. – Марья Андреевна не должна ни увидеть, ни даже заподозрить, что я отлучилась. Помогите мне – отвлеките её.

Эскис посмотрел на неё с нескрываемым недоумением и тревогой. Очевидно, он был готов к доверительной беседе, но не к роли сообщника в некой женской авантюре.

– Я? – вырвалось у него с неподдельной растерянностью. – Что именно вы от меня хотите, Варвара Николаевна? Я не дипломат и не актёр…

– Вам и не нужно быть актёром, – заверила Варя, её взгляд скользнул к приближающейся классной даме и тут же вернулся к нему. – Просто будьте врачом. Скажите, что как специалист обеспокоены состоянием Венеры Михайловны после пережитого шока. Словом, любая светская беседа на медицинскую тему. Вам это более чем под силу.

Риск был, но он казался минимальным. Эскис и вправду был врачом, и беспокойство о чьём-либо здоровье – пусть и мнимое – было прекрасным предлогом. Однако он медлил с ответом, и Варя была готова расплакаться: у неё осталось всего десять минут. Потом ужин, а уже после него возможности не представится наверняка. Тогда всё пропало.

– Удержите её внимание всего на несколько минут. Пока я не вернусь. Прошу вас.

Ирецкая была уже в десяти шагах.

– Хорошо, – наконец чуть слышно произнёс Алексей Константинович. – Я попробую. Но, ради всего святого, не задерживайтесь. И надеюсь на ваше благоразумие. Десять минут, Варвара Николаевна. Ни секундой больше.

Мелодия подошла к концу. Они замерли в последнем поклоне друг другу.

– Благодарю вас за танец, доктор, – громко и безупречно вежливо сказала Варя, отступая на шаг.

– Это была честь, Варвара Николаевна, – ответил Эскис и, сделав глубокий вдох, развернулся на каблуках и шагнул навстречу Ирецкой, перехватывая её в опасной близи от Вари. – Марья Андреевна, прошу прощения, – заговорил он спокойным тоном, слегка преграждая ей путь. – Но, как врач, я не могу не высказать своего беспокойства…

Варя не стала дожидаться развития событий. С лёгким, беспечным видом она отвернулась, будто направляясь к буфету, сделала пару шагов, а затем, используя группу гостей как живой щит, бесшумно выскользнула из бального зала в полумрак пустого коридора.

Десять минут. У неё было только десять минут, чтобы пробраться в комнату князя и найти там сейф.

Глава 14

Десять минут, подаренных Эскисом, неумолимо таяли. Варя почти бежала по тускло освещённым коридорам второго этажа. Металлический ключ нагрелся от тепла её тела и теперь был крепко зажат в кулаке. Воронцова смогла изловчиться и выудить его из-за корсажа уже на верхних ступенях лестницы, пока никто не видел. Судя по жжению, в процессе она ссадила кожу, но сейчас её это волновало менее всего.

Варя остановилась перед высокой двухстворчатой дверью, украшенной лепниной. За ней располагались личные покои князя Голицына.

Сердце отчаянно колотилось, отсчитывая драгоценные секунды.

Положив ладонь на холодную латунную ручку, Воронцова прислушалась. Поначалу внутри не было ничего, кроме абсолютной тишины. И вдруг Варя различила короткий, но отчётливый скрип половицы, будто кто-то слишком спешил, чтобы помнить об осторожности.

Раздумывать было некогда: или отступить и с позором возвратиться в зал, или рискнуть и хотя бы своими глазами увидеть человека, который находился внутри. Всегда можно было использовать одно из дежурных женских оправданий, коих она знала превеликое множество.

Собравшись с духом, Варя резко толкнула дверь. Створки с тихим стоном подались, распахнувшись внутрь.

Комната, в которую она ворвалась, была погружена в полумрак. Единственным источником света была настольная лампа с зелёным шёлковым абажуром. Она отбрасывала на стены и потолок тревожный, болотного оттенка свет, выхватывая из тьмы детали роскошной обстановки княжеской спальни.

Здесь всего было в избытке, и всё выглядело дорогим, вычурным и чересчур изобильным, как во дворце. Даже воздух был насыщен запахами мужского мира богатой аристократии: сладковатый табак дорогой сигары, терпкая цитрусовая нота кёльнского одеколона «4711», который обожал Наполеон, и вездесущая пыль старых книг и ковров ручной работы. С первого взгляда становилось понятно: у каждой мелочи имелось своё место. Но безупречный порядок оказался нарушен.

Создавалось ощущение не грубого погрома, а целенаправленного и очень нервозного обыска. Кожаный стул был далеко отодвинут от массивного письменного стола с зелёным сукном. Ящики высокого комода из красного дерева выдвинуты на разную длину, а из одного даже свисала скомканная рубашка. На полу возле постели был откинут угол персидского ковра, обнажив тёмные, лакированные доски.

И главное – со стены возле широкой дубовой кровати исчезла большая картина в массивной раме, изображавшая солнечные Озёрки летним днём. Теперь она стояла, прислонённая к резному изголовью, а на освободившемся месте в тёмно-зелёных обоях зияла аккуратная ниша. В неё был вмурован небольшой стальной сейф. Его толстая матовая дверца оказалась распахнута настежь.

Внутри сейфа было пусто.

Перед этой зияющей пустотой стоял Яков. Он обернулся, едва услышав скрип позади себя.

Свет лампы скользнул по его лицу, вырезая из полумрака знакомые, но сейчас казавшиеся чужими черты: резко очерченный подбородок с маленькой ямочкой, тёмную линию бровей, глубокие тени под глазами, говорившие о бессонных ночах. Но больше всего её поразил взгляд. В нём не было ни капли удивления от её появления. Ни искры испуга или тревоги. Только острая досада человека, который сделал свой мучительный выбор, зная, что он будет непонятен и причинит боль тому, кому он меньше всего хотел бы её причинять.

Едва переступив порог и закрыв за спиной двери, Варя замерла. Тишина между ними оказалась столь напряжённой, что можно было разобрать звуки музыки, лившейся с первого этажа.

Ледяной комок горького разочарования подкатил к её горлу.

– Вы, – хмурясь, выдохнула Воронцова. – И почему я не подумала, что найду вас здесь? Не со слугами вовсе, как я просила, а здесь. Что же это выходит, вы вскрыли сейф без меня?

Она стиснула ставший бесполезным ключ, и тот больно впился в ладонь.

– Вы не должны были сюда приходить, – произнёс он с той мертвенной монотонностью, что лишала слова всякого оттенка просьбы или предупреждения.

– Не должна? – её голос сорвался на полтона выше, пробивая ледяную корку. Она сделала несколько быстрых шагов вперёд, в зелёный круг света. – А вы должны? Шпионить за мной? Идти по пятам? Врываться в чужие комнаты и обыгрывать меня в моём же расследовании? В деле, которое стоит целой стране очень дорого? Которое уже стоило человеку жизни!

– Это не игра, Варвара Николаевна! – Яков нахмурился. В его ответе прозвучало раздражение, и он резко шагнул навстречу, сокращая расстояние. – Вы что, не понимаете?

– О, понимаю я всё прекрасно! – парировала она, тоже делая шаг, так что между ними оставались считаные сантиметры. Она чувствовала исходящее от него напряжение и пышущий жар, но всё равно дерзко вскинула голову, принимая любой вызов. – Вы выполняете поручение своего нового благодетеля, Эскиса. Не дать мне найти правду, потому что она может кого-то там скомпрометировать. Возможно, даже его самого. Вы… вы украли… нет, вы не просто украли! Вы меня только что предали!

Он стиснул зубы. Под гладкой кожей щёк заиграли желваки, когда он напряг челюсть. В его потемневших глазах вспыхнуло нечто дикое, но он сдержал это, подавив в себе.

Его молчание стало вдруг для Вари совершенно невыносимым. Оно казалось сознательной жертвой на алтаре, которую она не понимала. Лучше бы он спорил, кричал и доказывал свою правоту, но не глядел на неё так убийственно и безмолвно.

– Я думала, между нами есть что-то настоящее, – вырвалось у неё, и в этих словах, помимо ярости, зазвучала обжигающая, ничем не прикрытая боль. – Зачем вы пришли сюда один? Что нашли в этом проклятом сейфе такого, что не желаете мне показывать? Хотя бы просто скажите, что в нём было.

Яков досадливо поморщился, силясь скрыть собственное отчаяние.

– Вы совершенно несносны, а ваша наивная попытка выслужиться перед сильными мира сего – глупа и нелепа, – сквозь зубы процедил он.

От его слов губы у Воронцовой задрожали.

И тогда обида перехлестнула через край. Движимая чистой, ослепляющей обидой, она замахнулась, чтобы ударить его по лицу, выбить из него это оскорбительное, непроницаемое спокойствие.

Он поймал её запястье в воздухе за миг до удара.

Его хватка оказалась такой крепкой и жёсткой, что Варя непроизвольно разжала кулак.

Ключ выпал. Яков подхватил его на лету свободной рукой с той же ловкостью и сунул в карман так быстро, что Воронцова не успела удивиться. Предмет словно просто исчез.

Яков не оттолкнул её руку, но удержал. Его пальцы впились в кожу через тонкую ткань перчатки, и в этом внезапном, болезненном контакте нашла отражение вся их история: сопротивление, конфликт и странная невозможность окончательно отпустить друг друга. Бессилие преодолеть притяжение или же, напротив, отринуть условности.

Они оба застыли. Она не пыталась вырваться, но он не ослаблял хватку. И в этот миг их взгляды сцепились по-настоящему, без помех.

Воронцова ожидала увидеть в его глазах злость за все её дерзкие, самовольные вмешательства, но прочла лишь боль. Глубокую, немую боль, которая оставалась для неё загадкой. И она, к своему собственному ужасу, почувствовала, как что-то острое и живое сжимается у неё внутри, под самым сердцем.

Разумеется, это было несообразно. Он негодяй. Лгун. Мошенник. Аферист. Манипулятор.

Почему же от его взгляда у неё перехватывает дыхание? Почему вместо объяснимого стремления испепелить этого невыносимого человека она вдруг совершенно растерялась?

В напряжённую тишину ворвался отчётливый звук шагов и приглушённый разговор – двое слуг, судя по всему, тащили что-то тяжёлое по коридору. Шаги приближались к двери, меж створками которой они только теперь заметили крошечный зазор. Варя слишком спешила, чтобы закрыть её как следует. Один случайный взгляд – и свет в комнате заметят, обнаружат погром и их самих.

Яков мгновенно встрепенулся. Его взгляд метнулся к двери, затем к Варе. Он не отпустил её запястье, лишь сильнее потянул Воронцову за собой, вглубь комнаты, в тень за высоким резным шкафом, чтобы спрятать её от взгляда на случай, если в спальню князя пожалуют. Скрыть беспорядок было невозможно. Да и их найдут без труда, однако Яков решил не рисковать сверх меры и выиграть каплю времени.

Они прижались к стене. Он встал спиной к комнате, заслоняя Варю своим телом. Она почувствовала его дыхание у самого виска, жар его руки, сжимающей её запястье.

Шаги замерли прямо за дверью, послышался ворчливый голос:

– Туда, Анфиса велела, в буфетную.

– Осторожнее, не переколоти. Нам за эти бокалы вовек тогда не расплатиться.

Затем шаги стали удаляться.

Варя и Яков простояли так ещё несколько секунд в неестественной близости, пока звуки совсем не затихли.

Опасность миновала, но прежнее напряжение вернулось с утроенной силой.

Яков медленно, будто нехотя, разжал пальцы и отступил на шаг.

Запястье у Вари горело.

Взгляд скользнул по её лицу, и его глаза в полумраке показались Воронцовой совсем чёрными.

– Вы всегда видите только то, что хотите видеть, – чуть хрипло произнёс он наконец. – Самую простую разгадку. Измену. Подлость. Предательство. Людям вашего круга подобное привычнее.

Эти слова ударили крепче любого оскорбления, лишив остатков гнева. Голос Вари, когда она заговорила, был не её собственным – срывающимся, тонким, полным горькой обиды.

– А что ещё мне видеть, Яшенька? – в смятении прошептала она. – Ты здесь. Сейф открыт. Ты от меня пытаешься что-то скрыть. Что прикажешь мне думать? Что же такого в этой записной книжке у князя, Господи помилуй? – Но Яков упрямо молчал, и она, нервно облизнув губы, выпалила: – Знаешь, как говорят? В своих трудах и страдании прилично человеку иметь терпение, к людским же винам и погрешностям – великодушие[31]. Но как же мне проявить великодушие, когда ты от меня совсем отвернулся? Когда что-то скрываешь и обманываешь?

Последнее слово повисло в воздухе, полное детской, почти молящей надежды на то, что он сдастся, передумает и откроется ей. Что его приход в комнату князя обернётся на пользу им обоим.

Но Яков упрямо хранил молчание. Он открыл рот, но только устало вздохнул. Затем покачал головой, будто сам с собой договориться не смог.

Его пальцы, грубые и тёплые, вновь коснулись её руки и, слегка задержавшись на её коже, провели едва уловимым движением от косточки к мягкому внутреннему сгибу на запястье, туда, где оканчивалась кружевная оборка перчатки. Будто он не в силах был разом разорвать последний, призрачный контакт.

Это вовсе не было лаской. Так прощаются с

– Я скрывал только одно, – наконец глухо заговорил он. – Насколько это всё на самом деле серьёзно. Насколько далеко могут зайти те, против кого ты… против кого вы играете. И сколь безжалостны те, кто поручил вам в это вмешаться. А я… – он помрачнел ещё больше. – Это не моя тайна, чтобы раскрывать её даже вам, Варвара Николаевна.

Его губы искривились в нечто, отдалённо напоминающее улыбку, но настолько жестокую и печальную, что Варя почувствовала новый холодный укол где-то под сердцем.

– И… – Яков запнулся и снова посмотрел на зияющий пустой сейф, словно ища там ответ. – Видит бог, как невыносимо сложно бывает смотреть, когда вы лезете в самое пекло с… – он обернулся к ней, и его взгляд впился в неё с таким пугающим выражением, что она не смогла шевельнуться, – с настолько прекрасной и глупой отвагой. Вы погубите себя, моя отчаянная ВарварНиколавна. И меня заодно.

Он произнёс слово «прекрасная» не как комплимент, а как констатацию убийственного, неудобного факта.

Подобное признание шло против всех его правил выживания. В его глазах читалась целая буря: восхищение той самой отвагой, которую он только что назвал глупой; ужас от того, куда она может её завести; и та невысказанная, опасная привязанность, которая запутывала все расчёты и делала каждое их столкновение всё более невыносимо личным.

– Mon Dieu, – выдохнула Воронцова. Стоило сказать, что она понимает его волнение за неё. Что она и сама за месяц его отсутствия думала о нём куда чаще, чем об учёбе, но… слова застряли где-то в горле.

А девичье сердце… Этот предательский, нелогичный и бестолковый орган, который должен быть занят лишь перегонкой крови по телу, будь он неладен! Сердце отчаянно заколотилось в груди, наперекор всем доводам разума. Оно не хотело слышать про опасность и безжалостность врагов. Оно слышало только одно: «моя». И чувствовало ту его боль, которая теперь отзывалась сладковатой, щемящей тоской в её собственной душе.

Яков отвернулся, словно не в силах был более выдерживать её испытующий взгляд. Он выпрямился, и в его осанке появилась привычная жёсткая собранность.

– Сейф уже был пуст, когда я пришёл, – вдруг признался он. – Кто-то опередил нас обоих. Вам здесь нечего искать. Уходите поскорее.

Он развернулся и пошёл к выходу. Пола его поношенного сюртука на мгновение коснулась шелестящего сиреневого шёлка её платья.

Слова полились быстрее, чем Варя успела взять себя в руки:

– Как мне теперь быть? Доверять тебе? Или признать, что доверие между нами невозможно?

Апраксин замер в дверях. Не обернулся. Но его плечи напряглись. Он стоял не более пары секунд, вглядываясь в полумрак коридора.

Ответа так и не последовало.

Потом – резкий, отрывистый шаг вперёд.

Дверь осталась приоткрытой. Варя не шевельнулась, не позвала его. Просто стояла и слушала, как его быстрые шаги растворяются в прочих едва уловимых звуках старого дома.

Её внимание нехотя возвратилось к зияющему чёрному прямоугольнику сейфа. К холодной, матовой стали и пустоте. Перед ней во всей красе предстало осязаемое доказательство её провала. Ключ, план, риск – всё бессмысленно. Кто-то оказался умнее, быстрее, беспощаднее и опередил её. Это мог быть кто угодно: «лакей» из кухни, вечно недовольный князь Дашков, стремящаяся прибрать к рукам власть мадам Делакроа, любой обиженный слуга или затаивший обиду гость. Хоть Анфиса, хоть полковник Бражников. Ей стоило больше следить за комнатой князя Голицына, чем гоняться за призраком в английском пальто.

Но странным образом пустота в стене казалась теперь мелкой, почти незначительной неудачей. Она тускнела и растворялась в гораздо более чёрной и бездонной пустоте, которая разверзлась у неё внутри с уходом Якова. В ушах эхом звучали его слова: «…прекрасная, глупая отвага… моя… погубите…»

Нужно было бежать обратно в зал. Ужин наверняка уже начался. Ирецкая хватится. Нажалуется родителям. Накажет. Возможно, даже передника на месяц лишит и опозорит тем на весь институт. Что тогда скажет Мария Фёдоровна? Нужна ли ей будет столь бесполезная личность в её тайном женском обществе?

Но Варя не двигалась.

Посреди её внутреннего хаоса вдруг вспыхнула единственная, обжигающе ясная мысль, простая и непреложная, как очевидный закон природы: солнце встаёт на востоке, земля круглая, а Яков Апраксин…

Он ей небезразличен.

Не как союзник, наёмный работник или источник информации. Просто так. Со всей своей колкостью, тайнами и невыносимостью.

Это было самое опасное открытие из всех возможных. Опаснее пустого сейфа, убийства Аглаи и любых финансовых афер Голицына. Потому что с этого момента ни один её расчёт, ни одно решение не будут по-настоящему свободны. Потому что теперь у неё есть слабость. А в игре, в которую она ввязалась, слабость – верная смерть. На слабости у неё права нет.

Воронцова глубоко, с дрожью выдохнула. Она в последний раз окинула взглядом разорённую комнату князя – сдвинутую мебель, снятую картину, зияющую нишу – и, поправив платье, направилась к двери. Надо было безотлагательно возвращаться в зал, к Герману, Ирецкой и притворству светского общества.

Но не успела она дойти до двери, как её привлёк блеск: что-то маленькое лежало на полу возле рамы с пейзажем Озёрок.

Воронцова торопливо подняла вещицу и поднесла к лицу, стараясь лучше разглядеть в тусклом свете. Это была золочёная пуговица, на которой красовался герб – два скрещённых золотых пушечных ствола и символ Французской Республики. Фурнитура, несомненно, непростая. Однако никак не вяжущаяся с гардеробом князя или кого-то из его слуг.

В имении Голицыных, пропитанном духом патриархальной старины, такая пуговица была столь же чужда, как красное знамя Парижской коммуны в апартаментах русского дипломата.

Воронцова провела пальцем по резьбе. Позолота не была стёрта, значит, вещь не старая и не ношенная подолгу. Скорее всего, с новой, мало использованной одежды. Вывод был однозначен: в доме, под видом слуги или благодаря чьей-то помощи, скрывался человек, связанный с французскими военными или дипломатическими кругами. И этот человек побывал в комнате князя до прихода Якова.

Призрак из гадания начал обретать вполне материальные и весьма опасные очертания.

Глава 15

Варя вернулась в бальный зал, как раз когда князь пригласил гостей в большую столовую. Огромные золочёные двери, ведущие в следующее помещение, распахнулись. На фоне общего движения появление Воронцовой прошло почти незаметно. Почти.

Марья Андреевна, от которой до сих пор не отходил Эскис, тут же поймала её взгляд. В прищуренных глазах читался немой вопрос. Варя ответила дежурной улыбкой, слегка приподняв плечи в едва заметном изящном движении. Будто и не отлучалась никуда вовсе, а просто стояла в стороне за колонной,

Ужин, несмотря на обилие серебра, хрусталя и огней гигантской люстры, протекал в неуютной, напряжённой атмосфере. Гости резали сочную дичь и отвечали на вопросы соседей, но их беседы не несли в себе ничего, кроме вежливости. Разговоры о погоде, политике в столице и новых театральных постановках повисали в воздухе, натыкаясь на незримую стену общей скованности.

Варя механически подносила ко рту вилку, но её истинное внимание было приковано не к угощениям. Глазами она как бы между делом искала хозяина французской пуговицы.

Мадам Делакроа сидела по правую руку от князя. Её чёрное бархатное платье, строгое и безупречное, казалось, впитало в себя весь свет люстр, чтобы выгодно оттенить белизну её кожи и холодный блеск бриллиантов в ушах. Она говорила с кем-то по-французски, и её речь лилась журчащим ручейком. Манеры – верх совершенства. Но на ней, разумеется, было платье, а не мундир с пуговицами. Однако Варю не покидали сомнения на её счёт. Мадам Делакроа явно прибрала к рукам львиную долю влияния в доме. Слуги подходили к ней с вопросом едва ли не чаще, чем к экономке Анфисе. Могла ли она привезти с собой кого-то из Парижа? Человека во французской ливрее, с тёмным прошлым и собственными целями, которые наверняка перекликались с её планами? Аглая могла узнать об этих планах, поэтому её убили.

Князь Дашков. Вредный дядюшка Венеры восседал рядом с полковником Бражниковым. Его замечания о «легкомыслии молодёжи» и «тлетворном духе Запада» уже никого не удивляли и не трогали. Для такого отъявленного славянофила и консерватора французская республиканская символика должна быть ненавистнее чумы. Но что, если это лишь циничная маскировка? Слишком ли Дашков заметен и откровенен в своём ворчании, чтобы быть настоящим коварным убийцей? Или, напротив, в этой откровенности и заключался его гениальный расчёт?

Варя поймала взгляд Германа. Он сидел через стол. В его преданности Воронцова не сомневалась. Её беспокоило другое: Обухов, как человек чести и высоких моральных устоев, мог попросту не заметить лжи настоящего преступника.

Эскис расположился чуть дальше рядом с Гаркевичем. Он был спокоен и лишь изредка вставлял в беседу лаконичные замечания. Его связи с Европой, медицинскими кругами Берлина и Вены, могли быть любыми. Он – наниматель и благодетель Якова. Но каковы его истинные мотивы присутствовать здесь и требовать от Яши, чтобы тот украл у Голицына некую компрометирующую записную книжку?

Полковник Бражников исподволь слушал Дашкова, но на лице его не было ничего, кроме усталости от ворчливых речей старика. Военный. Возможно, участник русско-японской войны. У таких людей в сундуках могли храниться самые неожиданные трофеи или дипломатические подарки. Но зачем ему, карьерному офицеру, затевать мистификацию с гаданием и убийством горничной? Он мстил за что-то своему другу Голицыну? Или пытался раздобыть записную книжку, в которой могла фигурировать его собственная фамилия? Мотив не сходился.

И наконец слуги. Они двигались бесшумными тенями вдоль стола, меняя блюда, подливая вино. Варин взгляд цеплялся за их форменные сюртуки. Простая ткань. Стандартные пуговицы. Ничего золотого, никаких скрещенных пушек. Ничего, что могло бы связать с найденной в кабинете уликой. Всеми лакеями и горничными дирижировала Анфиса. Что, если и у неё была причина насолить князю? Скажем, нечто личное. Или же всё дело в её противостоянии с мадам Делакроа за власть в доме? Но за что же тогда было убирать из уравнения Аглаю, которая наверняка от Анфисы видела больше добра, чем от француженки, которая всячески подчёркивала её положение и даже играть с господскими наследниками в детстве не позволяла?

Варя могла придумать мотив для каждого и в каждом усомнилась.

Наконец тягостный ужин завершился.

Гости с шумом отодвинули стулья, и атмосфера в столовой хоть и не стала легче, но сменила свою природу. Тяжёлая торжественность уступила место сдержанному гулу. Мужчины потянулись к курительной комнате, а дамы, томно взмахивая веерами, стали медленно перетекать в гостиную, где слуги уже накрыли столы для карт и разносили кофе с коньяком.

Этот короткий хаос стал тем самым спасительным окном, которого ждала Варя. Она заметила, как Герман, чуть задержавшись, о чём-то говорит с отцом, а затем, с вежливым поклоном, отделяется от общего потока и делает вид, что направляется к приоткрытому окну проветриться. Его маршрут пролегал мимо высокой пальмы в кадке, стоявшей между двумя колоннами – место достаточно уединённое, чтобы не привлекать внимания, но и не настолько, чтобы вызвать подозрения.

Варя сделала несколько неспешных шагов в том же направлении.

– Вечер определённо получился насыщенным, – тихо произнёс Герман, оказавшись рядом.

Он не смотрел на неё. Обухов наблюдал за тем, как князь Голицын что-то в очередной раз живо объяснял полковнику Бражникову.

– Пожалуй, слишком. – Варя скользнула двумя пальцами правой руки под перчатку левой, и через мгновение в её ладони уже лежала пуговица, которую она показала Герману. – Вы не видели подобных застёжек у кого-нибудь из гостей или слуг?

Герман слегка наклонился, изучая находку.

– Где вы это взяли, позвольте спросить? – Он нахмурился в напряжённом усилии вспомнить.

– Неважно. – Варя встретила его осуждающий взгляд и на пару мгновений замялась, а потом всё же произнесла: – В комнате князя. Пожалуйста, ни о чём не спрашивайте пока. Я всё вам расскажу после. Как по-вашему, эта пуговица с какого-то военного мундира, верно я понимаю?

– Я видел нечто подобное, – наконец задумчиво произнёс он. – Во время учёбы в университете. К нам приезжали по обмену молодые люди из Франции. Только они были не военными, а такими же студентами, как и мы. Активные, весёлые. Простите, я не помню названия конкретного университета, их было несколько. – На его лбу появились сердитые морщины. – Но, Варвара Николаевна, это мог быть просто мундир, надетый ради одного лишь маскарада. Или сувенир. Или чья-то очередная нелепая шутка. Такая же, как история с призраком в пальто князя.

Он умолк, но Варя услышала в этой паузе очевидное продолжение: «Или, если это не шутка, то всё куда серьёзнее, чем убийство горничной. Дело грозит международным скандалом или дипломатическим инцидентом, о котором ни вам, ни мне не стоит даже думать».

Его беспокойство показалось ей совершенно искренним. Оно приятно тронуло её где-то глубоко внутри. Там, где поселилась усталость от постоянной настороженности. Но следующая его фраза неумолимо уничтожила всю нежность момента.

– Вам следует передать эту находку полиции, – с непререкаемой убеждённостью заявил Герман. – Пусть они разбираются. Это дело не для…

Он запнулся, не решаясь

– Полиция уже в курсе происшествия, – сухо напомнила она, убирая пуговицу с глаз долой. – Всё окрестили несчастным случаем и на том угомонились. Они не ищут хозяина французских пуговиц, Герман Борисович. Они ищут покоя.

Воронцова видела, как сильно он хочет возразить, как стремится взять ситуацию в свои уверенные руки и оградить её от всей этой грязи и опасности. Однако она не могла позволить ему этого. Не сейчас.

Герман открыл было рот, когда Варя перебила его:

– Впрочем, Герман Борисович, не все следственные приставы склонны отмахиваться от своих служебных обязанностей. Поэтому у меня к вам возникает новая просьба. Завтра утром как можно раньше нужно послать нарочного в ближайшее имение, откуда можно телеграфировать или позвонить в Петербург, в полицейское управление. Пусть сообщат приставу Шаврину, что он срочно требуется в Озёрках. Скажите, что просьба исходит от… от его доверенного лица. Он всё поймёт.

Что-то похожее на облегчение отобразилось на его лице.

– Вы беспощадны к моим слабостям, – Обухов улыбнулся, намекая на своё глубокое к ней расположение, а вовсе не на тягу к справедливости. – Это будет сделано. Ранним утром.

Затем Герман попрощался, поклонился и отправился догонять отца.

Варя же, глядя ему вслед, подумала, что для него это был не шаг в расследовании, а ещё одна мера предосторожности и способ убрать её с линии огня, пригласив профессионалов.

– Вот ты где, Варенька! – взволнованный голосок Эмилии прервал её размышления. Раскрасневшаяся подруга схватила её за руку и потянула к дверям. – Наденьке стало дурно. Голова разболелась, и тошнота мучает. Марья Андреевна с Аней увели её в спальню, а нам всем наша maman настрого велела прощаться и уходить из гостиной по комнатам.

– Думаешь, Надя отравилась? – встревоженно спросила Варя, следуя за Драйер.

В ответ Эмилия только хихикнула и шепнула:

– Думаю, она втихаря два бокала шампанского пригубила вместо лимонада.

– Шутить изволишь? – Варя понизила голос.

Они уже дошли до лестницы и теперь поднимались наверх.

– Ничуть. – Эмилия развеселилась ещё больше. – И два бокала – это только то, что я заметила. Наденька весь вечер одному симпатичному лакею глазки строила и тихо любезничала возле фуршетного стола. Вот он ей и «угодил» на радостях. По её просьбе подменил лимонад шампанским. А она теперь мучается. И признаться Ирецкой не может.

– И Марья Андреевна не догадается, что пахнет от нашей мученицы вовсе не ладаном?

– Очень на это надеюсь. Бедная Наденька! Анне тоже достанется тогда, что недоглядела. Конфуз-то какой!

Смеясь, они добрались до отведённой им гостевой спальни. Разумеется, ложиться сразу никто не собирался. Более того, все их подруги, кроме Венеры и сестёр Шагаровых, уже были внутри.

– У нас открылся салон, mesdames? – приподнимая бровь, весело спросила Варя.

– Дамский клуб, – поправила Додо, которая сидела в кресле, вытянув ноги к печке. Туфли она скинула рядом и теперь разминала свои нескладные длинные ступни. – Будуар мадам Помпадур.

Стоило тяжёлой двери закрыться, отсекая звуки догорающего бала, как с девочек словно спал последний слой светской шелухи. Вместо изящных мадемуазелей остались просто уставшие, взволнованные девушки. Как только исчез зоркий взгляд Ирецкой, в этой камерной атмосфере тотчас вскрылись те эмоции, что накопились за долгий день.

Марина Быстрова упала на кушетку среди мягких бархатных подушечек, которые посыпались на пол. Она не скрывала раздражения.

– Ну что, Варенька, нашепталась со своим графом? – ядовито усмехнулась она. – Надеюсь, стихи для Венеры, которые ты так долго искала в библиотеке днём, оказались достаточно романтичными для вас двоих. Я видела, как вы перешёптывались. Очень трогательно.

Варя, стоявшая у туалетного столика и пытавшаяся вытащить из волос шпильки, замерла. Раньше такие выпады Марины задевали её, но сейчас, на фоне всего пережитого, они казались по-детски нелепыми. Мелочной местью, которая не давала им ни помириться, ни хотя бы просто сохранить те крохи дружбы, которую они обе так ценили прежде. От этого становилось особенно горько. Ревность была грубой, и ранила она именно потому, что исходила от той, с кем ещё недавно они делили все секреты.

– Кажется, ваша комната дальше по коридору, Марина Ивановна, – не оборачиваясь, напомнила Воронцова. – Вам стоит пойти отдохнуть.

– Чтобы вы, Варвара Николаевна, могли помечтать о графе? Или о докторе? – Быстрова хихикнула. – Вы ведь с последним танцевали, только чтобы Обухова позлить, когда он вздумал пригласить Эмилию Карловну?

Варя не ответила. Лишь глаза закатила.

– Брось, Марина, – лениво проговорила София Заревич, которая была занята тем, что расплетала уложенные вокруг головы косы. – Нашла кого ревновать. Варенька явно сегодня больше интересовалась призраками, чем кавалерами. Ты же видела, как она весь вечер оглядывалась по сторонам, а вовсе не Обухову строила глазки.

Укол Софии был изящнее. В нём звучало дружеское подтрунивание с ноткой лёгкой зависти. Не именно к Герману, а к той странной свободе действий, которой, казалось, обладала Воронцова. София весь вечер незаметно, но упорно искала в толпе Эскиса, но так и не решилась к нему подойти. Варя же делала всё с лёгкостью, без намёка на флирт или смущение. И чем меньше она увлекалась мужчинами, тем быстрее они ею очаровывались.

Тишину нарушил лёгкий шорох. Эмилия Драйер, не говоря ни слова, подошла к Воронцовой, чтобы помочь ей разобрать причёску.

– Не слушай никого, mon cher, – шепнула она с ласковой, но немного грустной улыбкой. – Вы чудесная пара. Если Герман Борисович неглуп, он это понимает и никому тебя не отдаст.

Сказано это было искренне и даже с толикой романтики. Эмилия восхищалась Германом – это было ясно как день. И также ясно она видела, на кого направлено его внимание. Её грусть не имела в себе ни капли упрёка, только смиренное принятие. И от этой безмолвной жертвенности у Вари устало опустились плечи. Эмилия, в отличие от Быстровой, не требовала ничего – ни объяснений, ни внимания. Она просто любила свою подругу и восторгалась её кавалером.

– Гадания, призраки, томные взгляды – чепуха, – проворчала Додо, обнимая подушку. – Сплошная глупость. Кто-то умный и предельно циничный всё это подстроил, а вы все наивно верите. Деньги и власть – вот что все ищут, а не любовь. Даже смерть горничной не остановила праздник. Думаю, разверзнись геенна огненная, и то бы танцы состоялись.

Её грубый, бескомпромиссный прагматизм заставил всех оторопело умолкнуть и уставиться на

В этот момент дверь приоткрылась, и на пороге появилась Венера в длинной ночной рубашке из тончайшего батиста с накинутой на плечи шалью. Без корсета и пышных юбок она казалась хрупкой и тоненькой. Её лицо выглядело бледным и опустошённым. Красные от слёз глаза смотрели на подруг с немой мольбой.

– Девочки, – её голос сорвался на шёпот. – Я не могу… одна. В той комнате… И эти скрипы. Вы слышали? Всю ночь вчера скрипело. – Она обвила себя руками. – Не оставляйте меня одну, умоляю.

От звука её голоса тягостная тишина в комнате лопнула, словно мыльный пузырь. Все мгновенно забыли о ссорах, насмешках и собственном утомлении. Перед ними стояла не капризная княжна, а напуганная, одинокая девочка, потерявшая в один день и подругу-горничную, и веру в собственный дом.

Первой с места сорвалась София. Она бросила на кровать щётку для волос и, быстро подойдя к Венере, обняла её за плечи.

– Голубушка, душа моя, да что ты! – её голос, ещё пару мгновений назад насмешливый, зазвучал теперь тепло и участливо. – Конечно, не оставим. Как можно подумать такое?

– Мы же все здесь, – тут же подхватила Эмилия с искренним состраданием. Она подошла с другой стороны, и её ладонь легла на холодную руку Венеры. – Ты не одна. Никогда не одна.

Даже Марина Быстрова встала с кушетки, отбросив раздражение. Она подошла, не глядя на Варю или Эмилию, и тоже обняла Венеру.

– Полно, mon ange. Скрипы – это дом старый. У нас в имении так каждую ночь гудит печная заслонка, будто леший в трубе воет. Привыкнешь. А если нет – мы по очереди с тобой ночевать будем. Сначала я. Только, чур, можно я твою губную помаду попробую, пока наша maman не видит?

Венера, оглушённая этой лавиной заботы, только молча кивала. Горькие слёзы, которые она сдерживала весь вечер, наконец потекли по щекам, но уже не от страха, а от облегчения. Она обняла Софию, прижалась лбом к плечу Эмилии, и её тонкие плечики затряслись от беззвучных рыданий.

– Ну вот, наплакалась, и хорошо. Попей лучше. – Варя подала подруге стакан воды и погладила её по волосам. – Вся скверность вышла, все переживания. А мы все тобой гордимся, знаешь? Весь этот кошмарный день ты держалась как настоящая хозяйка. Как княжна Голицына. Никто иной бы не выдержал. А ты смогла.

– Правда? – всхлипнула Венера, поднимая заплаканное личико.

Она возвратила Варе опустевший стакан.

– Честное благородное, – твёрдо подтвердила хмурая Додо со своего кресла. – Я бы на твоём месте с самого утра в обморок падала при каждом взгляде. А ты улыбалась и гостям ручку подавала. Героиня. Гусар наш, Венера Михайловна. Как есть настоящая кавалерия!

Евдокия Малавина поднялась с кресла, горделиво приосанившись, зажала под мышкой подушку и с выражением продекламировала хрипловатым, нарочито грубоватым голосом:

Я люблю кровавый бой! Я рождён для службы царской! Сабля, водка, конь гусарской, С вами век мне золотой![32]

Это неожиданное сравнение, прозвучавшее из уст самой непоэтичной из них, заставило озадаченных девушек переглянуться. Их лица медленно вытянулись, а губы – поджались в тщетной попытке сдержаться. Так всегда бывает в особо торжественных или печальных случаях, когда надлежит сохранять серьёзность, но это становится решительно невозможным из-за одной крошечной детали. Первой сдалась княжна. Венера слабо улыбнулась сквозь слёзы, а остальные – рассмеялись. Напряжение окончательно растаяло.

– Так вот, – деловито сказала Додо. Она подошла к Венере и без лишних слов взяла её за руку. – Героиням после подвигов полагается отдых в надёжной компании. Я с тобой. И помада твоя мне не нужна. – Она сердито глянула на улыбающуюся Быстрову. – Но предупреждаю: никаких сантиментов и рассказов про гадания, а то я заснуть не смогу, а завтра всё же утренняя служба в церкви. Лучше почитаю тебе вслух что-нибудь увлекательное. Про строение паровой машины, например. Так скорее уснёшь.

Её ворчливая, лишённая всякой нежности доброта была настолько искренней, что Венера рассмеялась уже по-настоящему, звонко и счастливо, вытирая слёзы рукавом ночной рубашки.

– Спасибо, Додо, – прошептала она.

– Да не за что, – отмахнулась та, поудобнее перехватывая свою подушку. – Только, чур, никаких новых слёз. Иначе я уйду и оставлю тебя наедине с призраками.

Она увела за собой Венеру, которая уже в дверях спохватилась и спросила:

– А где же Шагаровы?

– Наденька перепутала шампанское с лимонадом. Четыре раза подряд, – равнодушно ответила Малавина. – И теперь позорится перед Марьей Андреевной. И сестру позорит.

Дверь за ними закрылась. Ссора оказалась забыта, а общее горе внезапно сплотило девушек сильнее, чем любая институтская дружба.

Спустя четверть часа смолянки разошлись по комнатам. Разбредались по своим покоям и прочие гости. Дом постепенно погружался в сон, и только редкие, приглушённые шаги где-то в глубине коридора нарушали эту зыбкую тишину.

Варя переоделась в ночную сорочку и легла. На соседней кровати Эмилия заснула почти мгновенно, утомлённая впечатлениями. Её ровное, безмятежное дыхание казалось дразнящим контрастом с той бурей, что бушевала в душе Воронцовой.

Время шло. Часы тикали. Уж стихли последние шаги и голоса в коридоре. А Варя всё не могла уснуть.

Устав ворочаться, она встала, накинула на плечи шаль и подошла к высокому окну. За стёклами лежал сад. Смутно угадывались очертания голых деревьев, с которых сполз весь выпавший снег. Где-то там, за этой тьмой, был пруд, возле которого нашли Аглаю.

Варя покатала в пальцах найденную пуговицу и позволила мыслям выстроиться в чёткий, безжалостный список. Кто мог иметь подобную фурнитуру на своей одежде?

«Лакей» из подсобной кухни? Что за бумаги он сжигал, помимо письма из юридической конторы? Варя снова отметила про себя подозрительно грамотную речь для слуги. Он явно что-то скрывал. Это мог быть человек мадам Делакроа или же кого угодно из гостей.

Сама мадам Делакроа. Француженка. Её влияние в доме росло с каждым днём. Мотив: финансовые интересы? Возможно, она в сговоре с кем-то ещё. Но зачем убивать горничную? Чтобы устранить свидетельницу её тайных встреч или планов?

Эскис. Врач с европейскими связями, спаситель и наниматель Якова. Его мотив был самым туманным. Деньги обманутых вкладчиков? Он был слишком умён, чтобы оставлять такие улики. Но именно его поручение завело Якова в кабинет и спальню князя.

Князь Дашков. Маловероятный владелец республиканской пуговицы. Но старые обиды – мощный мотив. Он мог желать насолить Голицыну, опозорить его, сорвать праздник. Но дойти до убийства? И до связи с Францией? Слишком надуманно.

Был ещё один человек, чья фигура не давала Воронцовой покоя. Жорж. Георгий Михайлович Голицын. Он учится именно во Франции. И

Варя почувствовала себя в тупике. У неё имелись улики: пуговица и обрывок письма. У неё даже были союзники – Герман с его честной привязанностью и Яков с его тёмной преданностью долгу, – но не было доверия. А ещё у неё было задание от самой Императрицы, но оно позорно провалено, потому что блокнот исчез.

И над всем этим довлела сцена в покоях князя. Вспышка боли в глазах Якова. Его сорвавшийся голос: «Моя отчаянная ВарварНиколавна… Вы погубите себя. И меня заодно».

Варя зажмурилась. В ушах, поверх тишины, снова зазвучала навязчивая мелодия вальса с бала. Она смешалась со скрипом половиц и этим проклятым, невысказанным признанием.

Завтра после богослужения в церкви состоится скромное чаепитие, и затем они уедут. Экипажи умчат их по зимней дороге обратно в Петербург, в стены Смольного. А здесь останутся нераскрытое убийство, пустой сейф, чья-то безнаказанная ложь и тень человека, который, возможно, полюбил её. Она уедет, так ничего и не узнав. С поражением в душе и пустотой вместо ответов.

Нет.

Варя вскинула голову и распахнула глаза.

Этого не будет.

Пора перестать быть покорным объектом чужих планов и манипуляций.

В тёмном отражении окна её лицо выглядело бледным, фантомным пятном.

Пора искать ответы не в светских беседах и пустых сейфах, а там, где их прячут, – в пыльных углах и в личных вещах мёртвой девушки. Вопрос был в том, как до них добраться.

Глава 16

Убить мог кто угодно. Лица гостей всплывали перед закрытыми глазами, как карты в колоде: надменное – мадам Делакроа, жёлчное – князя Дашкова, суровое – полковника Бражникова. Мотивов набиралась целая коллекция: отомстить Голицыну за старую обиду, испортить именины его дочери, отвлечь всеобщее внимание от назревающего финансового краха или просто свести личные счёты.

Но что, если Аглаю убили по поручению самого Михаила Александровича? К примеру, если она узнала о его финансовых махинациях и попыталась шантажировать? Это бы объяснило его желание выставить всё несчастным случаем.

Размышления Вари прервал отчётливый звук шагов в коридоре. Они были лёгкими и осторожными. И замерли прямо возле их порога.

Медленно, стараясь не скрипнуть половицами, Воронцова подошла к двери. Рука легла на холодную ручку. Глубокий вдох – и она резко дёрнула её на себя.

В узкую щель хлынул бледный лунный свет, падающий из высокого коридорного окна. В его сизом сиянии стояла Венера. В длинной ночной рубашке из тончайшего батиста, с накинутой на плечи пуховой шалью, она казалась неземным, хрупким созданием с по-детски жалостным выражением лица: губы дрожали, а большие глаза влажно блестели от слёз.

Увидев Варю, она вздрогнула.

– Венера Михайловна? – удивлённо прошептала Воронцова, выскользнув к ней в коридор. – Всё ли хорошо, mon ange? Быть может, послать за доктором Эскисом? Он наверняка ещё не спит, а если даже и лёг…

– Я не могу, – шёпотом перебила её Венера. – Додо заснула, а у меня в ушах всё звучит эта пустая бальная музыка… и ещё скрипы. Мне всё чудится, что кто-то беспрестанно ходит за дверью. Выгляну – никого. Я с ума схожу, наверное. – Она беспомощно обняла себя руками за плечи. – Известное дело, впасть в помешательство из-за потрясения. Мне невыносимо страшно одной. Хотела в кухню сойти, молока тёплого попить. Сходишь со мной, Варенька?

В её просьбе не было каприза, только беззащитная потребность в живом существе рядом. Варя, ещё секунду назад готовая к встрече с невидимой угрозой, почувствовала, как напряжение спадает, сменяясь острой жалостью. Она кивнула и, прикрыв за собой дверь, чтобы не разбудить Эмилию, взяла Венеру за руку.

– Отчего же не сходить? – улыбнулась она. – Только темень такая. Надо было хоть свечку взять.

– В кухне лампы есть. Там возьмём одну. Идём. Не заблудимся.

Венера потянула её за собой к той самой чёрной лестнице, которой воспользовалась Варя прошлой ночью. Они спустились и прошли по узкому коридору в крыло, где располагались кухни и прачечные. Здесь становилось ясно, что дом вовсе не спит полностью, а тишину соблюдают на барской половине, чтобы не помешать ни хозяевам, ни гостям спокойно почивать. Из приоткрытой двери в большую кухню лился широкий клин жёлтого света и доносились приглушённые голоса, звон посуды и плеск воды. Праздничный день закончился для господ, но не для слуг.

Венера открыла шире тяжёлую дверь, и их встретил яркий свет нескольких керосиновых ламп, висящих над длинными столами. В душном воздухе плавали влажные пары. Вдоль стены у огромных медных раковин выстроилась цепочка из трёх молодых горничных. Одна, закатав рукава по локоть, с красными от горячей воды руками, яростно намывала в огромном тазу горы фарфоровых тарелок, чашек и столового серебра. Мыльная пена вздымалась белой шапкой. Вторая, стоя рядом, ополаскивала вымытое в чистой холодной воде из крана. Третья тщательно вытирала сухим вафельным полотенцем каждую вещь до блеска, прежде чем унести её в буфетный шкаф. Женщины работали споро, но без суеты. В процессе они вполголоса переговаривались.

Появление двух барышень в ночных одеяниях произвело молниеносный эффект. Звон посуды прекратился. Все три девушки замерли, уставившись на них испуганными глазами, в немом вопросе, готовые к выволочке. Та, что мыла, даже выронила серебряную ложку обратно в таз с громким всплеском.

Княжна, слегка смутившись, сделала шаг вперёд, выходя на свет.

– Венера Михайловна, голубушка! – первой спохватилась та, что стояла с полотенцем. – Что стряслось? Неужто мы так грохочем, что вашу милость разбудили? Или понадобилось чего? Так мы мигом…

– Всё в порядке, милые мои, ничего не нужно, – мягко заверила княжна. Её слова вернули служанкам некоторое спокойствие. – Вы тут вовсе ни при чём. Нам с Варварой Николаевной просто не спалось. Пришли попить молочка. Вы уж продолжайте работу, не обращайте на нас внимания. Мы сами себя обслужим.

Она улыбнулась им той же усталой, но доброй улыбкой и двинулась к громадной чугунной плите, которая всё ещё теплилась.

Горничные, переглянувшись, нерешительно вернулись к своему занятию, но теперь их движения стали тише, а взгляды то и дело украдкой устремлялись на нежданных гостей.

Варя наблюдала, как Венера уверенно нашла кастрюльку, налила в неё молока из глиняной крынки и поставила на огонь. Будто и не изнеженная аристократка вовсе, а вполне домовитая хозяйка.

– Воспитание в Смольном и ненавистное дежурство в институтской кухне, кажется, принесли плоды, – устало улыбнулась княжна. – Хоть что-то пригодилось, кроме французских

Венера достала из буфета две большие керамические кружки, расписанные гжелью, налила в них молока и добавила по ложке мёда из банки, которая стояла на открытой полке среди прочих.

Смолянки уселись на грубые табуреты у стола, в стороне от работающих горничных. Жёлтый свет лампы, висевшей прямо над ними, создавал уютный островок. От чугунной плиты волнами исходило тепло, которое приятно согревало голые щиколотки. Пар от молока и плеск воды были гипнотически успокаивающими.

Венера, укутавшись в шаль, прижала к груди кружку. Её пальцы мягко забарабанили по фаянсу.

– Спасибо, что пошла со мной, Варенька, – тихо сказала она, не поднимая глаз.

– Разве же мы не подруги, чтобы я тебя одну бросила? – сидящая рядом Воронцова слегка толкнула её плечом. – Кроме того, молоко с мёдом я до страсти люблю.

Она опустила нос к самой чашке и с наслаждением втянула сливочно-медовый запах.

Венера улыбнулась. Сделала маленький глоток и после небольшой паузы добавила:

– Мне кажется, у меня никогда не было близкой подруги. Вот такой, как у вас всех. С которой можно обо всём говорить и любые секреты доверить. Я вам с Мариной, честно признаюсь, даже завидовала. Вы столько лет дружили.

– Нам? – Варя подула на молоко. – Мы так крепко рассорились с ней, что, боюсь, о прежней дружбе говорить не приходится.

– Ну, не скажи, – княжна пожала плечами. – Вы, может, и рассорились, а она всё же ни одной твоей старой тайны никому не разболтала. Так, язвит потихоньку. Но это у неё пройдёт, думаю.

В последнем Варя сильно сомневалась. Настоящих её секретов Быстрова не знала, да и рассказывать ей Воронцова ничего более не собиралась, потому что Марина совершенно утратила прежнее доверие. Обсуждать эту горькую тему с Венерой не хотелось, поэтому она просто спросила первое, что пришло на ум:

– Так уж у тебя и ни одной близкой подруги никогда не было?

– Боюсь, что нет. Кроме Аглаи, конечно. – Голос Венеры дрогнул, но она продолжила: – Она ведь была всего на два года старше. Я говорила, мы с ней вместе выросли. Когда Жорж уехал, а мама умерла, она была единственной, с кем можно было поговорить без опасений, что меня осудят, если наговорю лишнего. Она никогда не была просто горничной. Аглая всё понимала.

Княжна умолкла, глотая комок в горле. Варя положила руку ей на локоть – жест поддержки, не требующий слов.

– Её все в доме любили, – прошептала Венера, и в её голосе прозвучала горькая гордость. – Особенно наш Жорж.

Она отпила немного остывающего молока. Варя не стала вмешиваться в ход её мыслей.

Какое-то время не было ничего, кроме звона посуды и плеска воды из той части кухни, где работали девушки. Наконец княжна вздохнула и продолжила:

– Он даже думал на ней жениться. Говорил отцу. Не раз. Но папенька, конечно… – Венера безнадёжно махнула рукой, изобразив тот самый жест, который означал категорический, возмущённый отказ.

Варя почувствовала, как внутри всё напрягается. Вот оно, живое звено, связывающее убитую девушку, уехавшего наследника и тлеющий в доме скандал.

– А какой он из себя, твой брат? – спросила Воронцова как можно небрежнее, будто из простого любопытства. – Я ведь его никогда не видела. Ты даже фотокарточек нам не показывала.

Венера повела плечами, отчего шаль сползла до локтей.

– Жорж? – Она слабо улыбнулась. – Он всегда был нашим солнцем. Во всяком случае, для меня и Аглаи. Умный, такой весёлый, всё превращал в игру. И азартный страшно: в карты, в споры, в скачки – во всё влезал. Глаза у него так и горели. Высокий, статный. Настоящий красавец. – Её улыбка померкла. – Но вспыльчивый. Обидчивый. Если что не по нему, сразу взрывался. И тогда уж его было не остановить. – Княжна замолчала, а потом добавила с горьким восхищением: – Мне всегда казалось, что он мог весь мир перевернуть во имя того, что считал справедливым… или ради того, что хотел заполучить. Во что бы то ни стало.

Последние слова повисли в душном воздухе кухни, наполненном запахом тёплого молока и щёлока. Под убаюкивающий плеск воды горничные продолжали своё нескончаемое, молчаливое дело, стирая с посуды следы пира.

Венера и Варя допили молоко, и тёплая сытость немного разогнала ночной озноб. Княжна явно не торопилась возвращаться в пустую, страшную комнату. Будто нехотя, она взяла со стола одну из ламп. Попрощавшись с горничными, которые лишь робко улыбнулись в ответ, они вышли в тёмный коридор.

– А где была комната Аглаи? – спросила Варя, словно случайно вспомнив. – Давай заглянем попрощаться? Тихонько. Без шума. Так, чтобы никто не заметил.

Венера замерла, и в её покрасневших, усталых глазах вспыхнула смесь тоски и тревоги. Тоска пересилила.

– Неподалёку, – прошептала она. – Здесь, в этом же крыле. Пойдём. Только тихо. Аглая жила в комнате с Марусей, другой горничной. Та спит уже, наверное. Но мы одним глазком заглянем.

Они миновали несколько дверей дальше по коридору, и Венера остановилась у одной из них. Прислушалась. Тишина.

Княжна осторожно потянула за ручку.

Комнатка оказалась крошечной, тесной и очень скромной. Две узкие кровати, тумбочка между ними, шкаф у одной стены, сундук – у другой и маленькое окошко, завешенное застиранными кружевными шторами. В уголке на полке стояли иконы.

На одной кровати, укрывшись до подбородка одеялом, спала девушка – та самая Маруся, с которой Аглая делила комнату. На другой кровати одеяло было аккуратно сложено. Сверху сиротливо лежала подушка.

Шум шагов и свет лампы разбудили спящую. Девушка коротко вскрикнула от испуга и вскочила, уставившись на них полными ужаса глазами, будто перед ней стояли не две девицы в сорочках, а дух усопшей Аглаи.

– Тише, тише, Маруся, это я, – быстро зашептала Венера, подходя к ней. – Мы не хотели тебя напугать. Лишь собирались заглянуть в уголок Аглаюшки. Проститься.

Пока Венера успокаивала перепуганную, бормочущую что-то о безжалостных барышнях и ночном времени служанку, Варя задержалась у порога, окинув комнату придирчивым взглядом. Она старалась не упустить ни одной важной детали.

На сундуке лежала стопка книг. Не две-три, а добрый десяток. Потрёпанные томики в приличных переплётах – русская классика, возможно, даже переводные романы. Пара учебников и справочников. И толстое издание по ботанике. Для горничной – невиданная роскошь и признак особого статуса.

Варя заметила прибитые сбоку к шкафу крючки. На них аккуратно висели пучки сушёных трав, перевязанные бечёвкой. А на самом шкафу стояли несколько небольших тёмных склянок с какими-то настоями.

Венера, заметив её взгляд, тихо пояснила:

– Аглаюшка хорошо в травах разбиралась. Её покойная бабка научила. Я говорила, помнишь? Она могла от любой болячки чай заварить.

Варя рассеянно кивнула и прошла

Целая коллекция флаконов. Изящные, с тонким горлышком, с рельефными буквами на этикетках. Французские духи. Даже пустые, они были вымыты и расставлены с трогательной, почти религиозной бережностью, как драгоценные безделушки. В нескольких парфюм ещё сохранился у донышка, а один даже оказался почти полным.

Венера, утихомирив Марусю, подошла и тоже посмотрела на флаконы. Грусть в её глазах сменилась горькой нежностью.

– Книжки и духи ей Жорж дарил, – печально произнесла княжна. – Присылал из Парижа. Он, кстати, учится в той же Политехнической школе, где когда-то дядюшка Сергей Владимирович получал образование. Веришь, что наш премилый дядя несколько лет провёл во Франции? По нему ведь и не скажешь.

– Соглашусь, пожалуй. – Варя слегка нахмурилась, разглядывая коллекцию на подоконнике.

– Жорж много Аглае писал, когда время было. – Венера вздохнула. – Мне кажется, даже поболее, чем мне.

Сердце Вари заколотилось в порыве отчаянной надежды.

– А письма? – спросила она, оживившись. – Где она их хранила?

Вопрос заставил вздрогнуть и Венеру, и Марусю. Заспанная горничная, всё ещё сидя на кровати, испуганно показала на тумбочку:

– Там, барышня. В верхнем ящике. Под платочками. Она их там держала. Святое место у неё было прям-таки.

Венера, движимая внезапным порывом – то ли памяти, то ли желания прикоснуться к последнему, что связывало её с подругой, – опустилась на колени и потянула ящик.

Он открылся легко. Внутри лежали аккуратно сложенные, но явно старенькие носовые платки и несколько свёрнутых лент, но больше ничего. Ни конвертов, ни пожелтевших листков.

Маруся, побледнев, перекрестилась.

– Она же всегда тут их держала, – растерянно забормотала она. – Я не брала, Христом Богом клянусь, руки бы не подняла. Никогда её вещей не касалась, барышни. Даже когда не стало её. Сами видите. Тут всё, как при ней. Пока Анфиса Митриевна не приказала бы, я бы ничего не тронула.

Варя не слушала её. Она смотрела на пустой ящик, и все обрывки мыслей, догадок и улик вдруг сложились в один простой вывод. Кто-то уже побывал здесь. Кто-то, кому было жизненно важно уничтожить самую явную, самую опасную связь между Георгием Голицыным и убитой горничной. Тот, кто забрал блокнот из сейфа, позаботился и о письмах. Работа была проведена на совесть. Остались лишь безмолвные свидетели: книги, флаконы и пучки сушёных трав, которые, вероятно, ничего не значили.

– Пойдём, – твёрдо сказала Варя, беря Венеру за руку. – Мы только зря Марусю переполошили. Глядишь, обморок с ней сделается. – Она улыбнулась напуганной горничной: – Маруся, милая, ты нас прости. Мы уже уходим. А ты спи дальше. И никому не говори, что мы заходили. Даже Анфисе, хорошо?

Девушка отрывисто кивнула.

Венера позволила поднять себя с колен. Её лицо было пепельно-бледным, словно у неё отняли ещё нечто очень важное.

Они молча вышли, оставив Марусю сидеть на кровати и шептать молитвы, глядя на иконы.

В коридоре, в кольце дрожащего света лампы, Венера вдруг схватила Варину руку с такой силой, что та вздрогнула.

– Их украли, да? – прошептала она, и её голос сорвался. – Письма. Значит… значит, она не просто так погибла. И Жорж… Господи, помилуй. Варя, что, если это всё из-за него? Что, если он что-то натворил? Или их любовь кому-то поперёк горла встала?

Варя не собиралась обманывать её пустыми утешениями. Она лишь крепче сжала холодные пальцы княжны.

– Завтра, – упрямо пообещала Воронцова, глядя прямо в её полные слёз глаза. – Завтра мы всё узнаем. А сейчас надо спать. Ты не одна, помнишь? Додо с тобой, а мы с Эмилией за стенкой. Если нужно, стукни, и я прибегу.

Они поднялись по тёмной лестнице. В свете от лампы это далось им легко и без приключений. Варя проводила Венеру до её комнаты, где сладко похрапывала Додо, обняв потрёпанный учебник по механике. Обменявшись последними безмолвными взглядами, они расстались.

Глава 17

Серое утро прокралось в комнату без спроса, заменив собой бархатную тьму ночи. Оно не пришло с рассветом. Рассвета, видимо, не случилось вовсе. Просто чёрный потолок постепенно стал пепельным, а затем слился с грязно-кремовыми обоями в одно сплошное унылое пятно. Варя лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к новым звукам: не к скрипам и шорохам, а к мерному тиканью ходиков и монотонной капели за окном.

Оттепель. Слово, ещё вчера сулившее облегчение от внезапно ударившего мороза, сегодня прозвучало как приговор.

Воронцова поднялась и подошла к окну. За стёклами открывался жалкий вид. Величественный парк Озёрок производил удручающее впечатление. Снег, ещё недавно лежавший пушистым, искристым ковром, осел, потемнел, стал зернистым и грязным, как крупная соль, смешанная с пеплом. Все дорожки расчистились от белизны, обратившись в месиво. С крыш капало. Веяло промозглой сыростью, ещё более неуютной, чем снег с дождём в пятницу вечером, когда девушки только ехали сюда.

Вся благородная, подёрнутая инеем красота усадьбы таяла на глазах, обнажая унылую осеннюю сущность этих мест. И над всем нависал низкий свинцовый потолок облаков, не обещавший ни солнца, ни снега – лишь бесконечную тоскливую сырость с лёгкой моросью, будто просеянной сквозь сито.

Варя отвернулась от окна. Ночью она так и не смогла нормально уснуть и теперь чувствовала себя совершенно разбитой. Веки налились тяжестью, в висках стучала тупая боль. Нестерпимо сильно захотелось выйти на воздух и подышать, пусть погода и не располагала к прогулкам вовсе, а час был неприлично ранним для променада, тем более в одиночку.

Воронцова решила, что выйдет лишь ненадолго: немного освежит голову, прояснит мысли и возвратится в дом ещё до завтрака.

Она отошла от постели, на которой безмятежно посапывала Эмилия, и начала одеваться. Варя выбрала простое, не стесняющее движений шерстяное платье тёмно-зелёного цвета, лишённое оборок и кружева; плотные чулки и удобные ботинки на низком устойчивом каблуке, в которых можно было пройти по грязи и не упасть. Сверху Воронцова натянула своё невзрачное институтское пальто, жёсткое, но тёплое, а голову покрыла шерстяным платком.

Все – и гости, и хозяева, и часть прислуги – ещё спали, сражённые усталостью, напитками и тяжёлыми мыслями. Воронцова без труда выскользнула в коридор и спустилась на первый этаж. Там она встретила единственную горничную, которой вскользь объяснила, что собирается немного прогуляться, если вдруг её хватятся. Та лишь присела в почтительном реверансе вместо ответа и отперла ей парадную дверь. Так Варя без затруднений вышла на улицу.

На крыльце она втянула носом воздух. Он был сырым, холодным и

Весь сад, ещё вчера чёткий в своих снежных контурах, сегодня тонул в молочной, низкой дымке. Туман, смешанный с мелкой моросью, стлался над землёй, скрывая дальние аллеи и превращая парк в череду неясных силуэтов. Под ногами хрустело не снегом, а снежным месивом – смесью воды, грязи и полурастаявшей ледяной крошки. Воронцова сделала несколько неуверенных шагов в сторону пруда, и её ботинки тут же заскользили по холодной жиже. Чтобы не испачкаться и не поскользнуться, ей пришлось сойти с дорожки на самую кромку снега. Но далеко Варя отойти не успела.

Из тумана, словно вызванная её непрерывными мыслями о преступлении, возникла женская фигурка в потёртом мешковатом ватнике. Воронцова с первого взгляда признала Марусю, молодую горничную и соседку по комнате покойной Аглаи, к которой они наведывались минувшей ночью. Она шла от строений скотного двора, чуть сгорбившись, с двумя пустыми вёдрами в красных от холода руках. Увидев Варю, девушка вздрогнула и едва не выронила вёдра.

– Маруся! – радостно окликнула её Варя и заспешила навстречу. Она старалась выбирать путь по редким островкам более плотного снега. – Как замечательно, что я тебя повстречала. Подожди минуту!

Девушка замерла, словно пригвождённая к месту. Испуг в её глазах сменился растерянностью.

– Барышня… Варвара Николаевна, – пробормотала она, беспомощно озираясь, будто искала неведомого спасения в тумане. – Что вы так рано и одна? На дворе-то слякоть. Измараетесь, поди, вокруг дома гулямши.

Воронцова пропустила мимо ушей её вопросы. Она решила, что нужно действовать как можно быстрее, пока Маруся не опомнилась.

– А ты далеко ходила? – Варя попыталась говорить дружелюбно, но, кажется, лишь ещё больше сбила с толку несчастную служанку.

– Так ведь нет, недалеко. – Маруся растерянно тряхнула вёдрами, и те загремели. – Я всегда на дворе помогаю, ежели надобно.

Варя подумала, что пользоваться чужим смятением – низко и недостойно, однако раз уж такой шанс представился…

– Прекрасно. А ты знаешь, где именно нашли Аглаю? – напористо спросила она, подойдя ближе. – Покажи мне это место. Да поточнее.

– К чему вам? – мотнула головой горничная, и румянец на её круглых щеках приобрёл жгучий оттенок.

– Хочу взглянуть, вдруг увижу что-то, что полиция проглядела.

Маруся отпрянула, будто её ударили, и выронила вёдра. Те с дребезжанием упали в грязь.

Лицо горничной исказилось суеверным ужасом.

– Ой, барышня, да что вы! Не след туда ходить-то! Грех это, покойницу тревожить до похорон. А ну как вы за нею, а она потом за вами увяжется, душа беспокойныя, стало быть, – забормотала она, крестясь дрожащей рукой. – Да и мне некогда, ей-богу. Дел по горло. Анфиса Митриевна убьёт, коли задержусь.

Она бойко подхватила вёдра.

– Никто не узнает, – настаивала Варя и преградила ей путь. – Только покажи направление. И всё. Я сама дойду.

Под этим неумолимым давлением сопротивление Маруси сломалось. Она, не поднимая глаз, махнула мокрым рукавом в сторону тумана.

– Вон там тропка есть к пруду. Аглаю под старой ивой нашли, что корявая вся. У самой воды лежала, – отрывисто проговорила она. И, словно боясь, что её заставят идти туда, резко дёрнула головой. – Простите, барышня, ей-ей, некогда мне. Наругают.

И, не дожидаясь ответа, она шмыгнула в сторону кухни, побрякивая вёдрами. Горничная быстро растворилась в серой пелене. Варя задумчиво посмотрела ей вслед. Страх Маруси стал сильнее любопытства или даже долга.

Она побрела в указанном направлении. Ботинки чавкали и хрустели в рыхлом мокром снегу, перемешанном кое-где с грязью.

Картина, которая открылась Воронцовой у пруда, была безрадостной до отчаяния. Берег, должно быть, аккуратный и подмёрзший ещё пару дней назад, теперь представлял собой размытое, глинистое месиво. Тёмная и неподвижная вода подступила почти к самым корням старых деревьев. Следов вокруг не было никаких. Ни кровавых, ни следов борьбы, ни отпечатков сапог. Ни даже свидетельств того, что здесь вообще когда-то нашли тело и забрали, натоптав. Оттепель поработала на совесть. Она всё смыла, спрессовала, растворила в грязи. Лишь несколько скользких камней, которыми когда-то была выложена декоративная кромка, торчали из жижи, как крошечные надгробия.

В глаза бросились обломанные ветви ивы, что низко склонялись к воде, словно оплакивая то, что здесь произошло.

Варя медленно повернулась вокруг себя в поисках того, за что мог бы зацепиться взгляд. Она чувствовала, как ледяная сырость проникает сквозь подошвы ботинок, а горькое разочарование подступает к горлу.

Природа со всем присущим ей равнодушием уже помогла убийце замести следы. Она опоздала. Опоздала вчера, опоздала и сегодня. Осталась лишь тягостная пустота места, где оборвалась чужая жизнь в гнетущей тишине волглого, спящего парка.

Воронцова упрямо исследовала глазами бессмысленный пейзаж, но ни единой интересной детали не видела, как ни старалась.

Мучительное чувство бессилия заставляло её медлить. Вот-вот прозвонят к заутрене, соберутся гости, все пойдут на торжественное богослужение, затем начнётся прощальное чаепитие, и они уедут. Покинут дом Голицыных, оставив за спиной неразгаданную тайну. От этих мыслей горечь разочарования подступала к горлу.

Не в силах сразу вернуться к нарядному, лживому миру светских радостей, Варя побрела вдоль пруда, чтобы оказаться подальше от зловещей ивы. Она решила обойти водоём вокруг и лишь потом возвратиться.

Здесь берег был выше. Он порос прошлогодним сухим бурьяном: жёсткими, побуревшими стеблями татарника и репейника и голыми, мокрыми кустами сирени. Снег здесь лежал неровно, подтаявшими наносами. Приходилось быть осторожной, чтобы не оступиться на промёрзшей палой листве, что скрывалась под тонким ледяным слоем. Ничего примечательного, если разобраться.

Но вдруг среди хаоса серых и коричневых тонов её глаза выхватили единственную точку света – слабый стеклянный блеск.

Сердце ёкнуло в смутной надежде.

Не раздумывая, Варя полезла прямиком сквозь колючие заросли. Мокрая ветка сирени хлестнула её по лицу, а комок липкого, зернистого снега, провалившись под ногой, забился за голенище ботинка. Только Воронцову это не остановило. Чтобы дотянуться до блестящего в кустах предмета, ей пришлось ухватиться за кривой, замшелый ствол. Варя наклонилась и вцепилась в предмет, вмёрзший в сугроб. Одним быстрым рывком она вытащила маленький пустой флакон.

Он был красив. Даже несмотря на грязь. Стильный, дорогой, с характерной прямоугольной формой, чем-то напоминающей изящный аптекарский сосуд. Стекло было толстым, матовым у основания и прозрачным у горлышка. На размокшей этикетке красовалась рельефная надпись: «Jicky».

Варя знала эти духи. «Джики» от Герлена. Они вошли в моду ещё в юности её матери, в девяностые, и оставались фаворитами у прогрессивных, смелых женщин, не боявшихся их дерзкого, почти мужского аромата. Матушка до сих пор ими охотно пользовалась, когда представлялся подходящий повод. Удивительная находка для места, где неподалёку нашли тело горничной.

Или не

Внутри на донышке сохранилось несколько капель жидкости. Почти бессознательно Варя открыла флакон и поднесла его к носу, чтобы уловить последние следы парфюма. И замерла.

Вместо ванили, лаванды и цитруса она почувствовала едкое щекотание в носу, как от нашатыря, только слаще. Сделав осторожный вдох, Воронцова ясно различила резкий, тошнотворно-миндальный дух.

Варя отняла флакон от лица и в изумлении вскинула брови.

По первому впечатлению это был вовсе не тот нежный запах сладкого миндаля в печенье, а горьковатый, знакомый каждому, кто хоть раз колол его на кухне для марципана.

На уроках химии в Смольном им редко позволяли работать с настоящими реактивами. Однако о некоторых смертельно опасных веществах им всё же рассказали. Варя знала, что означает запах горького миндаля. Так пахнет цианистый водород. Один из самых коварных и быстродействующих ядов.

Догадки возникали одна за другой, составляя леденящие душу цепочки. Место убийства было именно здесь? Не у воды, а тут, в этих кустах?

Воронцова огляделась со всем вниманием. Чуть в стороне от сирени грязь темнела отчётливее. Высокие сухие травы – поломаны. Это были следы борьбы? Или просто кто-то недавно прошёл? Быть может, натоптала полиция, которая приезжала, чтобы зафиксировать смерть и несчастный случай. Эскис сказал, что Аглаю принесли к пруду уже мёртвой. От этого места до ивы, где обнаружили тело, шагов пятьдесят, не меньше. Или она сама дошла туда, умирая? Флакон – её? Или это флакон убийцы, выпавший из его кармана в момент борьбы? Наполненный ядом, а не духами флакон…

Если это яд, как он был использован? Капля на платок? Подмешан в питьё? Она посмотрела на камни, которыми неподалёку был окаймлён пустой цветник. Это были крупные, острые гранитные булыжники, которые отчётливо выделялись в снегу.

Варя подошла, чтобы взглянуть поближе и убедиться: об такой, упав, запросто можно разбить голову. Или ими же можно было разбить голову, чтобы сымитировать это самое падение.

Картина становилась всё более зловещей. Убийца был расчётлив, методичен и обладал доступом к смертоносному яду. И он явно не хотел, чтобы кто-то догадался, что Аглаю убили. Все должны были увидеть лишь несчастный случай и мрачное исполнение пророчества.

Но если убийца ориентировался на хладнокровный расчёт, то почему тогда избавился от флакона столь небрежно? Его ведь могли найти в любой момент.

Варя в смятении закусила губу.

Она снова накрепко закупорила пузырёк из-под «Джики» и сунула его в карман пальто. Как раз в тот момент, когда различила движение за деревьями слева от себя.

Из бесформенной дымки тумана, что скрывала дом, возникла мужская фигура, которую Воронцова признала по одной лишь осанке. При виде этого человека сердце предательски заныло, смешивая радость, обиду, волнение и болезненную гордость.

Яков шагал не по тропинке, а напрямик, через грязь и подтаявший снег. Его торопливые шаги были лишены всякой осторожности. Стоило ему завидеть Воронцову, как он пошёл ещё быстрее, переходя на пружинистый бег.

Утром Яков выглядел ещё более измотанным, чем вчера в спальне князя. Тёмные тени легли под тёплыми карими глазами, резче обозначились скулы, а обветренные губы были плотно сжаты. Он сутулился, а руки глубоко засунул в карманы старого, видавшего виды драпового пальто. Выцветший вишнёвый платок на шее был повязан кое-как, а головной убор он и вовсе забыл надеть. Отросшие чёрные кудри пребывали в беспорядке.

Он приблизился без светских церемоний и поклона, будто на подобные глупости у него не осталось времени.

Варя инстинктивно сжала в кармане флакон, но не отступила. Она встретила его приближение неподвижным, выжидающим взглядом. Только подбородок вскинула с вызовом.

Он остановился в двух шагах. Его сбившееся дыхание вырывалось короткими белыми клубами.

– Искал вас, – хрипло выдохнул он. – Думал, вы ещё спите или уже в церковь собрались. – Он коротко, без всякого выражения, окинул взглядом её растрёпанные волосы, чуть выбившиеся из-под платка, и пальто, к подолу которого пристал мелкий сор из кустов. – Варвара Николаевна, мы должны поговорить. Сейчас. Пока никто не видит.

Не дожидаясь её вопросов или упрёков, Яков вытащил руку из кармана пальто и протянул Варе маленький плоский предмет. Этот неловкий, торопливый жест выглядел бесповоротной капитуляцией.

– Mon Dieu, – чуть слышно прошептала она.

Воронцова осторожно взяла у него тонкий блокнот размером не больше ладони. Его обложка из потрёпанной шагреневой кожи была тёмной, почти чёрной, с обтрепавшимися уголками и поблёкшим тиснением. Блокнот выглядел старым, затасканным и бесконечно важным.

– Это я взял, – глухо произнёс Яков, нехотя отпустив его. – Вчера. Из сейфа. Ключа у меня не было, но я разбираюсь, как вскрывать такие замки. – Он сделал паузу, глотая воздух, и слова полились сбивчивым потоком: – Не смейте думать, что я… что это было против вас. Не смейте.

Варя не ответила. Её взгляд был прикован к коже, ещё хранящей тепло руки Якова. Дыхание замерло где-то в горле. Не веря своим глазам, она медленно открыла блокнот. Страницы были сплошь испещрены тесным, убористым почерком, колонками цифр, странными пометками.

– Когда я пришёл, – продолжал он с тем же напряжением, с лихорадочным желанием выложить всё, – в комнате уже был небольшой беспорядок. Кто-то успел побывать там до меня. Искал что-то. Может, тот же ключ, что вы забрали из кабинета. Но, видимо, этого так и не нашёл. Обыскал стол, ящики, но до картины не додумался. То ли про сейф не знал. То ли не умел отпереть без ключа. То ли не в сейфе дело было вовсе. Не могу сказать наверняка. Счастье, что мы с тем человеком не пересеклись.

Её продрогшие пальцы уже листали страницы, скользя по колонкам цифр, выхватывая фамилии, названия банков: «Credit Lyonnais… Banque de Genève…» Затем названия предприятий, которые значились в письме, что перед отъездом принёс ей Шаврин. Она почти не слышала ничего. Её ум, жаждущий разгадки, уже погрузился в эту криптограмму из чернил и бумаги.

– Я скрывал не для себя, – настаивал Яков, видя её отстранённость и понимая, что теряет даже крохи её внимания. – И не из вредности. Это не моя тайна, чтобы ею разбрасываться. Мне поручили эту книжицу достать, и точка. Не могу сказать, чей это секрет. – Он нервно облизал губы, будто борясь с собой, и добавил с какой-то почти отчаянной убеждённостью: – Смею лишь вас заверить, что человек этот по-настоящему порядочный. А мотив у него самый что ни на есть благой. С ним никакие секреты вашего высшего света с их попытками замести следы и рядом не стояли.

Он замолчал, наблюдая, как она,

– Я ночь не спал, – горячо прошептал Яков с нескрываемым болезненным отчаянием. – Всё думал над тем, что вы сказали. И я не могу жить, зная, что вы обо мне подобного мнения. – Он отвернулся, глядя в серую даль неба над голыми деревьями парка. Его следующая фраза прозвучала тише, но от этого лишь яростнее: – Мне непросто сейчас объясняться, никого не задев. И выбор сделать было непросто. Но знайте, что мне куда важнее, каково будет вам, а не мне.

Ответом было молчание.

Его слова разбились о броню её сосредоточенности.

Варя почти не слушала. Её сознание было там, в блокноте, где колонки цифр и подписи начали выстраиваться в зловеще знакомую картину. Она листала страницы всё быстрее, её глаза скакали от суммы к сумме, от даты к дате, выискивая общую нить. И вдруг она замерла. Её палец, дрогнув, остановился на одной и той же, раз за разом повторяющейся подписи в графе «ответственное лицо» или «бенефициар». Она не произнесла это вслух, но её губы беззвучно прочли два инициала, которые теперь горели на бумаге как клеймо: «Г. Г.»

Рот Вари округлился, выражая удивление. Весь её вид – настороженная поза, бледное лицо, застывшие пальцы на странице – воплощал собой потрясение.

Гул ветра, капель с веток, сбивчивая речь Якова, её собственное дыхание – всё это перестало существовать. В мире остались только две буквы, выведенные уверенным почерком: «Г. Г.».

Медленно, будто через силу, она оторвала взгляд от бумаги и подняла его на Якова. В её глазах не было ни вчерашнего гнева, ни обиды, ни даже лёгкого укора. Лишь пронзительный блеск торжества – тот самый, что зажигается в глазах сыщика, когда последний кусочек замысловатой головоломки занимает своё место.

– Яшенька, миленький, клянусь, я бы тебя сию же секунду расцеловала! – вдруг выпалила она. Её голос зазвенел от восторга.

– Что? – Он озадаченно мотнул головой. – Боюсь, вы меня не услышали. Я только что сказал…

– Все сделки. Все векселя, переводы, залоговые расписки, связанные с продажей активов в той самой финансовой пирамиде «Общества взаимного благоустройства», – перебила она и легонько постучала ногтем по странице. – Они все проведены через контору Голицына. И подписаны Голицыным.

Она сделала крошечную, но выразительную паузу, давая ему – и себе – осознать весомость сказанного.

– Но подписаны вовсе не М. Г., Михаилом Голицыным. – Её губы растянулись в безрадостную, сухую улыбку. – А Г. Г., Георгием Голицыным.

Имя, произнесённое вслух, повисло между ними, обрастая плотью и смыслом. Эти инициалы оказались ключом, отпирающим всё: и потайной ход, и «лакея» в кухне, и пустые флаконы в комнате горничной, и её смерть у пруда.

– Финансовые аферы, в которых мне было поручено разобраться, – Воронцова горько усмехнулась, прежде чем произнести вслух, – были делом рук не отца, а сына. Жоржа. Брата нашей Венеры Михайловны.

– Жорж? – Яков нахмурился. – Его имя упоминали слуги. Барский сынок.

– Именно, – кивнула Варя. – Изгнанный, обиженный, азартный Жорж, который, по словам сестры, мог «весь мир перевернуть ради того, что хотел заполучить». Он использовал имя, связи, а возможно, и бланки отца, чтобы вести свои тёмные игры с парижскими и женевскими банками. Он даже…

Воронцова запнулась. Она тяжело сглотнула и посмотрела на Якова, ища поддержки.

– С вами всё хорошо? – Он мягко взял её за плечи. – Вы бледны. Вам дурно?

Варя мотнула головой.

– Аглая что-то об этом знала. Она, вероятно, была его любовницей и соучастницей, посвящённой во все его планы. Может, шантажировала? Или просто стала угрозой – живым, любящим, а потому непредсказуемым свидетелем? – Воронцова умолкла, чтобы перевести дух. Из-за посетившей догадки ей и вправду сделалось не по себе. – Таков неизбежный закон, что ошибка идёт всегда следом за истиной[33], – пробормотала она, а потом, глядя Якову прямо в глаза, сказала: – Я знаю, кто и почему убил Аглаю.

Она стояла, держа в левой руке шагреневый блокнот – бездушное доказательство чужих грехов. Правой же Варя достала из кармана флакон «Джики» – эту изящную, ядовитую улику, пахнущую Парижем и смертью. Два мира, два преступления, сплетённые в тугой узел. Финансы и яд. Подлог и убийство. И всё это вело к одному человеку.

Её взгляд упал на озадаченного Якова. Его объяснения, его сбивчивые, полные мучительной искренности слова наконец достигли её сознания, пробившись сквозь шум собственного озарения. Он не предатель. Он – инструмент. Такой же, как и она сама. Его воля скована долгом перед Эскисом, её – тайным поручением Императрицы. Они оба – пешки в чужих, высоких играх, где одни тайны могут стать причиной раскрытия других тайн. Между ними возникло неловкое, хрупкое понимание. Молчаливое признание в том, что они – союзники, обречённые, связанные не доверием, а взаимной выгодой и странным, болезненным влечением, которое не смогли убить ни ложь, ни обида.

– Яшенька, я знаю, кто убийца, – увереннее повторила Варя. – Но одного знания мало. Нужно поймать его до того, как все разъедутся.

Она перевела взгляд с Якова на мрачный, затянутый туманом фасад усадьбы. Там, за этими стенами, уже просыпался дом. Все готовились к праздничной церковной службе.

– Что я могу для вас сделать? – с присущей ему прямотой спросил Яков.

Его готовность без колебаний ринуться в любое пекло вызвала у неё ласковую улыбку.

– Проводите меня к Эскису. Сейчас. Мне нужен его профессиональный совет. Он осматривал тело и должен подтвердить мою теорию. Ещё нам понадобится Герман Борисович для краткого разговора. Он всегда знает, как добиться, чтобы его слушали. Без него нам не обойтись. А потом мы положим конец всей этой чудовищной мистификации.

Глава 18

В холле у парадных дверей началась суета, больше похожая на бегство, чем на благочестивое шествие в церковь к воскресному богослужению.

Гости толпились, запахиваясь в шубы и пальто, поправляя бобровые воротники и пуховые платки. Воздух гудел от приглушённых разговоров, кашля и шарканья ног по кафелю. Слуги в ливреях сновали туда-сюда, поднося забытые вещи. За распахнутой дверью зияло свинцово-серое небо и мокрая, бесцветная громада парка, где с ветвей капало с однообразным тоскливым звуком.

Князь Голицын стоял на крыльце. Его лицо, всего пару дней назад преисполненное радостной важности, теперь выражало лишь нетерпеливое раздражение. Он бросал короткие взгляды на часы, потом на гостей, явно мысленно подгоняя всех. Словно ему не терпелось поскорее завершить этот визит, ставший кошмаром, чтобы стереть пятно с репутации имения молитвой и светскими формальностями.

Рядом, прижавшись к мадам Делакроа, стояла Венера. Она спустилась в простом, но отчётливо траурном чёрном

Марья Андреевна Ирецкая собирала вокруг себя остальных смолянок. Додо ворчала на неудобные галоши. Быстрова прятала зевки за ладонью в перчатке. Анна Шагарова что-то сердито нашёптывала сестре Наде, вид у которой был весьма болезненный и прямо-таки жёлтый. София беспрестанно бросала на доктора томные взгляды, но тот и головы не поворачивал в их сторону. Эмилия была занята тем, что присела на табурет, чтобы крепче зашнуровать ботинки.

Граф Обухов-старший вполголоса говорил лакею про сани, на которых возвращаться по грязи будет крайне несподручно. Казалось, он вовсе не замечает отсутствия сына в прихожей.

Германа Борисовича можно было заметить снаружи. Молодой Обухов мерил двор шагами, будто пребывая в собственном нетерпеливом ожидании.

Эскис стоял чуть в стороне возле Гаркевича. Пока лакеи собирали пожилого господина в дорогу, Алексей Константинович задумчиво разглядывал узорчатую плитку пола при входе. Его медицинский саквояж был уже при нём.

Князь Дашков, завернувшись в старомодную цигейковую шубу, бурчал на погоду, а полковник Бражников молча переобувался. Весь его багаж был при нём, что говорило о том, что сразу после богослужения полковник уедет. Похоже, с князем они так и не помирились после истории с «тенью» в английском пальто. Каждый из них считал, что разыграли именно его, и упрямо ждал извинений.

Всей кутерьмой дирижировала Анфиса. Она указывала лакеям, куда ставить вещи, в какой экипаж загружать чемоданы в первую очередь, чья верхняя одежда требует особого внимания и тому подобное.

Казалось, ещё секунда – и князь махнёт рукой и вся процессия хлынет на промозглый воздух, унося с собой неразрешённые тайны. Голицын дождался, когда все соберутся. Он уже открыл рот, чтобы дать сигнал к выходу.

И в этот миг на пороге парадных дверей возник Герман Обухов. За его спиной маячил слуга. Молодой парнишка только что въехал во двор на лошади, которую гнал нещадно, несмотря на дурную дорогу. Едва он спешился и сказал что-то Герману Борисовичу, как тот устремился обратно в дом. Словно ожидал некоего знака и наконец получил его.

– Михаил Александрович, – его громкий голос перекрыл общий гул. – Тысячу извинений за несвоевременность. Однако возникло особо деликатное дело, не терпящее отлагательств. Вопрос чести и справедливости. И он, к несчастью, касается непосредственно вашего дома.

Ответом стала та особая, напряжённая тишина, которую принято величать гробовой. Все замерли. Князь Голицын медленно повернулся к нему, его лицо вытянулось в изумлении.

– Сударь? – выдохнул он. – Сейчас? Перед самой службой? Что за нелепая блажь, простите за прямоту?

– Не блажь вовсе, – твёрдо парировал Герман. – Я прошу вас, как хозяина, уделить нам полчаса в гостиной. Речь идёт не о пустяках. Я ручаюсь своей честью.

– После службы! – вспыхнул князь, махнув рукой так, будто эта назойливость младшего Обухова его крайне оскорбила. – В Божий день не время для мирских разборок! Борис Иванович, уймите сына!

– Именно-именно! – тут же подхватил князь Дашков, сверкнув глазами из-под мохнатых бровей. – Не дело, молодой человек! Сначала душа, потом – всё прочее! А то нынче молодёжь ни Бога, ни чёрта ни в грош не ставит!

Возмущённый ропот пополз по толпе. Казалось, чаша весов качнулась в неправильном направлении.

И тогда вперёд бесшумной уверенной поступью вышел Алексей Эскис. Он не повысил голоса, но в его спокойных интонациях прозвучала такая непререкаемая власть, что все сразу умолкли.

– Михаил Александрович, – начал врач. – Как человек, имевший несчастье осматривать тело покойной Аглаи, я вынужден поддержать графа Обухова. Существуют медицинские несоответствия, которые нельзя оставлять без внимания. Они… – он сделал едва заметную, но многозначительную паузу, – могут касаться безопасности всех обитателей этого дома. Пренебречь ими было бы безответственно.

Слова о «безопасности всех обитателей» прозвучали как удар грома. В глазах женщин мелькнул испуг. Полковник Бражников помрачнел ещё более, и следа от его прежнего развесёлого добродушия не осталось. Князь заколебался, его взгляд метнулся от Эскиса к Герману.

Варвара Воронцова, стоявшая всё это время где-то за спинами своих подруг, протиснулась сквозь их небольшую серо-зелёную толпу и обогнула классную даму.

– Князь, речь идёт о вашем сыне. О Георгии Михайловиче. – Варя смотрела прямо на Голицына. – И о том, что случилось с Аглаей на самом деле.

Князь Голицын отшатнулся, будто от удара. Вся кровь отхлынула от его лица, сделав его землисто-серым.

– Прошу вас, – твёрдо продолжала Воронцова. – Для беседы нам вовсе не обязательно беспокоить всех гостей. Достаточно лишь лиц, которые, полагаю, имеют наибольшую причастность к ситуации. – Она обвела взглядом людей, перечисляя имена и фамилии: – Вы, Михаил Александрович, Сергей Владимирович, полковник, доктор Эскис, Борис Иванович, Герман Борисович, мадам Делакроа, Анфиса и, думаю, Венера Михайловна захочет присутствовать. Марья Андреевна, будьте любезны, пройдите с нами, и Эмилия Карловна тоже. Ваша поддержка не будет лишней.

Голицын молчал несколько секунд, словно борясь с удушьем. Потом, не глядя ни на кого, коротко, резко кивнул.

– В гостиную, – хрипло выдохнул он. – Все, кого назвали. Остальные могут прогуляться или подождать в столовой.

И, развернувшись, тяжёлой неверной походкой первым пошёл обратно в глубину дома, на ходу расстёгивая шубу. За ним потянулись остальные – в замешательстве, страхе, жгучем любопытстве.

Гостиная предстала перед ними несколько удручающим зрелищем. Дневной свет, лившийся из высоких окон, выхватывал пылинки в воздухе, тусклый блеск хрустальных бокалов в серванте, пятна на ковре, которые слуги не успели затереть, расставленные для большого количества людей кресла и диваны – неприбранные следы минувшего праздника. Камин был потушен и холоден. Из его трубы веяло не уютом, а запахом сырого пепла.

Люди входили молча, рассеиваясь по комнате, будто подчиняясь негласному ритуалу. Князь Голицын, сбросив шубу на руки лакея, занял позицию у камина спиной к нему. Венера, поддерживаемая мадам Делакроа и Эмилией, опустилась на краешек дивана. Герман с отцом сели на софу у входа, Обухов-старший – с мрачным любопытством, младший – с напряжённой готовностью ринуться на защиту своей неугомонной подруги, если понадобится.

Ирецкая уселась на стул напротив Венеры Михайловны. Воронцовой она послала такой красноречивый взгляд, что та без слов поняла: разговор их ожидает непростой. Возможно, даже с участием её почтенных родителей. Но отступать было нельзя, какой бы ни оказалась её собственная участь.

Эскис разместился в кресле у окна. Саквояж он поставил на ковёр у своих ног.

Дашков, не снимая шубы, устроился в другом кресле с видом зрителя, ждущего скандального спектакля. Полковник Бражников занял место на диване подле него.

Анфиса предпочла остаться возле двери.

В центре

– Что ж, мы ждём, Варвара Николаевна, – прогрохотал Михаил Александрович и заметно покривился. – Вы уже собрали зрителей. Каково же ваше представление? Прошу поторопиться, мы и так заставили прочих почтенных гостей ждать наиболее неуважительным образом.

– Ещё буквально минутку. – Варя чуть вытянула шею, чтобы заглянуть в коридор, где раздались чёткие, резкие шаги. – Ах, нет. Вот и они.

Все головы повернулись к двери.

Первым в проёме появился Яков. За ним шли старый кучер Фёдор, чьё лицо было искажено скорбью и отвращением, и два рослых парня с конюшни. Их грубые, привычные к грязной работе фигуры выглядели неуместно в барской гостиной.

Они втолкнули в комнату того самого «лакея» с всклокоченной бородой, который накануне спешно сжигал бумаги в служебной кухне.

Он был в поношенной ливрее, слишком короткой в рукавах для его высокого роста, и источал отчётливый запах перегара. «Лакей» с вызовом поднял подбородок, демонстрируя собравшимся осунувшееся лицо с лихорадочным блеском в глазах.

С презрением оскалившись, он пытался вырваться, но руки молодых конюхов и старого Фёдора держали его с особой силой, рождённой не долгом службы, но личным оскорблением.

С тяжёлым свистом князь Голицын мучительно вздохнул и отшатнулся, ударившись спиной о каминную полку.

Его лицо исказилось. Первое неверие сменилось вспышкой гнева, и тут же сквозь неё пробилось разочарование. Губы его дрогнули, когда он в недоумении позвал «лакея» по имени:

– Георгий?

Венера коротко вскрикнула. Она вскочила с дивана, её руки взметнулись к лицу.

– Жорж! – возглас княжны сорвался на рыдание. В нём смешались потрясение, дикая радость оттого, что он здесь, и тут же – ошеломляющее осознание, что его появление далеко от радостного события. И уж точно никак не связано с её именинами.

– Так вот он где, непутёвый! А вы всё: «В Париже да в Париже»! Как же! – князь Дашков выразительно крякнул, откинувшись в кресле, и в его глазах, помимо привычного осуждения, вспыхнуло злорадное любопытство. – В людской отсиживался, стало быть! Ну, я не удивлён!

Мадам Делакроа, до этого момента державшая Венеру, резко отстранилась. Она мгновенно приняла столь надменный вид, будто всё происходящее её не касается. Её острый взгляд скользил с Жоржа на князя, словно выискивая слабину, оценивая, на чью сторону теперь выгоднее встать.

Георгий Михайлович Голицын перестал вырываться. Он выпрямился во весь рост. Жорж обвёл ледяным взглядом собравшихся – отца, сестру, гостей, – и на его губах появилась кривая, вызывающая усмешка обречённого, который решился упасть, но сделать это со всем достоинством. Его взгляд на мгновение встретился с Вариным, и в нём вспыхнула чистая ненависть.

Воронцова невозмутимо развернула платок, в котором лежали все улики.

– Дамы и господа, – начала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и отчётливо. – Все мы стали свидетелями странного и чрезвычайно жестокого спектакля. Его декорациями назначили эту усадьбу, а днём премьеры выбрали именины Венеры Михайловны неспроста. Его режиссёр стоит здесь перед вами. Всё началось с гадания для Венеры Михайловны. Какая девушка откажется от того, чтобы узнать свою судьбу? Тяга к чудесам и спиритизму нынче в моде. Как удержаться, если и гадалка своя есть – надёжная подруга детства и верная горничная. Только гадание, как вы наверняка слышали, посулило Венере Михайловне череду жутких событий. Впрочем, цель его была далеко не в том, чтобы напугать впечатлительную юную девушку.

Она сделала паузу, переводя взгляд с Венеры на князя Голицына.

– Что за абсурд вы тут устраиваете? – Михаил Александрович побагровел и повернулся к оторопевшей Ирецкой, которая никак не ожидала ничего подобного. – Я незамедлительно…

– Non, papa. Laisse-la parler[34], – вдруг в каком-то лихорадочном отчаянии перебила его Венера, на чьих бледных щеках проступили яркие розовые пятна. – Пусть Варвара Николаевна продолжит.

Варя поблагодарила её лёгким наклоном головы и обратилась к Голицыну:

– Цель была напугать вас, Михаил Александрович. Посеять в вас, человеке, как мне кажется, не лишённом суеверий, панический, иррациональный ужас. Чтобы ваше внимание, а с ним и внимание всего дома, было приковано к падающим звёздам, мёртвым птицам и призракам в узнаваемых английских пальто. Чтобы все отвлеклись от того, что происходило на самом деле. От тайного возвращения в дом одного человека. И от поисков им определённых… документов. Но вернёмся к спектаклю.

Она медленно прошлась перед собравшимися, как прокурор перед скамьёй присяжных.

– Акт первый. Мистификация. Всё началось с мелочей, которые легко подстроить, имея сообщницу в доме и знание его распорядка. Падающая звезда? – Варя усмехнулась. – Всего лишь ломающийся стул. Достаточно улучить момент, чтобы слегка подпилить ножку. В суматохе праздника это сделать просто.

Она повернулась к Венере, и её голос смягчился:

– Мёртвая птица. Кто имел доступ в вашу комнату, mon ange? Кто мог войти, не вызвав подозрений? Верная горничная Аглая. Или тот, кого она провела и даже смазала скрипучие петли на двери, чтобы привлекать поменьше внимания. Бедняжка Бижу, любимица Венеры Михайловны, оказалась невинной жертвой инсценировки. Кому-то понадобилось усилить эффект, добавить особо жестокую деталь.

Венера сжала руки в кулаки, с трудом сдерживая слёзы. Эмилия придвинулась к ней ближе и молча обняла за плечи.

– И наконец, «тень отца». – Варя повернулась к князю: – Ваше пальто, Михаил Александрович. Его видели висящим у чёрного входа, но вовсе не в вашем шкафу, где вы даже не подумали поискать, потому как просто не приняли слова полковника и графа за чистую монету. А ведь они вовсе не пытались вас разыграть или выставить в дурном свете, как вы почему-то решили. И призраки тут ни при чём. Всё дело в потайном ходе. Я покажу вам дверь неподалёку от библиотеки, если пожелаете. Но вы наверняка поняли, о каком ходе я говорю. Старый, пыльный, ведущий из парадных залов прямо в служебные помещения. Актёр, некто столь же высокий и статный, как и вы сам, надел пальто, мелькнул и растворился в стенах. Как призрак для всех. Но очень даже материальный и дорогой человек для одной горничной.

Она остановилась прямо перед Жоржем, который не поднимал на неё глаз, но его побелевшие скулы нервно двигались.

– Так кто же этот «призрак»? – риторически спросила Варя, обводя взглядом гостей. – Кто мог так хорошо знать все тайники и распорядок дома? Кто был столь зол, что желал не просто мести, а именно этого – вселить суеверный ужас, посеять хаос? Кто, будучи изгнанным, физически отсутствуя, продолжал жить здесь тенью, управляя событиями через преданное ему

Она отступила на шаг, давая всем вглядеться в высокую, знакомую стать «лакея», в его голицынский лоб и упрямый подбородок, который нельзя было скрыть никакой бородой.

– Это был не дух, – заключила Воронцова. – Человек, которому этот дом и всё, что в нём есть, должно было принадлежать по праву. И который решил это право вернуть. Любой ценой. Но никакой режиссёр не работает один. У него есть соавтор. Исполнительница. И муза. Акт второй, дамы и господа. Любовь и амбиции.

С этими словами Варя продемонстрировала первый предмет из свёртка – изящный пустой флакон из-под духов.

Она подняла стеклянный пузырёк так, чтобы все его видели.

– Я была в комнате Аглаи. Там, среди её скромных вещей, хранилась целая коллекция подобных флаконов. Французские духи, дорогие, модные. Для горничной – неслыханная роскошь. – Варя перевела взгляд на Жоржа. – Они были трогательным подарком. Символом мира, в который она верила. Мира Парижа, изящества, иного будущего. Мира, где горничная благодаря одной лишь искренней любви может стать истинной дамой. Княгиней, если вам угодно.

Дашков раздражённо забормотал что-то о неуёмной фантазии молодёжи, но Варя не обратила внимания.

– Но в этом флаконе были вовсе не духи. Впрочем, об этом лучше поговорим через минуту. Давайте взглянем сначала на эту незначительную, на первый взгляд, мелочь. – Воронцова отложила флакон и достала из свёртка золочёную пуговицу, которая заиграла в её пальцах тусклым блеском. – Эта вещица была найдена в спальне князя, где явно что-то искали. Однако вы, Михаил Александрович, отчего-то не сказали никому о том, что вчера после праздника в вашей комнате учинили погром. – Она выразительно вскинула брови, глядя на бледного Голицына, но так и не упомянула вскрытый сейф. – Золочёная пуговица. С рельефом. Два скрещённых пушечных ствола. Символ Французской Республики.

Она обвела комнату вопросительным взглядом.

– Кто из присутствующих мог обронить такую вещь? Полковник? У вас, наверное, много трофеев, но вряд ли среди них встречаются столь специфические.

Бражников, нахмурившись, мотнул головой:

– Помилуйте, никогда не носил иностранную мишуру. И в комнате Михаила Александровича вчера не бывал. Свидетели могут подтвердить.

– Сергей Владимирович, – обратилась Варя к князю Дашкову, – вы, кажется, тоже получали образование во Франции? Могла ли это быть ваша пуговица?

Дашков смерил её взглядом, полным высокомерного раздражения.

– В моё время, барышня, в Париже учились уму-разуму, а не занимались глупостями. У Политехнической школы, где я имел честь числиться, был именно такой герб, но с тех пор столько воды утекло. Прежние наряды мне давно не впору во всех смыслах. Нелепо предполагать обратное.

– Совершенно верно, – кивнула Варя. – Это символ Парижской Политехнической школы – одного из самых престижных инженерных училищ. Того самого, где, как нам известно, уже несколько лет учится, – она снова посмотрела на Жоржа, – Георгий Михайлович Голицын.

В комнате пронёсся вздох. Варя подошла к Венере.

– Венера Михайловна, вы узнаёте эту вещь?

Венера, тихо всхлипывая, с трудом оторвала взгляд от брата и кивнула:

– Да. Кажется, я видела у Жоржа такие пуговицы и запонки… – её голос сорвался.

– Merci, – тихо сказала Варя. – Владелец этой пуговицы никак не мог заявить о её потере. Потому что официально его здесь не было. И потерял он её, вероятно, в спешке или волнении, когда искал нечто очень важное.

Она положила пуговицу на стол и взяла из свёртка последний предмет – клочок бумаги с фрагментом текста.

– Это – обрывок письма из юридической конторы. Его нашли в служебном помещении, где кто-то в панике сжигал бумаги. Уцелело немного, но достаточно, чтобы сделать выводы. Здесь говорится об оформлении опекунства над несовершеннолетней сестрой при живом отце, не имея на то его прямого распоряжения в завещании, – она сделала драматическую паузу, – что крайне проблематично. Почти невозможно.

Варя перевела взгляд с бумаги на князя, чьё лицо стало каменным, а затем – на Жоржа, который глядел на неё в немой ярости.

– Мотив начинает проясняться, не правда ли? Гадание, призраки, испуг отца… Всё это могло быть лишь прелюдией к шантажу. «Верни меня в завещание, признай наследником, или твой дом, твоя дочь, твой рассудок – всё будет разрушено мистическим кошмаром». А если шантаж не сработает… – Варя медленно выдохнула, – тогда оставался другой, чудовищный путь к опеке над Венерой и контролю над родовым состоянием. Путь, который открывался лишь в случае смерти отца.

Воронцова сделала паузу, позволяя собравшимся осмыслить её слова.

Все глаза были прикованы к Жоржу. Мадам Делакроа прижала руки к шее, словно ей не хватало воздуха. Дашков же, напротив, ехидно ухмыльнулся, будто не сомневался в подобном исходе для них всех.

Акт любви и амбиций обернулся актом расчёта и предательства. И Варя, чувствуя, как сжимается от жалости сердце, уже знала, что самое страшное – впереди.

Она положила клочок бумаги на стол рядом с пуговицей и снова взяла в руки самый страшный экспонат. Тот самый флакон «Джики», холодный и тяжёлый.

– Но между планом и его исполнением всегда стоит человек. Его страх, совесть и та последняя черта, которую он готов переступить. Акт третий. Предательство и отравление.

Воронцова снова подняла флакон так, чтобы все увидели его изящную, аптекарскую форму. Она чувствовала, как от напряжения начинает болеть голова, а по шее от затылка за ворот стекает капля пота. Но отступать было нельзя.

Она повернулась, показывая всем пузырёк от парфюма, и встретилась глазами с Яковом, который чуть заметно ей улыбнулся. В этой лёгкой перемене мимики гордости за неё было больше, чем в любых словах похвалы. Безмолвная поддержка, которая заставила Воронцову приосаниться и продолжить с новой энергией:

– Этот флакон – ключ ко всему. Аглая берегла его, как и прочие подарки и письма от Георгия Михайловича. Он был для неё святыней, символом любви и обещанного счастья. Но в эту изящную склянку влили вовсе не духи.

Она с небольшим усилием откупорила пробку и подошла к Эскису, чтобы протянуть ему:

– Доктор, вы не определите по запаху, что могло быть внутри?

Все взгляды устремились на Алексея Константиновича. Тот, не меняясь в лице, чуть наклонился, сделал осторожный вдох на расстоянии и снова выпрямился.

– Цианистый водород, полагаю. Весьма характерный запах синильной кислоты. Думаю, экспертиза это подтвердит. Внутри пузырька – быстродействующий смертельный яд. Несколько капель, неосторожное вдыхание паров… – Он бросил тяжёлый взгляд на Жоржа. – Смерть наступает почти мгновенно.

Мадам Делакроа ахнула и перекрестилась. Венера уткнулась лицом в плечо Эмилии. Губы князя Голицына задрожали, когда он схватился за край каминной полки, пытаясь устоять на ногах. Он отвернулся, не в силах ни прервать речь Воронцовой, ни смотреть на сына.

– Теперь представьте себе эту

Ропот прошёлся по комнате. Он поднялся волной, которая заглушила рассказ Воронцовой. Анфиса подала голос и потребовала незамедлительно вызвать полицию. Дашков обвинил Варю в бредовых фантазиях. В ответ на последнее Герман Борисович громко возмутился, заставляя князя замолчать либо выйти из комнаты.

– Тишина! – прогремел полковник Бражников так яростно, что все голоса разом умолкли. – Дайте девице договорить!

Воронцова с благодарностью чуть склонила голову в его сторону, а после быстрее и громче произнесла:

– Аглая узнала о планах Георгия Михайловича и отказалась в них участвовать. Смею предположить, что она пригрозила раскрыть весь их замысел князю. – Варя сделала шаг к Жоржу. – На этой почве вы с ней поссорились. Там, у пруда, возле кустов сирени. Говорили о предательстве – её предательстве ваших «благородных» планов. Она выхватила у вас флакон и вылила почти весь яд на землю, чтобы разом покончить с этим кошмаром. Вы отняли у неё склянку и в ярости швырнули её в кусты. Вы схватили Аглаю за руки. Боролись. Она вырывалась. Затем упала и расшиблась насмерть. Или, быть может, это вы толкнули её?

Варя перевела дух. Останавливаться было нельзя, поэтому она с напором продолжила свою обвинительную речь:

– Увидев, что натворили, вы решили доиграть спектакль до конца – перенесли её тело под старую иву к самой воде. Чтобы всё выглядело как несчастный случай. И как логичное пугающее исполнение самой страшной части пророчества. «Могила». Вы надеялись, что мистика, страх, общая паника – всё скроет следы борьбы и настоящую причину её смерти. Вы сделали из трагедии декорацию, а из убитой возлюбленной – часть своего грязного плана. И после её смерти вы не остановились. Напротив, принялись уничтожать улики: украли из комнаты Аглаи и сожгли ваши письма, которые могли раскрыть правду о ваших с ней планах. Затем рылись в комнате отца в поисках компромата на свою семью. А после?.. Георгий Михайлович, что вы хотели устроить после того, как разъедутся гости? Нашли бы способ завершить начатое, а потом вернулись бы в Париж как ни в чём не бывало?

Воронцова наконец замолчала. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее.

Вопрос повис в воздухе. В комнате было так тихо, что даже дыхание казалось преступно громким. Все смотрели на Жоржа, который стоял, опустив голову. Его плечи содрогались – то ли от злости, то ли от сдерживаемых рыданий.

Но Георгий Михайлович вовсе не собирался ни плакать, ни оправдываться. Он дослушал Воронцову до этого самого момента стойко и с относительным достоинством. И лишь теперь вскинул голову и с горькой усмешкой отчеканил ей в лицо единственное слово:

– Дура.

Глава 19

Казалось, само время замерло, застигнутое врасплох этой словесной пощёчиной.

Пауза длилась не более двух секунд. Первым опомнился Герман Обухов.

Он сорвался с дивана с такой энергией, что старый Борис Иванович инстинктивно протянул руку, чтобы удержать сына, но не успел. Молодой граф шагнул вперёд. Всё его тело напряглось. Лицо исказила не холодная аристократическая ярость, а острая потребность защитить дорогого ему человека. Глаза, тёмно-серые с зелёными искрами, вспыхнули таким огнём, что Жорж невольно дёрнулся в руках конюхов.

– Как вы смеете! – со всем презрением повысил голос Герман. – Как смеете обращаться так с дамой?! Вам ли, у которого за душой нет ничего, кроме лжи и трусости, судить её за стремление открыть вашу грязную правду?

Почти одновременно, словно эхо этого взрыва, из угла комнаты прозвучал голос Марьи Андреевны. Ирецкая вскочила и сделала в воздухе беспомощный, отстраняющий жест, будто пытаясь отвести от себя скандал, как заразную болезнь.

– Варвара Николаевна! – в её напряжённом возгласе прозвучала не забота о воспитаннице, а ужас перед неминуемым крахом репутации, дисциплины и её собственного тщательно выстроенного положения. – Это уже слишком! Это непозволительно! Мы должны уйти. Сию же минуту уехать обратно в Смольный!

Её взгляд метнулся к князю Голицыну, ища спасения, но тот оставался неподвижен и поражён. Всё в его позе и мимике кричало о последнем отчаянном отрицании очевидного.

Полковник Бражников не пошевелился. Он сидел, откинувшись на спинку дивана. Но если секунду назад в его позе читалась отстранённая готовность слушать, то теперь её сменила каменная непреклонность. Лицо полковника огрубело, глубокие морщины у рта и на переносице залегли резче, жёстче. Он не сводил пристального взгляда с Жоржа. Полковник медленно, с отвращением покачал головой и процедил сквозь зубы:

– Вот она. Истинная личина. Ни искры чести и воспитания. Одна лишь подлость.

Но самая страшная перемена произошла с Венерой.

Её тихие, сдавленные рыдания, оборвались на полузвуке. Она замерла, прижав ладони к лицу. Ей словно стоило нечеловеческих усилий оторвать руки от щёк. В широко открытых, покрасневших глазах разыгралась буря. Шок сменился неверием. Вслед за ним поднялась волна обиды. И, наконец, сквозь слёзы и боль пробилось страшное прозрение.

Княжна смотрела на Жоржа теперь не как на своего изгнанного, несчастного героя, образ которого годами лелеяла в душе. Она словно видела его впервые. Высокого, красивого, но с искажённым злобой и высокомерием лицом. Человека, который был готов ради своих целей терзать её страхами, убить её птицу, использовать смерть подруги. Который стоял теперь, оскалившись, и метал в её единственную защитницу грязные оскорбления.

Венера не произнесла ни слова. Она просто смотрела.

Князь Голицын выпрямился и сделал шаг вперёд, оттолкнувшись от каминной полки.

Он двигался медленно и тяжело, будто на его плечи внезапно свалилась неподъёмная ноша прожитых лет, стыда и разочарования. Он стоял спиной к холодному очагу, и его высокая, ещё мощная фигура вдруг показалась иссохшей, постаревшей на десятилетие за эти минуты.

Когда он заговорил, в его обычно густом, громоподобном голосе не было прежнего огня. Не зазвучало и ярости Германа, паники Ирецкой или солдатской прямоты Бражникова. Только холод.

– Довольно.

Одно слово. Оно рассекло воздух, заставляя всех умолкнуть.

Князь устремил на сына пустой взгляд.

– Ты опозорил наше имя, Георгий, – так же холодно продолжил он. – Сначала воровством и порочными связями, в которые ввязался по своей глупости и жадности. Потом – бегством и трусостью. Теперь – этим цирком. Ты обманул доверие не только моё, но и безвинной сестры. Сделал из её праздника повод для своей грязной мелкой мести

Жорж попытался что-то сказать, выпрямиться, но князь одним взглядом пригвоздил его к месту.

– Ты… – Голос старшего Голицына дрогнул впервые, но вовсе не от слёз, а от невыразимого отвращения. – Ты ещё смеешь оскорблять девушку, которая помешала твоему абсурдному плану?

– Я по чести… – Жорж безуспешно дёрнулся в руках бдительных конюхов.

– Чести?! – взревел Голицын, багровея. Белки его глаз налились кровью. – У тебя её не осталось!

Князь умолк. Казалось, этот финальный всплеск забрал его последние силы. Когда же он заговорил снова, в его тоне не было даже презрения.

– Ты мне больше не сын. Не по завещанию или прихоти. Любую бумажку можно переписать. Но этих слов я назад не возьму: с сегодняшнего дня у меня один ребёнок. А ты… ты просто пятно. Чёрное, жирное пятно на памяти о твоей матери. И слава богу, – его голос сорвался на хрип, – слава богу, она не дожила до этого дня. Её бы это убило.

Он отвернулся.

Жорж Голицын остался в абсолютной изоляции прозвучавшего приговора. Его маска высокомерного презрения треснула, обнажив то, что скрывалось за ней всё это время: мелкое, испуганное, затравленное нутро человека, проигравшего всё, включая самого себя.

– Да! – сипло выкрикнул он. – Да, я вернулся! Чтобы забрать своё! То, что ты у меня отобрал, отец! Моё наследство! Моё имя! Моё место в этом доме!

Жорж попытался ударить себя в грудь рукой. Ему даже удалось высвободиться достаточно, чтобы замахнуться, но тут вмешался Яков. Он оказался быстрее и проворнее. Настолько, что перехватил его запястье твёрдой хваткой. Апраксин посмотрел на младшего Голицына с молчаливым предостережением, и тот добавил тише, будто говоря именно ему, чужому человеку, которого видел первый и последний раз в жизни:

– И чтобы увидеть Венеру…

Он умолк, глотая воздух, и на мгновение на лице отобразилось что-то очень похожее на неподдельную боль.

– Аглая… – произнёс Жорж так, словно пытался оправдаться именно перед Венерой. – Она ведь всё понимала. Она одна во всём этом проклятом доме понимала меня! Любила меня не за фамилию… – Он запнулся, не в силах высказаться. – Наш план был гениален! Напугать не тебя, а нашего суеверного старика этими дурацкими предсказаниями! Чтобы собственный страх заставил его просить меня вернуться! Чтобы он сам, на коленях, умолял сына-защитника спасти семью от злого рока! Это было бы красиво!

Он высвободил руку из хватки Якова, который зорким стражем стоял подле него на случай нового всплеска гнева, и указал пальцем в сторону стола, где лежали пуговица, обрывок письма и флакон.

– Но она… Вы не понимаете! Она сошла с ума! – голос Жоржа взвизгнул с истерической ноткой. – Наслушалась моих рассказов о том, как отец сломал мою жизнь, и решила поискать способ понадёжнее! Написала от моего имени какому-то шарлатану-юристу тайком от меня! Твердила, что хотела как лучше! А когда получила ответ, что опекунство не оформить… – Он задохнулся, его глаза округлились от ужаса, как будто он снова увидел тот самый флакон в руках Аглаи. – Господу одному известно, где она раздобыла этот проклятый яд! Эту… эту дрянь! Она заявила, что всего чуточку в чай – и все проблемы решатся без усилий!

– Ложь, – бесстрастное обвинение вырвалось у Воронцовой с поразительной лёгкостью.

Она стояла неподвижно в двух шагах от Жоржа, не сводя с него спокойного, неумолимого взгляда. Между ними был лишь Яков.

– Нет! – завопил Жорж, и его лицо, заросшее неопрятной, всклокоченной бородой исказилось мукой. – Клянусь памятью матери, что не вру! Я выплеснул яд, едва понял, что Аглая притащила в этой бутылке! Вылил на землю, под ту самую сирень, чтобы остановить этот кошмар, и вышвырнул пузырёк! Метель была! Я был уверен, что там ни капли не осталось! А она… Аглая набросилась на меня как одержимая! Кричала, что я трус, что я всё порчу, что сама всё сделает! Она царапалась, кусалась! Я лишь оттолкнул её, чтобы она одумалась, пришла в себя! – Слёзы, гневные, беспомощные, хлынули по его грязным щекам. – Она поскользнулась. Упала. Ударилась виском о выступающий корень… о камень… не знаю, будь проклят этот куст! Я не видел! Это был несчастный случай! Чёрт побери, несчастный случай!

Он выкрикивал последние слова, обращаясь уже не к отцу или сестре, а ко всем собравшимся, умоляя и требуя поверить. Потом его взгляд, полный ненависти и отчаяния, нашёл Варю.

– А вы, – прошипел он, и голос его стал низким и ядовитым. – Вы себя кем возомнили? Инквизитором в юбке? Вы, с вашим пытливым умом и кучей свободного времени! Вы обернули мою беду фарсом! Собрали здесь всех как на представление! Вы уничтожили последний шанс нашей семьи сохранить лицо и разобраться со всем тихо! Как это и должно быть среди порядочных людей!

Он огляделся, дико сверкая глазами. Его взгляд упал на пуговицу, лежащую на столе.

– Пальто? – кривя губы, фыркнул он. – Да у меня такое же! Он мне его сам подарил. Помнишь, отец, перед моим отъездом в Париж? А новые пуговицы к нему пришили уже в Школе, чтобы на форму хоть как-то походило, потому что я, упрямый, желал именно отцовский подарок носить! И в доме меня увидели в пальто по случайности, я вовсе не собирался притворяться никакой «тенью отца». Думаете, я был так одинок в своих стремлениях вернуться? – Жорж горько усмехнулся и стрельнул взглядом в мадам Делакроа. – Только вдумайтесь: большинство слуг о моём возвращении знали и ждали его с нетерпением! Для них-то я был ласковым господином. Не то что мой папенька. Фёдор, конечно, ворчал, старый дурень. – Он посмотрел на пожилого конюха, который всё это время лишь качал головой и беззвучно шевелил губами. – Но Анфису спросите: ей моё возвращение пришлось кстати. Меня она с детства любила и знала, что мадам вылетит из усадьбы сразу, как я укреплюсь в своих правах.

Все обернулись к двери, но экономки там не было. Когда именно она успела ускользнуть, никто и не заметил.

– Конечно, – Жорж со свистом выдохнул.

Слова иссякли. От былой надменности не осталось и следа. Перед ними стоял измождённый, испачканный в грязи и собственной лжи человек, дрожащий от нервной лихорадки.

Его сбивчивый, яростный поток оправданий остался без немедленного ответа. Варя не услышала в нём ни слова искреннего раскаяния, лишь попытки переложить вину: на отца – за жестокость, на Аглаю – за фанатизм, на Варю – за излишнее усердие.

Но в этом хаотичном признании Воронцова услышала неоспоримые факты, подтверждавшие каждое слово обвинения. Тайное возвращение. Сговор с

Жорж, вероятно, сам того не желая, выложил всю схему, даже если не рассказывал всей правды. Он не убивал Аглаю предумышленно, в этом, возможно, заключалась его трагедия. Но в слепой жажде вернуть «своё» он запустил цепочку событий, которые уничтожили всё, включая дорогую ему Аглаю. Оправдания звучали ничтожно.

Князь, казалось, не услышал последнего монолога сына.

– Тебе нельзя верить. – Старший Голицын нахмурился. – Ты лгал всегда. Мне. Сестре. Этой несчастной девушке, которой внушил свой бред о великой любви. Ты – ложь в шкуре человека, Георгий.

Михаил Александрович пошатнулся. В ответ на это движение среагировали два человека: Алексей Константинович и, как ни странно, Бражников.

– Миша, присядь, – настойчиво произнёс полковник, на ходу придвигая кресло ближе к старому другу.

Они с Эскисом помогли князю сесть. Михаил Александрович лишь отмахнулся, когда доктор стал тихо спрашивать его о самочувствии.

– Тебя, Георгий, не напрасно удалили из Петербурга, – морщась, заворчал Дашков. – Говорил, не в Париж тебя надо, а в Сибирь отсылать. А отец всё, жалеючи, с тобой нянчился. Думал, образумишься. Вот и донянчился.

– Мои карточные долги… – забормотал было Жорж.

Князь Дашков стукнул тростью об пол.

– Цыц, щенок! – Он вдруг повысил голос. – Твои глупые проигрыши можно было покрыть, если бы имя не всплыло в другом грязном деле. В таком, где воровали не на зелёном сукне, а из карманов простофиль и дуралеев, поверивших в золотые горы. – Его обычно сварливый и язвительной тон сейчас звучал уничтожающе. – Ты бессовестно пользовался отцовской фамилией. Заманивал, обещал, клялся честью, которой у тебя не было. Думал, самый умный выискался?

– Серёжа, прошу, не нужно, – слабым голосом обратился к нему Михаил Александрович. – Пустое уже.

Этих завуалированных фраз хватило, чтобы Варя почувствовала, как в груди что-то ёкнуло холодной, горькой победой. У неё было на руках всё, что требовалось для отчёта Марии Фёдоровне: признание причастности, масштаб скандала, роль сына и, наконец, блокнот в чёрной обложке, оттягивавший её карман. Задание было выполнено. Но отчего-то радости Воронцова не испытывала.

– Всё от уязвлённого самолюбия и жажды денег, которых он не заслужил, – пробормотал Дашков и напоследок совсем тихо добавил: – Разбалован.

Сквозь мгновения тягостного молчания, судорожные всхлипывания Венеры и тяжёлое дыхание князя донеслись новые звуки. Громкие голоса во дворе и скрип экипажа.

– Где Анфиса? – Старший Голицын поднял затуманенный взор и воззрился на Бражникова. – Пусть скажет, мы гостей сегодня не принимаем.

Герман Борисович тем временем подошёл к окну и, выглянув сквозь тюлевую штору, сообщил:

– Это не гости, Михаил Александрович. Полиция приехала. Пристав из Петербурга. Я взял на себя ответственность послать за ним человека ещё до рассвета.

Князь ничего не ответил. Он так и остался сидеть в кресле. Встречать полицию пошёл старший Обухов – единственный, кто оставался самым невозмутимым человеком в комнате. Напоследок он лишь искоса глянул на Воронцову и чуть заметно улыбнулся.

Глава 20

В комнату вошли трое. Появление пристава Шаврина и двух урядников в длинных серо-зелёных шинелях выглядело закономерным завершением этой трагедии. Они не стали снимать верхнюю одежду – грубость, немыслимая ещё вчера, но сегодня казавшаяся зловеще уместной. Ведь они пришли не в гости. Целью полиции был убийца, пусть и непреднамеренно совершивший своё преступление. Их тяжёлые сапоги оставляли на ворсе персидского ковра влажные тёмные следы.

Сухощавый Иван Васильевич Шаврин в шинели с бархатным воротником, приподнятым против сырости, остановился посреди комнаты. Его умные глаза скользнули по собравшимся, задержались на секунду на бледном лице князя, на отвернувшейся Венере, на фигуре Жоржа, зажатого в руках конюхов. Затем он щёлкнул каблуками, отдавая честь, и направился к хозяину дома. Поклон его был вежливым, но лишённым подобострастия.

– Князь Михаил Александрович, – чётким, ровным тоном поприветствовал он. – Надворный советник, следственный пристав Шаврин. По полученном сообщении прибыл.

Князь Голицын медленно поднял голову, будто каждое движение причиняло ему физическую боль. Он с трудом сфокусировал помутневший взгляд на приставе. Лицо его казалось землистым, как у тяжелобольного, глаза запали, окружённые синевой. Он не смотрел на сына. Казалось, с того момента, как он отвернулся, Жорж перестал для него существовать.

– Да, – хрипло выдохнул князь. – Признаю, в моём доме случилось преступление. Дело вам передаю. Поступок его… беззаконен.

Больше он не сказал ни слова. Просто снова уставился в потухший камин, словно ища в пепле последнего утешения, которого уже не могло случиться.

Шаврин коротко кивнул, не выражая ни сочувствия, ни осуждения. Его дело – факты. Он жестом подозвал урядников. Те подошли к Жоржу. Молодые, грубоватые руки в шерстяных перчатках сменили мозолистые ладони конюхов. Процедура была отточенной, лишённой всякой театральности: «Именем закона… препровождается…» Железный браслет с глухим, окончательным щелчком защёлкнулся на запястье.

И вот тут, в последний миг, когда его уже развернули к выходу, Жорж дёрнулся. Он рванул головой, его взгляд, дикий, умоляющий, метнулся по комнате и остановился на сестре.

– Венера, я не хотел, – сорвалось с его губ. Хриплый стон был полон отчаяния и последней безумной мольбы. Он ничего не добавил. Не попросил прощения. Вероятно, понимал, что это ничего уже не изменит.

Венера Михайловна сидела с прямой спиной рядом с Эмилией. Она не вздрогнула, не обернулась. Только пальцы, вцепившиеся в носовой платок на коленях, побелели от напряжения. Её молчание казалось страшнее любых проклятий и обвинений.

Надежда в глазах Жоржа погасла, сменившись полным опустошением. Плечи его бессильно поникли. Он позволил урядникам вывести себя, не оказывая ни малейшего сопротивления.

Яков, отошедший в сторону бдительной и молчаливой тенью, встретился взглядом с Шавриным. Апраксин отвернулся и бесшумно вышел вслед за конюхами, Фёдором, полицейскими и их добычей, его поношенный сюртук мелькнул в дверном проёме и растворился в полумраке коридора.

Венера Михайловна медленно, словно через силу, поднялась с дивана. Она сделала шаг, другой, и её тело слегка качнулось. Эмилия тут же оказалась рядом, подхватив подругу под локоть с трогательной, ненавязчивой заботой.

Опираясь на неё, Венера подошла к Варе. Когда княжна заговорила, её голос был тихим, чуть сиплым, но удивительно твёрдым, без тени прежней девической трепетности.

– Merci[35], – прошептала она по-французски. – C'était horrible… mais merci[36].

Варя кивнула, не находя слов. Что уместно было ответить в такой момент, когда она раскрыла убийство её подруги, которое совершил её же любимый брат? Воронцова протянула руку и лишь слегка сжала холодные пальцы Венеры.

– Je ne peux pas rester ici[37], – продолжила княжна, и её взгляд скользнул по знакомой обстановке гостиной – по величественным портретам в

Варя перевела взгляд на Ирецкую, которая наблюдала за ними. Черты её лица снова стали строгими и непроницаемыми, лишь лёгкая дрожь в тонких пальцах выдавала пережитый шок.

– Это самое разумное, – тихо сказала Варя, обращаясь к классной даме. – Марья Андреевна, вы не против?

Она приготовилась к возражениям и напоминаниям о приличиях. Но Ирецкая после недолгой, тягостной паузы, собравшись с духом, обратилась не к ней, а к хозяину дома:

– Михаил Александрович, вы не будете возражать, если Венера Михайловна возвратится с нами в институт, как и планировалось ранее? В сложившихся обстоятельствах, я полагаю, ей будет спокойнее среди подруг.

Князь Голицын медленно кивнул, словно с большим трудом понимая смысл сказанного. Он ответил сухо, почти не размыкая губ:

– Да. Пусть едет. Ей… ей здесь сейчас делать нечего. А мне… нужно время. Чтобы всё это…

Он не договорил, махнув рукой в ту сторону, где только что стоял его сын.

– Благодарю, – сказала Ирецкая, и её голос, привычно властный, вернул в комнату ощущение хоть какого-то порядка. – Отправляйтесь укладывать вещи. Экипажи должны быть готовы к отъезду. Уедем сразу, как позволит полиция. Никаких проволочек.

Следственный пристав Шаврин, всё это время стоявший в почтительном ожидании, сделал шаг вперёд.

– Совершенно разумно, ваше сиятельство. Для молодой барышни – тягостная картина. – Он слегка склонил голову. – А нам, к сожалению, предстоит потревожить вас и остальных свидетелей для дачи первоначальных показаний. И госпожу Воронцову я попрошу первой пройти со мной для краткой беседы. Чем скорее, тем лучше для дела. Где мы можем поговорить?

– Ступайте в мой кабинет. Там вас не потревожат, – равнодушно произнёс князь. – Я подойду, когда скажете. Мне утаивать нечего.

– Пожалуйте, госпожа Воронцова, – кивнул Шаврин, пропуская её вперёд.

Последним, что Варя увидела, был характерный спектакль рассыпающихся и собирающихся заново союзов.

Мадам Делакроа, бледная от гнева, а не страха, уже семенила в своём модном платье к выходу из гостиной.

– Je donnerai mes témoignages à ces messieurs de la police, bien sûr! Mais ensuite…[39] – пылко выпалила она на родном языке, – ensuite je quitterai cet antre de malheur et de bassesse! On ne me reverra plus ici, je vous le jure sur ma réputation![40]

В её интонации слышалось не столько сочувствие, сколько оскорблённая невинность человека, едва не запачкавшегося в чужом скандале. Её фигура, прямая и жёсткая, быстро скрылась за дверью, вероятно, спеша упаковать чемоданы до прихода полиции к ней в комнату.

Князь Дашков, напротив, не двигался с места. Он встал возле Голицына как громоотвод. Его лицо было сурово, но более не злорадно. Дашков медленно покачал головой, глядя на дверь, куда только что увели племянника.

– Вот до чего доводит распущенность и забвение долга, – пробурчал он, обращаясь, кажется, к самому себе, но достаточно громко, чтобы быть услышанным. – Сестра моя, покойная Анна, в гробу бы перевернулась. Но что поделать. Остаётся только пережить и этот удар. Господь даёт каждому человеку крест по его силам, сколько тот нести сможет. Не больше и не меньше.

Полковник Бражников не произносил громких речей. Он положил свою широкую, тяжёлую ладонь на бессильно опущенное плечо князя.

– Я остаюсь, Миша, – отчеканил Арсений Павлович, глядя поверх головы старого друга куда-то в пустоту. – Задержусь, сколько потребуется. Не одному же тебе тут разбираться со всем.

Граф Борис Иванович Обухов встал последним. Он подошёл к князю, и его добродушное лицо было полно искреннего огорчения. Он не стал касаться Голицына, лишь слегка склонил голову.

– Михаил Александрович, приношу глубочайшие соболезнования. Тяжелейшее испытание. – Он с достоинством поклонился. – Мы с сыном не будем вас более беспокоить. Но будьте уверены, мой друг, что вы всегда можете ко мне обратиться. Буду рад помочь. Дай бог вам сил.

Он обменялся с полковником Бражниковым понимающими взглядами, кивнул князю Дашкову и, взяв под руку уже ожидающего у двери Германа, вышел.

Молодой граф на пороге обернулся. Его взгляд нашёл Варю. Он ничего не сказал, лишь на мгновение встретился с ней глазами, и в этом взгляде было всё: и восхищение, и тревога, и обещание «До встречи в Петербурге». Затем Обуховы скрылись за дверью, и Воронцова, вслед за Шавриным, направилась в кабинет князя – на собственную, тихую и куда более опасную часть объяснений с законом.

Кабинет Голицына в дневном свете показался Воронцовой несколько иным, менее таинственным и более понятным.

Шаврин снял шинель и повесил её на спинку стула. Он предложил Варе присесть, но сам остался стоять у окна, наблюдая, как во дворе суетились люди вокруг полицейской повозки, в которую только что усадили Жоржа.

Первая их беседа была кратка. Иван Васильевич задал несколько уточняющих вопросов: что и когда она видела, слышала, какие догадки строила, где и какие улики нашла, при каких обстоятельствах действовала. Варя отвечала чётко, опуская лишь то, что касалось её личных чувств. Вопреки ожиданиям, пристав не пытался отругать Воронцову за вмешательство, о котором её не просили. Он записывал всё в толстую, потрёпанную книжку, изредка кивая. Через двадцать минут извинился и вышел, оставив её одну в кабинете под присмотром урядника у двери.

Ожидание заняло ещё почти час. За это время Варя слышала, как мимо кабинета сновали люди и звучали приглушённые голоса, а потом наступила относительная тишина. Шаврин вернулся. Он выглядел ещё более сосредоточенным.

Пристав сел за княжеский стол, жестом пригласил Варю устроиться в кресле напротив и снова углубился в записи.

– Итак, Варвара Николаевна. Теперь мы можем поговорить подробнее.

Воронцова так и не села, предпочитая стоять из-за мучившего её напряжения. Её взгляд упал на разложенные на столе улики: золочёную пуговицу, обрывок письма, пустой флакон.

– Нашли Анфису? – в нетерпении спросила Варя, нарушая молчание.

Шаврин не отрывался от записей, лишь бровь его дёрнулась.

– Задержали в её комнате. Собирала вещи в спешке. Будет давать показания как соучастница в укрывательстве и пособничестве, – отчеканил он, водя пальцем по строчкам. – Любила барчука как родного с пелёнок. Оправдывает до последнего, говорит, он просто заблудшая душа и одинокий мальчик. Многие из дворни знали о его возвращении. Помогали по-тихому, загримировали, как сумели, еду и угол нашли в самой неприметной части дома. Фёдор, старый кучер, – Шаврин принялся листать заметки, пока не отыскал нужную, – тот не одобрял. Молчал, но не участвовал. А после смерти горничной Аглаи, как сам говорит, «совесть заела». Пытался вразумить Георгия

– Кажется, я видела в окно обрывок их разговора у конюшни в субботу, – Варя задумчиво кивнула, прохаживаясь перед столом. – Фёдор будто что-то доказывал, а Жорж, то есть Георгий Михайлович, которого я поначалу за конюха приняла, отмахивался только.

Теперь картина обрела жуткий смысл.

– Полагаю, свидетельств и улик против Георгия Михайловича достаточно, – заметила она, глядя на собранные на столе доказательства. – Особенно с его сегодняшними признаниями при свидетелях. Судья поверит?

– Без сомнения, – коротко согласился Шаврин, снова что-то записывая.

Варя сделала паузу, собираясь с духом для главного. Она оглянулась на закрытую дверь, а затем подошла к столу вплотную, наклонилась вперёд к приставу и понизила голос почти до шёпота:

– Есть ещё кое-что, Иван Васильевич. Записная книжка молодого Голицына, которая каким-то образом попала в руки его отца. Я её нашла. Там свидетельства финансовых махинаций. Тех самых, о которых мы с вами говорили. Там всё: имена, фамилии, даты, счета в банках… И ключевое лицо вовсе не Михаил Александрович, а именно Георгий Михайлович. Это он – тот самый Голицын, чья громкая фамилия звучала для несчастных вкладчиков первой гарантией. Князь о делах сына узнал и отправил его учиться за границу. Видимо, хотел это дело замять. Однако записную книжку сына не уничтожил. Может, боялся чего-то. Или думал, что она ему гарантирует некую безопасность в случае чего. Не знаю, – она качнула головой и склонилась ещё, опершись руками о столешницу. – Но Георгий Михайлович разыскивал эту книжку тоже. Целый обыск в комнате отца учинил. Вероятно, искал ключ от сейфа, но ключ к тому времени уже был у меня. Без него он даже не попытался сейф вскрыть, хотя наверняка осведомлён, где тот находится. И знаете, что самое интересное? Князь ведь видел и погром в комнате после обыска, и пустой сейф. Но шума не поднял. Почему? Может, среди гостей были и другие вкладчики? Я всех не знаю, но наверняка князь решил, что это кто-то из приглашённых сделал, и ждал шантажа или чего-то подобного, но никак не возвращения сына, который должен был во Франции находиться.

Она перевела дух. От шёпота в горле запершило.

Воронцова кашлянула и нахмурилась.

Шаврин отложил карандаш и одобрительно поджал губы.

– Браво, Варвара Николаевна, – наконец произнёс он с ноткой искренней похвалы в голосе. – Я в ваших умственных способностях и тяге к приключениям, признаюсь, не сомневался. Даже не стану спрашивать, откуда вы узнали про погром в комнате князя и вскрытый сейф. Та книжка у вас, надо полагать?

– Да, но я не отдаю её вам, – твёрдо добавила Варя, выдерживая его взгляд.

– Я так и понял, – тихо произнёс Шаврин. – И причины?

– Во-первых, я не хочу окончательного и сокрушительного скандала для Венеры Михайловны. Ей и без того досталось с лихвой. Её фамилию будут долго вспоминать в связи с этим делом. Пусть хоть старые грехи отца и брата останутся за закрытыми дверьми.

Она сделала паузу, давая Шаврину осознать первый мотив, прежде чем озвучить следующий, главный.

– Во-вторых, мне стоит передать её лично в руки той, кто дал задание её найти. Вы меня понимаете.

Иван Васильевич не стал ничего уточнять. Он лишь медленно кивнул, и в уголках его строгих губ дрогнула лёгкая, почти невидимая усмешка – не весёлая, а какая-то устало-снисходительная.

– Понимаю превосходно, – сказал он просто. – Храните государственные секреты тщательнее, барышня. Ваше дело. Моё – убийство горничной Аглаи Вешняковой. Оно, слава богу, раскрыто. – Он взял карандаш и снова сделал пометку в своей книжке, будто ставя точку в этом вопросе. – А насчёт встречи для передачи упомянутого предмета, то я устрою. На следующей неделе, когда страсти поутихнут. Будьте готовы, я дам знать.

Разговор, казалось, был исчерпан. Но Варя задержалась. Её взгляд скользнул по комнате, будто ища несуществующие подсказки.

– А доктор Эскис? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, будто вопрос пришёл ей в голову между делом. – И его подопечный, Гаркевич? Они уже дали показания?

– Алексей Константинович, – Шаврин произнёс имя с уважением, – дал показания первым. Чётко, по делу, без лишних эмоций. Настоящий профессионал. И сразу после этого уехал вместе с Давидом Леонидовичем и их людьми. Сказал, что пожилому человеку вредны подобные переживания. Да и доктору, я думаю, здесь больше нечего делать.

Варя отрывисто вздохнула, не в силах сдержать раздражение.

– Он тёмная лошадка. – Она слегка сжала пальцами переносицу, чтобы успокоиться. – Невероятно сложный человек. Ничего о себе не говорит. На просьбу Голицына назвать убийство несчастным случаем легко согласился. И на этом празднике искал куда больше, чем вы думаете.

Шаврин вдруг осуждающе покачал головой.

– Заблуждаетесь, Варвара Николаевна. Алексей Константинович – человек долга. И редкой душевной доброты, которую не очень-то тщательно и скрывает. Просто, знаете, как бывает с горами? За одной вершиной другой не увидать. Его нужно узнать. Тогда многое в его словах и поступках становится на свои места.

Эта неожиданная, родственная защита Эскиса заставила Варю насторожиться. Что связывало прагматичного пристава и замкнутого врача? Она открыла было рот, чтобы спросить о другом. О том человеке, что вышел вместе с Эскисом. О его исполнительной и молчаливой тени в полинялом шейном платке, который когда-то был ярко-вишнёвым…

– Иван Васильевич! – из коридора раздался голос одного из урядников. – Князь спрашивает, можете ли вы принять его теперь. Кажется, он успокоился достаточно, чтобы вы смогли побеседовать.

Шаврин тут же поднялся, его лицо снова стало непроницаемым.

– Пригласи его. – Он кивнул Варе, закрывая тему: – На этом пока всё, любезная госпожа Воронцова. Благодарю за содействие. Вас более не задерживаю. Скажите классной даме, что вашей премилой компании дозволено возвращаться в Смольный.

Воронцова исполнила грациозный реверанс, попрощалась и вышла. Больше всего ей сейчас не хотелось столкнуться в дверях с князем Голицыным. К счастью, она успела уйти прежде. Уже на лестнице Варя заметила, как разъезжаются прочие гости. Как бормочут они и перешёптываются, обсуждая сенсационные сплетни. Теперь эта история облетит весь Петербург, если не всю Россию. Но всех посторонних, кто уже был опрошен, урядники непреклонно выпроваживали из княжеского дома.

Стараясь ни на кого не смотреть, Варя отправилась на второй этаж, чтобы отыскать там Ирецкую и своих подруг.

Спустя четверть часа прихожая временно опустела. Гул голосов и шуршание одежды рассеялись, оставив после себя эхо скандала.

Воронцова стояла у венецианского зеркала, не глядя на своё отражение, а лишь ожидая, когда объявится Марья Андреевна с Венерой. Экипажи, поданные к подъезду, уже ждали, в них сидели остальные смолянки, но Варя не спешила присоединяться к ним. Она просто не была готова сейчас

Шаги за её спиной были лёгкими и уверенными, чуть скорее обычного светского темпа.

– Варвара Николаевна.

Она медленно обернулась.

Герман Обухов облачился в ту же меховую доху, в которой прибыл накануне. Он подошёл ближе, нарушая дистанцию, дозволенную даже для хороших знакомых.

– Вы невероятны, – признание будто вырвалось прямо из его сердца. – Страшно, опасно, ослепительно невероятны. Сегодня вы были подобны Фемиде с мечом и весами. Только живой и настоящей. И гораздо более чарующей в своей красоте.

Варя почувствовала, как по щекам разливается несвоевременный румянец. Она робко улыбнулась, стараясь, чтобы в её улыбке Обухов прочёл благодарность вместо неуместного кокетства.

– Спасибо, Герман Борисович. Но без вашей поддержки, помощи с полицией и вашего голоса сегодня я бы определённо не справилась. Спасибо, что оказались рядом.

Обухов не стал с ложной скромностью отрицать или преуменьшать свою роль. Вместо этого он осторожно взял её руку. Но не поднёс её к губам для поцелуя, а просто бережно заключил в свои тёплые ладони, словно проверяя, цела ли она, не пострадала ли в том водовороте, который сама же и создала.

– Я готов быть рядом с вами всегда, но боюсь, что здесь не место для подобных разговоров, – тихо сказал Герман, и его взгляд на секунду смущённо опустился на её руку в своих ладонях, а затем снова встретился с её глазами. – Отец уже в санях. Он велел передать вам, что вы девушка редкой силы духа и ясности ума. – Герман слегка зарделся. – И что его весьма радует мой вкус. А ещё добавил, что был бы счастлив видеть вас у нас в Петербурге в любое время.

В его словах, в этом лёгком румянце, в тёплом контакте рук Варя почувствовала нечто одновременно обнадёживающее и пугающее. Перед ней стоял не просто поклонник, но живое обещание чего-то большего. Тихой, солнечной и защищённой гавани, в которую можно было войти и навсегда забыть о бурях. От этой мысли у неё сладко сжалось сердце.

Однако Воронцова не позволила себе даже задуматься о подобных перспективах. Она была уверена: её путь будет другим. Он поведёт её сквозь туманы к неизвестным берегам, а вовсе не к уютным причалам.

Она мягко высвободила свою руку. Без попытки отвергнуть, а скорее, отложить эти размышления на более подходящее время.

– Передайте, пожалуйста, Борису Ивановичу мою глубочайшую благодарность за столь лестные слова, – произнесла она как можно мягче. – И за гостеприимство.

Герман не стал настаивать на продолжении беседы. Он лишь понимающе кивнул, словно читая её колебания.

– До Петербурга, Варвара Николаевна, – сказал он, не скрывая надежды. – Вы ведь позволите мне навестить вас при случае? Убедиться, что с вами всё в порядке?

Варя посмотрела на этого красивого, честного, благородного человека, который предлагал ей такой простой и вместе с тем сложный выбор. Мир без тайн. Или мир, состоящий из одних лишь секретов.

– Конечно, – ответила Воронцова совершенно честно, потому что она действительно хотела его видеть.

Герман поцеловал её руку на прощание, поклонился и покинул дом.

Когда дверь за ним закрылась, в прихожей показались Ирецкая и Венера. Обе усталые и бледные, они, кажется, не могли дождаться момента, когда покинут Озёрки. Втроём они вышли на улицу.

Воздух, что ещё утром был тяжёл от ноябрьской слякоти, к обеду преобразился. Казалось, погода никак не могла определиться между осенью и зимой. Температура упала. Тончайшая корочка льда сковала лужи у подъезда, и каждое прикосновение колеса к подмёрзшему крошеву отдавалось сухим, хрупким хрустом. Зима стучалась в двери, неумолимая и чистая. Готовая смыть следы грязной осенней драмы.

Варя поёжилась, запахивая на груди пуховый платок, который накинула поверх пальто. Дыхание рвалось изо рта кучерявыми облачками и таяло в стылом воздухе.

Те же три экипажа ожидали их. Девочки уже устроились внутри. Ни смеха, ни болтовни. Общее настроение было пропитано осознанием того, что праздник обернулся похоронами. Не только для Аглаи, но и для прежней, беззаботной жизни Венеры Голицыной.

Варя уже направилась к своей карете, когда Ирецкая вдруг сказала:

– Венера Михайловна, занимайте ваше место. Варвара Николаевна, задержитесь на секунду.

Марья Андреевна отошла в сторону, увлекая за собой Воронцову. Её строгая фигура в тёмном пальто и енотовой шапке чётко вырисовывалась на фоне бледного неба.

Воронцова внутренне приготовилась к очередной порции выговора.

Ирецкая обвела взглядом двор, убедившись, что никто сможет их услышать. Когда она вполголоса заговорила, в её тоне звучала более тревога, нежели открытое обвинение.

– Вы создали мне чрезвычайно трудную ситуацию, Варвара Николаевна. – Она выразительно округлила свои совиные глаза. – Мне предстоит найти крайне взвешенные слова перед начальством института, чтобы как-то оправдать ваше самовольное и публичное вмешательство в дело, которое вас прямо никак не касалось. И будьте уверены, Мария Фёдоровна, – она сделала едва заметную паузу, – тоже не оценит того невообразимого шума, который вы подняли в чужом аристократическом доме. Её Императорское Величество ценит тишину и деликатность.

Услышав имя Императрицы, произнесённое так легко и уверенно, Варя вздрогнула.

– Вы… – она прошептала, с трудом подбирая слова. – Вы знаете о поручении Её Величества? Как вы…

Ирецкая повернулась к ней. На её обычно непроницаемом, строгом лице появилось выражение, которого Варя никогда раньше не видела: лёгкая, загадочная, почти хитрая улыбка.

– Mon enfant[41], – прошептала Марья Андреевна, – а кого, по-вашему, вы считали тем надёжным доверенным лицом, которое порекомендовало вас в общество? Кто знает все характеры и таланты своих воспитанниц? И кто присматривал за вами всё это время, в конце концов?

Мир для Вари на мгновение остановил своё вращение, а потом перевернулся с ног на голову. В памяти загорались обрывки воспоминаний. Внезапная, необъяснимая доброта Ирецкой в прошлых передрягах. Её избирательная снисходительность к некоторым отлучкам и странным просьбам. Её острый, всё видящий взгляд, который всегда казался слишком понимающим для простой штатной надзирательницы.

Шок сменился неверием, а затем – волной горячей, почти болезненной благодарности и облегчения, которая смыла всю усталость. Она не одна. У неё есть покровитель в самих стенах Смольного, где каждый шаг был на виду. У неё есть наставница и… союзница.

– Марья Андреевна… – вырвалось у Вари.

Ирецкая выпрямилась, и с её лица мгновенно исчезла вся мягкость.

– Не злоупотребляйте вашим знанием. – Она назидательно воздела перст, как делала всегда, когда хотела подчеркнуть важность своих слов. – Я не должна пожалеть о сказанном, а вы обязаны научиться осторожности. А теперь – в карету, – произнесла она уже обычным, ровным тоном, но в её глазах ещё светился отсвет хитрой улыбки. – Вам предстоит написать очень

Варя, всё ещё оглушённая открытием, лишь кивнула и направилась к экипажу. Она вскарабкалась на подножку и уселась на сиденье напротив Венеры, которая, уткнувшись лицом в воротник своей шубы, молча смотрела в окно. Рядом с ней, прижавшись в безмолвной поддержке, сидела Эмилия. Карета тронулась. Замёрзшие колёса с глухим, раздражающим хрустом проламывали ледяную корку на лужах, увозя смолянок прочь.

Глава 21

Спустя четыре дня после возвращения из Озёрок, Варвару Воронцову снова вызвали в «чайную контору» в часы вакаций[43]. Она старалась воспринять приглашение невозмутимо, но внутри всё сжалось от волнения. Здесь не пили чай по-дружески, а подавали его как формальность и неизбежный атрибут разговоров, после которых жизнь могла измениться необратимо.

Комната на верхнем этаже, по соседству с никому не нужным архивом, была островком законсервированной тишины. Окна не открывались даже летом. Воздух стоял неподвижно, насыщенный запахами нежилого пространства: пыльного бархата, старого воска для паркета и едва уловимого аромата дорогого китайского чая, которым пропахла каждая ниточка.

Вдоль стен выстроились строгие венские стулья с гнутыми спинками. В центре комнаты, под низко висящей люстрой с матовыми плафонами стоял массивный овальный стол. Его покрывала тяжёлая тёмно-бордовая скатерть, окантованная золочёной бахромой, выцветшая по краям от времени. Однако сегодня сервиз на нём отсутствовал, что намекало: разговор должен быть быстрым и значимым.

Варя на мгновение задержалась на пороге. Её взгляд скользнул по знакомым портретам императоров и императриц на стенах – династия Романовых взирала на неё со строгой беспристрастностью вечных судей. Она ожидала увидеть в комнате сухощавую фигуру пристава Шаврина и мысленно приготовилась к уточнению деталей для протокола или же долгожданному сообщению от самой Марии Фёдоровны.

Однако за столом Воронцову ожидал вовсе не усатый пристав.

Алексей Константинович Эскис сидел, откинувшись на спинку одного из жёстких венских стульев. Его руки были сложены перед собой на столешнице, пальцы сплетены. Он смотрел в окно, за которым медленно сгущались ранние зимние сумерки, и в его позе читалась не светская небрежность, а сосредоточенная собранность. Эскис показался ей глубоко озабоченным, встревоженным той внутренней утомительной тревогой, которая не позволяет расслабиться ни на минуту. Он создавал впечатление человека, ждущего тяжёлой, но необходимой хирургической операции, исход которой неясен.

Звук шагов заставил Алексея Константиновича повернуть голову. Его взгляд встретился с Вариным.

– Благодарю вас, что нашли время, Варвара Николаевна, – произнёс он, поднимаясь с места для вежливого приветствия. – Не скрою: мне было жизненно необходимо вас увидеть.

Варя растерялась на секунду, охваченная лёгким шоком и мгновенной настороженностью. Что ему нужно? Почему здесь он, а не Шаврин?

Мысли пронеслись вихрем, но Воронцова не позволила им отразиться на лице.

– Доброго вечера, Алексей Константинович. – Собравшись, она присела в реверансе и подошла к столу, принимая инстинктивно деловой, сдержанный вид. – Признаюсь, ваше появление меня заинтриговало.

Она села напротив, положив руки на коленях поверх белого форменного фартука, и приготовилась слушать. Эта встреча обещала пройти далеко от всех протоколов.

Эскис не предлагал выпить чаю и не начинал со светских любезностей. Он не сводил с Вари пристального взгляда, будто ища в её реакциях подтверждения чему-то очень важному.

– Не уверен, насколько глубоко вы осведомлены о том, что произошло минувшим летом, Варвара Николаевна, – начал он наконец.

Варя почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она знала, о чём он говорил. Все в институте знали. Это была негласная запретная тема. Как свежая рана, которую старались не тревожить.

– Ваша невеста, Татьяна, и две другие девушки скончались, пусть земля им будет пухом, – осторожно произнесла Воронцова, тщательно подбирая слова. – А Лизоньку… нашу Елизавету Фёдоровну, из института забрал отец и перевёл обучаться в другое место. – Она сделала небольшую паузу, глядя на Эскиса в ожидании взрывной, болезненной реакции. Но лицо его оставалось спокойным, лишь в уголках губ залегла жёсткая складка. – Говорили, что она более не могла здесь находиться после случившегося.

Брови Алексея Константиновича дрогнули.

– Такую версию Бельский предложил для Смольного? Что ж, очень на него похоже, – произнёс он тихо, с такой жёсткой интонацией, что становилось понятно: любая версия упомянутого человека для него – ложь. Эскис выжидающе посмотрел на Варю: – А что ещё вы слышали об этом деле, Варвара Николаевна? За стенами института, быть может? В городе? Всякое, наверное, болтают.

Варя замялась, опустив взгляд на свои руки, лежащие на коленях. Распускать слухи она считала недостойным занятием.

– Я, Алексей Константинович, не склонна повторять вслух сплетни. Как ведь говорится? Поступайте так, чтобы люди добрые вас любили, злые боялись и все уважали[44]. Уважение, по моему мнению, строится именно на делах, а не на пустых пересудах. Болтать всякое можно…

– И всё же я настаиваю. – Эскис чуть подался вперёд. – Поверьте, меня нисколько не оскорбит ничего, что бы ни прозвучало из ваших уст.

– Ну, раз так… Говорили, – начала она неуверенно, – будто Елизавета Фёдоровна настолько тяжело переживает случившуюся трагедию, что её пришлось поместить… в специальное заведение. Для восстановления её душевного покоя. – Варя спешно подняла глаза, стараясь смягчить жестокость сказанного. – Но, полагаю, это лишь досужее злословие. Людям свойственно приукрашивать или додумывать самое страшное.

Эскис не ответил сразу. Он медленно отвёл взгляд в сторону, к сумеречному окну, и его жёсткий профиль в этот момент показался Варе выточенным из камня. Когда он заговорил снова, его голос потерял всю бесстрастность. В нём звучало что-то сломленное, очень личное и выстраданное.

– Увы, но это правда, Варвара Николаевна. Это вовсе не пустые сплетни.

Когда Эскис снова повернулся к ней, его взгляд стал невыносимо прямым, лишённым всякой защиты.

– Вы честная девушка. Даже поразительно жертвенная и готовая добиваться справедливости, как я мог заметить, любой ценой. – Он сделал паузу, словно взвешивая последствия. – Могу ли я довериться вам без страха? Без опасений, что озвученное мною выйдет за стены этой комнаты и как-то скажется на Елизавете? На её и без того шатком положении?

Варя решила, что это был не вопрос, а особая проверка на прочность. Последний шанс, который он давал ей и, возможно, самому себе. От звуков его голоса у Воронцовой вдруг похолодели пальцы. Она увидела перед собой не расчётливого интригана, за которого поначалу приняла Эскиса, а человека, стоящего на краю.

– Разумеется, Алексей Константинович, – ответила она без малейших колебаний. – Этот разговор останется между нами. Будьте спокойны.

Эскис слегка кивнул. Он откинулся на спинку стула, и его лицо на мгновение исказила гримаса усталой боли, которую

– Всё дело в том, – начал он, – что недуг Елизаветы Фёдоровны куда глубже и старше, чем произошедшая летом трагедия. Ей давно следовало оказать помощь и квалифицированную заботу, коей она была лишена. – Он замолчал, собираясь с мыслями. – Отрицание и пренебрежение очевидной проблемой – есть главная причина развития всякого заболевания. Не только телесного. Как врач, могу вам сказать, что любая болезнь начинается с малого. С крошечного звоночка, с первого недомогания, от которого проще отмахнуться, чем принять к сведению. – Его взгляд стал отстранённым. Эскис словно смотрел куда-то внутрь себя, созерцая всплывающие в памяти картины. – Но время – лучший лекарь и наиболее безжалостный палач. Оно исцеляет одно и позволяет другому разрастись изнутри, подобно невидимой гнили. Такой, что начинается с незаметного пятна. Сложнее всего распознать подобное пятнышко на человеческой психике. Она хрупка. Особенно в юном возрасте. Единственным неосторожным словом можно… – он запнулся, подбирая наиболее уместное выражение, – разрушить, уничтожить личность…

Он умолк, отвернувшись к окну.

Варя сидела неподвижно, стараясь не мешать размышлениям доктора и его тяжёлому рассказу.

– Так, к несчастью, случилось с Елизаветой, – наконец продолжил он. – Это привело к ужасающим последствиям, причина которых – жестокость, что повлекла за собой новую жестокость. Как закономерный, но чудовищный итог, Елизавета Фёдоровна попала в лечебницу. Но, увы, достойной помощи и любящей заботы она лишена. А у меня нет законных прав вмешаться. Её отец мне не позволит этого сделать никогда. Он уверен, что в той трагедии есть и моя вина, ведь это я распознал и озвучил душевный недуг его дочери. С каждым новым визитом в клинику я вижу, как она неотвратимо тает, хоть и старается всеми силами демонстрировать обратное. Играет роль выздоравливающей, беззаботной и жизнерадостной девушки. Для меня.

Последние слова он произнёс почти шёпотом, полным такой безнадёжной нежности и боли, что у Вари в горле встал ком. Картина, которую он обрисовал, была ужаснее любых сплетен. Прилежная, добрая и воспитанная Елизавета, с её задумчивой улыбкой, не просто переведена в другую школу. Она заточена в клинике для душевнобольных.

– Мне так жаль, Алексей Константинович, – севшим голосом прошептала Варя. При мысли о том, что милая Лизонька Бельская страдает в лечебнице с самого лета, ей стало дурно до головокружения. – Я правда ничего об этом не знала.

Воронцова виновато свела вместе брови. Теперь она видела перед собой не тёмную лошадку, не загадочного доктора со скрытыми мотивами, а страдающего человека, который нёс своё бремя в одиночестве.

– Вашей вины в этом нет, Варвара Николаевна, – Алексей Константинович вновь повернулся к ней. Рассеянным, бездумным жестом он попытался поправить неровно завязанный галстук, но, кажется, сделал только хуже и даже внимания не обратил. – Я – человек науки. Не фаталист и в судьбу не верю. Но я верю в людей, а ещё в то, что ничто не конец, кроме смерти. Нельзя опускать руки и отворачиваться, пока человек жив. Недуг, который носит в душе Елизавета, тяжек, опасен и разрушителен, но вовсе не неизлечим.

Это «не неизлечим» Эскис произнёс с такой твёрдой уверенностью, что Варя невольно выпрямилась. Алексей Константинович не озвучивал пустую надежду отчаявшегося человека. Он говорил о прогнозах врача, нашедшего выход там, где другие видели лишь горький финал.

– Я не просто верю в это, Варвара Николаевна, – он заговорил быстрее и живее, а в усталых глазах Воронцова заметила блеск. – Более того, я знаю, где ей могут помочь. Но не в тех стенах, где пахнет карболкой и отчаянием, а там, где медицина не карает, а действительно исцеляет и даёт шанс.

Он сделал паузу, будто собираясь с духом для самого важного.

– Благодаря поддержке и связям одного уважаемого человека, моего пациента и друга, Давида Леонидовича Гаркевича, я нашёл клинику в Швейцарии. Там работают специалисты, которые добиваются успехов именно в таких сложных случаях. Это не тюрьма и не богадельня. Там с человеком говорят, его слушают и лечат, а не запирают, чтобы он не мешал жить другим и не казался позорным клеймом на фамилии.

В словах Эскиса звучала такая непоколебимая убеждённость, что Варя просто не могла ему не поверить. Однако за этой картиной сразу же вырисовывалась непреодолимая стена, о которой Алексей Константинович заговорил далее.

– Но между Елизаветой и этой надеждой стоит её отец, – произнёс Эскис, и его лицо снова омрачилось. – Фёдор Павлович Бельский. Законный опекун. И он скорее умрёт, чем подпишет бумаги на вывоз дочери за границу, а уж тем более доверит её мне. Для него я – не врач, а живое напоминание о его собственной чудовищной ошибке, которую он так и не признал. Он ненавидит меня. И эта ненависть сильнее любви к Елизавете, от которой ему проще отгородиться, нежели помочь.

Варя молча кивнула. Она видела множество таких отцов. Репутация, гордость, самолюбие – всё это часто оказывалось дороже счастья собственных детей. Взять хотя бы князя Голицына и его отношения с Жоржем и Венерой в трагичной ситуации.

Эскис поднялся с места, словно не мог более усидеть смирно. Он прошёлся вдоль стола и остановился возле окна.

– Есть только одна сила в нашей империи, которая может сломить его волю, перешагнуть через амбиции и дать мне законное право быть рядом с Елизаветой, чтобы спасти её, – сказал он, обернувшись к Воронцовой вполоборота. – Покровительство Её Императорского Величества Государыни Марии Фёдоровны. Её личное высочайшее соизволение, данное в качестве главы Мариинского ведомства, в делах благотворения и попечения – закон. Для Бельского, да и для любого чиновника – это непререкаемая воля. Он не посмеет перечить. У него не найдётся для этого ни смелости, ни возможностей.

Он видел, как широко раскрылись глаза Воронцовой, но не дал ей вставить слово.

– Если Её Императорское Величество соизволит дать согласие на наш брак и, ввиду состояния здоровья невесты, назначит меня её официальным опекуном для сопровождения на лечение, Бельский будет бессилен. Он не посмеет перечить воле вдовствующей Императрицы. Никакой суд, никакие связи ему не помогут. Это наш единственный путь.

Он замолчал, дав ей осознать масштаб и безумие этой просьбы. А потом добавил с горькой улыбкой:

– И всё же главная ирония судьбы в том, что без вас, Варвара Николаевна, этот путь закрыт. У вас есть то, что может заинтересовать Её Императорское Величество. Я пришёл, чтобы просить не для себя, а для Елизаветы.

Вопрос Воронцовой прозвучал робко и неуместно в казённой тишине «чайной конторы»:

– Вы её любите, Алексей Константинович? – Она качнула головой. – Это ведь не какой-то врачебно-научный интерес, вызванный её недугом? Вы любите её… всю?

Он не смутился подобной прямотой. Не отвёл глаз. Не задумался ни на секунду. Его ответ был мгновенным и честным.

– Всем сердцем, – сказал Эскис без колебаний. – И готов принять в ней, понять и вынести куда больше, чем способен любой другой человек на моём месте. Я вижу не болезнь, Варвара Николаевна. Я вижу её. Ту, что прячется за этой болезнью. И я люблю обеих. Ту, что была, и ту, что есть сейчас. И я сделаю всё, чтобы у той, что будет, был шанс.

Это не был романтический порыв незрелого юноши. Воронцову поразило его тихое, страшное в своей решимости принятие. Осознание всей боли, тьмы, непостоянства и разрушения, которые таились в Лизе. Готовность к долгому, мучительному пути к возможному, но не гарантированному свету. В этих словах не было корысти. Лишь бездонная жертвенная преданность.

Последние тени подозрений окончательно рассеялись в душе Вари.

Тяжёлое молчание, последовавшее за его признанием, прервал сам Эскис. Он вернулся к столу, но не сел. Его пальцы легли на спинку стула и сжали полированное дерево.

– Я знал о финансовых аферах князя Голицына. Не всё, но достаточно, чтобы понимать: он уязвим. Мне был нужен компромат. Не для полиции, не для правосудия. – Он так резко двинул рукой, что ножки стула заскрипели о паркет, придвигаясь ближе к столу. – Мне нужен был рычаг. Достаточный, чтобы использовать свои связи и протолкнуть вопрос о Лизе через министерские кабинеты. Признаюсь, это была отчаянная и отчасти аморальная схема. Но я видел в ней единственный доступный шанс. Мне была нужна лишь помощь человека достаточно ловкого и умелого в подобных деликатных вопросах. Ваш друг, Яков Петрович, с которым я имел неосторожность в порыве отчаяния поделиться терзаниями, предложил помощь.

Варя вздрогнула. Упоминание Якова заставило её затаить дыхание. Одно его имя отозвалось тревожным беспокойством: о нём не было слышно ничего с момента их отъезда из Озёрок.

– Быть может, он упоминал, что попал ко мне в клинику в тяжёлом состоянии. Я помог Якову Петровичу, но вовсе не для того, чтобы использовать. Однако он счёл, что задолжал мне и хочет помочь в истории с Елизаветой Фёдоровной. Уверял, что справится. Что отыщет этот мифический ежедневник, если таковой вообще существует. И я, – Эскис опустил голову, – я имел смелость обратить этот долг в свою пользу.

Алексей Константинович говорил теперь быстро, отрывисто, словно торопился выложить всю грязь, пока хватает мужества.

– Он… действительно умирал? – севшим голосом спросила Воронцова, вспомнив то ужасное ранение, которое получил Яша. – Когда Яков оказался в вашей клинике, всё было настолько плохо?

– Он мог умереть, – будто нехотя подтвердил Эскис. – Но я бы помог ему в любом случае, даже если бы Яков Петрович после этого ушёл и более не объявился. Его помощь мне добровольна и абсолютно благородна.

Варя понимающе качнула головой.

– Прошу вас, Алексей Константинович, продолжайте.

– Я дал ему два задания. Первое: найти записную книжку князя. Второе, – Эскис окинул Воронцову задумчивым взглядом. – Второе задание я дал ему, когда узнал, что вы случайно встретились в кабинете: обезопасить вас. Не дать вам, с вашей отчаянной прямотой, ввязаться в это дело, кто бы его ни поручил. Князь Голицын – не беззащитная жертва. У него есть друзья, влиятельные и жестокие. Вы сильно рисковали. Я сказал об этому Якову Петровичу и попросил вас остановить. Любой ценой. Отвлечь, обмануть, запутать… Мне поначалу подумалось, что вас саму втянули силой или шантажом…

– Уверяю, что это не так. – Варя вдруг резко встала, чувствуя, как запылали щёки. – Но я, увы, не имею права говорить о человеке, который стоит за просьбой о моём вмешательстве. Однако смею вас уверить: лезть в пекло меня вовсе не заставляли. Цель у моей поездки была благая и безвинная.

Воронцова заставила себя замолчать. Говорить о Марии Фёдоровне напрямую она не посмела, но Эскис, кажется, всё понял без слов.

– Вы говорили с Шавриным? – осторожно спросила она.

– В общих чертах он рассказал мне о причинах вашего участия, но уже после возвращения в Петербург. Поэтому я сегодня здесь.

Страшная и ясная картина складывалась в голове у Вари. Сцена в библиотеке. Настойчивые предостережения Якова. Затем – спальня князя. Пустой сейф. Холодный взгляд. Его слова: «Вы не должны были сюда приходить». И кража записной книжки. Всё это обретало новый чудовищный смысл.

– Яков Петрович оказался поставлен перед ужасным выбором. – Эскис понизил голос: – Предать ваше доверие или обречь на верную гибель другую девушку. Мою несчастную Елизавету Фёдоровну. Он превосходно понимает, что это такое – быть жертвой жестокости системы. Не знаю, что Яков Петрович увидел в нашей ситуации, но отозвался со всем сочувствием. Я же, в свою очередь, в благодарность за помощь пообещал ему помочь устроиться в жизни. Он умный и талантливый юноша, несомненно достойный куда большего, чем те условия, в которых оказался.

Варя закрыла глаза и будто снова увидела перед собою Якова в полумраке княжеской спальни. Не злобного предателя, а человека, разрывающегося меж двух бед. Его боль, ярость и упрямое молчание – всё это была не злоба. Яша страдал, не имея права ни раскрыть секрета Эскиса и Лизы, ни отвернуться от неё самой.

– Он выполнил и то и другое, – продолжил Эскис тоном человека глубоко виноватого. – Нашёл сейф. И обезопасил вас, заплатив самой дорогой для себя монетой. Вашим доверием. Простите его, Варвара Николаевна. Он видел в этом единственный путь. Забрав записную книжку, он принёс её мне и всё рассказал. О вас. О том, что вам тоже кто-то поручил непростую задачу. Что он совершенно не представляет, что будет с вами, если вы разочаруете своих покровителей. И я, – голос Алексея Константиновича дрогнул, – я сказал ему выбрать по сердцу. Я не собирался делать его орудием в собственной грязной игре. И уж тем более не мог позволить ему погубить нечто, что, возможно, было важнее всех секретных документов на свете. Он отнёс ежедневник вам.

Эскис улыбнулся ей грустно и растерянно, даже будто помолодел на глазах, как человек, с плеч которого свалился непосильный груз.

– А затем вы побеседовали с Иваном Васильевичем и поняли, что мой покровитель не столь уж ужасен и жесток, как вам поначалу подумалось? – Воронцова вопросительно выгнула бровь.

– Не судите меня за это. Мы с Яковом Петровичем искренне обеспокоены вашей участью, – Эскис пожал плечами.

– И поэтому вы нашли способ устроить этот наш разговор сегодня? – Воронцова прикрыла глаза.

– Совершенно верно. Сразу, как только понял, что наши интересы пересекаются. Я понимаю, что прошу невозможного,

Варя посмотрела на него так, словно перестала его понимать. На её губах появилась печальная улыбка. Она покачала головой.

– Алексей Константинович, боюсь, вы обо мне неверного мнения. Мою помощь нельзя купить. И нельзя оценить в рублях. – Она произнесла это без упрёка или попытки набить себе цену. – Если я решусь помочь, то сделаю так лишь потому, что считаю это правильным. И потому, что Лизонька этого заслуживает. Я даю вам слово, что постараюсь поговорить с… моей покровительницей при встрече. Но не могу ничего обещать, к несчастью.

Он замер, изучая её лицо, будто пытаясь найти там скрытую хитрость или лукавство.

– Понимаю. В таком случае я буду в долгу перед вами на всю жизнь, – глухо произнёс он.

В «чайной конторе» вновь стало тихо. Портреты Романовых безмолвно взирали на сцену очередной человеческой драмы. Всё вставало на свои места. Обида и невысказанная боль последних дней – всё это не было предательством. Лишь необходимой жертвой в той чудовищной ситуации, которую создал отчаявшийся Эскис. Алексей Константинович, сам того не желая, стал причиной их разлада. Но он же теперь пришёл, чтобы эту причину устранить. Ценой собственного унижения и признания в самых тёмных своих замыслах.

– Благодаря вашему блестящему расследованию, Варвара Николаевна, всё теперь в ваших руках. – Алексей Константинович снова прошёлся по комнате, меряя шагами ограниченное пространство. – Вам не нужно шантажировать Голицына грязными уликами, как планировал я. У вас есть куда более мощный и чистый аргумент. Вы раскрыли убийство в доме князя. Вы восстановили честь его дочери и нашли виновного. Вы заслужили право на аудиенцию и просьбу. У вас в руках предмет, обладающий особой ценностью. Теперь протекцию Императрицы можно просить честно, в качестве награды за всё это.

Он остановился и выдержал выразительную паузу. Его взгляд, устремлённый на Варю, стал пронзительным.

– Вы можете дать Елизавете шанс, Варвара Николаевна. Шанс, о котором я уже почти не смел мечтать. – Он склонил голову в глубоком, почтительном поклоне. – Мне остаётся только надеяться и молиться, что вы со всем великодушием не откажетесь этот шанс использовать.

Эскис больше ничего не добавил. Ещё один кивок, затем – почтительное прощание, и он направился к выходу.

Глава 22

В субботу к воротам Смольного подкатил закрытый экипаж тёмно-зелёного цвета. За Варей приехал сам Иван Васильевич Шаврин, что исключало любые случайности. Формальным предлогом, который он озвучил, было окончательное оформление протокола в полицейском управлении. Марья Андреевна возражать не стала. Более того, она сама помогла Воронцовой собраться в дорогу и на прощание строго велела: «Будьте вежливы и осторожны». Более никаких наставлений не последовало, хоть обе они и понимали прекрасно, что едет Варя вовсе не в управление.

В карете Шаврин почти не раскрывал рта и только на полпути, глядя в подёрнутое ноябрьской мглой окно, он поинтересовался, как прошло их возвращение в Смольный, и донимали ли подруги расспросами. Варя ответила, что её вмешательство в расследование и раскрытие дела выставили случайным стечением обстоятельств, будто она лишь оказалась в нужное время в нужном месте. Всё внимание досталось бедняжке Венере, но та держится весьма стойко и почти не отходит от них с Эмилией. Шаврин понимающе кивнул, полностью удовлетворённый ответом. Про визит Эскиса он не спросил, а Воронцова упоминать о нём не решилась. Вдруг пристав, напротив, запретил Алексею Константиновичу соваться в Смольный, а разрешение для приватной беседы с воспитанницей доктор выбил через собственные связи.

Этот краткий разговор под стук колёс о мокрую брусчатку наполнил душу неуютным предчувствием скорой развязки.

Наконец экипаж остановился во внутреннем дворе непримечательного серо-голубого трёхэтажного дома. Варя уже бывала здесь прежде, поэтому не удивилась, когда Иван Васильевич проводил её к чёрному входу. Там их встретили двое знакомых агентов в штатском, один из которых провёл Воронцову дальше на второй этаж.

Там небольшая прихожая переходила в уютную гостиную, обставленную с той солидной буржуазной простотой, что дороже любой роскоши. Это место всегда напоминало Варе гостиницу с налётом домашнего уюта. Здесь не было никаких вещей, намекающих на личность настоящих хозяев дома.

Из-за полуоткрытой двери навстречу вышла женщина лет тридцати в строгом платье графитного цвета, с гладко зачёсанными в тугой узел волосами. Лицо её было бледным и будто бы слегка разочарованным чем-то, но в светло-карих глазах, быстро скользнувших по Варваре, промелькнула тень неловкого беспокойства.

В руках она держала небольшой лакированный поднос, на котором стояли две фарфоровые чашки с остатками чая. Одна – с едва заметным отпечатком бледно-розовой помады на тонком позолоченном крае.

Строгая женщина, не представившись, кивком указала на приоткрытую дверь в противоположном конце гостиной:

– Проходите, вас ожидают. Я о вас доложу.

Она вручила поднос агенту, который только усмехнулся. Мол, в горничные он не нанимался. Однако перечить не посмел и вышел, забрав с собой грязную посуду.

Женщина прошла с Варей, чтобы сообщить о её приезде, пропустить Воронцову в комнату и закрыть за ней дверь, оставив наедине с мерным тиканьем часов и гулким биением собственной крови в ушах.

Варя замерла на пороге, на краю огромного ковра, который расстилался по центру комнаты, словно узорчатое море. Сладко пахло тёплым очагом, свежими дровами, чаем с жасмином и элегантным парфюмом.

Комната напоминала кабинет респектабельного немецкого профессора или удачливого коммерсанта. Никакой дворцовой позолоты, вычурных драпировок или портретов в золочёных рамах. Всё было прочно, темно и практично. Массивный письменный стол-бюро у стены с аккуратной стопкой бумаг, шкаф с остеклёнными дверцами, за которыми ровными рядами теснились переплёты книг. У одного из высоких окон с плотными портьерами стоял круглый стол, а рядом – изящный шахматный столик с уже расставленными фигурами из слоновой кости, застывшими в ожидании партии. В углу тикали большие напольные часы с маятником.

Помимо разожжённого камина, горели лишь два торшера по бокам от глубоких сапфирово-синих диванов. Их стеклянные абажуры отбрасывали на стены и потолок колеблющиеся круги приглушённого света, оставляя углы комнаты в таинственном полумраке. Сложная хрустальная люстра в центре безмолвствовала, её подвески лишь слабо поблёскивали от света торшеров.

В этом островке спокойного света, у небольшого изящного комода с фарфоровыми безделушками, в глубоком кресле с прямой спинкой сидела Она. Главная покровительница Варвары и благодетельница всех институтов в России.

Мария Фёдоровна Романова.

Вдовствующая Императрица не была похожа на парадные портреты. Здесь, в этой комнате, она была не

Возраст отметил благородной сединой её тёмно-каштановые, гладко уложенные волосы и лёг лёгкой сеткой морщин у глаз и губ. Но годы будто не старили, а возвеличивали её облик, как казалось Воронцовой. Всё в её портрете говорило не об упадке, а о накопленной мудрости.

На ней было платье из плотного тёмно-зелёного бархата скромного покроя без кричащих украшений. Несколько нитей мелкого ровного жемчуга на шее служили не символом богатства, а знаком безупречного вкуса и внутреннего достоинства.

Варя застала Марию Фёдоровну за чтением письма. Целая стопка открытых и запечатанных конвертов лежала возле неё на маленьком столике. Вряд ли это были просто дружеские или семейные переписки.

– Bonjour, Votre Majesté Impériale[45], – Воронцова опустилась в глубоком, почтительном реверансе.

– Bonjour, mon enfant insupportable et cher[46], – с лёгким укором ответила Мария Фёдоровна, и в уголках её глаз на миг собрались морщинки, говорившие скорее о терпеливом снисхождении, чем о гневе.

Её французский был безупречен, с тем лёгким, почти неуловимым акцентом, который лишь добавлял его звучанию особого, наследственного шарма. Слово «insupportable» – «несносный» – прозвучало не как оскорбление, а как назидательное замечание, сдобренное родительской нежностью. Этот тон заставил сердце Вари сжаться ещё болезненнее, вызывая мучительное чувство вины. Гораздо проще было бы встретить гнев. Снисходительная печаль разочарованного человека разоружала куда сильнее.

Мария Фёдоровна вложила недочитанное письмо обратно в конверт и вернула к остальным на столик. Осанка её была идеально прямой, полной того врождённого величия, которому практически невозможно научиться.

В растерянности Варя снова сделала глубокий реверанс, ожидая разрешения поднять глаза.

– Вы заставили меня волноваться, Варвара Николаевна, – в этом признании Воронцова уловила лёгкую досаду.

Императрица не предложила ей сесть. Её взгляд, ясный и проницательный, изучал Варю, будто взвешивая каждую деталь – от чуть взъерошенной с дороги причёски до сжатых в тревожном ожидании пальцев в перчатках.

– Вы действовали крайне опрометчиво, – продолжила Мария Фёдоровна, сложив ухоженные руки на коленях. – Я бы даже сказала, громко и неделикатно. Вы привлекли к себе, а значит, и к нашему общему делу, внимание такого количества посторонних глаз, что мне пришлось приложить некоторые усилия, чтобы это внимание перенаправить. Игра в сыщика на глазах у целого уездного общества – не метод, который я приветствую. Высший свет ценит тишину и незаметность. Самые важные решения и поступки безопаснее совершать из тени. Ярко освещённую сцену, пожалуйста, оставьте наивным, юным актрисам, для которых почитание предпочтительнее рассудительности. Вы ведь не наивны, Варвара Николаевна. И далеко не глупы, как мне думалось. Или же я в вас ошиблась?

Варя почувствовала, как жар стыда заливает её щёки. Она опустила глаза, уставившись в причудливый восточный узор ковра под ногами. В ушах загудело. Казалось, весь её отважный триумф и дерзость расследования рассыпались в прах под этим спокойным, уничтожающим взором. Она была не героиней, а непослушным, легкомысленным ребёнком, поставившим под удар серьёзное дело.

– Non, Votre Majesté Impériale[47], – только и смогла прошептать Воронцова упавшим голосом.

Но потом сквозь этот туман стыда и робости в её сознании всплыли другие образы: испуганное лицо Венеры, зияющая пустота сейфа, бессильная боль в глазах Якова, и главное – запертая в четырёх стенах лечебницы Лиза Бельская, чья незавидная судьба теперь зависела от этого разговора.

Варя подняла голову. Взгляд её, ещё влажный от смущения, встретился с оценивающим взором вдовствующей Императрицы.

– Простите, Ваше Императорское Величество, – голос Воронцовой прозвучал чуть тише обычного, но ей всё же удалось перебороть первую дрожь испуга. – Однако молчание в тот момент было бы соучастием. Преступление совершилось на моих глазах. И речь шла не просто о государственной тайне, а о жизни и безопасности моей подруги и прочих людей вокруг. Я не могла наблюдать за тем, как князь Михаил Александрович старается всё замять и превратить убийство в несчастный случай. И со своей стороны я сделала всё возможное, чтобы в свете этого чудовищного уголовного преступления не прозвучало ни слова о тех крупных финансовых махинациях, про которые мне было велено узнать. Возможно, мне не стоило раскрывать имя убийцы, устраивая публичное выступление. В этом вы совершенно правы. Однако времени у меня решительно не было. Как не было и уверенности, что убийца не сбежит в любую следующую минуту. Управлять – значит предвидеть[48]. Но предвидеть в той ситуации, увы, я не могла ничего, поэтому и управляла положением так, как мне показалось верным.

Она замолчала, боясь сказать лишнее, но и не отводя глаз.

Мария Фёдоровна слегка приподняла одну идеально очерченную бровь. В её глубоких, умных глазах, внимательно всматривающихся в Варю, мелькнула едва уловимая искра. Не одобрение вовсе. Скорее, лёгкая переоценка. Принципиальность, даже если она и была неосторожной, оказалась качеством, которое Её Величество, судя по всему, уважала больше, чем покорную трусость.

– Как ни парадоксально, ваша опрометчивость, возможно, даже сослужила определённую службу, – после краткого размышления наконец произнесла она. – Скандал с убийством при участии княжеского сына затмит собой любые финансовые сплетни. Теперь о возможной причастности Голицына если и заговорят, то скажут: «Ах да, тот самый князь, у которого сын…» И сведут всё к семейной трагедии. Грязь не разлетается так широко. Это прискорбное обстоятельство не лишено определённой пользы.

Она сделала едва заметную паузу, давая Варе осознать, что её простили. Не полностью, но условно.

– А теперь покажите, что именно вы спасли из этого гнезда интриг.

Воронцова почувствовала, как по телу пробегает волна облегчения. Не теряя ни секунды, она запустила руку в складки своего дорожного платья и вынула из кармана записную книжку в потрёпанном переплёте из шагреневой кожи.

Варя приблизилась и бережно положила её на краешек того же столика, где лежала стопка писем, а затем отступила на пару шагов. Чёрная кожа контрастировала с бледно-голубым фарфором бонбоньерки, стоявшей рядом.

Мария Фёдоровна бросила на книжку беглый взгляд. Её пальцы даже не дрогнули, а рука не потянулась к ней. Красноречивое подтверждение мыслей Вари: она уже знала, что внутри.

– Разумный поступок, – наконец скупо произнесла Императрица. – Вы не только нашли, но и сохранили серьёзный компромат в тайне от официального следствия. Молчание порой ценнее самой разоблачительной улики. Оно даёт нам пространство для манёвра и осторожного воздействия. Именно за такие взвешенные поступки

Она замолчала, снова сложив руки на коленях.

– Благодарю вас, – Воронцова покорно склонила голову, чувствуя, как от стыда жарко пылают щёки и уши.

– Итак, – тон Марии Фёдоровны наконец смягчился. – Вы выполнили своё задание. Блестяще, несмотря на излишний, на мой взгляд, шум. Вы доказали свою проницательность, решимость и необъяснимую удачливость. А потому имеете право просить. – Она испытующе взглянула, прищурившись. – О чём же, Варвара Николаевна, осмелится попросить юная девушка, получившая возможность обратиться напрямую к матери Императора?

Воронцова будто оказалась на экзамене, куда более важном, чем все те учебные проверки, что устраивались в Смольном. Ответ для Марии Фёдоровны служил своего рода лакмусовой бумажкой. Кто стоит перед ней? Карьеристка, мечтающая о положении при дворе? Искательница богатств, ожидающая крупного вознаграждения? Романтичная дурочка, которая попросит что-то бессмысленно-возвышенное? Или же некто иной?

Тиканье часов отмеряло не время. Оно словно торопило Воронцову решить собственную судьбу прямо сейчас.

Варя глубоко вдохнула. Воздух с нотками власти и дорогого парфюма обжёг лёгкие. Она не опустила глаз.

– Ваше Императорское Величество, я попрошу не за себя. Позвольте мне искать милости для тех, кто не может сделать этого сам, но чья жизнь разрушена безвинно.

– Даже так? Я заинтригована. – Мария Фёдоровна чуть склонила голову набок. – Слушаю вас, в таком случае.

И Воронцова начала рассказывать. Чётко, без лишних эмоций, но выбирая каждое слово так, чтобы оно било точно в цель. Она говорила о Елизавете Фёдоровне Бельской – юной, талантливой, сломленной недугом, который здесь, в России, считают практически неизлечимым. О частной лечебнице, похожей на тюрьму. О её отце, Фёдоре Павловиче Бельском, для которого дочь – это несмываемое пятно на фамильной чести, которое следует упрятать подальше. И об Алексее Константиновиче Эскисе – враче, который не смирился. Который нашёл клинику в Швейцарии, где есть хоть призрачный шанс. Который любит её вопреки всему: болезни, воле родителя, условностям света.

– Но он бессилен, – голос Вари зазвучал твёрже. – Без высочайшего соизволения на брак и без официального назначения его опекуном Лизы он не может ни вывезти её, ни лечить, ни защитить от отцовской заботы. Фёдор Павлович никогда не даст согласия. Только ваше слово, Ваше Величество, может разорвать этот круг. Только вам дано спасти несчастную девушку.

Она замолчала. Сказала всё, что было нужно. Не упомянула денег, наград или иных милостей для себя.

Мгновенного ответа не последовало.

Мария Фёдоровна смотрела на Варю долго и пристально. Лёгкое удивление смягчило строгие линии её лица.

– Вы уверены, что знаете об этом деле достаточно, чтобы озвучивать подобные просьбы? – Вопрос Её Величества сбил Воронцову с толку.

– Я… – она слегка замялась, но затем взяла себя в руки и чётче ответила: – Я уверена, что осведомлена в полной мере. Недуг Елизаветы Фёдоровны требует особого внимания. И желательно как можно дальше от Петербурга.

Мария Фёдоровна слегка сжала губы, оценивая услышанное. А затем медленно и с достоинством кивнула.

– С последним, пожалуй, соглашусь. И всё же вы просите не для себя. Это весьма необычно. На моей практике, по крайней мере. И достойно уважения. Благотворительность, обращённая на конкретную, всеми отринутую душу, часто ценнее, чем самые громкие пожертвования.

Она задумчиво постучала пальцами по подлокотнику.

– Однако, дитя моё, вы должны понять нечто очень важное, – заговорила вдовствующая Императрица тише. – Вы тратите мою благодарность, заработанную столь дорогой ценой, на чужие судьбы.

Она сделала паузу, дав этим словам просочиться в сознание Воронцовой и пустить там корни ядовитых сомнений.

– А что же для себя? – Мария Фёдоровна слегка улыбнулась. – У меня есть влияние не только в больницах и приютах. Я могла бы, к примеру, замолвить словечко в определённых кабинетах, чтобы один ваш беспокойный, безусловно талантливый, но, увы, не имеющий никаких бумаг знакомый… кхм… перестал быть человеком без прошлого и будущего. Чтобы из тени он вышел на свет. Чтобы у него появились легальный статус, паспорт, чистая биография и хорошее место на государственной службе. В тёплом кабинете и в спокойствии. При жаловании и людях, способных обучить его честным, правильным вещам, он мог бы обрести шанс начать новую жизнь. Здесь, в Петербурге. Или где-то ещё. – Она выдержала многозначительную паузу, наблюдая, как её слова делают свою работу. – Но раз вы выбрали нечто иное…

Яков.

Имя отозвалось в душе тянущей болью. Перед её внутренним взором ярче любого воспоминания встало его лицо. Насмешливое и яростное, усталое и бесконечно дорогое.

Ей прямо сейчас предлагали возможность. Способ вытащить его из той дыры, где он вынужден существовать. Дать ему будущее, в котором он не будет прятаться, лгать, быть «никем». Стереть клеймо афериста и подарить честное имя. Всё, что для этого нужно, – отозвать свою просьбу. Сказать одно слово. Передумать.

В горле встал невыносимый ком. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен в тишине комнаты барабанным боем.

Варя представила его одетым в приличный костюм в дверях государственной конторы. Его улыбку, уже не коварную, а свободную и открытую. Их будущее, которое вдруг перестало быть невозможной сказкой. Фантазией, которую Варя себе никогда-никогда не позволяла. Секундная паника охватила её.

«Боже, что я наделала?» – пронеслась в голове разрушительная мысль, которая наверняка была написана на её лице.

А потом она вспомнила другого человека.

Добрая, милая Елизавета Бельская – недостижимый идеал и образец для подражания для всех воспитанниц института, была обречена на погибель в лечебнице для душевнобольных. А вместе с ней и отчаянная надежда Алексея Эскиса, которую Варя сейчас держала в своих руках.

Внутренняя борьба длилась мгновение. Агония – целую вечность.

Варя сжала дрожащие пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони сквозь тонкую ткань перчаток. Боль вернула ясность мышления.

Она подняла голову, встретив взгляд Императрицы. Голос дрогнул на первом слове, но к концу фразы уже звучал твёрдо:

– Мой выбор сделан, Ваше Величество. Я прошу за Елизавету Фёдоровну Бельскую.

Более она не посмела ничего сказать. Всё было кончено.

Мария Фёдоровна наблюдала за ней с тем же печальным выражением лица. Затем медленно, как бы с некоторой неохотой, кивнула.

– Что ж. Раз так, – она задумчиво сжала губы в жёсткую линию, – завтра же будет отправлено распоряжение о моём согласии на брак и о назначении доктора Эскиса единственным законным опекуном Елизаветы Фёдоровны на время лечения. Её отец будет уведомлен. Официально и недвусмысленно.

Она протянула руку и взяла со столика новый, невскрытый конверт.

– Но запомните, Варвара Николаевна. – Мария Фёдоровна показала глазами на чёрную записную книжку, что ожидала своего часа. – Ответная милость за вашу услугу

Аудиенция была окончена.

– Merci, Votre Majesté Impériale, – Воронцова присела в прощальном реверансе, чувствуя, как не желают гнуться её закоченевшие от шока суставы. – Au revoir.

Варя заставила себя выйти из комнаты. Лишь на лестнице она ощутила в конечностях дрожь облегчения.

Тот же агент в штатском проводил её обратно на первый этаж, где ждал Шаврин. Он бросил на её бескровное лицо оценивающий взгляд, но ни о чём не спросил. Лишь со всей деликатностью помог ей надеть пальто и открыл дверь.

Они вернулись в экипаж, и Варя отвернулась к холодному окошку. Иван Васильевич не нарушал её уединения, погрузившись в созерцание вечернего города за окном со своей стороны.

Мимо проносился Петербург, медленно погружаемый в ранние ноябрьские сумерки. Фонари зажигались один за другим. Их желтоватый свет растекался по первым грязным сугробам. Мелькали яркие витрины модных магазинов, снующие пролётки и автомобили, тёмные силуэты прохожих, торопящихся по своим делам в этот сырой, неприветливый вечер. Всё было как всегда. Жизнь города шла своим чередом, не ведая о маленькой драме, разыгравшейся в кабинете с тёмной мебелью и турецким ковром.

Но отчего-то Варя нисколько не чувствовала себя победительницей. Горькое послевкусие обжигало горло.

Она сделала это. Вырвала у судьбы шанс для Лизы. Переломила ход, казалось бы, неизбежной трагедии. Это был триумф. Почему же на сердце лежал столь тяжёлый камень?

«Я могла сделать что-то хорошее для него. И не сделала». – Эта мысль грызла её изнутри.

Варя представила себе выражение лица Якова, если бы он узнал, что она отказалась помочь ему наладить непростое существование. Поймёт ли он? Он ведь тоже хотел помочь Елизавете, поэтому должен понять.

«Мы ещё обо всём поговорим, – пыталась она утешить себя, глядя на мелькающие огни. – Я смогу объясниться. Он же добрый. Он всё поймёт».

А затем сквозь боль и сомнения пришло новое понимание. В железной беспощадной логике мира, в который она так дерзко ступила, не было места сантиментам. Здесь каждое действие имело цену. Каждая милость оборачивалась сделкой. Каждая победа оплачивалась личной жертвой. Варя купила спасение Лизы не деньгами, не услугами, но возможностью счастья для себя самой. Императрица, с её печальным, всё понимающим взглядом, преподала ей этот урок доходчиво и крайне жестоко.

«Впредь, – мысленно поклялась себе Воронцова, глядя в тёмное небо за окном, – никакой несдержанности и лишнего шума. Я стану тихой. Незаметной. Безупречной. Идеальной. Потому что цена ошибки теперь известна. И платить придётся не только мне».

Экипаж остановился у высоких ворот Смольного института. За решёткой, в глубине двора, светились жёлтыми, уютными квадратами окна спален и классов. За ними скрывалась обычная жизнь, кипящая своими мелкими заботами: уроками, сплетнями, дружбой и ссорами.

Шаврин вышел, чтобы помочь ей спуститься. Он что-то сказал на прощание. Нечто формальное о «благодарности за содействие», но Варя почти не расслышала. Её рассеянное внимание было приковано к этим знакомым огням.

Резкий ветер, пахнущий снегом, угольной пылью и речной водой с Невы, ударил ей в лицо, заставив вздрогнуть и втянуть голову в плечи. Снежинки цеплялись за ресницы и таяли на разгорячённых щеках.

Варя замерла, любуясь этим теплым светом. Казалось, стоит сделать шаг в ту сторону – и можно будет сбросить с плеч новую, невыносимо тяжёлую ношу. Вернуться к книгам, подругам, вышиванию и танцам. Забыть.

Она глубоко, с видимым усилием, выдохнула. Пар от дыхания заклубился в холодном воздухе. Затем Воронцова распрямила плечи и твёрдым шагом двинулась к освещённому подъезду. Не для забытья, но чтобы научиться жить с совершённым выбором в надежде на новый шанс всё изменить к лучшему.

Глава 23

Этим пасмурным субботним утром в кабинете рукоделия собралось сразу несколько классов. Янтарный свет ламп окутывал склонённые головы девочек, занятых вышивками и вязанием. София Заревич читала вслух стихи на французском, стараясь звучать как можно выразительнее и проникновеннее. Под переливы её речи мерно стучали спицы, скрипели нитки и шелестела ткань. Быстрова что-то нашёптывала Додо, но та лишь хмурилась. Эмилия, сидевшая рядом с Варей, сосредоточенно выводила на канве мелкие, изящные стежки.

Воронцова же словно не видела ни канвы перед собой, ни иглы в своих пальцах. Она механически втыкала иголку и протаскивала нитку, создавая на пяльцах узор из нежно-розовых фиалок, но её мысли витали далеко от этой комнаты.

Чувство, которое не давало ей покоя, было не похоже ни на что, испытанное прежде. Оно не походило на девичью влюблённость в Германа, такую сладкую, правильную и щекочущую нервы обещанием красивого будущего. Нет. Её терзала мучительная тоска по человеку, чей взгляд обжигал. Его свободу она обменяла на чужое счастье. Чувство вины грызло её изнутри, отравляя каждый вдох.

«Моя отчаянная ВарварНиколавна…»

Дверь в кабинет открылась без стука. В класс вошла Марья Андреевна Ирецкая, сосредоточенная и серьёзная, как всегда.

Всё рукоделие в комнате тотчас замерло. Десятки глаз устремились на неё.

– Воронцова, – взгляд классной дамы отыскал Варю на задних партах. – За мной, пожалуйста.

По спине пробежал неприятный холодок. Это не было похоже на вызов за провинность или приглашение к телефону, если вдруг маменьке взбредало в голову позвонить невпопад. В тоне Ирецкой прозвучала важность, выходящая за рамки институтских порядков.

Варя молча отложила работу, чувствуя, как у неё холодеют кончики пальцев, и прошла между столами под любопытными взорами подруг к выходу.

Путь по длинному, тускло освещённому коридору показался бесконечным. Ирецкая шла впереди. Она не произносила ни слова, пока не отворила дверь в свою маленькую, аскетичную комнату и пропустила Варю внутрь.

– Прошу.

Помещение было погружено в полумрак, лишь на письменном столе у окна горела лампа. Её свет падал на стопки тетрадей, которые проверяла Марья Андреевна, и на единственный уже вскрытый конверт, что лежал поверх них.

Ирецкая закрыла дверь, повернулась к Варе и взяла со стола этот конверт.

– Это пришло на твоё имя, Варвара, – сказала она, и Варя невольно напряглась. В последний раз подобный тон и обращение она слышала от Марьи Андреевны ещё в младших классах. – По правилам института, я, как классная дама, обязана читать всю корреспонденцию воспитанниц, а письма, которые не относятся к семейным перепискам, передавать начальству и вашим родным. Это послание, несомненно, относится именно к таким. Однако…

Она протянула конверт. Её рука не дрогнула, но в глазах, пристально смотрящих на Варю, сквозило нечто особенное. Воронцова было приняла это за гордость, но уж слишком сочувствующе Ирецкая свела вместе

– Думаю, тебе следует увидеть это немедленно, – тихо добавила Марья Андреевна. – И никому не говори о том, что я позволила тебе его прочесть.

Сердце Вари упало.

Она дрожащей рукой взяла письмо. Почерк на листе внутри конверта был мужским, твёрдым и слегка неаккуратным.

«Многоуважаемая Варвара Николаевна,

пишу Вам с чувством глубочайшей, невыразимой словами благодарности. Ваше ходатайство возымело действие, о котором я не смел и мечтать. Вы дали нам не просто шанс, но подарили надежду, которой в моей душе почти не оставалось…»

Это был Эскис. Строгий, сдержанный Алексей Константинович подробно писал о Лизоньке, о клинике, о скорой скромной свадьбе, на которой они оба умоляют Варю присутствовать. Слова были скупы, но за каждой строчкой читалось такое облегчение, что у Вари на глаза навернулись слёзы искренней радости. Ей удалось помочь.

И тогда её взгляд дошёл до абзаца в конце письма.

«…и чтобы Вы не волновались за ход дел, спешу сообщить, что все приготовления к отъезду идут по составленному плану, пусть и в некоторой спешке. Ваш знакомый, господин Апраксин, любезно проявил неожиданную и бесценную инициативу. Он вызвался быть нашим авангардом. Яков Петрович отбывает сегодня полуденным международным поездом № 5 “Варшавский экспресс” до Вены, а оттуда доберётся до Цюриха, чтобы отвезти документы моему доверенному лицу в Швейцарии и подготовить достойную встречу для Елизаветы. Мы в неоплатном долгу и перед ним, и, разумеется, перед Вами…»

Мир вокруг Вари поплыл. Звуки исчезли. Остались только эти слова, пылающие у неё перед глазами: «…сегодня… полуденным поездом».

Она инстинктивно взглянула на стенные часы с маятником. Стрелки показывали половину одиннадцатого. Поезд на Вену с Николаевского вокзала отходил ровно в полдень. Через полтора часа.

Горло сдавило от нарастающей паники. Он уезжает. Сейчас. Навсегда. И даже не скажет ей «прощай».

– Mon Dieu! Нет, – сорвался с её губ хриплый шёпот.

Письмо выпало из ослабевших пальцев и запорхало к полу. Варя пошатнулась. Ирецкая подхватила её под руку.

– Варвара, тебе дурно? – в голосе классной дамы зазвучала тревога. – Ты что, не рада, что у Елизаветы твоими стараниями теперь будет всё хорошо…

Но Варя её не услышала. Всё её существо, вся воля, всё отчаяние сконцентрировались в одной жгучей потребности. Она рванулась вперёд и схватила Ирецкую за локоть, вцепившись так, что едва не порвала ткань её платья.

– Марья Андреевна! – голос Воронцовой сорвался на полный боли стон. – Умоляю вас! Ради всего святого! Поезжайте со мной! Сейчас! На Николаевский вокзал!

– Варвара, опомнись! Что ты… – Ирецкая попыталась освободить руку, но Воронцова держала крепче тисков.

– Я должна его увидеть! Я должна с ним поговорить! Хотя бы… хотя бы взглянуть! – Слёзы, которых она не чувствовала, хлынули по щекам. Она не думала о достоинстве, правилах или последствиях. Только о том, что последний шанс уходит вместе со стрелкой часов. – Это вопрос… это вопрос жизни! Моей жизни! Пожалуйста! Я клянусь, я вас больше никогда ни о чём не попрошу!

Её ноги подкосились. Не отдавая себе отчёта, Варя рухнула перед Ирецкой на колени – в жесте, о котором не помыслила даже перед Императрицей. Она прижалась лбом к прохладной, скользкой ткани её платья.

– Что за недостойное поведение, Воронцова! – растерянно воскликнула Марья Андреевна, силясь отцепить девушку от себя. – Встаньте же! Право же, я пожалела, что…

– Я всё сделаю… что угодно… буду самой примерной… только помогите мне сейчас! Умоляю вас!

С минуту тягостную тишину нарушали лишь сдавленные рыдания Вари. Марья Андреевна застыла, глядя на эту сцену, которую, казалось, не могла вообразить даже в кошмарном сне. На её лице боролись строгость, шок, растерянность и то самое редкое сочувствие, что она позволяла себе показывать. Капризы в своих воспитанницах Ирецкая научилась распознавать с первых секунд, но это был вовсе не каприз.

Затем её взгляд упал на злосчастное письмо, что надломило душевный покой Воронцовой. Листок сиротливо валялся возле стола.

Марья Андреевна глубоко вздохнула. Её рука легла на вздрагивающую макушку Вари.

– Встань, – велела она. – Встань немедленно.

Варя подняла заплаканное лицо.

– Одевайся. Теплее. У нас, – она взглянула на настенные часы, – катастрофически мало времени. И да поможет нам Господь, потому что за этот побег нам обеим достанется. Это – исключение, Варвара. Единственное. И последнее. Понятно? И потом ты обязательно расскажешь мне всё, о чём я спрошу, без утайки.

Варя могла только кивать, давясь слезами облегчения. Она вскочила на ноги. Теперь нужно было успеть.

Ирецкая действовала с пугающей собранностью. Не теряя ни секунды на упрёки или вопросы, она вышла в коридор и властным шёпотом отдала паре дежурных воспитанниц старших классов распоряжение: сказать, что Воронцовой внезапно стало дурно от мигрени, и она отведена в лазарет, а сама Марья Андреевна сопровождает её.

– Но, madame, доктор… – начала было одна из девочек.

– Я сама решу, нужен ли доктор, – отрезала Ирецкая, и в её голосе зазвучала та твёрдость, перед которой смолкали даже наиболее дерзкие. – Выполняйте.

Через пять минут, накинув поверх форменных платьев самые тёплые пальто и капоры, они уже выходили на боковое крыльцо, что смотрело в глухой служебный дворик.

Колючий воздух встретил их безжалостным петербургским предзимьем.

Ирецкая не стала заказывать институтский экипаж, чтобы избежать долгих объяснений. Она прошествовала к воротам и махнула рукой мальчишке-разносчику, сновавшему возле них.

– Мальчик! Рубль тебе и ещё два тому извозчику, что будет здесь через минуту! Скажи – барышням на Николаевский вокзал, гнать во весь опор! Живо!

Мальчишка, глаза у которого стали круглыми от такой суммы, сорвался с места как ошпаренный, едва не растеряв свои газеты.

Ирецкая нервно похлопывала ладонью по сумочке. Её взгляд был прикован к стрелке крошечных карманных часов. Дрожащая Варя стояла рядом, сжимая и разжимая онемевшие пальцы в перчатках. Каждая секунда отдавалась болью в её висках. Полдень. Полдень. Он уже, наверное, на вокзале. А может, уже в вагоне.

«Господи, дай успеть…»

Низенькие, потрёпанные сани, запряжённые жилистой, неказистой лошадкой, подкатили, подгоняемые мальчишкой. Кучер, мужик в засаленном полушубке, уже знал о щедром пассажире и сидел на облучке во всей готовности.

– Садитесь, барышни, мигом домчим! – гаркнул он.

Ирецкая, не глядя, сунула ему в руку обещанные два рубля, целое состояние для извозчика, а рубль всучила подпрыгивающему от нетерпения мальчонке.

– Ещё столько же получишь, если успеешь к полудню, – бросила она, вталкивая Варю в холодные, пропахшие овчиной и махоркой сани. – И гони как на пожар!

Этого было достаточно. Кучер гикнул, вожжи со свистом рассекли воздух, и лошадь рванула с места так, что Варю откинуло на спинку сиденья.

Петербург понёсся мимо них с головокружительной скоростью. Уютная, сонная атмосфера

Но Варя не чувствовала холода. Вся она была одно сплошное напряжённое ожидание. Воронцова впивалась пальцами в тонкую кожу сиденья. Её тело непроизвольно наклонялось вперёд, будто могло подтолкнуть лошадь.

Ирецкая сидела, выпрямившись, как всегда. С такой невозмутимостью, что Варя позавидовала ей и внезапно… очень остро полюбила эту суровую женщину. Она мгновенно поняла, почему именно её собранная наставница была доверенным лицом самой Императрицы в Смольном.

Варя подобным хладнокровием похвастаться не могла. У неё в душе бушевал хаос.

«Что я скажу? Боже, что я ему скажу?»

Слова кружились, сталкивались, рассыпались. «Я выбрала помочь Лизе. Прости». Нет, это звучало как обвинение ему. «Я хотела помочь и тебе, но не смогла». Слабо и лживо. «Я люблю тебя». Пусто и бессмысленно перед лицом его отъезда.

«Может, просто увидеть? Просто встретиться глазами? Чтобы он знал, что я пришла. Что я пыталась».

Но тут же возникал другой, чудовищный сценарий. А если он отвернётся? Если в его взгляде она прочтёт холодное презрение? Эта мысль была невыносима.

«Он уезжает. В Вену. Потом в Цюрих. И ещё дальше. В другую жизнь. Туда, где нет ни Смольного, ни этих грязных улиц, ни меня. Он начнёт всё с чистого листа».

Жгучая, ревнивая боль скрутила её нутро. Варя вдруг представила его в европейском кафе, улыбающегося какой-нибудь прелестной незнакомке. Свободного. И поняла, что хочет для него этого счастья всем сердцем и одновременно готова возненавидеть самую его возможность.

Извозчик лихим вихрем вылетел на Садовую, обгоняя трамвай. Где-то вдалеке, сквозь городской гул, послышался протяжный, тоскливый звук – гудок паровоза. Не с Николаевского ли? Сердце Вари замерло, превратившись в ледяной комок.

– Быстрее! – сипло вырвалось у неё, хотя она знала, что лошадь и так выбивается из сил.

– Всё, барышня, быстрее уж некуда! – рявкнул кучер, с трудом сдерживая разгорячённую клячу на повороте к Знаменской площади.

И вот он, вокзал. Огромное, мрачное здание из тёмного кирпича, увенчанное острым шпилем, будто гигантская фабрика, пожирающая и изрыгающая людей. К его подъезду, оглашая воздух грохотом колёс и ржанием, подкатывали десятки экипажей. Толпа кипела у входов. Сновали офицеры, купцы, дамы в дорожных шубках, носильщики с горами чемоданов.

Сани резко остановились, едва не врезавшись в автомобиль. Варя выпрыгнула, не дожидаясь помощи, и бросилась бежать. Даже не оглянулась на окрик Ирецкой:

– Варвара! Стой! Вместе пойдём!

Но она уже не слышала. Ноги внесли её в гигантские распахнутые двери вокзала, за которыми решалась судьба. Варя влетела в шумный, душный ад главного зала, где гул голосов, крики газетчиков, свистки и лязг железа сливались в один оглушительный рёв. Воздух здесь казался терпким от запаха угольной пыли, пота, дешёвых духов и печёных блинов из киоска.

Полдень. Поезд на Вену. Перрон номер… какой?

Она металась взглядом по огромным чёрным табло с мелом, разбирая названия: «Москва», «Варшава», «Берлин»… И вот он: «ВЕНА. Поезд № 5. Отправление 12:00. Перрон 3».

Воронцова рванула в сторону арочного прохода, ведущего к поездам, расталкивая локтями толпу. За спиной, где-то очень далеко, она услышала окрик Ирецкой, звавшей её по имени. Но остановиться значило проиграть окончательно.

Сердце заколотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. В ушах звенело. Варя выбежала на перрон номер три.

И застыла.

Величественный, тёмно-синий состав с золотой надписью «VARSOVIA – WIEN» стоял, пыхтя и выпуская клубы белого пара, который смешивался с морозным воздухом. Последние пассажиры поднимались в вагоны. Кондукторы в форменных фуражках уже занимали свои места на подножках. Где-то в голове состава раздался резкий, предупредительный свисток.

Она опоздала.

Мысль хлестнула, оставив после себя звонкую пустоту. Ноги стали ватными, дыхание перехватило. Глазами, застилаемыми предательскими слезами, она безумно металась по перрону, но людей было слишком много, чтобы отыскать в толпе одного человека.

Паровоз впереди дёрнулся, с лязгом натянув сцепления. Состав содрогнулся всем своим стальным телом и начал медленно набирать ход. Из труб вырвался мощный, победный клуб пара. Отплывал первый вагон, за ним второй…

Нет. Не может быть. Не после этой бешеной скачки и её унизительной мольбы на коленях. Не после того, как она всё поняла.

Тело среагировало раньше сознания. Варя рванула вперёд, не разбирая дороги, спотыкаясь и не замечая окриков. Она мчалась вдоль потёртых бортов, вглядываясь в мелькающие замутнённые стёкла, за которыми угадывались чужие силуэты.

Раздался последний, протяжный, разрывающий душу гудок. Двери вагонов с тяжёлым металлическим лязгом начали захлопываться. Варя бежала, почти поравнявшись с хвостом состава, когда её взгляд упал на проплывающий мимо последний вагон.

Там, на открытой подножке, держась за холодный поручень, стоял он.

Яков.

Он смотрел не на перрон, а куда-то вдаль, поверх крыш вокзала, в свинцовое небо Петербурга. Его лицо в профиль было строгим, совершенно хмурым и чужим. Одетый в приличное пальто и шляпу, Яков напоминал скорее молодого аристократа, нежели того прежнего негодяя, с которым её однажды свела судьба.

Она хотела закричать, позвать его по имени, но язык, словно в страшном сне, присох к нёбу.

И тут, будто почувствовав её отчаянный, горящий взгляд, он медленно повернул голову.

Время остановилось.

Сначала в его тёмных глазах мелькнуло лишь недоумение, словно мозг наотрез отказывался верить увиденному. Потом взгляд заметался, выражая глубокое потрясение. Брови взлетели вверх, губы разомкнулись. Он замер, не в силах пошевелиться.

А потом… потом всё его лицо преобразилось. Напряжение спало, маска афериста и скитальца растаяла без следа. Он улыбнулся ей. В этой улыбке не было ни капли радости, лишь беззащитная боль, куда более мучительная, чем те слёзы, что неукротимо бежали по её щекам в эту минуту. И бесконечная, такая явная нежность, от которой у Вари перехватило дыхание. Он смотрел на неё так, будто видел в последний раз. И понимал это.

Они не кричали. Какие слова могли перекрыть лязг колёс, шипение пара и рёв уходящего вдаль «Варшавского экспресса»? Их разделяло уже метров десять, и расстояние быстро росло.

Яков не помахал ей.

Медленно и театрально он снял с головы свою модную фетровую шляпу и прижал её к груди, прямо над сердцем. Пальцы впились в мягкий войлок. В этом молчаливом движении было всё: признание, прощание, благодарность и прощение. А ещё одно маленькое и непреодолимое «навсегда».

Ветер, поднятый движением поезда, яростно трепал его тёмные, непокорные кудри и полы пальто. Он стоял,

Варя застыла. Она не звала, не бежала больше. Она просто стояла, пытаясь запечатлеть в памяти каждую чёрточку этого лица – резкую линию скулы, тень ресниц, ямочку на подбородке, которую она словно никогда прежде не видела. Её волосы, выбившиеся из-под капора, разметались по плечам. Редкие снежинки, падавшие с неба, касались пылающих щёк и таяли, смешиваясь со слезами. Солёные капли текли по лицу беззвучно, смывая стыд, отчаяние и последние крохи надежды.

Он резко отнял руку со шляпой и взмахнул ей так, словно выпустил на волю птицу. Будто отпустил… её саму.

Яков по-прежнему улыбался ей, но его фигура всё стремительнее удалялась, становилась всё меньше. Из живого человека он превращался в силуэт на фоне грязного кирпича депо. Потом силуэт расплылся. Осталась лишь тёмная точка на подножке уходящего вагона. И наконец – только тусклый красный огонёк заднего фонаря, мерцающий в серой пелене ноябрьского дня.

И вот тогда, в эту самую секунду полной, окончательной тишины в её душе, пришло прозрение.

Он не просто человек, который ей дорог. Он – её самая опасная тайна. Слабое место. А в высшем свете слабостей не прощают. В последнем она уже успела убедиться неоднократно.

Мысль о том, что где-то там, за границами и Альпами, он будет жить, дышать, улыбаться – без неё, – причиняла такую физическую муку, что Воронцова схватилась рукой за воротник своего пальто. Это чувство было сильнее разума. Сильнее долга. Сильнее всех правил мира, в который она попала.

Варя не знала, сколько простояла так, вглядываясь в пустоту, где только что исчез красный огонёк. В ушах всё ещё гудел грохот ушедшего поезда, смешанный с биением её собственного сердца. Всё тело дрожало от напряжения и ледяного ветра, гулявшего по перрону. Мимо сновали люди. Кажется, на неё даже косились, но Варе было всё равно.

Ирецкая подошла и остановилась рядом. Плечом коснулась её плеча.

– Ну и день выдался, Варвара Николаевна, – чуть запыхавшись от собственной спешки, сказала она. – А ведь ещё только полдень.

Варя медленно обернулась. Марья Андреевна стояла, чуть наклонив голову. Её лицо было бледно, на щеках горели красные пятна от мороза и бега, прядь седых волос выбилась из безупречной причёски. Она смотрела на Варю не как классная дама на провинившуюся воспитанницу. Это был взгляд женщины, пережившей собственное потрясение и всё понимающей.

– Нужно срочно выпить кофе, – вдруг продолжила Ирецкая, переводя взгляд на пустые рельсы. – Где-нибудь в тихом месте. И нам просто необходимо обо всём поговорить, вы не находите?

В этих словах не было приказа, лишь предложение. Почти конспиративное приглашение туда, где нет больше ни начальниц, ни смолянок, а есть только две женщины, у каждой из которых имеется своя опасная тайна.

Варя молча кивнула.

– Уверена, – тихо добавила Марья Андреевна, беря её под локоть и мягко разворачивая к выходу с перрона, – нам обеим есть что друг другу рассказать.

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Примечания

1

Боже мой(франц.).

2

Хорошо. Я понимаю(франц.).

3

Цитирует Екатерину II(прим. авт.).

4

До свидания(франц.).

5

Мадемуазель, где ваша шляпка?(франц.)

6

Да, мадам(франц.).

7

Касторовый– сшитый из шерстяного сукна из бобрового меха.

8

Настоящая романтика(франц.).

9

Фурман – старое название извозчика, управляющего гужевым транспортом, а именно фурой – большой крытой телегой.

10

Мой ангел(франц.).

11

Дамы(франц.).

12

Понятия не имею(франц.).

13

Прости(франц.).

14

Драгоценность, мой ангел!(франц.)

15

Мэри Элизабет Брэддон – британская писательница Викторианской эпохи, наиболее известная своими сенсационными романами – предшественниками современных триллеров.

16

Страшно(франц.).

17

Это немыслимо(франц.).

18

Цитирует Екатерину II(прим. авт.).

19

Почему сегодня так холодно?(нем.)

20

Вы преувеличиваете, мой дорогой Герман. Благодарю вас, что бросили вызов стихиям ради нас(франц.).

21

Да, мадам(франц.).

22

Цитирует Екатерину II.

23

Благодарю вас за вашу заботу(франц.).

24

Мой дорогой(франц.).

25

«Северные цветы»– литературный альманах пушкинской эпохи, издававшийся в Санкт-Петербурге в 1825–1832 годах сначала бароном Антоном Дельвигом, а затем Александром Пушкиным.

26

Думаю, что всё готово(нем.).

27

Спасибо(франц.).

28

Простите, я… я, кажется, задыхаюсь(франц.).

29

Неловкая оплошность(франц.).

30

Простите, это так глупо с моей стороны(франц.).

31

Цитирует Екатерину II.

32

Денис Давыдов. Песня старого гусара (1817 г.).

33

Цитирует Екатерину II.

34

Нет, папа. Дай ей высказаться(франц.).

35

Спасибо(франц.).

36

Это было ужасно… но спасибо(франц.).

37

Я не могу здесь оставаться(франц.).

38

Каждый уголок напоминает мне обо всем этом. Я хочу вернуться в Смольный. С тобой. Прямо сейчас(франц.).

39

Конечно, я дам показания этим господам из полиции! Но потом…(франц.)

40

…а затем я покину это логово несчастья и низости! Меня больше здесь не увидят, клянусь вам своей репутацией!(франц.)

41

Дитя моё(франц.).

42

Безусловно(франц.).

43

Вакации– свободное от занятий время.

44

Цитирует

45

Добрый день, Ваше Императорское Величество(франц.).

46

Добрый день, моё невыносимое и дорогое дитя(франц.).

47

Нет, Ваше Императорское Величество(франц.).

48

Цитирует Екатерину II.