Старуха

Глава 1.1 Старуха и молодуха

Старуха

— Короли и тузы, — пробормотал кто-то за моей спиной на чистом английском, в котором прозвучало что-то среднее между восхищением и раздражением.

— Бабка их просто размазала.

О, а это по-русски уже. Знай наших!

Я не стала оборачиваться. Пусть бормочут. В моём возрасте право на небольшую театральность, кажется, уже заработано. Просто улыбаюсь, поправляю нитку жемчуга на шее — недорогого, но своего, с историей — и смотрю на молодых людей напротив.

Девушка в белом платье, с лицом куклы и глазами, полными не столько азарта, сколько скуки от слишком лёгкой жизни. Актриса, говорят. Или просто содержанка с хорошими манерами. Сидит, будто на съёмках — каждый жест выверен. Рядом мужик, стареющий, но вроде магнат с лицом уставшего бульдога, сидит рядом, но смотрит на экран телефона. Дети, видимо, что-то пишут. Или любовница. Да какая разница...

На их выразительном фоне я была увядающей розой... Розой Петровной. Бывший главный бухгалтер стеклозавода. Вдова. Дважды... Мать двоих прекрасных, успешных и чертовски забывчивых детей и сегодняшний победитель этого пафосного турнира, мать его!

Крупье, мальчик лет сорока с лицом профессионального пессимиста, аккуратно пододвигает ко мне стопки фишек. А точнее — гору. Звук их лёгкого стука — самая сладкая музыка за последние десять лет. Слаще, чем голос дочери, когда она таки звонит — обычно чтобы попросить посидеть с младшим внуком, потому что «ну мам, ты же понимаешь, у нас конференция/корпоративы/горят проекты». Главное не жопа...

— Мадам, ваша победа, — говорит крупье, а в глазах-таки мелькает неподдельное любопытство. Как эта старушка, чьи руки трясутся от возраста, а не от волнения, умудрилась так всех обставить?

— Спасибо, дорогой, — отвечаю я почти ласково и кладу фишку с приличным номиналом на ковёр, подмигиваю. — Всё дело в том, чтобы считать не только карты, но и людей. А люди, — я бросаю быстрый взгляд на парочку напротив, которая уже встаёт, не в силах скрыть досаду, — зачастую куда проще, чем кажется.

Девушка, так и не поняв, что я бормочу, фыркает и уходит, не оглядываясь, её каблучки отстукивают обиженную дробь по полу. Магнат бросает на меня тяжёлый взгляд — не злой, скорее озадаченный. Как будто увидел, что старый потрёпанный диван, на который всегда ставили сумки, вдруг оказался антиквариатом стоимостью в его годовой доход.

Я позволяю себе ещё одну маленькую улыбку. А что вы хотите? В восемьдесят лет уже не обязательно быть милой. Можно быть собой. А я собой была всегда — с характером стальной заклёпки и языком, отточенным в бухгалтерских склоках и на бесчисленных комиссиях. Там, знаете ли, если промолчишь, когда тебя пытаются «посчитать», считай, сам виноват.

— Вы играете потрясающе, — раздаётся голос слева. Ко мне подсаживается мужчина помоложе, с умными, весёлыми глазами. Игрок, который вылетел раньше всех. — Давно играете?

— О, милый, — вздыхаю я, медленно собирая фишки в аккуратную стопочку. — В покер я научилась играть позже, чем разучилась доверять людям. А это случилось, когда мои собственные дети начали считать мои сбережения раньше, чем число свечей на моём деньрожденном торте.

Он смеётся, но в его смехе нет насмешки. Только понимание.

— Дети?

— Ага, два сокровища. Один — банкир в Питере, другая — дизайнер интерьеров, несущаяся между Миланом и подмосковьем. Звонят раз в полгода. Если повезёт. — Я отпиваю глоток воды. Шампанское здесь слишком сладкое, а виски я не люблю. — Ну, а потом у меня случился… как бы это сказать… пенсионный бунт.

Я рассказываю ему. Рассказываю, как однажды, после того как сын в очередной раз позвонил не поздравить с днём рождения, а узнать насчёт папиного гаража и когда там он его сможет переоформить на себя, я позвонила своей подруге Гале. А Галя, бывшая стюардесса, а ныне — главная авантюристка нашего дома престарелых. Ну, не престарелых, а «клуба для активных пенсионеров», как они это там называют, сказала: «Роза, всё продавай и рванём вокруг света. Пока ноги носят».

И я продала. Дачку у речки с невероятным видом на лес, как в фильме "Любовь и голуби", где мы с покойным Мишей каждое лето выращивали клубнику. Квартиру в центре Москвы, в которой выросли мои неблагодарные орлы. Даже гараж с его вечными железками, который я сдавала в аренду после его смерти. Собрала всё, добавила свои почти скромные, но тщательно отложенные за бухгалтерские годы сбережения, и купила билет. Без возврата.

Галя — с компанией. Я — с одной лишь мыслью: а ну-ка, детки, ищите теперь маму не в телефонной книге, а на карте мира.

— И что? Они нашли? — спрашивает мой новый знакомый незнакомец, с глазами, что горят азартом, как будто он слушает детектив.

— О, нашли! — хохочу я. Заливисто и рокоча, без капли горечи, а торжествуя. — Как только прознали, что я квартирку-то продала... Что дачка с любимым мною видом отошла какой-то молодой паре за внушительную сумму, а гараж я по дешёвке продала своему арендоплательщику. Телефон разрывался! «Мама, ты где? Мама, что случилось? Мама, ты в своём уме?» А Галя моя, она у нас режиссёр этого всего спектакля, велела отвечать никак иначе, а загадочно: «В своём, милые. В своём и где-то между Токио и Сан-Франциско. Перезвоню, как будет время. Аривуар...».

Он хохочет так, что на нас оглядываются. А я тем временем ловлю взгляд крупье, который подаёт мне знак — большой турнир скоро начнётся. Пора решать, что делать с выигрышем, который теперь лежит передо мной аккуратным, немыслимым кишечным городом, как на фотографиях с Нью-Йорком. Сумма, от которой у моих «любящих» детей наверняка сведёт не только скулы.

Я медленно встаю, опираясь на трость, что больше для антуража. Ноги ещё носят. Фишки звонко сыплются в мою специальную сумочку — тяжёлые, приятные.

— Идёте на турнир? — спрашивает мой собеседник.

— Нет, дорогой, — говорю я, поправляя свою самую лучшую, с перламутровыми пуговицами, кофточку. — Один большой выигрыш в день — это мой лимит риска. А ещё у меня сегодня ужин с видом на море и телефон, который я наконец-то могу выключить со спокойной душой.

Я киваю ему на прощание и направляюсь к выходу, чувствуя на спине десятки взглядов — удивлённых, завистливых, восхищённых. А я просто иду, отстукивая

Розалинда Винтеборн

Холод пробирал до костей, просачиваясь сквозь тонкий шелк ночной сорочки. Он обнимал ледяными пальцами, напоминая о моем одиночестве. Замок, этот каменный склеп, спал, а я – нет. Слишком поздно для сна, слишком рано для пробуждения.

Я повернула голову к окнам во всю стену, плотно завешанными балдахинами, и всматривалась в узкую щель, где пробивался мрачный осенний рассвет. Тучное, дымчатое небо, лишенное звезд, уже пропускало белый, холодный свет.

Как же я устала...

Я зажмурилась, чувствуя, как по виску стекает горячая слеза. Нос пронзила острая боль от наливающихся слез. Я шмыгнула, глотнула прохладу и всхлипом проглотила ком горечи, заполнивший меня до краев.

Нет. Нельзя. Если я разрыдаюсь вновь, лицо опухнет, глаза покраснеют, что даст очередной повод для болтовни.

Раздался скрип двери. Вошла Саша, моя фрейлина. Не видя ее лица, я знала, оно, как всегда, бесстрастно. Приподнявшись, я уселась на край огромной постели и быстро стерла слезы тыльной стороной руки. Она склонилась в поклоне, но я едва заметила это из-за полумрака. Я ежилась от пробивавшей кожу прохлады.

– Ваше Величество, доброго вам утра.

Молчу. Ее слова были пустыми звуками, неспособными заглушить обиду и тоску.

Саша, наслаждаясь моей теперешней немногословностью, приступила к своим обязанностям и начала мой день. Она хлестко отбросила тяжелые полотна на окнах, проясняя вид тучного неба из-за стекол, и с этим звуком в покои вошли несколько рядовых служанок.

Серые облака, словно саваны, окутывали замок. Мир за стенами был таким далеким, таким недостижимым и невероятно умиротворительным.

Пока служанки, словно тени, кружили вокруг, помогая мне умыться, расчесывали мои волосы, наносили э бледную пудру на лицо, а я молча смотрела в окно.

Фрейлина распахнула тяжелые дубовые двери гардеробной, перебирая платье, периодически спрашивая о сегодняшнем предпочтении в цвете или украшениях.

– На свое усмотрение, – бросила я монотонно и опустила взгляд к звербящим ранам на пальцах. Почти на каждом пальце были содраны кутикулы до кровавых припухших ран.

Какое бы платье, туфли или серьги я ни выбрала, каждое мое решение осудят за моей спиной или, того хуже, высмеют прилюдно. Лучше продолжу оставаться неподвижно. Не хочу мутить это грязное болото, погружаться в него еще глубже.

Саша выбрала голубое, рюшастое платье, похожее на то, в котором я была вчера, затянула на спине атласные ленты, ничем не выделяющиеся жемчуга и шелковые перчатки цвета лимонного пудинга, которые, на мой взгляд, абсолютно не сочетались с цветом платьях. Наверняка, чтобы никто не заметил мои уродливые пальцы.

Глава 1.2

Этот дворец, возведённый в символ моей власти, стал моей каменной глоткой. Здесь каждый шаг взвешивают, каждое слово выверяют, каждый вздох ловят — и от этой безупречности зависит, дышу ли я завтра. Мне подрезали крылья, обрекли на оглушительную тишину моего же бессилия.

Вот и Саша... За два года моего «правления» её движения отточились до автоматизма, а взгляд, когда-то тёплый и дружеский, теперь похож на треснувший фарфор — вроде цел, но пуст. Она не видит моей боли. Или видит, и ей всё равно. Для неё я перестала быть подругой из провинции, ставшей императрицей. Я превратилась в объект, который нужно привести в порядок, нарядить и выставить на всеобщее обозрение — живое украшение для фальшивых улыбок.

Я смотрю на свои руки. Раньше они были изящными. Теперь их покрывают мелкие, но глубокие ранки — память о ночах, полных немого отчаяния. И о нём. О том, кто распахнул дверь этой золотой клетки и показал, насколько жестокими могут быть мир и люди в нём.

Я ловлю своё отражение в зеркале — бледное, чужое — и в этот момент доложат о приходе камер-фрейлины, Беатрис Хилл.

– Все свободны. Пригласите её.

Саша — дочь графа, землячка, когда-то почти подруга. Беатрис — дочь герцога Элдории, жена военачальника, будущая наследница титула. Между ними пропасть. И я в ней.

– Доброе утро, Ваше Величество.

Я оборачиваюсь, киваю в ответ её сдержанному поклону и жестом приглашаю сесть.

Она протягивает пергамент. Чёткий, холодный почерк.

– Расписание на сегодня. Завтрак с маркизой Лией Паолини. Она желает обсудить некоторые… вопросы. Затем в кабинете вас ждёт корреспонденция и…

Аудиенции. Приёмы. Письма. Бесконечный водоворот обязанностей, в котором я должна тонуть с улыбкой. Я обязана быть императрицей. А я просто… не хочу.

– …Ваше Величество, и… относительно вчерашних событий, – не успевает договорить Беатрис, как меня бросает в леденящую дрожь.

Уже все знают?

Я бледнею, поднимаю на неё взгляд. Она замолкает, её внимательный взгляд тактично опускается к моим рукам. Я и не заметила, как вцепилась в перчатки, готовая разорвать шёлк.

– Как думаешь, о чём Лия собирается говорить? – вклиниваюсь я, отчаянно пытаясь отдалить то, чего боюсь услышать.

– К сожалению, мне неизвестно.

Внутренняя дрожь нарастает, превращаясь в гул. В глазах начинают мелькать белые мушки. Звон в ушах.

– Ваше Величество? – голос Беатрис доносится словно из-под воды.

Я прикрываю глаза ладонью. Ужасная мысль: если упаду в обморок, снова приведут врачей. Они будут осматривать. Всё. Это омерзительно.

– Я… поняла. Можете идти. Благодарю.

– Как прикажете.

Едва дверь закрывается за ней, дыхание срывается. Я подбегаю к окну, с силой распахиваю его и жадно глотаю ледяной воздух, обжигающий лёгкие.

В голове поднимается невыносимый шум — словно свора гончих сливается в дикий лай с придворным шёпотом, пересудами, а над всем этим — его мерзкий, узнаваемый смех. Он пробирает до мурашек, вызывает тошноту, будто по коже ползут тысячи жгучих муравьёв.

Не могу. Я больше не могу.

Я готова на всё, лишь бы не слышать этого. Лишь бы не чувствовать этих прикосновений, не ловить этих взглядов. Меня выворачивает.

И вдруг — колокол. Где-то вдали бьют колокола. Чистый, низкий звук рассекает шум, как нож масло. В глазах проясняется. Силы покидают меня, и я сползаю на пол, спиной к холодной стене.

Стираю предательскую испарину со лба жёлтой перчаткой, которая кажется мне теперь символом всего этого фальша.

Попытаться снова?

Если они уже всё знают — терять мне нечего.

Да. Сегодня я попробую. Ещё раз.

***

Завтрак. Блеск серебра, переливы хрусталя, идеальные блюда — всё

– Что думаете, Ваше Величество? – голос Лии стекает, как мёд. – Предстоящий банкет обещает быть событием. Почти таким же грандиозным, как ваша собственная свадьба.

Я откладываю пергамент, исписанный её безупречными почерком.

– Не могу не согласиться.

Улыбаюсь. Та самая улыбка, выученная до автоматизма — безжизненная, как у фарфоровой куклы из детства.

– Но... – в её тоне проскальзывает лёгкая, ядовитая нотка, – вы не планируете вносить *свои* правки? Мне, конечно, бесконечно льстит ваше доверие, но…

Но вы сами ничего не делаете.

– …но было бы приятно услышать ваши мысли.

Я снова улыбаюсь. Ширма из вежливости.

– За два года, маркиза, вы прекрасно изучили мою… неопытность. Я вам доверяю. Сделайте всё так, как понравилось бы императору.

Лия Паолини. Она стояла рядом с первой императрицей Эсмой — своей двоюродной сестрой. А теперь стоит рядом со мной, наблюдая, как я проваливаюсь в тень, которую та оставила.

– В последний раз… выручите меня, – преодолевая ком в горле, перешагиваю через собственную гордость. Встаю из-за стола. Она остаётся сидеть. Это мелкое унижение обжигает, как пощёчина.

Выхожу в коридор. Встречаю взгляды служанок и прохожу мимо, сжимая ледяные пальцы.

– Отмените всё на сегодня, – говорю тихо, но так, чтобы слышали. Голос звучит чужим, но твёрдым.

За спиной чувствую удивлённый, а может, и осуждающий взгляд Саши. Ей не сметь возразить.

Пока есть свидетели.

– Как прикажете, Ваше Величество.

Куда иду?

Не знаю.

Просто прочь. Прочь от этой короны, что вдавливает меня в пол, как надгробная плита.

Сегодня я сбегу. Пусть на час. Я буду бродить по опустевшему осеннему саду, вдыхая горьковатый запах увядающих роз, слушая, как ветер перешёптывается с оголёнными ветвями. Сегодня я позволю себе быть просто той, кем стала, — потерянной, сломленной девушкой. Возьму глоток свободы, глоток тишины. Совсем чуть-чуть. Возможно, в последний раз.

Глава 2.1 Яд

Рейчел Кальвини...

Имя, титул, маска. Она стояла в прохладной тени беседки, опутанной скелетами увядших роз, и наблюдала. Внизу по аллее медленно, словно призрак, двигалась фигура в светлом платье — юная императрица. Осеннее солнце, жидкое и бледное, цеплялось за её золотистые волосы, создавая иллюзию нимба, ореола безмятежности. Но Рейчел знала: это всего лишь иллюзия. Хорошо сыгранная роль.

Внезапно тишину разрезали голоса — резкие, злые, молодые. Две придворные мотыльки, усевшись на скамейку по другую сторону кустов, не видели её.

– Говорят, она снова принимала эту гадость, – шипел один голосок, полный сладкого отвращения.

– У неё же есть всё! – вторил второй, и в нём звенела та самая, простая и тупая зависть. – Что ей ещё надо? С ума сходит от скуки, наверное.

Их смех, звонкий и пустой, прорезал воздух, как стекло.

Герцогиня нахмурилась. Эти глупые, напудренные куклы воображали, что понимают что-то в той бездне, что скрывалась за короной?

– Довольно! – её голос, низкий и властный, упал между ними, как камень. Девушки вздрогнули, узнав её, и побелели, словно мел. – Приличным дамам негоже пачкать языки сплетнями о своей государыне. Ступайте. Заняться есть чем.

Они слетели со скамейки и исчезли, оставив после себя лишь ощущение скверны. Рейчел снова перевела взгляд на Розалинду.

Слухи. Они ползли, как плесень, недавно, но уже густо. «Пристрастие к ядам». Отравление не властью, а чем-то буквальным, физическим. Зачем? Что за боль, что за пустота внутри этой девочки требовала такого мрачного заполнения? Неужели корона — не символ, а реальная, давящая на темя тяжесть, сломавшая ей хребет?

В этот момент к ней бесшумно приблизился слуга.

– Ваша светлость. Письмо от господина Эрика.

Эрик...

Сердце, привыкшее к сдержанности, ёкнуло с непривычной силой. Восемь лет. Восемь долгих лет кампаний, писем, полных деловитой скупости, и тихой, постоянной материнской тоски. Она почти выхватила пергамент.

Строки были кратки. Кампания близится к завершению. Возвращение домой становится возможным в ближайшей перспективе.

Радость хлынула горячей, почти болезненной волной. Сын. Её мальчик. Но следом, как тень за светом, поползло иное чувство — холодное, неоформленное предчувствие. Беспокойство. Было ли оно связано с его возвращением в этот опоенный ядом и интригами двор? Или её интуиция цеплялась за другой, бледный силуэт в саду — за императрицу, чья жизнь медленно, но верно погружалась в зыбучий песок слухов? Она не знала. И это незнание, эта слепота пугали её больше явной угрозы.

Она снова взглянула в сад. Пейзаж, ещё минуту назад нейтральный, теперь казался отчуждённым, даже враждебным. А удаляющаяся фигурка Розалинды — не просто одинокой, а *обречённой*.

Рейчел никогда не хотела места при дворе. Одни шептались, что юная императрица «осчастливила» её высоким постом статс-дамы по великой случайности. Другие — что это был тонкий расчёт. Правда, как всегда, лежала посередине и никому не была интересна. Важно было иное: Розалинда не лебезила перед её титулом, не пыталась вцепиться в её влияние, как утопающий в соломинку. Она держалась на почтительной дистанции — уважительно, но без подобострастия. Это отсутствие жадности, эта странная, гордая отстранённость и подкупили Рейчел. Она собиралась уехать, вернуться в свои поместья… но почему-то медлила. Не могла отвести взгляд.

Ей постоянно казалось, будто их судьбы связаны тончайшей, невидимой нитью. Не узами крови или выгоды, а чем-то более призрачным и непреложным.

За два года они обменялись словами всего трижды. На приёмах. На балах. Ничего существенного. И всё же.

Розалинда Винтеборн

Тьма. Густая, полная, поглотившая последний отсвет углей в камине.

– Доброй ночи, Ваше Величество.

Голос Саши, плоский и безликий, прозвучал последним гвоздем в крышку этого дня. Дверь закрылась с мягким щелчком. Я осталась одна.

Я ждала. Считала удары сердца в тишине. Потом сбросила одеяло и босиком, как призрак, скользнула к камину. Там, в глубине декоративной вазы, холодный и тяжёлый, ждал свой черёд маленький пузырёк. Мутная жидкость внутри казалась сгустком самой ночи.

На этот раз сработает.

Мысль была твёрдой, как камень. Но под ней шевелился липкий, первобытный страх. Просто страшно.

Я подошла к окну, будто ища одобрения у мира. Небо, на зло мне, распогодилось. Молодой месяц, острый, как серп, висел в россыпи звёзд. Красиво. Смертельно красиво, как иллюстрация к сказке со скверным концом.

Завтра четверг. Значит, ночью он позовёт.Он.

От одной этой мысли страх сжался, превратившись в ледяную, безупречную решимость. Рука не дрогнула, когда я откупорила пробку. Горьковатый, химический запах

В глазах поплыли тёмные круги. То ли от ночи, то ли от яда. Неважно. Скоро конец.

– Вот же дура! Бестолковая девка!

Я резко открыла глаза. Тьма. Глухая, беспросветная. В комнате никого. Сердце вжалось в рёбра.

Показалось? Галлюцинация?

– Ага, как же! Показалось ей! А ну-ка, встала и два пальца в рот!! Быстро!

Это был не вопрос, не мысль. Это был приказ, пронзивший череп изнутри. Скрипучий, чуждый, полный дикой, нечеловеческой энергии. Ужас, острый и ясный, ударил сильнее яда: голос был реален. И он был не моим.

– Да, в голове, в которой напрочь отсутствуют мозги! Ванная! Марш!

Я вскочила, шаря взглядом по темноте. Пустота. Тишина. Но голос гремел внутри, не оставляя сомнений.

– Не понимаю… – прошептала я, хватая со стола тяжёлый серебряный подсвечник. – Это яд… или я сошла с ума?

– Ну-ну, помешалась она! Насмотрелась я на тебя. Уже тошнит от тупости и глупости в одном флаконе. Пошла ры… бле… Короче, иди извергни содержимое желудка, мелюзга! А иначе…

Голос сорвался на угрожающее шипение.

– Иначе? – мои собственные слова прозвучали детским, потерянным шёпотом. Слёзы подступили к горлу. – Ты… смерть? Если так, забери меня. Пожалуйста. Больше нет сил.

– Иначе я обреку тебя на самую мучительную смерть, а перед этим… Нет, не скажу-у! Всё равно ж помереть собралась. Вперед…

Вместо страха сквозь отчаяние пробилось острое, почти дерзкое любопытство.

– Скажи! Я приказываю!

– Разбежалась! –голос закатился хриплым, беззвучным хохотом.– Приказывает она! Приказывалка еще не выросла!! Вот же молодежь пошла!

И в этот миг тело взбунтовалось само. Спазм, дикий и неудержимый, вырвался из горла. Я не успела ничего сделать. Тёплая, кислая волна выплеснулась прямо на персидский ковёр у моих ног. Тело, казалось, действовало в полном согласии с этим чудовищным голосом.

– А я говорила – в ванную! –завопила невидимая гостья с нескрываемым торжеством.– Вот и убирай сама… А нет, ты ж императрица, ешки-матрешки… Придется бедным служанкам отмывать, а после – очередная волна сплетен, только уже подтвержденных! «Императрица, говорят, совсем с катушек слетела! Ядом травится, да еще и на ковры блюет!»

– Замолчи! – взмолилась я, чувствуя, как по лицу разливается жгучий стыд.

В ответ – новый спазм. Ещё одна судорога, выворачивающая наизнанку. Казалось, сейчас я изрыгну на этот проклятый узор всё, вплоть до души. Омерзительно.

– Согласна. Вот бы не видеть. Хотя знаешь… в этом есть что-то поэтичное. Символичное, так сказать. «Императрица, изрыгающая свою жизнь на ковёр, сотканный из чужих страданий». Высокопарно, конечно, но зато как звучит!

– Кто ты?! – прохрипела я, падая на колени, чувствуя, как последние силы утекают вместе с рвотой. – Как ты попала ко мне в голову?!

– Сказала же – не скажу. Давай уже, откинься, может, так я вернусь… к себе… в свою тихую, уютную могилку. А то застряла тут, как заноза в заднице у… ну, неважно.

Сознание мутилось. Я пыталась уцепиться за хоть какую-то логику. Яд? Безумие? Проклятие? Или… старость? Старость души?

– Старость?! Да у тебя еще молоко на губах не обсохло! Какая старость?! Ты просто дура, вот и всё. Идиотка, которая решила, что яд — это выход. А выход, милочка, всегда там, где вход. Ищи лучше!

Голос стал затихать, растворяясь в гуле крови в ушах. Я осталась на полу, в луже собственного позора и отчаяния, с одним ясным, парадоксальным чувством: я только что пыталась умереть, а меня отчитала и буквально вырвало к жизни какая-то скрипучая, безумная тень в моей же голове.

И это было так нелепо, что даже смешно.

Горько, гадко, унизительно и… смешно.

Глава 2.2

Я сжала веки, пытаясь подавить волну тошноты и сжать разрывающий череп гул. Вся воля, всё сознание сжалось в один крохотный, отчаянный импульс...

Хочу, чтобы это всё закончилось.

– Ага, сейчас! –раздался ядовитый, весёлый хохоток прямо в мозгу.– Только самое интересное и начинается!

Я простонала. Сомнений не оставалось. Я либо окончательно спятила, либо в моей голове поселилась не просто «некая дама». Там хозяйничала сумасшедшая, склочная старуха. И, судя по бешено скачущим мыслям, она и не думала затыкаться.

Тошнота накатила снова, коварная и всепоглощающая. Живот скрутило в тугой, болезненный узел пустоты, а горло сжимали спазмы, будто тело пыталось вывернуться наизнанку через рот.

Больно.

Унизительно.

Мерзко.

– Давай, ползи к графину. И пей. Всё до дна, дурья голова.

Сама дура!

– Ползи, кому сказано, хамка беспардонная! Не хочешь сдохнуть, как последняя наркоманка в луже собственной блевотины – слушайся старших!

И я поползла. По холодному полу, через всю комнату, к тому проклятому графину на тумбочке.

Сделав несколько жадных, давящихся глотков, я почувствовала новый приступ. Но уже не такой мучительный.

Ты обманщица! Это не помогает!

– Помогает, как есть! Желудок твой, неженка, промыть надо. Пей да блюй. Пока не чиста будешь.

Вода скоро кончилась. Тошнота – нет.

– Зови служанок. Проси ещё.

Ни за что!

– Говорю, зови.

Они увидят… всё это…

– Они и так увидят, рано или поздно. Так сделай из этого спектакль! Кричи, что тебя хотели отравить! Рви глотку, чтобы весь дворец сбежался!

Нет!

– Сделай, как я говорю, –голос стал ледяным и неоспоримым.– И твоя репутация не утонет в этой вони. Сыграем роль жертвы. Пожалуй, единственную роль, которая тебе пока по силам.

Я не знала, почему послушалась. Не было сил думать, откуда этот голос и что он такое.

Потом.

Подумаю потом.

Может, даже расскажу кому…

– Расскажи, расскажи, –тут же едко отозвалось в голове.– И тебя упрячут в психушку.

Где?

– Ну… в общем, сошлют. В холодный монастырь, где стены мхом поросли. А то и на костёр отправят за одержимость. Как думаешь, что делают с императрицами, у которых голоса в голове?

– Во-ды… – мой крик был больше похож на писк мыши, зажатой в кулаке.

– Громче! И дверь открой! Кхм-кхм!

– Как вы смеете?! – я из последних сил рванула

Прошло, наверное, полминуты. Одна из дверей в дальнем конце галереи распахнулась. Вышла Саша, сонная, с подсвечником в руке, недовольно щурясь.

– А теперь делай так…

Она ещё не успела ничего понять, как мои тонкие, липкие от рвоты пальцы впились ей в щёки и подбородок, с силой притягивая её лицо к своему.

– В-ваше Вел-личеств-во? – её глаза стали огромными, полными животного ужаса и… да, того самого.

– Отвращения, милочка. Сейчас её стошнит… Кстати! Вытри руку о свою сорочку и дай ей пощёчину. Со всего размаху.

Я не думала. Я просто сделала. Шлёпок раздался гулко и сочно. Правда... ни сил, ни желания обтирать об себя руку не было...

– Как ты жестока оказывается...

Саша, с криком шлепнувшись на пол, наконец осознала масштаб кошмара и сама начала захлёбываться рвотными позывами. От этого зрелища меня пронзила такая волна омерзения, что, будь во мне ещё что-то, я бы присоединилась к ней.

На её дикие крики сбежались служанки, из соседнего коридора ворвались двое стражников с факелами.

– Ваше Величество?! – гостиная наполнилась трепещущим светом и перекошенными от шока лицами.

– Богиня Ливи… Саша?!

Глава 2.3

– Отбрось стыд. Как бабка Роза велела. Говори.

Голос в голове не звучал — он впивался, как шип. Я повиновалась.

– Уберите её с моих глаз, – мои слова вырвались хрипло, но с той самой, нужной старухе, ледяной яростью. – Как вы посмели не досмотреть, что попадает на мой стол?! Это покушение! Вы все – соучастники! И ни души у дверей императрицы…

– Неплохо. Теперь взгляд. На стражников. Звериный.

Я перевела глаза на мужчин в мундирах. Они мгновенно опустили взоры и поспешно оттащили Сашу.

– Я казню каждого, – прошипела я, – если хоть слово об этом выйдет за пределы комнаты. Ясно?

– Ваше Величество, что случилось?

– Позвать врача! Ради богини!

Служанка, стараясь не смотреть на мои испачканные руки, тряслась. Но не за меня. За себя.

– Ты… указываешь мне? – голос сорвался на высокую, опасную ноту. Она замерла.

В этот момент Саша, которую тащили, судорожно дернулась и обдала стражника рвотой. Он поблелнел.

– Вот это да! Теперь-то они прочувствовали, кто тут власть. А то обнаглели. Теперь им отмывать не только пол, но и свою карьеру.

Я смотрела на них. Внутри бушевало уже не от тошноты. Какая-то тёмная сила поднималась из глубин, подпитываясь этим хаосом. Пальцы, всё ещё липкие, сжались в кулаки. Тело дрожало от дикого напряжения.

Они смотрели на меня. Не с благоговением. Со страхом за себя. В их глазах читалось: «Она безумна». Я была для них не императрицей, а опасной истеричкой.

– Если пойдут слухи о твоём сумасшествии — вали всё на них. На отравление. А теперь позови того, кому выгодно это замять. Умного. Находчивого. Он уберёт последствия.

Мысль вспыхнула ярко. Тот, чья репутация пострадает первой. Кому придётся отвечать перед императором.

– Немедленно! – я выкрикнула, и голос сорвался. – Привести главную распорядительницу… и Эмбер Таро!

Лица у служанок исказились настоящим ужасом. Эмбер Таро.

– Эмбер? Это ещё кто?

– Распорядительница императорских кладовых, – выдавила я, уже обращаясь к слушателям, дабы скрыть собственную осмотрительность. – Она первая, с кого я спрошу за эту халатность.

В этот момент одна из служанок робко протянула графин. При виде воды моё нутро содрогнулось.

Я сделала несколько глотков, и тут же Мария подставила большую фарфоровую чашу. Следующая волна тошноты наполнила её. Стыд жёг сильнее яда.

– Держись, –прошептала бабка уже без насмешки.– Сейчас это уже их позор. Их провал. Поверь — и они поверят.

Слабость накатила. Я едва успела опереться на спинку дивана.

– Вы не слышали её величество?! – резко прозвучал голос Марии. Толпа зашевелилась. – Осмотреть покои! Ты — готовь ванну и одежду! Симона, ты отвечаешь за глаза, уши и, главное, языки всех, кто был здесь.

– Слушаюсь, – тут же отозвалась пожилая служанка. – Никто ничего не видел. До особых распоряжений.

– Вот! Молодец!

Последующее время слилось в кошмар. Меня отмывали в ванне, и тело ещё несколько раз выворачивало пустотой. Сознание уплывало, цепляясь за обрывки голосов.

– Ваша Светлость… её состояние…

– …доложено быть не должно…

– ...

– …вы все будете молчать, иначе…

– …но, мадам, это же…

– Замолчи! Репутация императора…

Егорепутация. Всегда его. Ради неё они готовы были замести любую грязь. Даже мою смерть.

Мысль, холодная и ясная, пронзила туман: они боялись не за меня. Они боялись гневаНаиля. Я была всего лишь инцидентом, который нужно скрыть, чтобы не омрачать его образ.

И в этой леденящей ясности не было обиды. Только горькое, окончательное понимание.

Глава 3.1 Страшно красивая

– Как бы помягче это назвать, чтоб твою царскую, нежную душонку не ранить…

На мою робкую мысль тут же откликнулась — и, выходит, вовсе не воображаемая — бабка-подселенка, выложив хроники той мерзкой ночи.

– …Потом ты обмякла, как тряпичная кукла. Служанки перенесли тебя сюда. И не думала я, что у императриц целая анфилада комнат! Чего тебе, дурехе, не хватает-то? Молодость, красота, богатство и… власть? Хотя властью тут и не пахнет.

Я закатила глаза, потянулась. Мгновения хватило, чтобы понять: я выспалась. Разминая онемевшие руки, случайно задела колокольчик у кровати.

Только не это… Так хотелось просто лежать.

– Размечталась. Усаживайся поудобнее. Сейчас будем плести.

Что делать?

– Паутину. Чтобы вытащить тебя, а теперь уж, видно, и нас обеих, из этой выгребной ямы.

Я поморщилась, отвлекаясь на стук в дверь. После моего разрешения вошла Мария.

– Эта девица отличилась. В хорошем смысле. Кто она?

– Мария Иво.Из военного рода. Титул у семьи низкий, но братья-герои и отец-полководец обеспечили ей место при мне. Я её почти не знаю…

И вообще! Не говори со мной, когда люди рядом! Это отвлекает!

Вдруг опомнилась я, но кажется Мария ничего не услышала.

– Тю-у…

Девушка с мягкими формами сделала реверанс, пожелала доброго утра и замерла в ожидании.

Надо бы спросить…

– Даже не думай, –отрезала старуха. – Просто прикажи ей говорить. Если преданна — выложит всё сама. Хотя

Я поджала губы и нехотя последовала совету.

– Говори.

Голос прозвучал хрипло, но… на удивление твёрдо.

– Ваше Величество, как было приказано, никто ничего не узнал. Все следы той ночи устранены. Но…

– Но?

– Когда Симона… одна из служанок, нашла распорядительницу, та была не одна.

– Пу-пу-пу… Что ж, сильно не расстраиваемся! Как мне подсказывает интуиция: с этой девушкой не всё потеряно.

– И с кем же?

– С её светлостью Рейчел Кальвини.

Я не сдержалась. Закатила глаза, обречённо вздохнула и откинулась на подушки.

– Но заверяю вас, она обещала подчиниться вашему приказу и ждать личной встречи, когда вы… поправитесь.

– Я, по-твоему, больна?

– На голову.

Мария насторожилась, когда я стиснув зубы недовольно зажмурилась. Волнение тут же окрасило её голос:

– Всех невероятно волнует ваше здоровье, Ваше Величество. Но кроме пустых разговоров, на языках придворных ничего нет. Мы ждём ваших распоряжений.

Я почувствовала, как внутренняя бабка фыркает, и еле сдержалась, чтобы не сделать того же.

Что же делать? Если так пойдёт и дальше, я навечно покроюсь позором! Лучше бы тогда умерла!

– Ну так в чём дело? –голос в голове прозвучал непривычно холодно.– Окно там. Верёвку можно вытянуть из любого корсета. Нож для писем в кабинете. Иди же. Допекло твоё нытьё. Как вообще тебя в императрицы-то выбрали?

– Ваше Величество? Я вас разозлила? Простите, я не хотела…

– Видать, твоё пыхтение и раздутые ноздри она приняла на свой счёт.

– Оставь меня. Приготовь ванну. Я скоро буду.

– Как прикажете.

Отчеканив поклон, Мария вышла. Я же вскочила на ноги и злобно уставилась в зеркало.

Вглядываюсь. Бледная, с зеленоватым оттенком кожа. Растрёпанные волосы цвета вымокшей соломы. Глаза, голубые и водянистые, будто провалились вглубь черепа, обнажив скулы. Губы потрескались. Я похожа не на больную. На умирающую от истощения. На бабку без морщин.

– Страшно красивая… Точнее: красивая и одновременно страшная.

– Замолчи… – прошептала я, дрожащими руками впиваясь в край туалетного столика.

В памяти всплыл тот день. Я в свадебном платье. Я была прекрасна, как лилия. Как богиня с полотна. А теперь…

Вижу, как глаза наполняются влагой, как краснеют, как искажается лицо в зеркале. Смотрю, заворожённая. Всё тело бьёт дрожь. Слёзы катятся сами, без спроса.

Мне и без твоих слов всё видно! Думаешь, мне нравится это видеть? Я ненавижу! Ненавижу этот дворец! Это лицо! Эти глаза! Эту… эту тварь в зеркале! Ненавижу, какой я стала!

Импульсивно, со всего размаха, я сметаю всё со столика. Бью кулаками по холодному зеркалу, раз за разом, пока боль не пронзит костяшки. В комнате повисает резкий, смешанный запах разлитых духов — лаванды, розы и чего-то ещё, горького.

В комнату вбегает Мария. Замирает на пороге, шокированно округлив глаза и рот.

– Уйди!! – мой крик разрывает тишину.

Она бросается к выходу, хватается за ручку, но замирает, не в силах сдвинуться с места.

Глава 3.2

Перед глазами — мутное марево слёз. Тру их, но становится только хуже. Руки горят: на них блестят мелкие, кровавые порезы. А в осколках зеркала на полу отражается лицо, и я ненавижу его ещё сильнее.

– И это императрица? – голос звучит горько и сипло.

– Ваше величество, простите… Я не могу вас так оставить. Позвольте осмотреть руки?

Смотрю на Марию. Она не смеет поднять глаз, стоит в двух шагах, покорная и напряжённая. Руки её слегка дрожат. Ей, наверное, страшно. Страшно за меня или от меня?

– Хорошо. Осмотри.

Перешагиваю через осколки, сажусь на край кровати и протягиваю руку. Она осторожно подсаживается, берёт мою кисть в свои тёплые, мягкие пальцы.

– Здесь несколько осколков застряло… Мне… позвать врача? Боюсь, сделаю только хуже.

Если позвать придворного лекаря — узнает Наиль. И тогда будет расправа. Не над мной. Над ними.

– Голова закружилась, когда резко поднялась с постели, –вдруг, чётко и ясно, подаёт голос бабка.

– Пригласи, – говорю я, голос звучит ровнее, чем я ожидала. – Скажешь, у меня закружилась голова, когда я резко встала.

– Слушаюсь.

Мария уходит, и я остаюсь одна. Вернее, не совсем.

Кто ты?

Молчание. Тягучее, упрямое.

До этого болтала без умолку, а теперь скромность напала? Говори!

– Ага, скажу тут, –голос звучит настороженно. – Правду скажу – не понравится, опять истерику закатишь. А у меня возраст. Сердце не железное. Я тоже человек… У меня тоже чувства есть.

Чувства? В моём теле?

– А мне почём знать?! Я вообще-то не напрашивалась! Ещё пару дней назад я из обычной пенсионерки со скромными сбережениями стала миллионершей! Целое состояние за покерным столом выиграла! А потом… Может, меня вообще прибили, а деньги украли? Или просто сплю, и всё это бред? Хотела на старости лет для себя пожить… А как же мой кот?! Он вредный, детей не любит… Барсик…

Я смотрю на свою порезанную руку. Если кому-то расскажу о «бабке» – меня убьют. Или сошлют в монастырь, как умалишённую. Она сама это сказала.

– Мой тебе совет – думай о своём благе. Жизнь коротка. Мне вот недавно стукнуло семьдесят восемь, а я так ничего и не успела! Разве что осознать это под конец. Обидно.

Семьдесят восемь? Как вы вообще дожили?

– Понимаешь ли, в моём мире и медицина развита, и всякой дряни хватает. Видно, судьба. Только не пойму, за что меня сюда, к тебе, заслали.

А ведь правда… Должна же быть причина. Может, богиня меня испытывает? Или вы… колдунья?

– Тьфу на тебя! Я с картами баловаться люблю – и играть, и гадать. Но колдунья? Увы, я посредственность. Глядя на экстрасенсов по телевизору… А… у вас такого нет. Не суть! Я не ведьма. Наоборот, набожная. Грехи по воскресеньям замаливаю.

С вашим характером — иначе и быть не может.

– Ну уж прости! Пятьдесят пять лет в бухгалтерии проработала! До главбуха целого предприятия дослужилась!

Мне почему-то кажется, что она вздёрнула нос. Это почти смешно.

– Я – Роза. Роза Петровна.

Роза… Меня Розалиндой зовут. Розалинда Винтеборн. Дочь графа из королевства Бонисия.

– Ну, у меня происхождение скромнее. И законы другие. Королей у нас нет. Президентов и чиновников – хоть завались. Тебе бы руку перевязать, а то не дай бог

И всё-таки… Как вы попалив меня?

– Знала бы – молчала бы? Мне тоже интересно. Последнее, что помню – не могла уснуть в номере отеля. Думала, куда такие деньги потратить. Не внукам же транжирить! Я тоже хочу! И вот, пока думала… Может, с сердцем что… Обидно. А потом я будто проснулась. Но не могла шевельнуться. Только видела всё, что ты делаешь. Чувствовала твою тоску. А когда поняла, что ты с ядом возиться собралась – не выдержала. Думала, не услышишь. Но ты услышала. Когда ты это выпила… я чувствовала, как внутри тебя что-то растворяется и умирает. Меня такая злость взяла! Ух! Ну а дальше ты сама знаешь.

Глава 3.3.

Значит, вы видели всё. Что я делаю. О чём думаю. Даже когда сплю?

Неприятное, липкое чувство — знать, что за тобой наблюдают изнутри.

– Не совсем. Иногда я словно проваливаюсь. Чувствую твои эмоции, но не вижу картинки. Может, это душа пытается вырваться?

Ничего не понятно. И всё равно я не могу вас простить. Вы влезли не в своё дело!

– Это про яд?! Да знаешь ли ты! Я как лучше хотела, дурочка несмышлёная! В твои-то годы!

Стало обидно. До щемящей боли в груди.

Вы ничего не знаете, мадам Роза.

– Ужасно звучит. Зови бабушкой, и всё. Надоело это «мадам»!

Через несколько минут за дверью послышались шаги. Вошли служанки — лица каменные, без тени удивления — и принялись убирать осколки.

– Знаешь, Розалиндочка, за эти дни я поняла кое-что. Ты одинока. Уязвима. Ты императрица, но внутри… ты просто испуганный ребёнок, которого заставили играть в жестокие взрослые игры. Я думала, бухгалтерия — змеиное гнездо. А твоя жизнь… Это ад. Мне тебя жаль, деточка. Но помочь я могу только советами. А в твоём возрасте… вы и так всё знаете. Что уж тут советовать? Как говорят мои старшие внуки: мы разберёмся сами.

Большая часть её слов возмутила. Но почему она так уверена, что я не послушаюсь?

– А ты послушаешься? –в голосе слышится ухмылка.– Не хочу потом выслушивать нытьё. Я не из знати, но жизнь прожила. Людей повидала. Думаешь, мне нравится смотреть на твои слёзы? Нет. Но и жалеть не могу. Потому что злюсь!

Злится? Она и злится? Это она влезла ко мне в голову!

– Надо оно мне, видно! Могла бы уйти — уже вприпрыжку бы убежала! Я, между прочим, миллионерша! Знай как вернуться — сию секунду была бы там!

Она раздражает. Но где-то глубоко, под слоем гнева и стыда, появилось слабое, тёплое чувство. Я больше не одна. Кто-то есть. Пусть даже потому, что выхода нет.

Вы говорили, что поможете с репутацией…

Бабка вдруг замолчала.

Неужели обманула?

– Я думаю…

Пока она размышляла, я смотрела на осколки зеркала, и на меня нахлынуло. Я снова там. На коленях. Холодный, шершавый пол впивается в кожу сквозь тонкий шёлк. Каждый осколок ловит свет — будто десятки злых, насмешливых глаз. Его крик до сих пор звенит в ушах, заставляя сердце биться в животном ужасе. Я не понимала, в чём провинилась. Просто хотела стереть из памяти его слова, его прикосновения.

Каждая попытка подняться встречалась пинком или тяжёлой ступнёй на моих пальцах. Его смех — низкий, довольный — стал для меня самым страшным звуком на свете. Он наслаждался моим страхом. А я просто ждала, когда это кончится.

Идеальный муж. Мудрый правитель. Милосердный монарх. Всё это — ложь. Маска. Под ней — чудовище. И только я видела его истинное лицо. Только я знала, как легко ласка сменяется ударом. Я была его игрушкой. Вещью, которую можно ломать, а потом собирать — просто чтобы сломать снова. Каждый его взгляд свысока убивал во мне что-то.

– Ваше Величество.

Голос Марии заставил меня вздрогнуть. Осколков уже не было. Служанки исчезли.

– Я привела помощницу главного лекаря. Позволите ей войти?

Я подняла глаза. И похолодела.

Передо мной стояла та самая женщина.

Та, что, скорее всего, знает. Знает, что это я стащила из походного чемодана лекаря тот самый флакон. Сильнодействующее снотворное, которое в большой дозе становится ядом.

Глава 4.1 А руки-то загребущие!

– Пусть подойдет, – выдохнула я, глядя в окно, чтобы скрыть панику.

– Знаешь, Роза, я вот что думаю…

О боги, только не сейчас.

– Нам нужна она.

О чём вы?

– На нашей стороне. Личный врач — это удобно. Преданный — бесценно.

В её словах есть логика, но это не тот случай. Я же её почти подставила! И она теперь будет мне помогать? Смешно.

– Вот именно поэтому!

Это бред!

– Ай! – я вскрикнула, когда женщина извлекла первый осколок.

– Прошу прощения, Ваше величество. Потерпите немного.

– Много? – тревожно спросила Мария.

– Её величеству повезло. Чуть глубже — и задела бы вену.

– Глупая девчонка! Еще раз так бездумно! В вену! Это ж опасно!

Я поморщилась не от боли, а от её воплей.

Вскоре всё было кончено: осколки извлечены, раны обработаны, наложена мазь.

– Никто не должен знать о чём мы говорим. Если спросят высшие чины — скажи, что императрица преувеличивает. Или… что она печётся о своей внешности, спрашивала о мази от морщин. А чтобы не повторяться — добавь, что хочет поскорее родить здоровых наследников... — каждое слово было произнесено моим ртом, но говорила не я а бабка Роза.

На последних словах у меня перехватило дыхание. Одна мысль о детях от него — о зачатии — повергает в ледяной ужас.

– Я мало что знаю о ваших с императором отношениях. Но это самый быстрый способ проверить, можно ли ей доверять хоть в чём-то.

– Когда выйдешь… оброни несколько фраз перед служанками, а потом и перед коллегами, – сквозь зубы, под диктовку, выдавливаю я. – Императрица неважно себя чувствует из-за несварения. Рекомендую заботиться о ней и не расстраивать. А также… заменить все столовые приборы на серебро.

По лицам Марии и лекарши видно: намёк понят. Серебро показывает яды.

– Также упомяни, что я поранилась из-за отсутствия Саши. Моя фрейлина слегла с расстройством желудка. Позаботься и о её выздоровлении.

– Как прикажете, Ваше Величество, – женщина покорно склонила голову.

– Теперь вы будете приходить ко

Когда дверь закрылась, я повернулась к Марии. Внутри всё сжалось, но взгляд держала твёрдым, как велела бабка.

– Я больше не потерплю такого. Моё милосердие приняли за слабость. Что ты думаешь?

Мария опустила глаза. Руки её дрожали, осанка сломалась.

– Я не могу говорить за других, Ваше Величество. Но моя преданность вам безгранична. Я сделаю всё, чтобы вы чувствовали себя в безопасности. Чтобы вы даже не думали об этом!

– Она.

Она?

– Она нам нужна. Доверять пока нельзя. Но дать шанс — можно. Посмотрим как она себя проявит.

– Я даю тебе этот шанс. Используй его с умом.

Мария ушла. Я без сил рухнула на постель и, под тихий, непрерывный монолог бабки в голове, погрузилась в тяжёлый, беспокойный сон.

Глава 4.2

***

Стены императорского дворца, пропитанные пылью веков и сладковатым запахом воска, хранили не только величие, но и тихий, ядовитый шепот. Даже здесь, среди золочёных гобеленов и мягких ковров, росли плесенью сплетни.

В прохладе прачечной, под шум воды и треск мокрого полотна, кучка служанок, руки которых стали грубыми от работы, клонились друг к другу. Их голоса, приглушённые, были насквозь пропитаны злорадством.

– Слыхали? Наша императрица недужит, – прошипела одна, швыряя на стол скрученное полотенце. Глаза её блестели не от усердия, а от жадного любопытства.

– Недужит, как же! – фыркнула другая, поправляя чепчик. – Скорее, страшится выйти из своих позолоченных клеток. Чтоб не видеть, как мы, простой люд, спины гнём.

Лёгкий, ядовитый смешок пробежал по комнате.

– Говорят, никого не принимает, – добавила третья, лицо её кривилось в недовольной гримасе. –

Даже своих фрейлин гонит. Тут дело нечисто.

– И с мадам Паолини, слыхали, поссорилась! На балу-то её и не было!

В другом зале, где пылинки лениво танцевали в солнечных лучах, другие горничные, смахивая пыль с картин, не отставали. Их шёпот прятался за резными статуями.

– Слышала, ядами травится, – доверительно, с притворным ужасом, прошептала девушка с веснушками, проводя пером по мраморному крылу ангела.

– Может, думает, невосприимчивой станет? – прозвучал ответ, полный презрения. – Или внимание императорское ловит, болезная?

Слухи, как ядовитые грибы, плодились в темноте, питаясь завистью. Императрица в них была то жертвой, то колдуньей. Шептались, что она ищет магическую защиту. Или пытается избавиться от нежелательной беременности самыми чудовищными снадобьями.

На шумной кухне, в гуще ароматов и звона меди, сплетни обрастали новыми подробностями.

– Слышала, ребёнка зачать не может, – шипела одна кухарка, шумно переворачивая мясо на сковороде. – Тощая, как щепка! Император, поди, брезгует к ней прикасаться.

– А я слышала, сама не хочет, – вторила ей другая. – Боится, словно смертный приговор ей беременность. Может, гадалка что накаркала?

Паутина лжи и домыслов опутывала образ Розалинды всё плотнее, делая его чужим и страшным.

И тут в этот гудящий улей врезалась новая, обжигающая новость. Её принесла Джини, служанка фрейлины Саши. Глаза её горели азартом свидетеля грандиозного падения.

– Вы не поверите! – пискнула она, жадно зазывая подруг. – Наша Роза вовсе с ума сошла! Сашу ударила! Таперь та в лазарете лежит!

Девушки тут же набросились на новую пищу, возмущённо перешёптываясь о жестокости государыни. Они не заметили, как из глубокой тени за их спинами, бесшумно, словно призрак, возникла распорядительница восточного крыла.

Глава 4.3

Эмбер Таро, безупречная и ледяная распорядительница восточного крыла, замерла в тени за спинами болтуний. Её лицо, изрезанное глубокими морщинами опыта, оставалось непроницаемой маской. Но в глазах, за фасадом служебной покорности, жило острое, безжалостное понимание человеческой гнили.

В эту секунду на нём отразилось одно лишь суровое презрение.

– Довольно, – её голос, сухой и старый, прозвучал с той же неумолимостью, что и приговор. Сплетницы вздрогнули и вытянулись, будто по струнке. – Ваша дерзость переходит все границы.

Эмбер отчитала их коротко и жёстко, назначила наказание и велела старшей проследить за исполнением. Затем, с тяжёлым, почти неслышным вздохом, направилась в покои императрицы.

Каждый шаг по пустому коридору отдавался в тишине. В голове роились обрывки вчерашнего кошмара. Донесение о внезапной, чудовищной ярости Розалинды – всегда тихой, всегда покорной – не было просто новостью. Это было землетрясение в основах её мира. Она до сих пор слышала эхо тех чужих, искажённых гневом криков, угроз казни, вырвавшихся из уст, привыкших лишь к шёпоту. Это не укладывалось в голове.

И над всем этим – призрак герцогини Кальвини. Её холодный, властный голос, приказавший хранить молчание. Герцогиня, до сего дня равнодушная, внезапно проявила интерес. Это тревожило больше всего.

Эмбер остановилась у массивных дверей. Воздух здесь был гуще, словно пропитан невысказанной тревогой. Она вздохнула и постучала.

Дверь открыла служанка. Внутри, в полумраке роскошной гостиной, на фоне позолоты и бархата, сидела Розалинда. Неподвижная, как изваяние. Глубокий изумрудный шёлк платья лишь подчёркивал мертвенную бледность кожи, острые скулы, тонкую, как лезвие, линию сжатых губ. Даже в полутьме была видна измождённость, вытянувшая из неё всю жизненную силу. Тишину нарушало лишь тиканье часов, отсчитывающих это невыносимое напряжение. Позади, у стены, стояла Мария, одна из её фрейлин.

Эмбер вспомнила: именно по приказу этой фрейлины служанка прервала её вчерашний разговор с герцогиней.

Когда распорядительница сделала шаг вглубь комнаты, её взгляд встретился с взглядом Розалинды. Он был не прежним – робким, ускользающим. Он был холодным, оценивающим, острым. Эмбер почувствовала, как внутри что-то ёкнуло, заледенело. Это была уже не та девушка.

– Как вы себя чувствуете, Ваше Величество? – голос Эмбер был безупречно тактичным, гладким, как отполированный камень.

Розалинда не ответила. Она резко, почти грубо, кивнула в сторону Марии. Та мгновенно выпроводила оставшихся служанок и встала у двери, на замке.

Только тогда императрица медленно подняла голову. Она смотрела на Эмбер чуть свысока, из-под полуопущенных век. И в этом взгляде распорядительница прочла не просто недовольство. Она увидела всепоглощающую, тёмную, немую боль.

– Вы понимаете, каково это – быть здесь, среди этих людей, которые лишь и ждут, чтобы укусить меня, как оказалось? – произнесла Розалинда тоном, ощутимым как ядовитый нектар.

Глава 4.4

Эмбер замерла, не в силах произнести ни слова.

– Произошедшее открыло мне глаза на то, кому вверил меня император, – продолжила Розалинда, взгляд был пристален, будто нарисованным на полотне. — Я в глубоком смятении и разочаровании.

Она сделала паузу.

– Неприятно, оказывается, когда тебя травят, – слетело с уст девушки.

Слухи о том, что она принимает яд сама, давно витали в воздухе, но услышать прямое обвинение от самой императрицы было шоком для Эмбер. Она, прожившая в этом дворце не одно десятилетие, повидавшая смену не одного правителя, никогда не сталкивалась с подобной дерзостью.

– Приказываю разобраться в этом немедленно, – голос стал тише, но от этого не менее угрожающим. – Если Вы не примете меры, я сама найду способ. У меня есть опыт в обрезке кустовых роз, усеянных шипами, – добавила она с намеком, что под «розами» подразумевает придворных распускающих язык и тех кто множит сплетни вокруг ее трона.

Эмбер, все еще пытаясь осмыслить услышанное, осторожно спросила:

– А как насчет Саши, ваше величество? Она ведь сейчас в лазарете…

Розалинда резко отвернулась.

– Я не хочу говорить о ней, – отрезала она с налетом печали, от которой Эмбер почувствовала укол вины.

Весь двор, а в особенности Эмбер знали, что Саша являлась верной фрейлиной и близкой подругой императрицы. Женщина боялась даже предположить, что могло произойти такого, что Саша утратила расположение императрицы. Этот инцидент определенно вызовет интерес не только среди служанок, но и титулованных барышень.

Эмбер понимала, что эта история станет еще одним ударом и доказательством того, что вокруг Розалинды сжимается кольцо недоброжелателей.

– Прошу прощения, ваше величество, – прошептала Эмбер, склонив голову. – Я приму все необходимые меры. Вы можете на меня положиться.

После долгих минут молчания, нарушаемого лишь тихим тиканьем часов, Эмбер, наконец, с позволения императрицы покинула гостиную. Выйдя в коридор, она ощутила, как ее охватывает странное чувство. Впервые за долгие годы, за полвека своей жизни, ее отчитали как ребенка. Она, чье слово имело вес в этом дворце, была поставлена на место юной, но, как оказалось, дерзкой императрицей.

Каждый шаг по мраморному полу отзывался эхом в ее сознании, напоминая о том, что занимаемая ею должность подразумевает защиту императрицы. Эмбер вспомнила о Саше, о том, как она и императрица вместе смеялись, обсуждая последние сплетни двора. Женщина начала размышлять, что стало ключевым моментом в разладе их отношений. Пока она шла по коридору, как бы она ни старалась, каждая из версий казались ей неправдоподобными. Каждый шаг приближал ее к кабинету дворецкого, но в то же время отдалял от спокойствия.

Достигнув кабинета, женщина остановилась, чтобы собраться с мыслями.

Глава 5.1 Уважай союзника.

***

Я переступила порог кабинета, и воздух — густой, пыльный, сладковатый — окутал меня, как саван из прошлого. Я шагнула внутрь. И замерла.

Ничего не изменилось. Всё стояло так, будто время в этой комнате застыло, затаив дыхание в ожидании моего возвращения.

Пальцы сами потянулись к резной раме картины. Прохладное дерево. Под подушечками всплывали имена, как пузырьки со дна памяти: Элиас, Дювалье, Аврора. «Закат над Аквилонией», поймавший душу умирающего дня. Буйные мазки Ренара. Пристальный, живой взгляд герцога Валлентина с портрета.

Я вернулась к столу — массивному, дубовому, в зелёном бархате. Выдвинула ящик. Запах старого пергамента, сухого дерева и грифеля ударил в нос.

– Я, конечно, всё понимаю, порой хочется поностальгировать… Но, дорогуша…

– Какая же вы нетерпеливая, – процедила я сквозь зубы и опустилась в кресло. Голос звучал устало, но в нём уже не было прежней дрожи. – Объясняйте, что рисовать.

Под её фонтанирующий поток инструкций я взяла грифель. Первые штрихи были неуверенными, линии — странными. Эти символы, которые она называла «арканами», казались забавными каракулями. Пока она не заговорила о лекарше.

– Эта женщина… Она знает слишком много. Переманить её на нашу сторону — всё равно что обрести щит и меч в одном лице. Главный врач — продажная старая гиена. Он сдаст кого угодно за миску похлёбки. А она… другая. Узнай её имя. Она — ключ.

Не задумываясь, под её непрерывный монолог я начала выстраивать план в уме. Холодные, чёткие ходы, как на шахматной доске, хотя и никогда не умела играть.

Как завоевать доверие?

Как сделать её своим человеком в этом змеином гнезде лекарей?

– Зачем искать кого-то ещё? У неё уже есть доступ ко всему. Тебе нужно узнать о ней ВСЁ. Эй! Эта линия — тоньше! Чтобы чувствовалась глубина. А тут — тень, чтобы горы давили! Вот так!

Я вздохнула, отложила перо, снова взяла грифель. Рисунки получались чужими, нездешними. Они пугали своей… точностью.

– А что насчёт Эмбер? – спросила я вполголоса, чувствуя, как по щекам разливается стыдливый жар. – Я была с ней так… резка.

– Резка? –в её голосе прозвучала сухая, колкая усмешка.– Ты сделала правильно. Именно так и надо. Вспомни королей. Теобальд правил железно — и империя цвела, пока он не размяк. Изольда позволила страсти ослепить себя — и королевство пало. Маркус был справедлив — но и его предали. Людовик утонул в роскоши — и оставил лишь пепел. Если хочешь выжить — будь сильной. И расчётливой. Не позволяй чувствам править тобой. Никогда. И помни: каждый правитель умирает. Остаётся только память. И то, какой она будет, зависит от тебя.

В её словах была странная, неумолимая правда, пусть я и не знала всех этих имён. Слишком горькая, чтобы быть ложью. Слишком мудрая для простой старухи.

– Короли, деточка, — те ещё сволочи. За короной — гниль, за улыбкой — расчёт. Играют в свои игры, а правила меняются быстрее, чем ветер.

Всё, что она говорит… имеет смысл. Ужасный, леденящий смысл.

– Вернёмся к Эмбер, – настойчиво повторила я, беря в руки перо.

– Распорядительница… –она протянула слово, словно пробуя его на вкус.– Надо её раскусить. Понять, что ей нужно. Если алчность — это плохо. У твоего мужа денег больше. Если не деньги… то что? Власть? Статус детей? Надо наблюдать. Втереться в доверие. Но так, чтобы она и не почуяла.

– А у меня… получится? – вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать.

В глазах двора я — наивная девочка. Неумеха. Сумасшедшая. Они правы?

– Они правы! Не морщись — это факт! –она фыркнула. – Но это можно исправить. Если будешь слушаться бабушку Розу… Это же Справедливость! Куда ты чернилами ляпаешь?!

Я вздрогнула, чуть не испортив рисунок.

– Я императрица, а не ученица в мастерской!

– Карта Справедливости — это

Надув губы, я взяла чистый лист. Штрих за штрихом выводила новые варианты весов, пытаясь угодить её придирчивому взгляду.

– Помни о весах и мече. Меч — не для слепой кары. Он — чтобы отсекать лишнее. Чтобы вернуть порядок. Выровнять чаши.

Линии ложились на бумагу под моей рукой всё увереннее. А её голос, бубнящий бесконечную лекцию о власти, долге и памяти, уже не раздражал. Он… настраивал. Фокусировал.

Равновесие. Беспристрастность. Порядок.

Может, она права? Может, это именно то, чего не хватало не только в моих отношениях с двором, но и внутри меня самой?

Я откинулась на спинку кресла, разглядывая готовый набросок. Символ, который час назад был лишь странной загогулиной, теперь обрёл смысл и силу. И под её неумолчный, требовательный шёпот я чувствовала, как во мне просыпается что-то неизведанное.

Что-то, что могло бы помочь мне стать не просто Розалиндой. А Императрицей.

Глава 5.2

***

Скрип пера по пергаменту был единственным звуком, нарушавшим гробовую тишину кабинета. Часы тикали, отмеряя минуты, которые я убивала над бессмысленными, казалось бы, каракулями.

Десять набросков.

Десять странных, чужих символов, рождённых под диктовку Розы Петровны и дрожащей рукой.

Бестолковое занятие… но в этих линиях была какая-то гипнотическая глубина.

– Эти «бесполезные вещи», как ты их называешь, могут стать твоим спасением, бесстыдница! Относись к ним с уважением. Они тебя ещё выручат.

– Ну и как этот… мальчишка может меня выручить? – я ткнула пальцем в один из эскизов. – Ты сама веришь в эту чушь?

– Это Шут, – её голос вдруг стал серьёзным, без привычной ехидцы. – Начало пути. Непредсказуемость. Но и безграничные возможности. Его «глупость» — это свобода от всех придуманных людьми цепей. Для него нет невозможного.

Я задумчиво повела пальцем по бумаге, остановившись на величественной фигуре в короне.

– А это?

– Императрица. Плодородие. Изобилие. Материнская сила. Или… её тень. Одиночество женщины, у которой нет ничего и никого. Прямая карта — Мать всему. Перевёрнутая — ненависть к тем, у кого есть то, чего у неё нет.

Палец скользнул дальше, к мужчине с жезлом.

– Маг. Сила воли. Мастерство. Умение воплощать мысли в жизнь. А может быть — тёмный маг. Манипулятор, играющий на чужих слабостях. Без тормозов.

Затем — фигура на троне между колонн.

– Иерофант. Мудрость. Духовность. Традиции. Мост между мирами. Или… отказ от всех норм. Поиск своего пути без оглядки на авторитеты.

И, наконец, одинокая фигура с фонарём в пустыне.

– Отшельник. Поиск истины внутри себя. Мудрость одиночества. Перевёрнутый — страх, подозрительность, упрямый отказ от помощи.

Я впитывала её слова, чувствуя, как под грудью что-то тяжелеет и холодеет. Эти картинки перестали быть просто рисунками. Они напоминали меня и тех, кто находился в глубине этого проклятого двора.

И в этот миг в дверь постучали.

– Ваше Величество…

Голос Марии прозвучал из-за двери тонко, надтреснуто.

– Император желает видеть вас. Немедленно.

Сердце не забилось — оно схлопнулось в груди, превратившись в ледяной ком. Воздух в кабинете стал густым, как сироп, и каждый вдох обжигал лёгкие. Пальцы, сжимавшие перо, вдруг ослабели, как будто кости растворились. Перо выскользнуло и упало на бумагу — прямо на лик Императрицы. Чёрные, ещё влажные чернила поползли по идеальному лицу, расплываясь уродливым, пожирающим пятном.

– Ваше Величество? – голос Марии пробился сквозь нарастающий гул в ушах. – Вы… в порядке?

Я подняла на неё глаза. Должно быть, взгляд мой был пустым и безумным.

– Сегодня… какой день?

– Суббота, Ваше Величество. Суббота.

Не четверг. Суббота.

Значит, теперь суббота…

– Платье, – слова вырывались обрывочно, бессвязно. – Приготовьте платье. Всё… всё, что нужно. Немедленно.

Даже Роза Петровна, вечно болтливая, на этот раз молчала. Пока я металась, ощущая, как по спине бегут ледяные мурашки, её голос прозвучал внутри неожиданно тихо, но с непривычной твёрдостью.

– Дыши. Просто дыши. И слушай, что я скажу. Я не знаю твоего императора. Но я вижу, что между вами нет ничего, кроме страха.

Глава 6.1 Паника

***

Я стояла перед зеркалом, как манекен. Как кукла, которую наряжают для очередного спектакля. Служанки, перешёптываясь, укладывали мои волосы. Их пальцы двигались быстро и ловко, но воздух в комнате был густым, удушливым, как всегда. Эта тяжёлая атмосфера стала моей обыденностью — верным, ядовитым спутником.

Я чувствовала их взгляды кожей. Они ползали по моей спине, шее, плечам, и от этого тошнотворного ощущения горло сжималось в тугой, болезненный узел.

– Почти готово, Ваше Величество. Осталось выбрать масло для волос, – голос одной из служанок звучал слащаво, с плохо скрытой надменностью. Мне было всё равно. Я, не глядя, ткнула пальцем в первый попавшийся флакон.

Почему я не могу просто сказать «нет»? Почему?

Когда они, наконец, отступили, я взглянула на своё отражение. Платье — простое, но безукоризненное — облегало фигуру. Шёлк, тонкая вышивка, мерцающая в свете свечей… Всё это было красиво. И абсолютно, до мурашек, чужоё. Несколько прядей, уложенных у лица, лишь подчёркивали мёртвенную бледность кожи и пустоту во взгляде.

– Всё готово, Ваше Величество, – тихо подтвердила Мария. Её взгляд был тяжёлым, полным немого вопроса, будто это она все эти два года терпела унижения.

Нет, она не знает. И злиться на неё бессмысленно. Она просто видит мою скованность, видит, как я буквально каменею от страха, — и ей от этого не по себе.

Я сжала кулаки, пытаясь загнать обратно подступающую волну паники, и сделала первый шаг. Мысли завертелись в голове с бешеной скоростью, сливая лица встречных слуг в одно безликое, размытое пятно.

Почему? Почему из сотен других выбрали именно меня?

В памяти всплыл голос отца, сухой и бескомпромиссный: *«Императрица — это не просто титул. Это бремя, которое даёт силу. Ты должна держаться, даже когда всё вокруг рушится»*.

Пустые слова. Как можно держаться, когда от страха сводит живот и подкашиваются ноги?

С каждым шагом, приближающим меня к нему, мыслей становилось всё больше. Они гудели, как рой разъярённых пчёл, застилая глаза чёрной, непроглядной пеленой.

Я замерла перед последним поворотом. Слуги позади застыли в ожидании. Я чувствовала их недоумение, их тихие, скользкие взгляды в спину. И ощущала, как под рёбрами скребутся когти слепой, животной паники.

– Они смотрят тебе в спину и ухмыляются. Ждут, чтобы

Я глубоко, с усилием вдохнула, пытаясь унять предательскую дрожь в коленях.

– Закрой глаза. Дыши. Десять медленных вдохов и выдохов. Представь, какой ты хочешь стать. Не сейчас. Через пять лет. Подумай об этом.

Первым в сознании возник образ. Я. На троне. Одна. Выше всех. Без него. И на мгновение стало так легко дышать…

Я — императрица. Слова всё ещё звучали чуждо, как титул, надетый на ребёнка. Но этот наряд уже врос в кожу, стал её частью — болезненной и неотрывной.

Сделав последний шаг на мягкий ковёр, я услышала, как он отозвался глухим эхом у меня в груди.

Воздух здесь был другим — густым, пропитанным запахом старого дерева, воска и едва уловимым ладаном, лишь усиливающим гнетущее чувство.

Я подняла голову только тогда, когда массивные двери бесшумно распахнулись. Взгляд скользнул по позолоте, бархату, тяжёлым драпировкам… и остановился на нём.

Император.

Мой супруг.

Его фигура, склонившаяся над резным столом, казалась воплощением сосредоточенного покоя.

Гладко выбритое лицо, мягкий взгляд, тронутый лёгкими морщинками у глаз — всё это было красивой, отточенной ложью, рассчитанной на публику.

Но не на меня.

За этой внешней мягкостью пряталось нечто иное. Знание сжало внутренности ледяной хваткой, но какая-то невидимая сила, более сильная, чем страх, заставила меня сделать шаг вперёд и склониться в безупречном, ледяном реверансе.

Он поднял голову. Его губы тронула привычная, успокаивающая улыбка… но она так и осталась на губах, не дойдя до глаз. В их глубине не было ни тепла, ни привета — только плоская, оценивающая пустота.

– Моя дорогая, – его голос, бархатный и глубокий, обволок комнату, и от этого знакомого, сладковато-ядовитого звука по коже побежали мурашки. – Подойди ближе.

Глава 6.2

Наиль Де Ла Мар. Император Элдории — шестисотлетней империи, пожирающей королевства, расширяющейся бесконечной тенью.

Империи, которая жаждет согнуть волю каждого, кто посмеет дышать свободно. Ею правит один род — Де Ла Мар, провозглашённый справедливым. Таким же считают и его. Лик, отлитый на монетах и в умах подданных.

Он раскрыл руки в приглашающем жесте, словно предлагая укрытие. Я подавила спазм, поднимавшийся из самой глубины, и сделала шаг — лёгкий, пустой, через собственное оцепенение.

Упала в эту ожидающую пустоту.

– Как ты себя чувствуешь? – его голос был бархатной обёрткой для лезвия.

Я инстинктивно отстранилась, позволив осмотреть себя, но не могла вымолвить ни слова. Взгляд метался, цепляясь за вышивку на его воротнике, за складку бархата — за всё, кроме его глаз. Его улыбка дрогнула. Взгляд стал холоднее, сохраняя лишь видимость мягкости.

И вот, когда я уже приготовилась к привычному удару, к ледяному гневу, случилось иное. Не его воля сжала меня. Это была *её* сила. Бабки-подселенки. Её голос, как удар хлыста, разнёс в пыль тот стеклянный колпак страха, что сковал меня.

– Смотри ему в глаза! Сейчас же!

И я смогла. Подняла взгляд.

Глубокие. Тёмные. Они смотрели на меня, выжидая, как хищник в засаде. Но когда наши взгляды встретились, внутри что-то хрустнуло и рухнуло. Слёзы, которые я годами прятала, хлынули внезапно и беспощадно, обжигая лицо солёными дорожками.

Я не помнила, как это вышло. Просто почувствовала, как мои ледяные пальцы нашли его руку и сжали её — слабо, дрожаще. Его кожа была тёплой. Моя дрожь казалась криком, переданным через это прикосновение.

Наиль замер. Брови взлетели вверх от неподдельного изумления. В его глазах появилось нечто новое, незнакомое. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Тонкая, невидимая нить между нами натянулась до звенящей тонкости.

– Розалинда… Что-то не так?

Говорить было невозможно. Слова тонули в рыдающем коме, застрявшем в горле.

– Я… не знаю, как объяснить. Мне… тяжело.

Я попыталась опустить глаза, но та же невидимая сила удерживала мой взгляд на нём.

– Тяжело? С чем именно?

Он сделал шаг ближе.

Я почувствовала омерзительное тепло его ладони, легшей на моё плечо. Этот обыденный жест для других был для меня пыткой.

– Они… всё время говорят. Болтают… обо мне. Я слышу их. Чувствую их взгляды на спине. Они ждут, когда я споткнусь, когда упаду. А я… я просто боюсь. Боюсь сделать неверный шаг, сказать не то слово. Всхлип… И от этого страха ошибаюсь ещё больше! Я думала… если буду тише воды, ниже травы… то не ошибусь. Всхлип! Но от бездействия я стала лишь удобной мишенью! Эта паутина сплетен… она душит меня!

Рыдания вырывались наружу, сокрушая последние остатки контроля. Я вцепилась в его камзол, сжав ткань в кулаках, и упёрлась лбом в грудь, в этот символ его власти и моей тюрьмы.

– Прошу вас… не верьте им. Не верьте их лживым языкам. Я знаю, что молода. Что неопытна. За два года я совершила столько глупостей… Я знаю! Но я хочу стать лучше. Искренне хочу! Помогите мне. Хотя бы раз. Снизойдите до моей мольбы!

Поток слёз стал иссякать, оставляя после себя пустоту и лёгкую, странную дрожь облегчения. Я подняла на него глаза. Его лицо стало непроницаемой маской, скульптурой из мрамора и льда. Но где-то в самой глубине тёмных зрачей, за этой стеной, мелькнула искра. Не сочувствия. Скорее, жёсткого, расчётливого понимания.

– Я хочу учиться. Хочу понять, как быть полезной вам. Достойной этого трона… и вас, мой повелитель. Я прошу лишь терпения. И… малой толики вашей снисходительности. Защитите это моё хрупкое стремление от их ядовитых стрел. Пожалуйста…

Я замерла. Тишина после моего голоса оглушила. Воздух в комнате стал густым и тяжёлым, как расплавленный свинец. Сердце колотилось в груди, отчаянно, как птица в клетке.

А он молчал.

Глава 6.3.

Взгляд, обычно пронзительный, сейчас был затуманен чем-то, что я не могла расшифровать. Шок. Да, это был шок. Его лицо, обычно столь властное и невозмутимое, теперь выглядело как мраморная статуя, застывшая в неподвижности. Он не произнес ни слова, лишь медленно вернулся к своему столу. Я видела, как его пальцы коснулись песочных часов, как золотистый песок начал струиться вниз.

– Я не была той женой, которую вы ожидали. Я… далека от идеала. Простите меня, Ваше Величество.

– Розалинда... – протянул он полутоном, и я подняла влажные ресницы.

Во взгляде, наконец-то обращенном ко мне, я заметила проблеск заинтересованности. Мужчина склонил голову, а его губы тронула едва заметная улыбка.

– Исправишься...

Слова прозвучали как вызов, но что-то внутри меня ликовало.

— Он заинтригован, –услышав довольный тон бабки, я вдруг поняла, что всё сказанное мной было ее словами.– Он увидел в тебе не просто глупую девчонку, не просто раздражающую марионетку. Он увидел… слабую женщину. Не просто же так женские слезы считаются самым сильным оружием в мире... Особенно когда это слезы прекрасной юной леди с ангельскими чертами лица и правильными словами на устах».

Чувствую, как дрожат мои пальцы, сжимающиеся в кулаки под тяжестью расшитого подола.

– Ваше Величество, – мой голос звучит непривычно тонко, почти как шепот. – Я прошу лишь малости. Всего лишь до праздника. До бала. Дайте мне немного воздуха... Чтобы я могла подготовиться и предстать перед вами в достойном вас обличае.

Он молчит. Я вижу, как напрягаются мышцы на его челюсти, как сжимаются его губы.

– Я обещаю. На балу вы увидите меня другой. Если… если вам не понравится то, что вы увидите, я склоню голову. Я отдамся судьбе. В ваши руки. Безропотно.

Он разражается смехом. Громким, раскатистым, полным издевки.

– Помешательство, – он выдыхает, все еще смеясь. – Интересно, чем же закончится ваше помешательство, моя юная императрица.

Он подходит. Слишком близко. Я чувствую жар, исходящий от него. Его рука грубо ложится мне на шею, другая – на щеку. Я замираю, чувствуя, как кровь стынет в жилах. В его глазах – пламя раздора и предвкушения. Ужас снова подступает к горлу, но я заставляю себя дышать. Глубоко. Ровно. Я должна выдержать этот взгляд. Этот натиск.

– Хорошо, – его голос звучит уже не так угрожающе, скорее предвкушающе. Большой палец его руки скользит по моим губам и на мгновение приопускает нижнюю губу, скользит по ней. В ожидании скорой боли я смиренно жду, но он отстраняется. Резко. Я чувствую, как ослабевает хватка, как возвращается воздух в легкие.

– Можешь идти, – бросает он через плечо. – Постарайся, Розалинда.

Во мне вспыхивает волна торжества.

Всё... На этом всё? Не будет многочасовых мучений, не будет рек пролитых слез, моего унижения.

Нужно бежать прочь, как быстрее и дальше от этого человека.

— А ну-ка стоять, –вдруг осекает попытку моего бегства бабка, и я, не успевшая даже шелохнуться, застываю на месте.– Ты – Императрица. Ты не можешь бежать сломя голову, как шаловливая школьница!».

Делаю глубокий вдох, затем поклон, стараясь держать гордую осанку, и только потом, под строгое наставление бабки, с высоко поднятой головой направляюсь к двери. Шаг за шагом. Как подобает Императрице.

Глава 7.1 Первое зернышко

Розалинда Винтеборн

Шумные шаги свиты и мир вокруг, вдруг ставший невыносимо тяжелым. В груди, где прежде билось сердце, сейчас поселялась тьма, а страх зажимал горло, как удавка. Тысячи мыслей, как неуправляемые птицы, метались в моей голове, от которых я не могла отделаться.

— Розалинда, всё будет хорошо. Главное, держи себя в руках.

Я старалась не обращать внимание на проходящих мимо придворных, пока шла к восточному дворцу, когда неожиданно столкнулась с герцогиней Кальвини.

– Ваше Величество, вы выглядите неважно, – обронила она, нахмурив брови. Она заметила мой метающийся, ослабленный взгляд.

— Не показывай ей свою кислую мину!— мысленно упрекала меня старуха.

– Герцогиня Кальвини, – произнесла я, стараясь говорить уверенно, – ваша забота мне приятна, но я просто немного утомлена.

— Отлично,– одобрительно. –Надо бы пригласить ее...

– Завтра, – опережая бабку, выдала я, перебросив короткий взгляд на герцогиню, – как насчет чаепития? Мне бы хотелось обсудить некоторые важные вопросы.

Рейчел выглядела настороженной, но в глазах женщины я уловила искру понимания, о чем пойдет речь. Она всё еще жаждала объяснений касаемо той ситуации с отравлением, но мой напор, вероятно, сбил её с толку.

– С удовольствием, – ответила она после небольшой паузы.

Мы простились после короткой дежурной перекличке любезностями, и по мере того, как она удалялась, я вновь оказалась одна со своими мыслями. Так тихо и незаметно во мне будто закрался ядовитый страх.

Если она не поверит мне, то я рискую быть раздавленной слухами. Останусь в немилости у ее светлости, а значит, и у большинства придворных, следующих ее настроениям. Но даже не это терзало мою душу, как то, что удалось бабке. Она сумела каким-то волшебным образом подчинить меня своей воле, будто бы стала мной. Завладела моим телом и рассудком... Это пугало. Я едва успевала открывать рот, когда она начала говорить моими устами. Несмотря на внутреннюю радость от маленькой победы, я чувствовала, что теряю себя.

— Он ужасен, Розалинда. Теперь мне понятно откуда ноги растут. Ты главное успокойся, отдохни хорошенько.

Тревога вновь накатила волной, ведь завтрашний день принесёт с рассветом новые испытания, а значит, и бороться за свою душу мне предстоит ещё много раз.

***

Она стояла у окна своей роскошной резиденции, но не видела ни позолоты рам, ни дорогих гобеленов за спиной. Её взгляд был прикован к осеннему саду за стеклом. Увядающему, но от этого лишь более честному и прекрасному в своей пронзительной печали. И даже эта картина возвращала мысли к одному образу: к лицу императрицы Розалинды, увиденному на лестнице. Не к лицу — к маске живого ужаса. Тот взгляд был не просто испуганным. Он был помрачённым. В южном лике читалась немая агония, столь далёкая от холодного величия, которого от неё требовал двор.

Её золотые волосы, рассыпанные как шёлк, ангельские черты — всё разбивалось о эту жутковатую пустоту. Так не убегают от мелкой неприятности. Так спасаются бегством от пропасти.

Рейчел пыталась выстроить логическую цепочку.

Дело явно крылось в тех интригах, сплетнях распространяющихся, как плесень в подвале дворца. Кто-то или что-то довело девушку до такого состояния.

Но едва она начала погружаться в эти мрачные догадки, дверь в гостиную тихо открылась.

Вошёл дворецкий. С бесшумным поклоном протянул герцогине на серебряном подносе письмо. Конверт, шероховатый от дорожной пыли, был помечен знакомой рукой.

Мысли о дворцовых проблемах мгновенно разлетелись, как сухие листья.

Строки, начертанные рукой её младшего сына две недели назад, опалили сердце внезапной, острой радостью. Он возвращался. Кампания приостановлена. Восемь долгих лет разлуки, восемь лет тихой, ежедневной материнской тревоги подходили к концу.

— Какая чудесная весть… — вырвался у неё сдавленный, искренний

В этот момент в гостиную тяжёлой поступью вошёл герцог. Кайрат. Он был уставшим, и каждое его движение выдавало глухое, привычное недовольство. С трудом снял шляпу, швырнул её дворецкому.

— Что-то случилось? Как прошёл день? – спросила она, пытаясь сохранить в голосе лёгкость, которую только что подарило ей письмо.

— Адам подал прошение о переводе в Большой совет…

Рейчел всё поняла без лишних слов. Их старший сын и снова — его импульсивность, его нежелание идти проторённым отцом путём.

— Но это почётная и важная должность при дворе, – заметила она, стараясь говорить ровно. – Тот законопроект, что он тебе представлял…

— Законопроект! – голос герцога взорвался, выплёскивая накопленное раздражение. – Я потратил годы, чтобы выковать из него капитана стражи! А он теперь хочет бросить всё ради пустых амбиций в совете, где его неопытность будут глодать, как кость!

— Он наследник, – холодно и чётко парировала Рейчел, поднимая подбородок. – Почему он не должен идти дальше? Почему ты всегда противишься его стремлениям?

Гнев вспыхнул в глазах Кайрата, освежив их непривычной яркостью. Он собрался было ответить, но она опередила его.

— От Эрика, — в надежде, что хоть это поднимит ему настроение, Рейчел протянула ему развернутое письмо.

Герцог нахмурился, взял лист. Глаза быстро бежали по строчкам и по мере чтения выражение его лица менялось. Гнев уступал место сосредоточенности, а затем на губах появилась улыбка.

Не радостная.

Расчётливая.

Та, что заставляла Рейчел внутренне сжиматься.

— Это… всё меняет, – произнёс он медленно, поднимая на неё взгляд.

Рейчел с ужасом поняла, что письмо с долгожданной вестью только что стало новой фигурой на доске Кайрата.

Глава 7.2

Розалинда Винтеборн

Настырный солнечный луч пробился сквозь щель в бархатных шторах и ударил прямо в глаза.

Я поморщилась, отворачиваясь.

Сегодняшний день тянулся уже с самого утра, обещая быть долгим и выматывающим. С появлением Марии и служанок начался привычный ритуал облачения в доспехи из шёлка и этикета. Платье — тончайший шёлк, расшитый серебряными нитями, — сковывало каждый шаг. Причёска, уложенная в замысловатый узел, тянула кожу головы, казалась тяжелее самой короны.

После утреннего туалета вошла лекарша.

Эдисалирина. Имя вычурное и неудобное, что она и сама понимала, прося называть её просто Эдис. Меня это устраивало. Бабка, конечно, ворчала у меня в голове, настаивая запомнить полную версию —«Это уважение к её корням, бестолковая ты!»— но я проигнорировала её бурчание.

– Неправильно!

– Эдис, – твёрдо повторила я вслух, будто отвечая на её мысленный упрёк.

Эдис прибыла в Элдорию схожей со мной дорогой — брак по расчёту. Но её торговец муж умер через три года, оставив состояние, большая часть которого ускользнула от неё из-за отсутствия детей. Несправедливость этого факта возмущала не только старуху, но и меня. Будь она мужчиной — унаследовала бы всё.

– Меня интересует уровень твоих аптекарских познаний, – начала я, дословно повторяя за бабкой, после краткого осмотра.

– Они не уступают познаниям других придворных лекарей, Ваше Величество.

– Но ты прибыла из Селитории. Значит, твои познания в травоведении должны быть обширнее. Ты хорошо разбираешься в лекарственных травах? – Я стиснула зубы, стараясь сохранить на лице подобие улыбки. Иногда её замысловатые формулировки сводили с ума.

– Тц... Спрашивай про яды напрямую! Крутишься, как уж на сковородке!

Эдис на мгновение опустила ресницы. Бабка среагировала мгновенно.

– Не скрывай от меня ничего, – я легким жестом отправила Марию и Сару из комнаты. – Всё останется между нами.

Женщина задумалась, потом ответила с вежливой, но натянутой улыбкой.

– Селитория славится плантациями редких растений. Мне посчастливилось родиться в семье аптекарей и получить сертификат об углублённом изучении… определённой области.

– Ядовитых растений, – сорвалось у меня с языка, прежде чем я успела обдумать слова. Фраза была явно не моя.

– Всё верно, – она неловко улыбнулась, заметив, как я покраснела. – Эти знания помогли мне поступить в академию в Акросе, затем доучиться в Бонисии. Когда родители решили, что мне пора замуж… В общем, здесь, при дворе, мои умения оценили. Меня заметили, предложили стажировку, а затем и место помощницы у главного лекаря.

– Ничего не запомнила! Слушай внимательнее!

– Интересная у тебя жизнь, Эдис, – сказала я с искренней, чуть грустной ноткой.

– Вы слишком любезны, Ваше Величество.

– Эдис, ты знаешь, я не в фаворе у двора. Сплетни распространяются, как плесень. Рано или поздно они доползут и до такой умной, талантливой женщины, как ты, – с каждым моим словом её вежливая улыбка таяла, как лёд на солнце. Я не умела шантажировать. Внутри всё сжималось от неприязни к этой роли. – Поэтому… если что-то случится, приходи ко мне. Мои возможности не безграничны, но защитить человека с твоими знаниями я считаю своим долгом.

Она уловила суть. Не дала клятвы, не бросилась в ноги. Просто кивнула, взгляд её стал глубже, оценивающе.

– Не торопи её. Переварит наши слова дня два, потом ответит.

А если откажется? – мысленно парировала я. – Почему вы так уверены?

– Потому что мне семьдесят восемь, а тебе? Я людей насквозь вижу.

– Тц…

– Вот и помолчи, ваше величество,– прозвучало в голове с едкой издевкой.

Когда задумчивая Эдис удалилась, вошла Мария с очередной стопкой писем.

– Оставь с остальными, – бросила я привычную фразу и поднялась. До встречи с герцогиней оставалось немного времени, и я решила провести его в кабинете. Эскизы надо было доделать, иначе старуха заставит корпеть над ними до рассвета.

– А эта герцогиня Кальвини… кто она?

Разложив на столе листы, я взяла первый попавшийся набросок — женщина между двух колонн.

– Жена главного советника императора. Третье лицо в империи. Их старший сын, Адам, капитан стражи.

Линии сегодня ложились послушно. Лик Жрицы получался спокойным и беспристрастным.

– Уверена, что она не зазналась от своего положения?

– Она для меня… загадка. Я её почти не знаю. Боюсь её даже сейчас. Видишь, руки дрожат?

– Дрожат, так на кой черт перо в них взяла?! Жрицу мне испортить решила? А ну полож!

Её вспышки по-прежнему могли вывести из равновесия, но теперь чаще заставляли усмехнуться.

– Ладно уж, – фыркнула я, продолжая обводить глубокие рукава ризы. – И что же означает эта дама?

– Верховная Жрица. Стоит на пороге между мирами. Символ тайного знания, интуиции, мистики.

– Интересно…

– Так что с герцогиней-то?

– Она моя статс-дама. Может оказывать поддержку, но не обязана. Координирует дам на приёмах. Однажды она… поддержала меня. А я тогда повела себя как дура, поверила Саше и всё испортила. Настоящие битвы происходят не в тронном зале, а здесь, в этих тихих комнатах, где каждый боится потерять лицо и положение.

Я замерла, представив герцогиню. Высокая, безупречная, всегда окружённая свитой. Смогу ли я соответствовать?

– Каждую герцогиню можно расположить, если найти её слабое место, – прошептала бабка.

Мысль невольно метнулась к Адаму Кальвини. Его взгляды в коридорах заставляли меня тут же прятаться в тени. Он казался способным на многое. Но я слишком боюсь.

Боюсь Наиля.

Боюсь его подозрений. Цены, которую он за них возьмёт.

Именно по этой причине я не определила для себя эскорт. Адаму наверняка бы докладывали обо всем, а он, как сын, мог бы поделиться моим позором и с матерью.

В дверь постучали, и она открылась.

– Ваше Величество, – голос Марии был тихим, но неумолимым. Время вышло.

– Не забудь — на троне крестьянки нет!

– Не забуду, – прошептала я в ответ, привлекая лёгкое недоумение Марии. Сделала вид, что поправляю складку платья.

Может, завести собаку? Или говорящего попугая?

– Зачем?

Чтобы не думали, что императрица сошла с ума и бубнит сама с собой… Хотя, по сути, они будут правы.

– На что намекаешь? Хотя… ты права. Если уж брать ответственность — то за кота!

Вы, Роза Петровна, оказывается, кошатница?

– Я? Что ты! Хотя по Барсику своему иногда скучаю…

Я вздохнула, расправила плечи и подняла подбородок выше. Пора было выходить на сцену.

Глава 8.1 Герцогиня

Когда я вошла в просторный зал, который находился за массивными дверями, ветер приносил с собой аромат свежезаваренного чая и легкие, как перышко, печенья. Мягкий свет солнечных зайчиков играл на стенах, придавая атмосфере весеннего настроения, но когда я увидела её, все потускнело. Герцогиня Кальвини уже стояла у окна, а её высокая фигура обрамлялась осенним полуденным светом. Она с лёгким интересом наблюдает за мной. Её губы едва шевельнулись в улыбке.

– Приветствую ваше имперское величество, – с мелодичным и располагающим приветствием она присела в реверансе.

– Ваша светлость, примите мою благодарность. Для меня очень важно ваше присутствие, – чувствую, как внутри меня начинает разгораться пламя неуверенности.

Подсознательно я знала, что с этой женщиной нужно быть осторожной в словах. Особенно с ней.

– Давайте сделаем так, чтобы это время было нам обоим в радость, – губы герцогини изогнулись.

Каждое слово имело свой исключительный вес.

– Да, конечно, располагайтесь, – жестом указав на диванчик напротив, я заняла свое место.

Солнце, его мягкие лучи пробивались сквозь витражи, отбрасывая на мраморный пол дворца разноцветные узоры.

– Розалинда, не упусти момент!

Рейчел Кальвини, как известно, всегда была точна в словах, и ей были известны все тени, окутывающие восточный дворец.

– Ваше величество, – произнесла она, поднимая чашку, – мне было приятно, когда вы предложили мне составить вам компанию.

– Ваша светлость, ваша компания всегда желанна. Мы с вами не столь близки, и мне хочется это исправить, но все не так просто. От моей прихоти исправить собственное положение... во многих аспектах слишком сложно... невозможно. Это определенно невозможно.

На фоне обмена любезностями и прощупывания настроения друг друга, я нахожу в себе силы взглянуть ей в глаза. Она с легким прищуром вслушивается и, как мне думается, понимает, в какую сторону я клоню.

– Мне нужен учитель. А если быть максимально откровенной, мудрый наставник, не обделенный умом, терпением и...

– Я помогу вам, – вдруг не заявляет она с тем же прищуром, но чуть смягченным.

Бабка и вовсе не могла подобрать слов, охала и ахала, довольная ее предложением. Эта ее бурность в передаче эмоций порядком напрягает и раздражает, но ничего не попишешь.

– Вы правда поможете?

Герцогиня кивнула.

– Я... Благодарю вас, я безумно рада и признательна вам.

Мягко хлопнув в ладоши, я не могла найти себе место, мельтешила взглядом по наполненному столу и потянулась к чашке. В горле вдруг пересохло, наверное, от волнения.

– Ещё б не пересохло! У меня пропал дар речи, а тут...

– Мне в радость быть вашей наставницей. Честно говоря, я долго ждала от вас подобного предложения и все-таки... Ваше Величество, вы ведь не только из-за этого меня пригласили?

Я отпила чай. Его горечь напомнила мне о той ужасной ночи, когда я по глупости чуть не потеряла все. Несмотря на то, как бы мне трудно ни было поднимать данную тему, я смущенно взглянула на терпеливо выжидающую женщину.

– Знаете, – начала я, собравшись с силами, – у меня возникли некоторые... затруднения в окружении.

На лбу Кальвини образовалось несколько глубоких морщинок, когда она наклонилась ко мне ближе.

Вот теперь каждое слово, что слетит с моих уст, требовало точности.

– Я должна разобраться с некоторыми вопросами, так сказать, исподволь.

– Ваша фрейлина, – с лёгким эхом отозвалась герцогиня, – да, я наслышана о ее трудном положении. Мы с вами недавно знаем друг друга, но, несмотря на это, можем поговорить откровенно, ваше величество, – слушая ее, я чувствовала, как несуразная неловкость, обволакивающая пространство, постепенно начала разлагаться. – Кое-кто действительно может оказаться не совсем надежным. Такое случается, не расстраивайтесь...

– Я... пожалуйста, объясните, – стараясь держать голос ровным, я спросила: – Как вы относитесь к тому, что, возможно, определенные лица в восточном дворце могут быть более... противоречивыми, чем раньше?

Герцогиня, казалось, слегка побледнела, её глаза метнулись вниз. Вероятно, первичные впечатления от услышанного будут неприятными из-за лобового намека, но, если уловить тон, с которым было сказано это, приоткрывается скрытый смысл.

Я чувствовала, что заранее заготовленная бабкой фраза, выраженная намеками, достигла своей цели, и у нас теперь был шанс разобраться в ситуации. Той самой, нужной мне ситуации.

– Мы с вами знаем, что доверие — хрупкое стекло, — произнесла она, глядя в свою чашку. — Оно может разбиться в один миг... Поэтому крайне важно, когда в окружении есть те, кто стоит вашего доверия. Порой это могут быть те, о ком не подозреваешь, или те, кто кажется врагом.

Удачлива? Я и удача? Еще немного, и я в голос рассмеюсь!

– Хм... Интересно. Она явно прощупывает тебя, как и мы ее, но... Ответь-ка, Розочка моя: не ты ли назначила ее к себе на службу?

Ну... Если так подумать, то, когда я только-только взошла на трон и не знала, каким может быть Наиль, я имела неосторожность, не задумываясь о последствиях, обронить фразу в ее адрес. Император и придворные восприняли мои слова буквально, и герцогиня вошла в мой ближний круг, как бы сказать...

– У нее не было выбора.

...нет. Не было.

Когда мы наконец-то углубились в разговор, в зал вошла та, кого видеть я не абсолютно не ожидала встретить. Еще одна статс-дама. Лия Паолини.

Чувствуя, как внутренности скрутились, сердце забилось быстрее, я, затаив дыхание, безмолвно следила за каждым ее шагом.

– Лия... – еле слышно произнесла я, сдерживая непроизвольную дрожь.

Герцогиня заметила моё напряжение и, опустив взгляд, поджала губы. Она наверняка поняла, что к появлению маркизы я не готова, а значит, это происки самой мадам Паолини.

Статс-дама, облаченная в роскошное для чаепития платье, подошла к нам с легкой улыбкой, но в ней не было той теплоты, которую принято нести. Это была маска, и я понимала, что вскоре окажусь в центре водоворота сложившейся не в мою пользу ситуации.

Мне оставалось лишь неподвижно сидеть, держа в пальцах фарфоровую чашку, и взглядом скользить по бликам света, отражающимся на поверхности чая.

– Ваше Величество, надеюсь, вам понравился чай, который я выбрала для вашего полуденного чаепития, – произнесла маркиза, присевши в приветственном реверансе.

Переместив взгляд с всколыхнувшейся жидкости на женщину, меня пробил внутренний озноб.

Глава 8.2

***

– Ваше Императорское Величество, – обратилась Лия Паолини, её взгляд, скользнув по Розалинде, тут же переметнулся на Рейчел. – Герцогиня. Какой прелестный день для чаепития и… бесед. Как поживает Мэлани? Ох, прошу прощения, – она сделала лёгкий, изящный жест рукой, – герцогиня Де Вилье, конечно.

Говоря это, она с неподдельным, почти чувственным интересом рассматривала стол, ломящийся от изысканных сладостей и фарфорового сервиза с нежным синим узором. Этот сервиз… он был подарен покойной императрице Эсме, её двоюродной сестре, иностранным послом. Лия отлично помнила те огромные сундуки, полные редкостей. Помнила, как Эсма предлагала ей выбрать что угодно. И она отказалась.

Из принципа.

Из гордости.

Чтобы потом, как сейчас, иметь право смотреть на эти вещи с лёгкой, почти невесомой усмешкой сожаления.

Герцогиня Рейчел Кальвини обменялась с Розалиндой быстрым, ёмким взглядом. В свою очередь, юная императрица лишь едва заметно кивнула, приглашая маркизу сесть рядом. Та с грацией кошки, получившей миску со сливками, устроилась в кресле.

– Ваше Величество, вам, наверное, интересно, как продвигается подготовка к торжеству? – начала Лия, её голос был сладок, как мёд. – Я уверена, это будет самое грандиозное событие года.

Она бросила этот вопрос в воздух, но острым и оценивающим взглядом приковалась к герцогине, будто Розалинда в этот момент была лишь красивой деталью интерьера.

– Неужели? – улыбнулась Рейчел, и в её улыбке была лёгкая, едва уловимая ирония. – Я слышала, вы мастер организации балов, но не подозревала о таком размахе.

– О, это большая честь для меня, – мягко парировала Лия, наконец повернувшись к Розалинде. Её улыбка оставалась безупречной, но в уголках глаз собрались мелкие, хищные морщинки. – Её Величество лично просила меня заняться этим вопросом. В последний раз...

– Ваш совет всегда ценен, маркиза, – выдавила Розалинда. Слова прозвучали скованно, как будто их вытаскивали клещами. Она отставила чашку, и фарфор едва слышно звякнул о блюдце — единственная выдавшая её дрожь. Она чувствовала, как Лия виртуозно ведёт эту игру, зная каждый протокол, каждый намёк, каждый слабый нерв лучше, чем она сама.

– Ваше Величество, – продолжила Лия, и её голос приобрёл лёгкий, заинтересованный оттенок, смертельно опасный в этих стенах. – А каково ваше мнение о приостановленной кампании на северных рубежах? В такие времена единство страны так важно.

Она метнула взгляд на Розалинду, наслаждаясь мимолётной паникой в её глазах.

Маркиза лучше любого шпиона знала: юная императрица плавала в политике, экономике и военном деле, тогда как она сама годами впитывала эти знания, чтобы блистать.

Чтобы править из тени.

Розалинда молчала. Сжала челюсти так, что заболели виски. Оставила вопрос висеть в воздухе, и это молчание было громче любого неверного ответа.

Герцогиня Рейчел, чувствуя, как воздух сгущается, попыталась сгладить углы.

– Вы формулируете мысли проворнее любого советника, маркиза. Неужели ваше сердце лежит к Большому совету? – спросила она, не поднимая глаз от чайной ложки, которую медленно вращала между пальцами.

– Увы, мне многого недостаёт для столь высокого поста, – с лёгким, самобичующим вздохом ответила Лия, но её глаза сверкали. – Ах, да! Чуть не позабыла… Поздравляю вас, герцогиня, со скорым возвращением вашего младшего сына. Настоящий герой. Уверена, вся империя им гордится.

Рейчел вежливо кивнула, произнеся слова благодарности, но внутри ей стало слегка смешно от этой топорной лести. Розалинда же продолжала молчать, и лицо её становилось всё бледнее, а взгляд — всё мрачнее.

– Кстати, о гражданских войнах, – не унималась маркиза Паолини. – Как вы думаете, вспыхнет ли она в Дошкаре? Ситуация там, конечно, шаткая. Хорошо, что Бонисия, ваша родина, избежала подобных распрей. Я искренне рада за них…

Она коснулась сразу нескольких болезненных струн.

Бонисия была далека от стабильности — вечные дрязги в королевской семье и среди знати. Замужество Розалинды за императора Элдории склонило чашу весов в пользу одной из партий, потрясши авторитет правящей королевы. Это была игра в мины, и Лия шла по полю с улыбкой.

– Да, это, безусловно, удача для Бонисии, – осторожно, как по тонкому льду, согласилась герцогиня, чувствуя, как напряжение в комнате натягивается до предела.

Лия, видимо, удовлетворённая, придвинулась к Розалинде чуть ближе и понизила голос до интимного, ядовитого шёпота:

– Всё же приятно сознавать, что королевство, подарившее нам вас, остаётся островком спокойствия в этом бушующем мире. Не так ли?

В воздухе повисла тяжёлая, колючая тишина.

И тогда герцогиня Рейчел подняла взгляд. Голос прозвучал мягко, но в нём была стальная:

– Ваше сиятельство. Полагаю, нам стоит оставить темы войн и чужих распрей.

Глава 8.3

Слова маркизы ударили, как пощечина. Розалинда медленно вскинула голову. В ее глазах, обычно ясных и спокойных, вспыхнул холодный огонь – смесь молниеносного удивления и глухого, королевского недовольства.

— Но ведь война — это сейчас самое важное! — голос Лии Паолини, резкий и нарочито громкий, резал тишину зала. Она наслаждалась этим, чувствуя, как каждое ее слово, как клин, вбивается в авторитет юной императрицы. Видеть, как Розалинда съеживается, было для нее сладким триумфом.

Поток ядовитых речей не прекращался, но что-то изменилось. Под этим градом Розалинда не согнулась — она выпрямилась. Плечи расправились, подбородок приподнялся. Медленный, бесшумный вдох — и ее взгляд упал на маркизу. Не гневный, не испуганный.

Снисходительный.

Молчаливый.

Этот взгляд был острее любой тирады — безмолвное оружие, в котором читалось лишь одно: непоколебимое превосходство.

Лия почувствовала, как уходит почва из-под ног. Блестящий мрамор под ее туфлями превратился в зыбучий песок. Растерянность, а затем жгучее, унизительное осознание: ее собственное поведение выглядит жалкой истерикой на фоне этой ледяной царственности. Ее только что пристыдила молчанием девчонка, чье общество она считала недостойным себя. Слова застряли в горле комом.

Рейчел на миг буквально вжалась в спинку кресла, ощутив, как воздух вокруг Розалинды сгустился, стал тяжелым и опасным.

— Знаете, Лия, — голос императрицы прозвучал мягко, но вся фамильярность из него была начисто выскоблена. — Мы, женщины, порой забываем, что некоторые сферы мира закреплены за мужчинами. Война — из их числа. Я же глубоко чту правила, завещанные мне семьей. Мое предназначение — иное. — Ее «голубые озера» теперь не дарили света. Они были глубокими, темными и абсолютно непроницаемыми. — Здоровые наследники. Вот истинная сила империи.

Фраза повисла в воздухе, вонзившись в сознание обеих женщин точным ударом. Лия с ужасом поняла: ее атака обратилась против нее. Не она унизила императрицу — она сама выставила себя на посмешище перед герцогиней и прислугой.

Рейчел, не отрываясь, смотрела на Розалинду. За привычной маской кротости и скучных сентенций вдруг явилась железная воля. Эта девушка не просто держала удар — она контролировала все поле.

Тихая ярость, горькая и бессильная, кипела в груди Лии. Она готова была кричать, но любое слово теперь было бы капитуляцией. Пришлось глотать горькую пилюлю.

— Прошу прощения… Ваше Величество, — выдавила она сквозь стиснутые зубы, слова обжигали губы. — Вы… несомненно, правы.

Не дожидаясь кивка, она резко развернулась и стремительно вышла, на прощание швырнув Рейчел взгляд, полный немого бешенства и предупреждения.

Герцогиня проводила ее взглядом и обернулась к Розалинде, нахмурившись.

— Ваше Величество…

Розалинда встретила ее взгляд и тихо, почти по-девичьи, улыбнулась. Но в уголках ее глаз играл уже совсем не детский огонек.

— Думаю, сегодня каждый из нас что-то для себя понял, — легко сказала она.

Очередная ступенька к ее настоящему «я» была твердо пройдена. Не просьбами, не уговорами. Молчаливой силой.

Лия Паолини

Чай с бергамотом горчил во рту, словно крепкий алкоголь. Даже сквозь клокочущую во мне, как лава в жерле вулкана, ярость я заставляю себя проглотить ком унижения.

Розалинда… Эта выскочка, эта… Графская тварь, возомнившая себя невесть кем! Как она посмела?

Она посмела выставить меня на посмешище перед герцогиней Кальвини! Герцогиней, чье мнение имеет вес при дворе, чьего расположения я так старательно добиваюсь! И все из-за этой… суки, усевшейся на трон.

Я рассчитывала, что эта идиотка будет сидеть, хлопать своими наивными глазками и кивать в знак согласия, как всегда. Она же ничего не понимает! Эта мямля всегда боялась моего влияния, моей силы, а теперь посмела дерзнуть?!

Чувствуя, как кровь приливает к лицу, я ухватилась за тяжелую ткань юбки в попытке унять дрожь от накатившей ярости.

Посмела высмеять меня, выставила в свете высокомерной стервы?!

Неужели она думает, что я это так оставлю? Наивно полагает, что я прощу ей это унижение?

– Она заплатит...

С лихвой заплатит своей и без того никчемной репутацией! Я сделаю все, чтобы она пожалела об этом дне, когда посмела посмотреть мне в глаза. Месть моя будет сладка, как самый изысканный десерт, поданный на костях ее амбиций.

Глава 9.1 Твердолобое создание

Розалинда Винтеборн

Я окинула взглядом разложенные на столе листы пергамента. Семьдесят восемь набросков.

Эта старая карга доведет меня до помешательства... – мысленно проворчала я, представляя недовольное лицо бабки Розы. Она называет эти рисунки «картами» и была до абсурда требовательна к деталям. Несколько дней я провела, склонившись над эскизами, вырисовывая каждую линию, каждый символ, пока Мария искала мастера, способного воплотить безумную идею в жизнь, в тайне от всевидящих глаз двора.

Нетерпеливо дернув за шнур колокольчика, я услышала легкий стук в дверь, после которого вошла Мария.

– Все готово? – спросила я, стараясь скрыть волнение.

Мария предостерегающе кивнула.

– Ваше Величество, умоляю, останьтесь во дворце. Это слишком опасно!

— Слышишь ее, соплячка? –ворвалась в голову бабка Роза.– Не высовывай свой хорошенький носик!.

– Мария, император, а вместе с ним и половина дворца, отправляются на охоту, мы наконец-то можем действовать.

– Это безумие... – прошептала Мария, нервно теребя каштановые волосы.

– Позови мисс Годвин.

Спустя несколько минут в комнату робкой походкой вошла шестнадцатилетняя служанка. Ее светлые волосы, собранные в пучок, были такими же золотистыми, прямо как мои. Бедняжка боялась меня до дрожи в коленках, но стояла прямо, ожидая приказа.

– Сара, – начала я, глядя ей прямо в глаза. Девчушка нравится мне, и бабка ее жалует. Ещё после той бурной ночи, когда проявила себя Роза в моих мыслях, Сара зарекомендовала себя многообещающе. – Ты проведешь один день в моей комнате. Никто не должен видеть твое лицо или слышать твой голос.

Мария ахнула, словно ее ударили плетью.

— Розалинда! Ты играешь с огнем! Это тебе не кукольный театр! –заголосила бабка.

– Если ты справишься, – продолжила я, несмотря на предостережения фрейлины и крики старухи, – я исполню любое твоё желание.

Глаза Сары вспыхнули, как звезды в ночном небе. Она кивнула, словно ухватилась за соломинку.

— Вот же твердолобое создание...

Следующим утром, едва императорская кавалькада скрылась за воротами, мы с Марией покинули дворец. Проскользнули через боковые ворота, словно воровки, и оказались на залитых солнцем улицах столицы.

Город бурлил жизнью, наполняясь звонкими голосами торговцев, заливистым детским

Мы шли с четкой целью — найти дом художника-подмастерья, и когда наконец оказались перед дверью, из-за которой доносились приглушенные звуки, я почувствовала, как от волнения ладони начали потеть. В воздухе витал характерный запах скипидара и свежей краски, смешанный с ароматом холстов. В просторной мастерской нас встретил молодой человек с волосами цвета спелой пшеницы. Его руки были испачканы яркими мазками, выдавая истинную страсть к искусству. Он слегка смутился, увидев нас, но, узнав Марию, лицо его смягчилось и нас пригласили.

Мария, взяв на себя роль заказчицы, подошла к нему и протянула эскизы. Затем, не торгуясь, отсчитала аванс. Я же, в свою очередь, подробно изложила свои пожелания относительно будущих работ.

– Нужны рисунки, которые будут идеально передавать атмосферу, – начала я, внимательно глядя на юношу. – Важно, чтобы они соответствовали определенному размеру и стилю, а каждая деталь была проработана до мелочей. Бабушка очень хочет, чтобы все получилось безупречно.

Юноша кивнул, внимательно слушая.

– Я понял. Постараюсь сделать все возможное, чтобы ваши ожидания оправдались, – ответил он уверенно, несмотря на юный возраст.

Обратный путь к дворцу пролегал неспешно. Мы неспешно прогулялись по рынку, наслаждаясь приятной осенней погодой, последним теплым ветерком, в котором уже проступал аромат предстоящей зимы. Впервые за эти два года я могу насладиться свободой, насладиться наблюдением за обыденностью тех, кто по-настоящему свободен, и теми, кто живет свою жизнь, наполненную разнообразием и обычными вещами.

— Для тебя свобода этих людей может казаться привлекательной, но если ты посмотришь внимательно, сможешь увидеть и обратную сторону, –где-то на фоне моей беззаботности прослышивалось укоризненное ворчание бабки.— Ты жизни еще не нюхала, но в какой-то степени тебе повезло не знать, каково это – работать на тяжелой работе, требующей физических нагрузок. Работать до изнеможения в надежде наскрести на булку хлеба своим детям».

Глава 9.2

Настроение вмиг скатилось в затхлую яму.

– Возможно, я многого и не понимаю, но это не значит, что моя жизнь легка и безоблачна, – с неменьшим укором пробубнила себе под нос в ответ бабке. – Наличие богатства не меняет, даже усложняет жизнь...

— Ой ты ж бедолажечка! –ухахатываясь.

– Довольно, – цежу сквозь зубы, старательно удерживая лицо расслабленным. Шум улицы заглушает мой ответный бубнеж.

— Не знаешь ты цены благам денежным! В моем мире деньги могут изменить всё. Уверена, здесь всё работает по тому же принципу.

Я стиснула зубы, невзначай осмотрелась получше и... За углом просматривается темная подворотня, откуда выглядывают несколько подозрительных мужчин не очень приятной наружности.

— Да-да, посмотри внимательно, –язвительно, – видишь, куда они смотрят? На во-о-он на тех детей, сидящих на земле и просящих милостыни. А это, на секундочку, столица. Что, по-твоему, происходит в глубинках?

Я свела брови. Неужели они собираются отнять их деньги?

— ...Ох, –устало, – они те, кто следят за их попрошайничеством и контролируют, чтобы никто не отобрал их заработок, –я просияла после услышанного, но когда бабка Роза договорила, у меня внутри что-то оборвалось.– Заработок, из которого эти дети получат несколько скромных монет. Не удивлюсь, если эти дети – сироты, либо дети проституток, которые работают на тех же мужчин.

Что за ужасные предположения!? Это же культурная столица империи! Как ты можешь выдвигать столь вопиющие доводы!

— Если ты продолжишь смотреть на мир сквозь призму, то никогда не повзрослеешь. Так и останешься неотесанной глупышкой, верящей в сопливую несуществующую сказку. А ведь ты императрица, и тебе, между прочим, по силам помочь тем, кто обречен.

– Да что я могу... – прошептала в момент разворачивающейся внутри меня бури. Стиснула зубы покрепче.

Да что я могу!? У меня нет ни власти, ни должного образования, нет ничего! Единственное, что я могу, это раздать милостыню, но это же не поможет! Ты сама сказала, что те мужчины...

— Успокойся. Мария начинает подозрительно поглядывать на тебя.

Глубокий вдох и выдох.

– Мария, дай тем детям денег.

Девушка, немного подумав, пошла исполнять приказ.

— У тебя есть я. Та, кто прожила жизнь, и та, кто может помочь дельным советом. Неужто в прошлые разы я не была полезна тебе? Ладно, не хочешь меня слушать, пораспрашивай герцогиню. Хотя я не уверена, что и ей будет дело до сирот. Пока что я не раскусила ее.

Поджав губы и стиснув кулаки, я согласно кивнула, опустив глаза.

И что же делать, раз осыпать их золотом не получится? Да и на всех не напасешься...

— Москва строилась не один год, и в этой ситуации ничего не решится по щелчку пальцев. Для начала давай-ка найдем книжный магазин. Я бы хотела, чтобы ты прикуппила несколько книг с биографией предыдущих правителей для меня.

А чем тебе мои знания не нравятся?! И что за выражения такие?

— Доверяй, но проверяй! Отправлять тебя в библиотеку императора рискованно, там полно шпионов, да и, как сама ты говорила, ты не посещала ее ни разу. Побудем немного осторожными... Иди и купи книги!.

С возвращением фрейлины я вновь взглянула на детей. Они казались счастливыми, но от этого на сердце легче не становилось. Буквально через минуту из подворотни вытолкнули подростка в кепи и поношенной одежде, что, казалось, была ему велика. Мальчик подошел к детям, и те с искаженными лицами неуверенно передали ему собранные деньги.

— Хватит пялиться на них. Если заметят те мужланы, проблем не оберешься! Идем уже.

С тяжелым сердцем и неприятным послевкусием от увиденного мы заглянули в несколько торговых лавок, где продавались книги. Мария не понимала, для чего они нужны, но тактично не лезла в душу. Прошерстив несколько книжных шкафов, бабка наконец-то нашла то, что бло ей по душе, а вот я заинтересовалась резными свечами. Таких прежде я не видела, и мне захотелось приобрести несколько, чтобы разнообразить свои скучные покои чем-то, что я выбрала сама.

Свечи пахли лавандой, розмарином, чем-то терпким, наподобие корицы. Мария, к удивлению, разделила мое любопытство и также прикупала несколько экземпляров. Перед тем как покинуть магазин, я услышала жалобный писк и на выходе заглянула за стойку продавца и ахнула.

Глава 10.1 Сара Годвин

***

Пышнотелая девушка метнула по сторонам

Решение вернуться к магазинчику, где она последний раз видела Розалинду, казалось верным, но… Внезапно тишину разрезал мужской голос, окликнувший её со спины. Она вздрогнула, будто её хлестнули плетью, и обернулась у самого порога.

— Мария? Это ты? — Голос звучал немного хрипло, и в нём сквозило неподдельное изумление.

Она узнала его.

Не могла не узнать — ведь любила с самых юных лет.

Помнила их первую встречу и тот последний день, когда он уходил с её братьями в военный поход.

Это было так давно, что Мария мысленно проигрывала их новую встречу сотни раз, но сейчас, в этих обстоятельствах, она сулила лишь беду.

Девушка скользнула по нему взглядом. Высокий, широкоплечий мужчина — не юноша двадцати лет, каким она его помнила, а зрелый воин. Те же пронзительные голубые глаза под густыми ресницами, тот же волевой подбородок, придававший лицу решимость. Тёмные волосы небрежной волной падали набок, открывая высокий лоб и чувственные губы, а непривычная её глазу щетина мягко очерчивала скулы. Увидев его, Мария побледнела так, словно перед ней встало привидение.

Она молчала, лишь беззвучно шевеля губами.

Мужчина шагнул к ней, а она инстинктивно попятилась, её глаза метались в предчувствии ужаса, если всё обернётся худшим образом. Так и случилось.

— Благодарю! Хорошего вам дня!.. — Мелодичный, мягкий голос императрицы прозвучал словно колокольчик. С ясной улыбкой, не глядя под ноги, Розалинда вышла из магазина и тут же врезалась в широкую спину незнакомца.

Мария вся ошерстилась, как кошка, а её глаза округлились от чистого ужаса.

— В-в-в… — только и смогла она выдавить, заикаясь.

— Ой, прошу прощения… — полушепотом произнесла Розалинда, потирая лоб и отступая.

В тот миг, когда она отшатнулась, каблук соскользнул с низкой ступеньки, и девушка полетела на спину — но сильные руки подхватили её в падении.

Охваченная за талию, Розалинда зажмурилась. Капюшон соскользнул, и золотые локоны водопадом рассыпались по её плечам, спине… и рукам незнакомца.

У Марии перехватило дыхание. В глазах помутнело от неподдельного ужаса, если Эрик поймет, кто перед ним.

— Вы в порядке?

Бархатистый баритон прозвучал для Розалинды необъяснимо прекрасно и нежно.

Она открыла один глаз, потом второй. Перед ней был тёмный силуэт, залитый послеполуденным солнцем. Сердце сжалось, а затем заколотилось в груди, словно перепуганная птица.

Мгновение — и они оба провалились в омут чужих глаз. Светлые ресницы Розалинды дрогнули, когда незнакомец осторожно помог ей встать ровно. Никто из них не решался отвести взгляд первым.

— Я… я не ожидала вас здесь увидеть, — наконец выдавила Мария, надеясь отвлечь внимание на себя. Её голос был едва слышен.

Осознав ситуацию, императрица поспешно опустила голову, пытаясь натянуть капюшон свободной рукой, но застыла, когда на неё легла тень. Руки в плотных кожаных перчатках с нежной осторожностью сделали это за неё.

Розалинда наблюдала за происходящим будто со стороны, чувствуя, как напряжение между ней и незнакомцем растёт. Но это мгновение растворилось, когда он повернулся к Марии вполоборота.

— А я тебя, — ответил он, но его взгляд будто не хотел отрываться от лица Розалинды. Всё же он повернулся к шатенке: — Ты почти не изменилась, — с улыбкой сказал он, обнажая выраженные клыки в ровном ряду зубов.

Мария мельтешила взглядом между ним и императрицей. Она побледнела, как поганка, чувствуя себя неловко и даже подозрительно. Её эмоции смешались: радость встречи искривлялась страхом, волнение резонировало с чем-то необъяснимым.

— К-как…

— Позволь для начала представиться, — перенеся взгляд на Розалинду, он уважительно склонил голову в будничном приветствии: — Меня зовут Эрик Кальвини. Вы в порядке?

Розалинда видела, как за его спиной лицо Марии становилось то серым, то зеленовато-белым. Уже по одной этой реакции было ясно — девушка в смятении, даже в ужасе.

— Очень… приятно познакомиться. М-можете обращаться ко мне как… Ам… Кхм! Как к мисс Годвин, — глаза Марии расширились ещё больше, — Сара Годвин. А вы, смею полагать, сын герцога Кальвини?

Глава 10.2

Улыбка Эрика была напряжённой, будто тисками сжатой — тяжёлое бремя знатного имени лежало на его плечах не почестью, а ношей. Сын герцога Кальвини, казалось, носил этот титул как тюремный ошейник.

— Зовите меня просто Эрик, — в голосе прозвучала тихая, но настойчивая просьба о свободе от этикета. — Если вам, конечно, удобно.

Неловкая пауза повисла в воздухе, густая и звонкая. Она растворилась лишь тогда, когда Эрик наконец осознал эффект, произведённый на блондинку. Румянец, заливший её щёки, был не просто смущением — это был живой, трепетный отклик, который он поймал краем глаза.

— Мария, — его голос опустился на октаву, став низким и предостерегающим, и когда он повернулся к ней, с присущей ему властностью добавил: — Я не ожидал встретить тебя здесь без охраны. Разве ты забыла, кто твои братья? И чего они могут лишиться, если с тобой что-то случится?

Пока Марию накрывала ледяная волна паники, Розалинда с неподдельным, почти детским любопытством рассматривала незнакомца. Он был прекрасен в своей неотёсанной силе — резкие черты лица, твёрдый, но и в тоже время тёплый взгляд, следы долгих дорог в лёгких морщинах у глаз, когда он улыбался.

— Господи, красавец какой, — проворчала внутренняя бабка-подселенка с одобрением, но про себя добавила: — И смотрит на девочку так, будто солнце в руках держит.

Мария, бледнея, зашептала, умоляя его не докладывать братьям о встрече.

Эрик слушал вполуха — всё его внимание было приковано к немому диалогу, который он вёл взглядом с золотоволосой незнакомкой. Её пристальный, изучающий взгляд не смущал, а пьянил. Он чувствовал его на своей коже, как физическое прикосновение, и в глубине души безумно этим наслаждался.

— А мисс Годвин? — вдруг перевёл он стрелки, и его голос, всё ещё обращённый к Марии, приобрёл лёгкий, но безошибочный оттенок подозрения. Он пристально всматривался в её лицо, будто пытаясь прочитать скрытый текст. — Если я не ошибаюсь, род Годвинов из северных земель... Странное совпадение.

— Простите нас, пожалуйста! — Розалинда вступила в разговор голосом, прозвучавшим чуть выше обычного, стараясь казаться лёгким и непринуждённым. — Это я во всём виновата. Я упросила мисс Иво сопроводить меня по старой дружбе. Мне поручили одно... деликатное

Внезапно из-под складок её просторного плаща раздался тонкий, жалобный писк.

Глаза Марии округлились до размера блюдец, выражая немой ужас.

Эрик же лишь приподнял бровь, и тень улыбки тронула уголки его губ.

— Эм... Мария, — Розалинда виновато улыбнулась, её взгляд стал умоляющим и по-детски хитрым. Она слегка приоткрыла плащ. — Он такой голодный и жалкий... Ты же поможешь мне пронести его во дворец? Никто и не заметит.

Мария открыла рот, чтобы возразить, но подавилась воздухом. Эрик, не говоря ни слова, медленно стянул с правой руки кожаную перчатку. Его пальцы, покрытые тонкими шрамами, оказались на удивление нежными. Протянув руку, он положил тёплую ладонь на крошечную пушистую головку чёрного котёнка, пригревшегося у груди блондинки.

Девушка вздрогнула. Она почувствовала не только тепло его руки на шелковистой шёрстке зверька, но и едва уловимое касание к своей собственной коже у ключицы. Уши её мгновенно вспыхнули алым.

Подняв голову, она встретилась с его взглядом и едва удержалась на ногах. Голубые глаза смотрели на неё с такой концентрацией, будто в мире не существовало больше ничего. Её дыхание сперлось, а внутри закипел противоречивый коктейль из паники, волнения и какого-то доселе незнакомого сладкого трепета.

Мужчина настоял на том, чтобы лично проводить «юных беглянок» до самых ворот дворцового квартала. Всю дорогу он вёл себя с подчёркнутой галантностью, поддерживая лёгкий разговор и задавая Розалинде осторожные вопросы о её «поручении». Периодически он бросал шутливые, но чёткие предупреждения в сторону Марии, вперемешку делясь какими-то нейтральными подробностями своих долгих странствий.

И если сама дорога и беседа текли спокойно и почти непринуждённо, то прощание у служебных ворот вышло скомканным и наэлектризованным тишиной. Мария, поглощённая страхом разоблачения, не замечала немых молний, которые проносились между её спутниками. Эрик и Розалинда обменялись последним взглядом — долгим, цепким, полным невысказанных вопросов.

Когда девушки скрылись за высокой калиткой, Эрик не ушёл. Он замер на месте, как вкопанный, его взгляд прилип к тому месту, где исчез золотой проблеск волос. Тишина вокруг него гудела.

— Сара Годвин... — наконец прошептал он.

Имя прозвучало на его губах как заклинание, сладкое и опасное. Уголки губ дрогнули в подобии улыбки, в которой было больше вызова, чем радости, а обнажённая рука, всё ещё хранившая память о тепле пушистого комка и тонкой кожи девушки, медленно сжалась в тугой, решительный кулак. Перчатка так и осталась висеть в другой руке.

Интуитивно он понимал, что эта девушка стала его началом. Началом чего-то нового, неотвратимого и бурного.

Глава 11.1 Братские узы

Тем же днем...

В просторном каминном зале столичной резиденции Кальвини, где пламя в очаге отбрасывало причудливые тени на стены, украшенные бархатными узорчатыми тканями герцогиня Рейчел, чье сердце билось в унисон с трепетом ожидания, нетерпеливо высматривала силуэт сына.

Восемь долгих лет, проведенных в разлуке, казались ей бесконечной чередой дней, наполненных тоской и невысказанными чувствами материнской любви через написанные строки в письмах. И вот, наконец, этот долгожданный миг настал. Когда Эрик ступил на порог, его первый тяжелый шаг говорил о тяготах прошедшей военной кампании – плечи стали шире, но опущенны от усталости, в глазах, несмотря ни на что, по-прежнему горел знакомый ей огонь, того самого мальчика-сорванца, безудержно любившего материнскую ласку. Не в силах сдержать переполнявших ее чувств, Рейчел бросилась к нему, обняв так крепко, боялась, что он вновь растворится в мираже, точно сон.

– Мам... – уткнувшись лицом в плечо герцогини, он дрожащими руками обнял женщину. Он был изрядно выше женщины, рост которой считался выше среднего.

– Эрик, сынок мой… – прошептала Рейчел голосом, наполненным нежностью материнского сердца, измученного долгим ожиданием. Дрожащими руками она прижала его к себе. – Наконец-то ты дома. Я так скучала… Эрик.

Вернувшийся после стольких лет, проведенных на полях сражений, внешне он казался ей почти незнакомым. В его взгляде, кода-то искрящемся юношеским задором и беззаботностью, теперь читалась глубокая усталость и какая-то невысказанная печаль.

– Матушка, – голос мужчины стал хриплым от долгого молчания и, возможно, от сдерживаемых эмоций. – Я тоже. Эти годы… они были долгими.

В этот момент в зале появился Адам, старший сын Рейчел. Его взгляд, скользнув по брату, задержался на нем с едва уловимым оттенком настороженности.

– Эрик, – произнес Адам с ноткой формальности. – Рад видеть тебя живым и невредимым. Война, должно быть, закалила тебя.

– Брат, – отстранился от матери Эрик встретился взглядом с братом. Он не видел былой приветливости и теплоты старшего брата, лишь нечто похожее на вызов. – Война научила меня многому. И не всему, что можно рассказать за ужином.

Адам ухмыльнулся и подошел к Эрику, что казался ему раздражающе внушительнее, нежели в прошлом. Он похлопал брата по крепкому плечу, и они обнялись.

– Я полагаю, у тебя накопилось немало историй, – заметил Адам, отстранившись, с легкой иронией, направленной не только на брата, но и на саму ситуацию. – Надеюсь, они не слишком мрачные.

– Жизнь солдата в... исключительных случаях бывает легкой, – в ответе проскользнула едва заметная колкость. – Но я вернулся. Это главное.

– Да, ты вернулся, – Адам кивнул с дружелюбной улыбкой, однако в глазах сквозило недоверием. Он более не видел того человека, которого знал прежде. Теперь перед ним стоял не зализанный аристократичный сынок, а настоящий воин. – И я рад этому. Мы все рады.

Хотя между ними и возникало напряжение, которое прочувствовала Рейчел, она была спокойна, ведь их братские узы были сильнее всех недомолвок. Эти узы в итоге вынудят обоих смягчить слова, так она считала.

Братья, вынужденные проявлять любезность друг к другу, обнялись снова, несмотря на то, что на душе у каждого было совершенно иное.

Ужин прошел в теплой, но немного напряженной атмосфере. Слова текли медленно, заполняли зияющую пустоту восьми лет разлуки.

Эрик, подбирая с трудом слова из-за матери, повествовал о приграничных краях, жестоких сражениях и друзьях, чьи лица навсегда запечатлелись в его сердце и которые погибали один за другим на поле сражений. Говорил о том, как ежедневно ему приходилось сражаться не только с врагом, но и с собственными страхами и отчаянием.

Рейчел слушала, ее сердце сжималось от каждого его слова. Она видела, как его взгляд устремлялся куда-то вдаль, в прошлое, словно он все

Адам же, напротив, слушал рассказы брата с той же непроницаемой миной, с коей и встретил. Читалось разве что братское равнодушие, смешанное с едва заметной завистью к тому, что, несмотря на жизнь, полную опасностей, жестокости и смерти, Эрику удалось стать сильнее, при этом заслужить геройский титул. Адаму претило осознание, что он остался здесь, в замке, ведя размеренную жизнь наследника, в то время как его младший брат познавал мир во всей его суровой правде, как должно мужчине. Его раздражало то, что в скором времени злоязычные аристократы начнут сравнивать их обоих, и на фоне ослепительного света младшего свет старшего начнет тускнеть. Эта разница, эта пропасть между их судьбами не могла не выводить из себя будущего герцога.

– Эрик, – начал Адам с кривой ухмылкой на губах, – ты наверняка еще не знаешь...

Глава 11.2

Эрик с осторожным любопытством приподнял бровь и отложил столовое серебро.

– Император принял решение, – с намеком на высокомерие Адам наконец-то заявил: – Вскоре я займу место в совете.

Рейчел сжала салфетку и опустила взгляд к тарелке, тогда как Эрик, спустя секунду, выдал улыбку.

– М-м... Поздравляю! Ты много трудился, чтобы занять эту должность.

Не видя в глазах Эрика зависти или разочарования, улыбка Адама потускнела.

– И все-таки я переживаю... – вступила в беседу Рейчел. – Конечно, это твоя стезя, но это может повлечь неприятные последствия внутри совета. Многим и без того было сложно смириться с назначением Кайрата на должность главного советника, а с твоим приходом все начнут судачить...

– Ваша светлость, – перебил мать Адам и мягко улыбнулся. – Разве это все не значит, что император доверяет роду Кальвини?

– Несомненно, но... Я переживаю.

– Не стоит. Я справлюсь, а когда и Эрик займёт место капитана стражи дворца, нам никто не посмеет перечить или того хуже... навредить.

На лице Эрика промелькнуло удивление.

– О чем ты, Адам?

– Как это о чем? Отец не сказал тебе?

– Мы с ним не виделись до сих пор.

– Ах, точно. Имперская охота... Что ж, я не хотел вмешиваться, но отец серьезно настроен определить тебя на мое прошлое место, – на последних словах Адам сделал еле ощутимый акцент.

Рейчел нахмурилась.

– Адам, – теперь же она акцентировала своим тоном недовольство старшим сыном.

Но Адам целенаправленно проигнорировал тихое замечание матери, лишь виновато улыбнулся и продолжил описывать перспективы капитанской должности.

– Это отличная возможность проявить себя перед императором. По прошествии пары лет ты сможешь жениться на достойной даме и занять свое законное место под солнцем.

Герцогиня, внимательно наблюдая за сыновьями, чувствовала, что между ними вновь зарождается некая накаленность и противостояние. Она ещё помнила их последний скандал накануне отъезда Эрика и не переставала думать об этом. Понимая, из-за чего Эрик тогда вышел из себя, она в который раз встала на его сторону, тем самым отдалив от себя Адама.

Любить детей одинаково оказалось сложной задачей для ее сердца. Адам чувствовал это и имел право злиться, но вины Эрика в этом не было.

Пообещав обдумать слова Адама, Эрик вовсе погрузился в себя.

– Думаю, мне пора вернуться к себе. Тильда, должно быть, заждалась. Последнее время она плохо себя чувствует.

Рейчел понимающе улыбнулась: – Позаботься о ней, сынок. Сейчас ей как никогда сложно.

– Не волнуйтесь, матушка. Её окружает свита побольше, чем у императрицы, – на губах образовалась усмешка. – Через пару недель вы во второй раз станете бабушкой, а Эрик – дядей.

Когда Адам ушел, а Эрик и Рейчел остались наедине, женщина не выдержала: – Эрик, что-то не так? Ты словно не здесь.

Сын отвел взгляд, его плечи слегка опустились.

– Мам, я… я просто устал.

– Это из-за Адама? Сынок, не переживай. Я поговорю с Кайратом и все... надеюсь измениться. Ты ведь собирался навестить бабушку, я знаю и готова поехать с тобой...

– Не в этом дело, – замявшись, с налетной улыбкой он добавил, словно невзначай: – Я недавно встретил Марию. Удивительно, как она выросла. С возрастом она всё больше походит на своих братьев. А конкретно на Маркуса, – рассмеявшись, Эрик откинулся на спинку кресла, – вот он возгордится, когда увидится с ней.

Рейчел удивленно подняла брови.

– Мария? Она сейчас во фрейлинах у императрицы... Где ты ее встретил?

Эрик пожал плечами, а взгляд снова устремился куда-то вдаль, в свои собственные мысли.

– Да так, проходил мимо дворца. Пересеклись.

Розалинда, сощурившись, уставилась на сына.

– Ты заговорил о девушке, – улыбаясь.

Осознав, куда клонит мать, мужчина, закатив глаза, рассмеялся.

– Это не то, о чем ты могла подумать, – но Рейчел уже подумала и сложила руки перед собой, будто настаивая на продолжении. Эрик потер переносицу, не переставая улыбаться и демонстрировать матери ярковыраженные клыки. – Неважно... Мои мысли сейчас заняты совсем другим, так что прекрати так смотреть.

Однако герцогиня уже все поняла и тихо радовалась надежде, что ее любимый сын вскоре приведет невесту, кем бы она ни была.

Глава 12.1 Главный актив

Розалинда Винтеборн

Дни тянулись медленно... Наполненные шелестом страниц, тихим ворчанием бабки Розы, разбавлено всё это встречами с герцогиней Кальвини и приправленно суетой облепивших меня служанок. От уроков с герцогиней, непрекращающихся наставлений Розы и примерок платьев уже тошнило. До грандиозного бала оставалось совсем ничего.

Сидя в кресле, утопая в бархате и шелке платья я склонившись над массивным дубовым столом, вчитываясь в распплывающиеся перед глазами строки.

– Вот опять, – прошептала я, вымученно вздохнув, – только я вникаю в хитросплетения цифр, как ты тут же начинаешь меня путать следующей формулой, – хлопнув по столу руками, я отодвинула книгу. – Когда это закончится?

— Да что ж такое! Я же раз двадцать тебе объяснила, как...

Но, признаться, ее объяснения куда понятнее, чем сухие трактаты моих прошлых учителей. То ли это я была слишком юной к их высоким познаниям, то ли это у них слишком замудренный метод к обучению. Но и плакаться грешно. За пару недель ускоренной учебы я освоила то, чему в академиях, наверное, учат годами.

Роза Петровна, конечно, была бы блестящим учителем точных наук, если бы не ее… специфическое отношение. А герцогиня могла бы даже возглавить целую женскую академию, настолько обширными были ее

– Давайте сделаем перерыв, – окинувшись на спинку кресла я опустила руки. – Расскажите лучше про то место откуда вы родом. Не скучаете по дому? По семье?

К моим рукам прикоснулись мягкие и мальникие кошачьи лапки с острыми кооточками. Я умилительно заглянула вниз, применая платье. Крохатный черный комок качаясь на ковре заигрывал с рюшистой юбкой.

— Скучаю? –она горько усмехнулась. – А по ком скучать-то? Дети выросли, у каждого своя жизнь. Сын, дурак, женился на стерве, которая его от меня отвадила. Галка-то, к своим родителям чаще дыханья ездит, а ко мне разве что за поздравительными деньгами. Дочка… вечно занята своими проблемами, бытом, моими внуками. Я к ним больше не хожу. Да и зачем? Им я более не нужна. Только наследство мое им и интересно.

– Наследство? Так вы же говорили, что у вас нет ничего...

— Продала я всё, а не не было! Продала, что было, купила путевку, билет на лай... корабль. Думала посмотреть мир перед отходом в мир иной, а то вечно откладывала да откладывала.

– И как мир? Посмотрели? Чем от... моего отличается?

Заигравшийся кот увлеченно начал вскарабкиваться по платью, пытаясь поймать мои уже зажившие пальцы.

— Нет, не успела. Несколько небольших городов разве что. Когда дети прознали о моем отъезде, тут же оборвали телефон! И как я могу сказать, похож он или нет, когда ты безвылазно сидишь во дворце?

– Чего оборвали? И вы, должно, позабыли, как несколько дней назад бились в истерике, когда мы с Марией выбрались в город? М?

— Это другое! Не суть важно... Суть в том, что эти неблагодарные такого шума навели, что у меня чуть инсульт не случился! Я их заблокировала.

Казалось, Роза Петровна даже ногой притопнула.

— Обидно, знаешь ли, чувствовать себя ненужной.

Я кивнула, понимая ее чувства. Моя собственная семья… Чета Винтеборнов в то время, двумя годами ранее, была в упадке, и я, как единственная дочь, была главным активом. Меня собирались выдать замуж за какого-то пожилого маркиза, но когда поступило предложение от канцлера империи Элдории, отец и брат, не раздумывая, согласились. Я никогда не жаловалась, это мой долг, но почему-то на душе всегда было так тоскливо и обидно.

До сих пор чувствую себя ненужной... Они ведь на мои письма отвечают через раз, и то лишь когда я пишу о Наиле или о делах в империи.

— Знаю, –вздохнула она, – в моем мире браки по расчету – обыденное дело, даже сейчас. Не расстраивайся, помогу я тебе получить расположение твоего мужа.

При одном упоминании о расположении к себе мужа меня передернуло от отвращения. Расположение мужа — последнее, чего я пожелаю в этой жизни. Меня вполне устроит, если он забудет о моем существовании, заведет себе несколько десятков любовниц, а меня оставит в покое. Мне люба одна мысль о переезде куда-нибудь на отшиб... Правда, страшно.

— И все-таки тебе не достает мудрости и ума, дорогуша. Расположение императора — гарант твоей безопасности и моей, пока я сижу в твоей голове. Скоро карты будут готовы, и мы прощупаем почву... Быть может, они подскажут, как и мне вернуться в свой мир....

Я фыркнула, видя, как котенок ерепенится и шипит, играючись.

– Карты? Вы о тех рисунках? – я удивленно подняла брови. – По мне, это все глупости. Ну вот как они смогут помочь?

— Не думай об этом, –хитро прошептала Роза Петровна. – В моем мире с их помощью можно узнать о людях и о чем они думают, как поступят в конкретной ситуации. Если правильно с ними обращаться, они подскажут, предостерегут и укажут правильный путь.

– Бред полнейший, – подхватив котенка на руки, выхожу из кабинета и иду в сторону лестницы, ведущей в сад. Пока старуха возмущенно бухтит, я вдруг чувствую, как затылок прожигается чьим-то взглядом, но обернуться не решаюсь.

Меня всегда облепляют сотни взглядов, но привыкнуть к ним до сих пор не удается.

Глава 12.2

***

Из-за холодного мрамора колонны за Розалиндой следили глаза цвета стальной бури, с точечными вкраплениями, словно искры на наковальне. Силуэт юной императрицы, удалявшийся по коридору, мужчина мысленно сравнил с мысленным образом, сложившимся за три года в походе.

Она оказалась... иначе. Не просто миловидной. В её походке, в том, как она инстинктивно прижимала к груди скрытый под плащом свёрток, была живая, трепетная одушевлённость, которой не передадут никакие доклады шпионов. О её красоте и юности в армии судачили шепотом, за спиной. Император когда-то показательно объяснил, что станет с тем, кто посмеетозвучить очевидноев его присутствии.

Страх был железным ошейником. Но он, наблюдая, ловил себя на мысли: запрет касался лишь мужчин. Женский же шепот в придворных будуарах, полный яда и зависти, тек себе рекой, и имя Розалинды было на языке у каждой светской львицы. Эта несправедливость оставляла в душе едкий, горький осадок.

— Ох! — Горничная, выскочившая из-за поворота, чуть не столкнулась с ним и в ужасе отпрянула, глаза стали огромными. — В-ваше в-высочество...

— Не стоит переживать, — его голос прозвучал нарочито мягко, контрастируя с пронзительным взглядом. Он сцепил руки за спиной, и этот небрежный жест лишь подчеркнул его уверенную осанку. — Лучше проводи меня в западное крыло. Мне нужна распорядительница.

— К-конечно, сию минуту!

Девушка, почти не дыша, низко склонилась и засеменила впереди, выбирая самый короткий и безлюдный путь. Имя Кристиана Да Мара, сына всесильного канцлера и третьего в линии наследования, знали если не все, то те, кому было важно остаться в живых.

Шествуя по знакомым с детства коридорам, Кристиан не мог избавиться от лёгкой, едва заметной ухмылки. Перед ним всплывало выражение лица императрицы. Теперь он понимал обеспокоенность отца накануне его возвращения. «Держись от неё подальше, — говорил старик. — Эта игрушка не для тебя».

Но девушка... девушка оказалась в его вкусе. Опасном, требовательном вкусе.

— Распорядительница принимает по предварительной записи, — сухо, не отрываясь от пергамента, заявила одна из помощниц, Эльза. Не услывав шагов удаляющегося посетителя, она подняла голову — и кровь отхлынула от её лица. — О боги! — Она вскочила так резко, что опрокинула стул. — Я... я немедленно оповещу мадам Таро!

— Не стоит, — спокойный

— И я вас, мадам Таро, — он подошёл ближе, и его улыбка стала чуть уже, целенаправленнее. Он чуть склонил голову набок, изучая её. — Я бы хотел пообщаться. Наедине.

— Разумеется, — её жест был отточенным и плавным. Двери массивного кабинета тут же распахнулись перед ними. — Прошу.

Под осторожными, горящими любопытством взглядами прислуги, Эмбер и Кристиан скрылись за тяжёлыми дубовыми створками. Щелчок замка прозвучал негромко, но значительно.

— Это же... — начала было одна из юных служанок, затаив дыхание.

— Тс-с-с! С ума сошла?! — главная помощница, Эльза, шипящей змеёй вцепилась ей в локоть. Её пальцы были холодными и цепкими. — Не смей даже дышать громко, когда он рядом. Не смотри. Не привлекай внимания.

— Но это ведь он? Сам Кристиан Да Мар? Тот самый...

— Да. Тот самый, — Эльза приблизила лицо, и её шёпот стал ледяным. — Который может раздавить тебя как мошку одним словом. Поняла? Исчезни.

Девушка, побледнев, поджала губы и, получив отмашку, бесшумно ускользнула за угол.

Эльза, выдержав паузу, заглянула в приоткрытую дверь напротив кабинета. В полумраке комнаты замерла статная фигура.

— Всё в порядке, — прошипела Эльза едва слышно. — Он здесь.

Через пару минут дверь приоткрылась. В коридор выплыла дама в изысканном платье лазурного шёлка, расшитом жемчужной сеткой. Её взгляд, холодный и оценивающий, упёрся в массивные дубовые створки.

— Когда возвращается Его Величество? — голос был тихим и мелодичным, без единой дрожи.

— По последним данным, завтра, после полудня, — так же тихо, но чётко ответила Эльза.

— Императрица уже выбрала платье для встречи?

— Этого мне узнать не удалось. Но, согласно протоколу, цвет должен быть алым или изумрудным.

— Узнай. И доложи, — углы идеально очерченных губ дамы дрогнули, сложившись в улыбку, лишённую тепла. Она бросила на дверь кабинета последний, долгий взгляд, полный скрытого расчёта, и бесшумно удалилась, оставив в воздухе лёгкий шлейф дорогих духов.

Глава 13 Окружение

Розалинда Винтеборн

Время текло своим чередом. Наши отношения с бабушкой Розой становились всё теплее. Она больше не называла меня «придурочной», а я, в свою очередь, открыла для себя мир светских бесед, который раньше казался мне недоступным.

Темы, которые в прошлом казались мне сложными и непонятными, на самом деле вполне просты, а порой и бесполезны.

Особенно я любила слушать рассказы о ее собственном прошлом, полном забавных случаев и ярких примеров. Так я лучше понимала, что люди – не такие уж загадочные существа, и их настоящие мотивы можно понять, если внимательно наблюдать и уметь читать между строк, не принимая всё сказанное за абсолютную истину.

Солнечные лучи, играя в витражных окнах, заливали светом полированный стол, на котором стояли изящные фарфоровые чашки, на кружевных салфетках ручной работы лежали серебряные ложечки. В тонких фарфоровых вазах, украшенных лепниной в форме роз, стояли пышные букеты, идеально сочетающиеся с убранством помещения.

Сегодня очередное чаепитие в компании фрейлин императрицы.

С каждой новой встречей мне было легче держаться с подобающим достоинством перед дамами, а ко всему нехилой уверенности придавал внутри звучащий голос Розы Петровны. Иногда раздражительные наставления оказывались весьма дельными советами, коими я с удовольствием научилась пользоваться и делать самостоятельные выводы, подбирать правильные слова.

— Опять пустые разговоры, –проворчала бабка и мысленно закрыла, как мне кажется, себе глаза, чтобы не видеть происходящего. Я едва заметно улыбнулась, отпивая из своей чашки, и взглядом скользнула по лицам девушек, собравшихся вокруг.

С каждой из них я сумела познакомиться заново, и по прошествии пары дней бабка-подселенка составила свое мнение о каждой.

Например, Виктория Донуа. Ей восемнадцать, и, как присуще юным девам, в ней присутствовала какая-то особая, почти детская наивность. Ее светло-русые волосы, заплетенные в сложную косу, обрамляли лицо с большими голубыми глазами, а пухлые губы постоянно демонстрировали улыбку. Я давно заметила, что она предпочитает светлые оттенки в гардеробе. Сегодня, например, она в нежно-голубом платье, украшенном кружевами, и выглядит девушка точно как фарфоровая кукла. Но, несмотря на внешнюю легкость, отец у нее весьма не легкого характера. Он один из доверенных советников канцлера империи. Сей факт уже не может позиционировать Викторию глупой и наивной. Этой роскоши ей бы попросту не позволил отец, и, как утверждает Роза, эта девушка, вероятно, притворствует.

— Она чем-то напоминает тебя в начале нашего знакомства, однако ты оправдала себя с первого дня, а вот она — другая. Ей повезло больше, у нее есть отец, который ее направляет в нужное русло и использует так, как ему заблагорассудится. Поосторожнее с ней.

Стало немного обидно... Никому не понравится, когда его назовут глупым вот так в лоб, пусть и завуалированно.

Рядом с Викторией расположилась Беатрис Хилл, и она была полной противоположностью Виктории. Ей уже далеко за двадцать, она замужем за видным военачальником, у нее двое детей, и она та, кто унаследует титул своего отца, герцога, являющегося по совместительству казначеем империи. Темные волосы собраны в строгий пучок, явно подчеркивающий строгое воспитание, а проницательные карие глаза, внимательно следящие за всем происходящим, не требуют пояснений в ее перфекционизме и вниманию к деталям. Беатрис – воплощение ума и такта. Она умеет говорить так, чтобы ее слова звучали вежливо, но при этом несли в себе глубокий смысл. Бабка Роза ее просто обожала.

— Умная, расчетливая, знает, чего хочет. Такие, как она, правят миром, а не сидят и ждут, пока им всё преподнесут на блюдечке! Напоминает мне Валечку, мою коллегу из бухгалтерии... Жаль только, умерла молодой... Даже семидесяти не исполнилось.

Я откашлялась. Никак не могу привыкнуть к цифрам, исчисляемыми бабкой возраст ее иномирянских друзей.

Чуть поодаль от Беатрис и Виктории, что притягивали взгляды своей полярностью, почти незаметной тенью сидела Анна Обер. Она – племянница маркиза Рика Иорадани, человека без наследников. Анна – тихая и скромная обладательница курносого носа и редкого цвета глаз – янтарного. Девушка редко говорит, но когда говорит, ее слова всегда взвешены и точно попадают в цель. И да, она тоже полюбилась старухе, а подкупило бабку то, что девушка с самого начала относилась ко мне с уважением. Но в глазах янтарных все же просматривается легкая

— В зуб даю! Маркиз готовит ее к тому, чтобы выдать замуж за породистого дворянина. Держи ее рядом, но будь осторожнее... Эта тихоня, —ворчливо, — она как мышка, но мышка с острыми зубами. Не недооценивай.

Куда ни плюнь, а со всеми будь поосторожнее... Неужто здесь нет никого, кому я смогу доверить сокровенные секреты?

— ...Дура что ли?

Глава 13.2

— Забудь о друзьях и тем более — подругах. Ты — самая влиятельная женщина, по крайней мере для народа, и среди титулов у тебя самый сильный. Даже не думай открываться кому-либо из них! Я твой верный друг уже потому, что разболтать тайн твоих не смогу, да и совет дельный дам!

Сдержав порыв закатить глаза, я отвернулась к следующей девушке, самой неординарной из всех – Маргарет Дак Роберти. Она старше большинства здесь присутствующих, и притом что не замужем! Но самое интригующее в ее персоне – она младшая дочь герцога соседней страны – Акроса. Маргарет – воплощение учтивости и воспитания. Она безмолвна, а если и говорит, то всегда осторожно подбирая слова. Взгляд внимательно считывает язык тела каждого, кто ее окружает. Акросийка больше слушает, чем говорит, и это слишком сильно настораживает бабку, но, как ни странно, вызывает и симпатию. Особенно ей нравятся кучерявые, пружинистые шоколадные локоны и бирюзовые глаза девушки, которые оттеняют красками ее обычную внешность.

Воздух, наполненный терпким ароматом трав и легким звоном фарфора, разбавлялся игрой флейты. Кто-то вышивал и вел непринужденную беседу, а кто-то наблюдал за шахматной доской, стоящей на соседнем столике.

– Это будет грандиозно! – воскликнула Виктория, заливисто смеясь. – Завершение светского сезона, да еще и в честь окончания военной кампании! Интересно, сколькие успеют вписать свое имя в мою карту для танцев? Хихик!

Виктория, с ее вечной склонностью к необдуманным высказываниям, вдруг подняла тему предстоящего банкета.

Беатрис тут же бросила на нее предостерегающий взгляд. Не зря она занимала должность в секретариате императрицы.

– Ох, а платья? – воскликнула с улыбкой Мария. Ловко уводя разговор в безопасное место, она спросила: – Вы уже решили, какие наряды собираетесь продемонстрировать на балу?

– Ух... – подобралась Виктория. – Я скупила, наверное, половину магазина с ферзенскими шелками. Платья отшивают последние два месяца, но я до сих пор не определилась...

– Как мне кажется, мисс Донуа следует заранее запасаться белым атласом и золотыми нитями, ажурными кружевами... – с улыбкой подмечает Анна.

– Точно-точно! – с ответной улыбкой соглашается Маргарет.

Тема тут же переключилась на молодых лордов, которые должны будут появиться на банкете.

– Не знаю, как вы, дамы, но я жду встречи с Эриком Кальвини, – защебетала Виктория. Услышав знакомое имя, у меня на коже вздыбились волоски, но я нашла в себе силы не поднять глаз от фарфорового дна. – Говорят, он такой же умный, как его отец, отважный, как его дед, и красивый, весь в мать!

Что-что?!

— Тише, тише, – смеясь, шепчет Роза, – спой мне ту песенку, под которую ты обычно засыпаешь. Ну, та, что успокаивает тебя.

Я, по-вашему, ребенок? Думаете, брошусь ревностно рвать на ней волосы лишь потому, что она осмелилась произнести имя? И то, что он красив, весь в мать?

— ...Почему-то я в этом не сомневаюсь. После вашего знакомства ты себя ведешь крайне глупо. Я понимаю, первая влюбленность, розовые очки, но не заблуждайся. Вспомни, как ты разочаровалась в своем муже, когда он явил себя во всей красе.

Поджав губы, я любезно улыбнулась, стараясь скрыть внутреннее смятение и злость.

Пока девушки с азартом называли имена неженатых лордов, перешептываясь о том, кто из них более знатен, а кто более желанен и красив, я успела мысленно поругаться со старухой, и та даже обиделась.

– А что насчет братьев Марии? – вдруг выдала Беатрис, чему изумилась даже Роза.

Мария, ошалев, поперхнулась воздухом.

– Молоды, воспитаны, перспективны. И неважно, что у них всего лишь баронские титулы, – лепечет Виктория, что, несомненно, смущает Марию.

– Я уверена, их ждет блестящее будущее, – это уже сказала я, лишь бы бабка усмирилась.

— То-то же, а то молчишь. Вон даже Маргарет заметила, как у тебя перекосилось лицо.

Ничего подобного! А если и будут вопросы, я всегда могу сказать, что мне было неловко в отсутствии герцогини Кальвини слушать их разглагольствования!

— Ишь какая... –прицыкнула Роза. – Неловко ей было. Ну-ну... Чего ж тогда молчала?

Заливистый смех, наполнявший комнату, внезапно оборвался. Двери распахнулись, и на пороге появился тот, при виде кого мое сердце сжалось от холода.

Глава 14.1 Поражение

— Спокойно, – прошептала Роза.

Мы все встали, склоняясь в поклонах и реверансах перед неожиданно пришедшим Наилем. Императором Элдории и моим мужем.

Я выступила вперед. Мне попросту пришлось!

Под осторожными взглядами фрейлин и статс-дам я сделала несколько шагов навстречу мужчине, окруженному камердинерами и слугами. Осанка была прямой, а взгляд – уверенным, хотя внутри я стояла на ежовых иголках.

– Императрица, – обратился ко мне Наиль, с интересом сканируя с ног до головы. Сегодня я подсознательно выбрала платье из малинового атласа, но, несмотря на его кричащий цвет, оно было простым и, как утверждала бабка, изысканным, как у куклы Барби. – Слышал, вы последнее время часто устраиваете чаепития. Отрадно видеть вас улыбающейся и наконец-то радующейся жизни.

– Благодарю, Ваше Величество. Мне стало намного лучше, я постепенно погружаюсь в дворцовую суету, – стиснув пальцами атлас юбки, я с трудом выдержала этот короткий, будничный разговор, обмен приветствиями и дежурными фразами.

Аристократки какое-то время прибывали в натуральном шоке, слыша, как мы любезно общаемся с императором, точно любящие друг друга супруги. А ведь всё благодаря бабке. Я просто делала то, что она мне подсказывала, говорила то, что велела, и даже двигалась под диктовку.

Взгляд императора упал на шахматную доску.

– Не хотите ли сыграть, императрица? – предложил он.

– Мои навыки недостойны вашего внимания...

– Сыграем, Розалинда, – утвердительно сказал он и направился к шахматному столу. Фрейлины, делающие видимость занятости своими делами, наверняка прочувствовали гуляющее между нами с Наилем холодящее душу давление.

Пока дамы продолжили свои тихие беседы за соседним столом, я села напротив императора, севшего спиной к окнам. Свет из-за его спины засвечивает весь его силуэт, делая его темным и размытым пятном.

Я опустила взгляд

– Белые ходят первыми, – говорю в унисон с бабкой. Наиль ухмыляется, закидывает ногу на ногу и подманивает рукой к себе одного из прислужников.

Юноша с веснушчатым носом подает императору на блюде сигары.

— Так он еще и курит, фи...!

Прикурив сигару, Наиль выпускает клубы сладковатого дыма, вдохнув который я делаю первый ход.

— Что ж... Помянем прошлое, – ворчит Роза. – Хватит теребить пальцы, только ж залечили!

Волнуюсь...

— И правильно делаешь, что волнуешься. Он же тебя насквозь видит.

Император с ходу двигает своего коня. Взгляд скользит по доске, а затем останавливается на мне. В нем легкое любопытство, смешанное с чем-то еще, более разлагающим.

– Как прошла охота? – роняю я и двигаю фигуру, какую называет старуха.

– Не думал, что мою императрицу такое интересует, – делая ответный ход, с ухмылкой заявляет Наиль. – Несколько оленей, парочка медведей, пять белых лис и с десяток куропаток... Хороший ход.

Киваю, стараясь держать себя в руках.

– Мне, как вашей супруге, интересно все, чем бы вы ни увлекались.

– Любопытно, – его губы трогает едва заметная улыбка. Он бьет моего ферзя и отчего-то замирает. Взгляд мельтешит по доске, и меня начинает накрывать ознобом. – Скоро бал...

Я делаю еще один ход, пытаясь сосредоточиться на игре, в которой ничегошеньки не смыслю.

– А я слышал, твой штат уменьшился, – вдруг спрашивает он, взгляд становится более пристальным. – Как там ее звали... Саша? Ты ее отослала обратно в Бонисию?

– Верно. Саша… Она скучала по семье, – отвечаю, стараясь звучать как можно более естественно. – Пора бы ее семье подобрать достойную партию. Все-таки ей недавно исполнилось двадцать, а для каждой аристократки крайне важно правильно распорядиться своим временем и не упустить свой шанс в столь нежном возрасте. Я же добрая подруга, забочусь о ее будущем...

— Розалинда, –усмехается Роза. – Он-то знает, что произошло той ночью, и, как оляжу, его это заинтересовало.

Уже позабыли, чьим это было советом? Старость всех поражает забывчивостью?

Глава 14.2

Отлично, вот переработанный текст с усиленной эмоциональной составляющей, деталями и в нужном формате.

— Хах! И отчего же твои, напитанные язвительностью, слова летят в моём направлении? Целься получше — вон в него!

Тишина после его реплики повисла густым, сладковатым от дыма облаком. Я видела, как его пальцы, уверенные и точные, скользнули по полированной деревянной фигуре.

— Пусть так, — медленно произнёс Наиль, забирая мою пешку со стуком, отозвавшимся в тишине зала. — Но это странно.

Я почувствовала, как под платьем по коже пробежали мурашки. Он знал. Конечно, знал.

— Я не ожидала, что эти слухи дойдут до вас, ваше величество... — мой голос звучал ровно только благодаря невероятному усилию. — Но мне... отрадно знать о вашем интересе к тому, что происходит вокруг меня.

Наиль прищурился, словно рассматривая диковинное насекомое. Он сделал медленную, долгую затяжку и выпустил клубящееся белое облако, которое поплыло между нами, разделяя стол на два враждебных лагеря. Затем, не торопясь, положил сигару в хрустальную пепельницу на серебряном подносе. Звук, с которым она коснулась хрусталя, был неожиданно громким.

— Конечно, меня интересует всё, что связано с моей супругой, — он оскалился в улыбке, которая не дотянулась до его холодных глаз. — Впрочем, ты, как императрица, могла бы подобрать ей достойного мужа и сама. Имеешь право.

— Разве я могу поступить с ней так? — вырвалось у меня, и я тут же поймала себя на излишней горячности.Спокойно. — Она с детства мечтала выйти замуж только по большой и взаимной любви...

— А ты? — Наиль выстрелил вопросом, резко переведя на меня свой взгляд. Его рука уже тянулась к следующей фигуре — слону, который, как и я, прекрасно видела, ставил моего короля в безвыходное положение. Финал партии был ясен даже мне: у Наиля оставался лишь один, элегантный путь к мату.

Почему вы замолчали?! Он ждёт ответа!

— Молча опусти свои прекрасные глазки к шахматам. И, не переусердствуя, улыбнись. Только на секундочку. Будто вспомнила что-то милое.

Да будет исполнено! — мысленно фыркнула я и сделала, как было велено. Веки опустились, скрывая панику, а губы дрогнули, сложившись в лёгкую, почти застенчивую улыбку.

— Ваше величество, вы победили. Поздравляю, — произнесла я тихо и, протянув руку, легонько толкнула указательным пальцем своего короля. Деревянная фигурка глухо постучала о доску и застыла на боку, в позе безоговорочной капитуляции.

Он не сводил с меня взгляда. Сначала изучающе, оценивающе — на моё лицо, затем скользнул к поверженному королю, и снова вернулся ко мне. В его глазах что-то дрогнуло.

— Ты меня удивила, — произнёс он наконец, и в его бархатном баритоне прозвучала неподдельная, искренняя нотка удивления. Не одобрения, нет. Именно удивления.

Внутри у меня всё сжалось в тугой, болезненный узел, когда Наиль плавно поднялся с кресла. На его губах играла теперь уже знакомая лукавая улыбка, но в ней появился новый, непонятный мне оттенок.

— Давай сыграем ещё. В следующий раз, — это прозвучало не как вопрос, а как утвердительное, обволакивающее предложение. И затем он сделал нечто совершенно несвойственное ему — медленно наклонился и прикоснулся губами к тыльной стороне моей руки. Его поцелуй был сухим, быстрым, но от этого неожиданного, интимного жеста по моей спине пробежал ледяной озноб, смешанный с предательским теплом. Моё расшатанное состояние лишь усугубилось. А вот бабка внутри, кажется, ликовала.

Что это было? Почему мне кажется, что он... он начал смотреть на меня иначе?

— Разве это плохо?

Конечно!.. Наверное. Я не знаю! — зашептала я мысленно в отчаянии. — Вся эта... двойственность, эта неопределённость в нём меня настораживает. Пугает... но почему-то и смутно радует. Как ты умудряешься всегда находить правильные ответы?!

— Опыт, деточка. Опыт. Я почти вдвое старше этого упыря.

Упыря?

— Не забивай свою блондинистую головушку ненужными терминами. Лучше взгляни на доску.

Я покорно опустила взгляд. Фигуры как фигуры — одни лежали, другие стояли в беспорядке после поражения. Что я должна была увидеть?

— Взгляни внимательнее. На его короля. И на то, что осталось от твоих фигур. Что бы ты сделала, будь у тебя всего один ход после проигрыша?

Я присмотрелась. Сначала незаинтересованно, скользя взглядом по чёрно-белым клеткам. Но затем, когда я начала неумело,

— Не расстраивайся. Нашей целью сегодня вовсе не была победа.

А что же тогда? — мысленно вскрикнула я.

— Посмотреть, насколько у твоего мужа раздуто самомнение. И насколько он готов недооценивать то, что считает слабым.

После того как император удалился, унеся с собой шлейф дорогого табака и ощущение неразрешённого напряжения, я ещё долго сидела, мысленно возвращаясь к каждой реплике, к каждому его взгляду. Настолько погрузилась в себя, что не сразу заметила пристальный, неотрывный взгляд Беатрис, одной из фрейлин. Но когда я наконец подняла голову и поймала его, девушка не смутилась. Она лишь медленно, будто со вкусом, скрыла его за широкой, любезной и совершенно бесчувственной улыбкой. В её глазах, однако, ещё на секунду мелькнуло что-то острое, оценивающее — будто она только что прочла в этой сцене между императором и императрицей какую-то свою, очень важную строку.

Глава 14.3

— Неужели оно обязательно должно быть красным?

Нет, не обязательно. Можно выбрать изумрудный.

— Что за вульгарщина? Всё так предсказуемо, а мне тошно.

Дело сейчас вовсе не в цвете платья, а в том, почему ты настояла на том, чтобы я пригласила на финальную подгонку платья Беатрис?!

— А ты сама подумай.

Прошло несколько дней с того чаепития в окружении фрейлин, и эти последние дни я провела в компании Беатрис и Марии.

В отличие от Марии, Беатрис умела находить талантливых людей и окружала себя ими. Она была старше меня почти вдвое, и большинство благородных женщин, которых я хотела бы видеть рядом, уже были под её влиянием. Наверняка план старухи заключался в том, чтобы я расставила вокруг себя влиятельные фигуры, такие как герцогиня Кальвини, а также переманила на свою сторону Беатрис.

Мария, хоть и располагала к себе доверием, властью практически не наделена. Если задуматься, она может стать для меня очередной ступенькой на пути к власти, например, через брак с влиятельным господином. Так же случилось и со мной: меня продали в императорский дворец, а у Марии может появиться шанс стать счастливой, пусть и не по своему желанию...

Я смотрела на себя в зеркало, окружение из нарядных платьев и роскошных тканей напоминало о предстоящем событии. Беатрис, как истинная перфекционистка, обсуждала с прислугой, какие нити стоит выбрать для платья и как лучше всего подчеркнуть его красоту.

— Как я вижу, ты стала умнее. Это радует, но не торопись раздавать своих фрейлин замуж налево и направо.

Я просто решила взглянуть на своё окружение твоими глазами и думать, как ты. В чём проблема? Конечно, мне не нравится мысль о том, что я стану главной злодейкой в чьей-то жизни, но в какой-то степени я могу быть покровительницей той же самой Марии. Ведь так?

— Можешь, можешь, но не пыжься, а то уже покраснела. Тебе стоит подумать о том, какую леди ты возьмёшь к себе во фрейлины после ухода той девицы.

Ты имеешь в виду Сашу? Значит, поэтому ты настаивала на присутствии рядом со мной Беатрис?

— Ну, естественно! —передразнила она. — Беатриса уже побывала в различных кругах аристократии и могла бы порекомендовать кого-нибудь, но в этом случае нам необходимо «набрасывать ей на шею поводок.

Не понимаю, почему ты так двусмысленно выражаешься... Неужели так сложно говорить понятно?!

— Беатрис весьма непростая девушка. Она уже замужняя дама, а её отец — казначей империи. Обладая всем этим, она является весомой фигурой на нашей доске...

Когда это начало происходить?

— Что именно началось? Я что-то пропустила?

Когда вы начали сравнивать людей с шахматными фигурами? Это смехотворное занятие в вашем-то возрасте...

— Не чурайся моего возраста. Я стараюсь упростить всё сказанное, чтобы это дошло до твоей высокопоставленной головушки. Сравнение с шахматными фигурами в данном случае убьёт двух зайцев: ты запомнишь их названия и значимость, а главное — поймёшь принцип шахматной войны.

У меня не было другого выбора, кроме как подыграть старухе, несмотря на то что с многим я была не согласна.

— Беатрис, — осторожно произнесла я, глядя на своё отражение в зеркале, — кое-что кажется мне странным. Могу ли я задать вам вопрос?

— Конечно, ваше величество, спрашивайте о чём угодно.

— Почему вы согласились стать моей фрейлиной?

Глава 14.4

До сих пор помню, как у неё, единственной, было право выбора. Тогда она только-только родила второго ребёнка. Она могла сослаться на недомогание, заботу о малыше, но приняла предложение, взяв лишь пару месяцев отпуска.

— Мне немного неловко, но я очень давно хотела получить должность при дворе. Я считаю это весьма почётным. Так я могу проявить себя, многое узнать и завести нужные знакомства, наладить отношения. Разве не все мы за этим приходим в это жестокое место?

— ... Неожиданно искренний ответ. Не думаю, что тебе стоит продолжать.

Почему мне кажется, что в её словах скрывается завуалированный интерес по отношению ко мне? Пусть и так, но я императрица без власти.

— Ключевое слово здесь «императрица».

— Ваше Величество! — из-за распахнувшейся двери выглянула одна из рядовых служанок. В тот же миг к ней подошла Мария.

— Говори, — с трудом дыша, приказала я, пока портниха затягивала корсет.

— Ваше Величество, я столкнулась с ними по пути сюда, — сказала служанка, когда Мария отступила в сторону. Позади девушки стояли люди, выстроившиеся в ряд и держащие большие коробки. — Их прислал император.

Я была более озадачена, чем напугана, и тем не менее умудрилась улыбнуться.

— По какому случаю они явились сюда?

— Его величество император приказал нам пошить для вас бальные платья в кратчайшие сроки, а также платье для официального приёма и другие, если вы позволите.

— Чего-чего?

Кто послал?

По всей видимости, правильно прочитав моё недоумение на лице, Мария перетянула на себя внимание и восторженно затараторила:

— Какая замечательная новость! Ваше величество,

— Хорошо... Даже отлично, — не без вопроса, я уставилась на не менее удивлённое выражение лица Беатрис.

— Ваше Величество, мне поручено сделать ваши платья самыми изысканными и подходящими вашему статусу! - не снимаясь одна из новоприбывших дизайнеров заработала покраснев до ушей от волнения.- Я немного волнуюсь, что они будут слишком яркими из-за правил выбора цветов, но даже так вы будете выглядеть эффектно!

Улыбка на моём лице застыла. Подобное случилось со мной впервые за всё время, пока я нахожусь в этом месте. Портниха, окружённая своими швеями, улыбалась так, что казалось, её род может порваться. Её подчинённые вместе с моими служанками расставили коробки по всей комнате, принялись доставать толстые журналы, альбомы, раскладывать ткани и кружева.

— Позвольте начать! Я сделаю для вас самое ослепительное платье!

Суета подготовки к балу наполняла комнату. Швейные машины зашумели, а в воздухе витал аромат свежих тканей и краски. Всё вокруг напоминало о предстоящем событии: яркие цветные ленты, блестящие кружева, которые будут подчёркивать каждую деталь. Я наблюдала за тем, как каждая швея сосредоточенно работала, словно создавая нечто волшебное.

— Ваше Величество, — продолжала портниха, не отрываясь от работы, — я уверена, что именно вы сделаете этот бал незабываемым!

Внутри меня росло волнение, и я понимала, что этот бал — не просто событие. Это шанс показать свою силу, пусть и в рамках тех обстоятельств, которые меня сковывали. Я должна была быть не просто императрицей, а влиятельной фигурой в этом жестоком мире.

— Начинайте, — произнесла я, и в этот миг у меня возникло ощущение, что всё меняется.

Глава 15.1 Вид со стороны

***

В кабинете герцога Кайрата Кальвини, где тяжёлые портреты взирали со стен, а массивная мебель дышала важностью, Эрик небрежно вытянул ноги под столом. Его взгляд скользнул по документам, скрепленным строгими печатями, затем устремился к огромному портрету императора, нависшему над отцовским креслом.

– Как обстоят дела дома? – герцог буравил сына взглядом, в котором чувствовалась сталь. Его голос, обычно низкий, в моменты важных вопросов звучал почти как рык. В этой хрипловатой глубине крылась особая власть одного из доверенных советников императора.

– В целом, всё спокойно, – ответил Эрик, стараясь укрыть за маской безразличия внутреннее напряжение. – Матушка вся в приготовлениях к балу.

Герцог кивнул, не отводя пристального взгляда от сына.

– Когда ты планируешь принять командование Имперской стражей? – он приподнял бровь, словно взвешивая ответ. – Данный пост при дворе и без того слишком привлекателен для придворных гиен. Нечего тебе прохолжаться.

Эрик почувствовал, как внутри поднимается буря сомнений. Лёгкая улыбка тронула его губы, но он тут же опустил взгляд, опасаясь выдать отцу свою неуверенность.

– Как я могу, отец? Возможно, вскоре… или, быть может, ещё не время…

– Что это значит? – герцог нахмурился, в голосе прозвучало ощутимое недовольство.

– Это серьёзный шаг, вам ли не знать. Будет излишне вызывающе, если я так скоро займу столь высокий пост при дворе.

– Не забывай о своих обязанностях, сын, – отрезал Кайрат, в его тоне чувствовалось раздражение.

– Я помню, – ответил Эрик мягко, но уверенно. – Спешка лишь навредит, в первую очередь матушке. Несмотря на её прочное положение при дворе, я беспокоюсь о её здоровье. Завистливые языки жалят метко и больно. Разумнее будет выждать подходящий момент прежде, чем заступить на службу. Разве вы не согласны?

– Ей нужно больше отдыха. В последние дни она взвалила на себя слишком многое, – герцог Кальвини согласно кивнул. – Слишком много для её хрупких плеч.

– Могу я узнать, как дела у Адама? – осторожно спросил Эрик.

– Всё так же погружён в свои провинциальные дела, – отозвался герцог, скрывая недовольство старшим сыном. Эрик прекрасно понимал причину отцовского гнева. – Скоро он должен вернуться.

– Надеюсь, по возвращении он вспомнит о своих обязанностях. Тильде, должно быть, нелегко справляться одной, без поддержки мужа. Особенно в её положении.

Кайрат кивнул и с тяжёлым вздохом поднялся из-за стола.

– Такова участь женщин.

Эрик кивнул, понимая, что разговор подходит к концу.

– Благодарю, отец. Пожалуй, мне пора, – произнес он, вставая и поправляя манжеты.

– Береги себя, Эрик, – напутствовал герцог с ощутимым предостережением.

Покинув кабинет, Эрик, в сопровождении двух стражников, двинулся по длинному коридору, увешанному гербами. Послевкусие разговора с отцом оставило неприятный осадок. В отличие от Адама, Эрик никогда не одобрял отношения к семье, которого придерживались отец и брат. В отличие от их матери, Тильда, жена Адама, не обладала внутренним стержнем. Ей с трудом давались обязанности хозяйки дома из-за кротости, скромности и изнеженности, что нельзя было сказать о герцогине Кальвини. Эрик всегда знал, что его мать – невероятно сильная женщина, способная на словесную дуэль даже с самим императором. Наверное, поэтому отец когда-то и выбрал её. По всей видимости, он знал, что такая женщина прикроет его тыл.

Задумавшись обо всем этом, Эрик не сразу заметил человека, возникшего на его пути – сослуживца и друга.

– Эрик!

– Маркус? – не без удивления вскинул брови мужчина. – Надо же… Без бороды ты почти похож на человека.

Маркус громогласно расхохотался, и Эрик, искренне улыбаясь, обнял его. Вскоре они отстранились друг от друга и поравнялись спинами. Все же они находились в Императорском дворце – не пристало демонстрировать излишнюю фамильярность.

– Как ты здесь оказался? – указав рукой на спуск с лестницы, спросил Эрик.

– Проходил собеседование, – после этих слов улыбка Эрика слегка дрогнула, но он тут же взял себя в руки. – В конце концов, неизвестно, когда продолжится военная кампания. Может, и вовсе её свернут. Не пропадать же времени зря? А ты что здесь делаешь?

Эрик решил умолчать о цели своего визита. Маркус мог оказаться его прямым конкурентом на должность главнокомандующего стражей. Впрочем, он был бы не против проиграть другу, ведь тот справился бы куда лучше. Да и Маркусу эта должность принесла бы больше пользы, чем ему.

– Навещал отца. Нужно было решить кое-какие вопросы. Адам отсутствует, поэтому всё свалилось на мои могучие плечи.

Они продолжили спускаться по лестнице и, как только стража оставила их на выходе из корпуса, мужчины, не переставая болтать, направились через дворцовую площадь. Величественные башни, украшенные сложной архитектурой, устремлялись в небо, а неподалёку виднелась часовня, окружённая еловой зеленью сада и кованой

Внезапно Эрик заметил в толпе слуг, сопровождавших знатных дам, светлую копну золотых волос, направлявшуюся к той самой часовне. В этот момент он перестал слышать друга, дыхание сбилось, а сердце бешено заколотилось в груди. Воспоминания о недавнем знакомстве с юной особой обладавшей такими же волосами, не отпускали его. Поддавшись инстинкту, он рванулся с места, пытаясь догнать удаляющуюся группу, но его неожиданно схватили за предплечье.

– Эй, погоди, – с удивлённой и немного нервной улыбкой остановил его Маркус. – Куда это ты так драпанул? Мне в ту сторону.

Удивлённый внезапным порывом друга, Маркус проследил за его взглядом, заметив, как мечется взгляд мужчины по уходящей за кованые ворота группе женщин.

– Кажется, я кое кого узнал…

– Как бы то ни было, на территорию часовни вход строго воспрещён всем, кроме приближённых к императорской семье. Тебе ли не знать? – с усмешкой уточнил Маркус и отпустил Эрика, наблюдая, как его губы растягиваются в незнакомой ему доселе ухмылке. – Да что с тобой? Небось накатил в тихую? – тут же уточнил Маркус, не понимая, что происходит. Его друг и сослуживец начал смеяться неестественным смехом, почти неадекватным.

Эрик не ответил. Его мысли были заняты лишь светлой копной волос в толпе служанок.

Глава 15.2

Холодный осенний ветер гнал по мощеным дорожкам опавшие листья, закручивая их в маленькие вихри. Имперская часовня, величественное строение из светло-серого камня с высокими стрельчатыми окнами и остроконечным шпилем, казалось, была единственным неподвижным элементом в этом суетном мире. Ее фасад, украшенный тонкой резьбой и барельефами, изображающими сцены из священных текстов, возвышался над окружающими деревьями, которые уже почти полностью сбросили свой золотой и багряный наряд. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы и скрипом тяжелых входных дверей часовни, которые приоткрылись, пропуская знатных посетительниц.

Внутрь вошла небольшая процессия.

Впереди шла юная императрица Розалинда оплаченная в элегантное, но скромное для ее положения платье из темно-синего бархата с высоким воротником, отделанным тонким кружевом. Ее светлые волосы были аккуратно уложены в сложную прическу и украшены небольшой серебряной диадемой. За ней следовали две высокопоставленные дамы: Беатрис, камер-фрейлина в строгом сером шелковом платье, и Мария, личная служанка и фрейлина императрицы, также являющаяся аристократкой, одетая в более легкое кремовое платье. Обе дамы держались с достоинством, присущим их рангу.

Позади них, на почтительном расстоянии, шли служанки. Их форма состояла из простых темно-коричневых платьев из плотной шерсти, белых накрахмаленных передников и скромных чепчиков, полностью скрывавших волосы. Их лица выражали почтение и легкое волнение. Среди них была и юная Сара.

Как только группа вошла, воздух наполнился шорохом и шепотом. Жрицы, до этого спокойно занимавшиеся своими делами у алтаря, засуетились.

— Чувствуешь, Беатрис, как жрицы занервничали при моем появлении? — тихо заметила Розалинда, оглядывая величественный зал с высокими колоннами и позолоченным алтарем, увенчанным статуей богини Ливи.

— Это естественно, Ваше Величество, — ответила Беатрис. — Вы впервые за долгое время посетили эту часовню.

— Скоро зима, листья почти все опали, — сменила тему Розалинда, глядя на свет, проникающий через витражи. — Нужно подготовиться к Празднику Молитв Ливи.

— Точно, — поддержала разговор Мария, улыбаясь. — Кажется, это будет снежная зима.

— Почему Вы вдруг решили прийти сегодня, Ваше Величество? — осторожно спросила Беатрис, внимательно глядя на императрицу.

Розалинда слегка пожала плечами.

— Просто захотелось тишины и покоя. Внутри дворца так шумно в последнее время.

Дамы заняли свои места на передних скамьях. Служанки расположились сзади. Когда началась молитва, Розалинда вдруг повернулась и позвала одну из служанок.

— Сара, иди, сядь рядом со мной, — сказала она с мягкой улыбкой.

Беатрис и Мария обменялись быстрыми взглядами. Мария улыбнулась, а Беатрис слегка нахмурилась, выражая легкое неодобрение такому нарушению этикета. Сара, смутившись, но повинуясь приказу, подошла и села рядом с императрицей.

Холодный ветер предвещающий скорую наступление зимы бесцеремонно трепал полы тяжёлых плащей когда процессия покинула сумрак имперской часовни. Розалинда едва переступив порог невольно поёживалась. Тонкие пальцы юной императрицы скрытые шёлковыми перчатками судорожно сжали края меховой накидки. Ей всё ещё казалось, что тяжёлый взгляд каменных извояний и жриц, чья суета при её появлении ограничилась плохо скрываемым осуждением, жгут ей спину.

Они шли по длинной аллее, где вековые дубы уже сбросили свои золотые убранства. Под ногами хрустела мёртвая листва и этот звук, в тишине сада, казался Розалинде оглушительным.

— Ваше Величество, — ровным, лишённым эмоции тоном начало Беатрис. Женщина шла по правую руку, чеканя каждый шаг, спина была прямой, как стальной клинок.— И всё-таки, что вы думаете насчёт подготовки к предстоящему празднику? У нас ещё есть время подумать, как лучше к нему подготовиться, ведь он состоится как раз после бала.

Мария шагала чуть позади, внимательно наблюдая за состоянием госпожи. В самом хвосте процессии, стараясь быть незаметной, следовали служанки в одинаковых шерстяных плащах цвета сырой земли. Среди них ярче всего выделялась Сара — совсем юная, с испуганными глазами и золотыми шелковистыми волосами. Беатрис то и дело бросала на неё короткие острые взгляды. В голове её роились мысли, которыми она не спешила делиться: почему императрица выделяла эту девчонку? Почему позволила ей быть здесь, рядом, во время молитвы? Это было нарушением написанного кодекса, трещиной в монолите протокола, который Беатрис выучила наизусть.

Глава 15.3

— Жрицы... И всё-таки я не понимаю, почему они так на меня смотрели, — едва слышно проговорила Розалинда, кусая губы. — Такое ощущение, будто я совершила святотатство, просто переступив порог.

В её голосе прозвучала лёгкая нотка сарказма.

— Они смотрели так потому, что вы для них — редкое видение, Ваше Величество, — отрезала Беатрис, не замедляя шага. — Вы достаточно долго избегали каких-либо общественных мест, кроме обязательных приёмов. А с точки зрения жриц, они, вероятно, видели вас и вовсе впервые.

Розалинда отвела взгляд в сторону, к затянутому тучами небу.

— Эти стены на меня давят, Беатрис. Здесь каждый шорох кажется предвестником очередных обговоров. Я надеялась найти в храме хотя бы подобие покоя, но, увы и ах.

— Простите меня за грубость, но покой нужно заслужить делом, а не побегом, — настойчиво перебила императрицу статс-дама.

— В таком случае я слушаю тебя внимательно, — остановившись посреди площади и подав знак служанкам держаться на

— Сразу после бала наступит Праздник Молитв Ливи, или, как ещё принято его называть, «Шёпот, рождающий жизнь». Южане в империи зовут его «Праздником холодного шёпота». Обычно в эти дни весь город замирает: аристократы жертвуют жемчуга в чаши со святой водой, а императрица должна собственноручно омыть ноги семи старейшим прихожанкам и возглавить ночное бдение. В этом году я настаиваю, чтобы всеми приготовлениями занялись вы лично.

Розалинда с вызовом взглянула на Беатрис, но лицо отражало искренний испуг.

— За все два года моего... правления я не слышала об этом! Да, я знала о жемчугах, но об омовении чьих-то ног слышу впервые. В прошлом году я пожертвовала огромную сумму, посетила храм и полночи молилась стоя на коленях на холодном полу! После этого я смогла подняться с постели лишь через несколько недель — так ужасно болели ноги, а мое тело полыхало от жара. Но ты говоришь о чём-то совершенно ином...

Беатрис нахмурилась.

— В таком случае теперь мне всё понятно, — на её губах растянулась недовольная улыбка. — Маркиза манипулировала вами всё это время с особым энтузиазмом.

— Маркиза Паолини всегда этим занималась. Она вела праздники ещё при жизни покойной императрицы и знала каждый жест, каждую интонацию. Почему она так жестока со мной...

— Именно поэтому вы должны её оттеснить, — вклинившийся голос Беатрис стал тише, но приобрёл пугающую твёрдость. — Лия Паолини слишком прочно укоренилась в придворных кругах как истинная хранительница традиций.

— Да, как погляжу, пока она распоряжается и заправляет всем, я стала в глазах двора лишь неясной тенью, занимающей трон, некогда принадлежащий её сестре. И даже мое высокое окружение не нашло в себе смелости сказать мне о моих ошибках.

Заметив перемену в настроении Розалинды, Беатрис испуганно подошла ближе и осторожно взяла императрицу за руку.

— Ваше Величество, вам нужно быть осторожней в словах. Она возненавидит вас ещё сильнее. Эта женщина не прощает посягательств на её...

— На её «что»? — сузив глаза, переспросила императрица.

— Простите меня, Ваше Величество, но я... Я наговорила лишнего...

— Да плевать! — сократив расстояние, Розалинда приблизилась к брюнетке вплотную и прошептала: — Пусть ненавидит, но уважает силу. Что касается вас... Вас всех, — блондинка обвела пальцем всё вокруг, — абсолютно все должны стоять за моей спиной, а такая, как она, и вовсе потеряться где-то в тени. А никак не занимать мое место. Но больше всего меня интересует: почему никто из вас не рассказал мне всех нюансов? Даже после моей оплошности? М?!

— Ваше Величество... Я... Мне так жаль. Простите меня.

Склонившись в поклоне, Беатрис заметно дрожала.

— Что ж, уж теперь не изменишь, — отвернувшись, Розалинда хмуро взглянула на свои дрожащие руки. Она ощущала, как на её плечи ложится непосильная тяжесть имперской короны, которую она ещё не научилась носить. — Я сделаю, как ты говоришь, и возьму бразды правления этим праздником в свои руки. А ты мне в этом поможешь. Выпрямись, Беатрис. Мне не нравится видеть тебя в таком унизительном положении. Лучше помоги мне в этот раз всё сделать правильно.

— Как прикажете, Ваше Величество, — выдохнула женщина, придав голосу твёрдость. — Я подготовлю свитки с порядком молитв, а также составлю подробную инструкцию ваших действий.

Когда группа двинулась дальше, Беатрис удовлетворённо кивнула улыбающейся Розалинде и снова бросила задумчивый взгляд на Сару, шагавшую поодаль. Почему-то эта девушка вызывала внутри неё тревогу.

Глава 16.1 Сотни лиц

Огромный банкетный зал, словно сошедший со страниц сказки, сиял в свете хрустальных люстр. Золотые нити драпировок переплетались с живыми цветами, источавшими тонкий аромат. На столах, покрытых белоснежными скатертями, сверкало серебро и искрился хрусталь бокалов. Оркестр на возвышении настраивал инструменты, готовясь наполнить пространство музыкой. Это был апогей светского сезона, и высшее общество собралось здесь во всем своем великолепии.

В центре зала, подобно яркой бабочке, порхала Виктория Донуа, заливаясь звонким смехом. Ее платье цвета утренней зари подчеркивало юность и свежесть. Рядом с ней, сдержанно улыбаясь, стояли ее родители. Маркиз Донуа в строгом черном фраке оживленно что-то рассказывал супруге, облаченной в темно-синий бархат. Заметив знакомое лицо, он извинился и направился к группе мужчин.

– Леон! Рад видеть! – воскликнул маркиз, пожимая руку казначею Усбергу, солидному мужчине с аккуратными бакенбардами. Неподалёку от группы стояли его супруга и их дочь, Беатрис Хилл, с мужем. Беатрис, всегда отличавшаяся безупречным вкусом, была одета в элегантное платье цвета слоновой кости.

Чуть поодаль, в окружении юных девиц, стояла Анна Обер, прелестная девушка с большими голубыми глазами. К ним присоединилась Лоран Маер, одна из фрейлин императрицы. Лоран с любопытством оглядывалась по сторонам, украдкой разглядывая гостей. Это был всего лишь пятый бал в её жизни — статистика, вызывавшая улыбку на фоне опытных светских львиц. Лоран смущенно скрывала этот факт, стараясь поддерживать общий разговор.

Внезапно фоновая музыка стихла. Церемониймейстер, возвышаясь над толпой, торжественно объявил о прибытии канцлера — эрцгерцога Оскара Да Мара в сопровождении супруги, двух дочерей, которых сопровождали знатные кавалеры. Первыми появились эрцгерцог с женой, следом его сын Кристиан Да Мар и Маргарет Дак Роберти, чья красота и грация не могли остаться незамеченными. Зал склонился в почтительном поклоне. Дочери канцлера, терявшиеся на фоне ослепительной Маргарет, тем не менее плыли следом подобно лебедям.

Следом объявили о прибытии четы Иво; отсутствие Марии в их числе не вызвало ни у кого недоумения.

Внимание женской половины зала приковала к себе группа статных лордов, прославившихся на полях сражений. По залу пронесся восхищенный шепот. Маркус, улыбаясь, подмигнул одной из девушек, отчего та покраснела, прикрылась веером и вздернула нос повыше.

Спустя короткий промежуток времени церемониймейстер возвестил о появлении маркизы Лии Паолини, и в зале воцарилась напряженная тишина. Маркиза, словно королева, спустилась по лестнице в красном платье, усыпанном кристаллами, ловившими свет и отражавшими его тысячами искр. Она была одна, но держалась с непоколебимым достоинством. Вот только её триумфальный выход был омрачен нарастающим гулом, когда через секунду объявили о прибытии герцога Кайрата Кальвини и герцогини Рейчел.

Взгляды мгновенно переметнулись к герцогской чете, ещё до момента, когда нога Лии коснулась последней ступени.

Облачённый в строгий темно-зеленый мундир с золотым шитьем герцог

Следом появились их дочь Мэлани де Вилье с мужем Ионом, чье появление было отмечено сдержанными кивками и располагающими улыбками. Затем представили наследника Кальвини — Адама, в сопровождении некой дамы в переливчатом платье цвета шампанского, имя которой — Лидия Нефрон. И напоследок прозвучало имя младшего сына герцога, героя, вернувшегося с войны — Эрика Кальвини.

Зал на мгновение замер, будто в ожидании чего-то особенного. Затем гул возобновился с новой силой, смешиваясь с шепотом и вздохами.

Эрик Кальвини, высокий и широкоплечий, с лицом, отмеченным следами битв, но не утратившим привлекательности, вошел в зал. Его простой мундир сидел безупречно. Он окинул собравшихся спокойным взглядом, в котором мелькнуло что-то неуловимое — то ли усталость, то ли предвкушение.

Глава 16.2

Маркиза Лия Паолини, чье появление вызывало столь бурную реакцию, теперь стояла в стороне, наблюдая за происходящим с едва заметной усмешкой. Ее алое платье горело в полумраке, привлекая взгляды, как мотыльков — огонь. В ее одиночестве чувствовалась сила, способная соперничать с любым авторитетом; её взгляд скользил по лицам гостей, останавливаясь на тех, кто осмеливался встретиться с ней глазами. В этих взглядах читалось всё — от восхищения до откровенной вражды.

— Вам знакома эта леди? — осведомилась одна из дам в кругу изумленных женщин.

— Его супруга на сносях, а он расхаживает здесь с какой-то женщиной, — с укором ответила другая.

— Не думала, что вас это так волнует. В конце концов, герцог и герцогиня Кальвини это допустили, — прикрывшись веером, констатировала юная леди, не отрывая глаз от Адама. — Быть может, это родственница?

— Возможно, вы и правы.

— Хм… — скучающе отвела взгляд одна из женщин, но тут же оживилась. — Вы обратили внимание на цвет платья маркизы?

— Чего же еще от нее ожидать? Не было ни дня, чтобы она не выделила среди придворных. Я до последнего думала, что она станет следующей императрицей.

— Полностью с вами солидарна, — обмахиваясь пернатым веером, женщина перевела взгляд в направлении пустующего трона и дивана императрицы.

— И всё-таки мне даже немного жаль нашу юную императрицу.

Мелодичный смех залился внутри женской группы, пока одна из женщин не остановила взгляд на неподалёку стоявшего Эрика.

— А вот младший сын герцога — фигура весьма занимательная.

Появление Эрика Кальвини стало кульминацией. Девушки, еще недавно обсуждающие статных лордов, теперь украдкой поглядывали на него, их щеки заливал румянец. Мужчины же оценивали его сдержанно, но с явным уважением и скрываемой курицей зависти.

Виктория Донуа, чье веселье до этого было беззаботным, теперь с трудом отрывала взгляд от Эрика. Ее родители также обратили на него внимание; их разговор на мгновение стих, а взгляды обратились к дочери. Маркиз Донуа, только что беседовавший с казначеем, смотрел на Эрика с задумчивостью.

– Вот уж кто действительно заслуживает внимания, – тихо сказал он жене, кивая в сторону Эрика. – Герой, вернувшийся с поля боя.

Маркиза молча кивнула, сделав для себя мысленную заметку.

Анна Обер покусывала губы в предвкушении танцев. Лоран Маер также не могла отвести от него взгляд, и легкая улыбка тронула ее губы. Маркиза Лия Паолини, казалось, не обращала на него особого внимания, но её взгляд то и дело непроизвольно возвращался к его силуэту.

Гул в зале нарастал, сливаясь с торжественной музыкой оркестра.

Вечерний прием набирал обороты. Музыка, звон бокалов, оживленные беседы и смех наполняли просторный зал, но для Эрика все это было лишь фоновым шумом. Его взгляд, напряженный и сосредоточенный, скользил по толпе, выискивая кого-то конкретного, но тщетно. Он чувствовал себя не в своей тарелке, словно чужой среди этого блеска и суеты. Его плечи напряжены, а пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, пока он озирался, ловя взглядом мимо проплывающих слуг с подносами в руках.

Внезапно из-за спины его окликнул знакомый голос.

— Ну что, Эрик, опять в своих мыслях витаешь? — спросил он, положив руку ему на плечо.

Эрик вздрогнул, вынырнув из своих раздумий. Это был молодой лорд Иво, один из братьев Марии, его давний друг, с которым они прошли через огонь и воду.

— Маркус. Просто… вечер какой-то суетливый, — бросил Эрик, пытаясь скрыть свое волнение.

К ним присоединились и другие лорды, привлеченные их зародившейся беседой с упоминаниями недавней военной компании. Вскоре они оказались в центре внимания, окруженные дамами, чьи взгляды, казалось, пожирали их. Шутки сыпались одна за другой, и кто-то из присутствующих с иронией заметил:

— Даже на войне не было так напряженно, как сейчас, когда мы окружены таким вниманием!

Эрик слабо улыбнулся, вот только мыслями он был далеко. В какой-то момент, перебивая общий смех, он обратился к Иво:

— Слушай, ты не видел Марию?

Будущий лорд Иво удивленно поднял бровь.

— Марию? Нет, не видел. А ты ее ищешь? — он запнулся, заметив вопросительный взгляд Эрика, а затем его губы растянулись в саркастичной ухмылке.

— Нет, — закатил глаза Эрик и рассмеялся. — Мария знакома с одной девушкой.

— А имя у этой девушки есть?

Поиграв бровями уточнил Маркус, приобняв немного друга.

— Да.

Маркус пожал плечами, а улыбка не сходила с губ.

— Странно, что ты упомянул подругу Марии. Я всегда думал, что она скорее карьеристка, и в ее окружении проще найти делового партнера, чем близкую подругу. И всё-таки ты назовёшь имя? Быть может, я знаком с ней.

Поиграть бровями предположил Маркус, но в ответ получил лишь холодный, почти угрожающий взгляд. Тут же откашлявшись, мужчина стал серьёзней и кивнул головой, как бы намекал, что готов помочь другу с поисками юной особы.

— Сара Годвин.

— Сара Годвин... — пробуя на вкус имя, Маркус сложил на груди руки. — Кажется, я слышал имя, но насчёт фамилии, думаю, стоит уточнить у Марии.

Эрик подобрался, в глазах искрил интерес и нетерпения поскорее встретить Марию и расспросить её подробнее о Саре.

В этот самый момент по залу пронесся шепот, и все взгляды устремились к дверям, из-за которых обычно появляется имперская чета.

Объявили о появлении императора и императрицы.

Глава 17.1 Тень императрицы

Мгновенно, будто по мановению невидимой дирижерской палочки, в огромном зале воцарилась абсолютная тишина. Смолк даже едва уловимый шелест шелков и

Воздух сгустился, напрягся, словно в ожидании грозового разряда. Все взоры, полные почтительного любопытства, устремились кверху, к величественной лестнице.

И когда они появились в дверном проеме, окаймленном позолотой, атмосфера вокруг императорской пары буквально заискрилась. Даже самые искушенные, пресыщенные зрелищами придворные почувствовали, как по спине пробегает холодок благоговейного трепета.

Это было не просто присутствие монаршей особы — это было явление.

Юная императрица, еще недавно казавшаяся такой же хрупкой и пугливой, как лесная лань, преобразилась до неузнаваемости. Она не шла — она плыла, будто не касаясь пола, каждый ее шаг был отмерен безмолвным, властным ритмом. Ее лицо, всегда миловидное, теперь казалось высеченным из холодного мрамора. Взгляд, скользнувший по залу, ледяным, пронзительным, омраченным едва уловимой, но безошибочно читаемой в уголках губ стервозностью. Это не была грубость — это был высший пилотаж высокомерия, упакованный в безупречные светские манеры.

Розалинда Винтеборн приковывала к себе внимание сильнее, чем сам император в своих регалиях.

Ее стан, прямой и негнущийся. Ее плавные, словно замедленные движения источали ауру новой, неведомой и потому пугающей силы.

Она уже не была той девушкой, что робко прятала взгляд за спиной статс-дамы. Она была императрицей. И это неоспоримое осознание пронзило каждого в этом зале.

Как один, сотни голов склонились в низком, почтительном поклоне. Но даже опустив глаза, все продолжали внутренне впиваться в нее взорами, провожая каждое движение. Ее платье — глубокого, насыщенного сапфирового цвета — было шедевром. Тяжелый бархат, казалось, вобрал в себя всю темноту ночного неба, а вышивка серебряными нитями и россыпи бриллиантов мерцали, как далекие звезды. Ослепительный наряд не подавлял, а, наоборот, вступал в странную, могущественную гармонию с неприступным ликом девушки, усиливая впечатление ледяной, недосягаемой красоты.

Проходя по залу, Розалинда несла с собой волну почти физического давления. И когда ее путь пролег мимо Эрика Кальвини, случилось нечто, от чего у мужчины перехватило дыхание. Она, не замедляя шага, чуть приподняла подбородок. Этот едва заметный жест — не взгляд, а именно движение головы — был исполнен такого бездонного осознания собственного превосходства, что у Эрика в груди все сжалось в тугой, болезненный узел.

Сердце гулко ударило о ребра, кровь отхлынула от лица.

Он не верил своим глазам.

Это сияющее, холодное божество в сапфирах — была ли она той самой девушкой?

Его взгляд, против воли, прилип к ее удаляющемуся силуэту, к мерцающей ткани платья, к царственному изгибу спины, пока она не скрылась из виду в толпе ярких пятен.

Императорская чета заняла свои места на возвышении, и тут же, словно железные опилки к магниту, к ним потянулась вереница придворных.

Фрейлины, точно стайка изящных птиц в пастельных платьях, одна за другой приближались, делали глубокие реверансы, едва осмеливаясь коснуться воздуха поцелуем в сторону руки императрицы, и бесшумно занимали отведенные им места позади дивана. Сам император Наиль, вместо трона, сел рядом с ней и не сводил глаз.

Взгляд был слишком пристальным, изучающим. При одном лишь виде того, как она, небрежно-изящно, поправляет складку своего платья, по его рукам пробежали мурашки — смесь изумления, гордости и смутной тревоги.

Юная императрица притягивала к себе слишком много внимания, высасывая из пространства весь свет и фокус. И в какой-то мере, глубоко в душе, это льстило ему. Этот ослепительный, опасный алмаз был его драгоценностью, его императрицей.

Глава 17.2

Розалинда Винтеборн

Во дворце нечем дышать.

Каждый вдох даётся с трудом — корсет из китового уса сжимает рёбра стальными обручами, заставляя лёгкие работать поверхностно и часто. Тяжёлая парча платья, расшитая белыми золотыми нитями, не столько греет, сколько колет кожу через тонкую бельевую рубашку, оставляя на теле невидимые следы. Волосы, уложенные в сложную прическу из локонов, струящихся по спине, пронзены сотнями невидимых шпилек. Каждая тянет кожу к затылку, где легкое движение головы отзывается тупой болью в висках.

Как же я хочу уйти… Не в эти парадные залы с позолотой, сверкающем мавзолее этикета, что слепят глаза, а в мои личные покои, где пахнет воском свечей и сушёной лавандой.

И вот она... Выстроилась передо мной — нескончаемая вереница лиц.

Вот канцлер с его вечно поджатыми губами и взглядом, просчитывающим выгоду, а рядом его супруга, чьё лицо, кажется, навсегда застыло в гримасе недовольства миром. Эта старая змея так и ищет, куда бы вонзить своё жало, чтобы ужалить побольнее и почувствовать сладость чужой неловкости.

Вот и Лия Паолини подоспела, моя «любимая» статс-дама, чья улыбка — шедевр лицемерия. В глубине глаз женщины плещется зелёная, тихая зависть, которую я чувствую кожей.

Только рядом стоящая Мария преданной тенью, своим спокойным, ровным дыханием и тёплым, участливым взглядом хоть немного приглушает эту внутреннюю дрожь.

Ко мне подходят придворные, один за другим, образуя живую, почти бесконечную цепь. Их слова — искусно отточенные комплименты, рассыпающиеся вокруг, подобно блёсткам, что я часом ранее случайно обронила.

— Ваше Величество, вы затмили звёзды!

— Этот сапфировый оттенок создан для вас!

— Такое благородство осанки...

Они осыпают меня этими фразами, будто я не человек из плоти и крови, а мраморная статуя богини — прекрасная, холодная и бездушная реликвия.

Они не видят меня.

— И слава богу!

Они видят трон, корону, символ.

— Радуйся, что это, а не твой позорный силуэт, извергающий из себя содержимое желудка... Ой, всё!

Не смогла сдержать себя и всё-таки закатила глаза.

Лия Паолини, вписавшаяся в мой круг с хищной грацией, лишь слегка приподнимает уголок губ, но в момент, когда я закатила глаза, вдруг побледнела.

Ой...

— Аха! Ой не могу! — заливисто расхохоталась Роза.

Чувствую, как взгляд маркизы сканирует, оценивает каждый стежок, каждый камень, ищет малейшую потёртость на моем идеальном фасаде. Но я не могу позволить себе отвлечься и натягиваю на губы дружелюбную улыбку. Маркиза проходит к соседнему дивану, где теперь начинают располагаться мои статс-дамы.

И вдруг — резкая тишина.

Не в зале, где по-прежнему гремит оркестр и гул голосов, а во мне. Потому что я вижу, как замирает Мария.

Полностью.

Будто она превратилась в изваяние.

Её взгляд, обычно ясный и тёплый, теперь полон чистого, немого ужаса.

— Чего это она?

Медленно поворачиваю голову вслед за её взглядом, и моё сердце не просто замирает — оно обрывается, проваливается в бездну, а потом с сокрушительной силой, от которой темнеет в глазах, ударяет обратно в грудную клетку.

Этот мужчина…

Это он.

Эрик.

Время спотыкается и останавливается. Гул зала превращается в отдалённый, ненужный шум, будто

Он был тем самым призраком, что являлся мне в тишине ночей, тем самым именем, выжженным в памяти вопреки всем запретам и доводам рассудка. Призрак обрёл плоть и теперь шагал по паркету, рассекая толпу своим спокойным, уверенным присутствием.

Весь мир сузился до одной точки — до него.

— Вот ведь мальчишка... Дыши, Розалинда, — голос бабки сухой и чёткий, будто удар хлыста. Она чувствует, как пошёл трещинами мой идеальный фасад, кропотливо выстроенный её наставлениями, —расслабь лицо! Паршивка!

Я пытаюсь! Боже, как же я стараюсь... Но его приближение — не волна. Это гребаный оползень, сдвигающий почву под ногами!

Каждая клеточка тела звенит от натянутого, как струна, напряжения. Кровь гудит в висках, а ладони под кружевными перчатками становятся ледяными и влажными.

Вот он. Останавливается. Взгляд, со слегка подрагивающими ресницами, находит мои глаза и задерживается.

На секунду...

Еще на одну...

Дольше, чем предписывает протокол.

Дольше, чем дозволено...

Это мгновение длится целую вечность. Никто, кажется, не замечает этого крошечного, но чудовищного нарушения дистанции. Никто... кроме Марии.

Слышу, как она чуть втягивает воздух, замечаю боковым зрением, как её пальцы бессознательно сжимают складки юбки.

– Ваше Императорское Величество, — раздаётся голос.

И всё.

Мир рушится и собирается заново вокруг этого звука.

Его голос…

Он не просто низкий. Он — как самый дорогой, самый густой бархат, что мягко падает в полной темноте, укутывая, лишая воли. От этого звука по спине, от самого основания позвоночника до затылка, бегут мурашки. Не холодные, а горячие, трепещущие.

Чувствую, как слабеют колени. Как дрожат пальцы.

Это предательское тело!

Заставляю мышцы лица растянуться в улыбку. Ту самую, безразличную, светскую улыбку императрицы. Чисто механическое движение, в то время как внутри меня бушует шторм, сметающий все берега разума, когда он приближается и обменивается с Наилем парой дежурных фраз, я чувствую приятный аромат. Теплого дерева, бергамота и чего-то еще... в меру сладкого.

Эмоции, которые я заковывала в лед и прятала в самый дальний сундук души, вырываются наружу, бьются о рёбра, требуя выхода.

Паника, дикая, запретная радость, страх разоблачения, безумная надежда — всё смешалось в один клокочущий вихрь, который заглушает даже назойливые вопли старухи.

Дальше всё тонет в молочном, густом тумане. Я киваю. Что-то говорю в ответ, но свои собственные слова не слышу. Кто-то ещё подходит, произносит что-то. Их лица — размытые, незначительные пятна, их слова — бессмысленны где-то на периферии сознания. Я не помню никого и ничего. Только его глаза, смотревшие на меня так, будто видели сквозь слои парчи, бриллиантов и грима... Как тогда у дверей художника.

Я прихожу в себя от прикосновения. Твёрдого, властного, привычного, отвратительного — на моей руке.

Император.

Его пальцы сжимают мои перчатки с откровенной собственнической силой, переплетают наши пальцы.

Приглашает на танец.

Обязательный, церемониальный танец, который должен поставить жирную, победную точку в этом светском сезоне, показав всем единство и незыблемость трона.

— Что ж… — мысленно вздыхает во мне та девушка, только что пережившая собственное крушение.

Придётся танцевать.

Снова натянуть на лицо эту тяжелую, позолоченную маску. Сделать глубокий, предательски дрожащий вдох в тесном корсете. Изображать ту, кем я, кажется, уже никогда не смогу быть на самом деле. Хотя бы до последних аккордов этой бесконечной мелодии.

Глава 18.1 Розалинда

***

Император протянул руку — не приглашая, а утверждая. Ладонь, широкая и сильная, лежала перед ней бесспорным фактом. Розалинда, подчиняясь вековому ритуалу, вложила свои пальцы в его хватку. Её собственные пальцы, спрятанные под тончайшим кружевом перчаток, подрагивали. В этот момент дирижёрская палочка взметнулась вверх, и звуки оркестра мощной, слаженной волной хлынули в зал, заполняя собой малейшую пустоту. Они закружились.

Движения Наила безупречны, как отточённая механика часов: уверенные, властные, не оставляющие места случайности. Он вёл императрицу с неоспоримым мастерством, заставляя паркет скользить у неё под ногами, а когда её взгляд на мгновение встретился с его, её внутренне передернуло.

В привычной глубине его глаз, всегда холодных и расчётливых, плескалось нечто новое, чуждое — живая, трепещущая искра неприкрытого, почти животного желания. Оно не было завуалировано политикой или долгом, а было направлено прямо на неё, и эта откровенность застала Розалинду врасплох, будто удар по лицу. Блондинка чувствовала обжигающее дыхание у своего виска — ровное, владеющее собой... Ещё более пугающее.

Рука на её талии являлась не просто опорой, а была крепкой, почти болезненной хваткой, заявляющей о праве собственности. Дабы не дрогнуть, не выдать внутреннюю панику, она закрыла глаза, погрузившись в спасительную темноту под веками. И там, в этой темноте, родилось спасение.

Она представила того мужчину.

Эрик Кальвини.

Представила, как его рука лежит на её талии — не сжимая, а едва касаясь, словно боясь причинить малейшую тяжесть. Представила его взгляд, обращённый к ней — мягкий, полный безмолвного понимания. В нём не было императорского огня, пылающего владением, а лишь тихая глубина, в которую так хотелось погрузиться и забыться.

И вот, под звуки реального оркестра, начался её танец. Тот, настоящий. Танцевала не она с Наилем, а её душа — с Эриком. В этом воображаемом, воздушном пространстве не было места законам тяжести или дворцового этикета.

Каждый поворот был наполнен не муштрованной грацией, а лёгкостью взаимного доверия.

Каждое прикосновение, такое ясное в её фантазии... Было лишено силы и несло лишь нежность.

В его объятиях она не вышагивала, отбивая такт, — она парила, чувствуя, как их души находили друг друга сквозь шум зала, сливаясь в немыслимом, бесшумном унисоне. А в это время реальное её тело продолжало описывать идеальные круги в центре бального зала.

Гости, затаив дыхание, наблюдали за императорской четой. За отточенными па, синхронными движениями, грациозными поклонами — картиной холодной, безупречной гармонии. Никто не мог и предположить, что разум и сердце женщины в сапфировом платье витают в совершенно ином измерении.

В конце вальса Наиль внезапно, с жадностью, притянул девушку ближе, чем того требовали фигуры танца. Горячее и влажное дыхание опалило кожу на её щеке, заставив внутренне содрогнуться и выпасть из сладкого мира грёз.

— Тебе удалось меня удивить, Розалинда. И порадовать, должен признаться, — прошептал он. В низком голосе звучало редкое, оттого лишь более устрашающее удовлетворение. — Ты достойна награды.

Когда стихли последние, торжествующие аккорды и зал взорвался сдержанными аплодисментами, в её сознании прозвучал резкий, хрипловатый голос старой бабки:«Не вздумай! Никаких глупостей и чтобы твои глаза даже не дрогнули в сторону того мужчины,

Легко было приказывать из безопасного далека памяти. Исполнить же было невыносимо.

Воздух стал плотным, тягучим от чужих взглядов, шепота, внимания, и сквозь эту толщу Розалинда физически, почти осязаемо чувствовала на себе один-единственный взгляд — пристальный, неотрывный, жгучий, печальный.

Взгляд Эрика.

Он прожигал ткань её платья, и из-за этого кровь приливала к её лицу, и сладко кружилась голова, и у обоих одновременно — тихая, бездонная грусть, от которой замирало сердце и сжималось горло.

Собравшись с духом, сжав в кулак всю свою волю до белых костяшек, она дождалась, пока закончатся бесконечные, учтивые и пустые беседы с важными аристократками. Только после этого Розалинда отыскала в пестрой толпе Беатрис. Камер-фрейлина, словно уловив невидимый сигнал, мгновенно приблизилась, став живым щитом.

— Беатрис, — собственный голос Розалинды прозвучал слегка надрывисто и тихо, — передай, пожалуйста, императору… мою просьбу позволить мне покинуть банкет. Усталость берёт своё.

Девушка лишь чуть склонила голову в понимающем, мгновенном кивке и растворилась в толпе, ловко, как тень, проскользнув к камердинеру императора. Минуты ожидания превратились для Розалинды в мучительную пытку, и когда наконец-то Найл бросил на неё через зал короткий, оценивающий взгляд, в котором мелькнуло что-то вроде снисходительности, — почти невесомый, но одобрительный кивок. Он что-то быстро прошептал своему слуге, пока Беатрис возвращалась к императрице, а она сама механически начала принимать слова прощального ритуала от окруживших её дам.

Камердинер императора лично, с безупречным, как отточенный механизм, поклоном проводил её и небольшую свиту через анфиладу пышных залов. Но прежде чем Розалинда сделала шаг к выходу в ночь, слуга склонился ещё ниже, почти слившись с узором паркета. Его голос, тихий и обтекаемо-нейтральный, произнёс слова, которые обрушились на неё с силой физического удара:— Ваше Величество, император изволит выразить своё высочайшее желание… удостоиться вашего присутствия этой ночью в своих личных покоях.

Глава 18.2

Под ногами, будто на палубе корабля, попавшего в внезапный шторм, закачался узорчатый мрамор. Ноги стали ватными, предательски подкосились, и она судорожно вцепилась в руку Марии, чтобы не рухнуть на холодный, безжалостный камень.

Вежливые, чёткие слова камердинера, повисшие в щиплющем нос морозном воздухе, звучали для неё не как приглашение, не как просьба супруга. Это был приговор, оглашённый без тени эмоций.

Из тени ниши за колонной за всем этим наблюдал мужчина. Его серый взгляд в полумраке казался лезвием. Невидимка в собственном доме — никто не знал, что он здесь. Он слышал не только слова камердинера, но и ту ледяную тишину, что за ними последовала.

Кристиан Да Мар был поражён не приказом императора, а реакцией императрицы. Он видел, как её силуэт дрогнул и сжался — будто от удара. Не смущение, а животный ужас сквозь маску спокойствия. И, к своему удивлению, он почувствовал её панику как собственную.

В его холодной груди шевельнулся острый осколок — жалость. Ему стало жаль эту девушку-пешку. В этот миг он с болезненной ясностью вспомнил совет отца: «Держись от неё подальше».

Она притягивала, как маяк. Но Кристиана чувствовал, что его тянет не к её свету, а к той густой, опасной тени, что она отбрасывала. Тени уязвимости, за которой всегда следует беда.

Когда Розалинда скрылась в коридоре, он бесшумно вышел из укрытия и вернулся в бальный зал. Суета обрушилась на него стеной: смех, музыка, блеск. Он подошёл к своей спутнице, акросийке, герцогской дочери — Маргарет Дак Роберти.

— Заставляете себя ждать, Ваше Высочество, — улыбнулась она, но её искусственный тёплый взгляд вызвал у него лишь холодные мурашки.

— Виноват. Исправляюсь, — он сделал безупречный поклон и, по-мальчишески улыбаясь, протянул руку: — Позвольте эту партию?

Они закружились в вальсе. Её лазурные глаза сияли безразличием, а его мысли были далеко — в тех покоях, куда ушла императрица.

Он танцевал автоматически, чувствуя, как невидимая нить уже тянет его к эпицентру бури по имени Розалинда.

Его любопытство и упрямый нрав, он знал, сыграют с ним злую шутку. Но заставить себя остановиться он намеревался чуть позже.

В своих личных покоях, когда наконец захлопнулась тяжёлая резная дверь, отгородившая её от внешнего мира глухим, окончательным стуком, Розалинда осталась в гробовой тишине.

Одиночество не принесло облегчения. Напротив, оно обнажило и усилило до пронзительного, невыносимого визга внутреннюю тревогу, загнав её в самый тёмный, тесный угол собственного сознания.

Тишина комнаты, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине, не успокаивала — она оглушала. И в этой давящей тишине, как всегда, поднял голову назойливый, неумолчный хор. Голос бабки, раздробленный на десятки отголосков: советы, превращающиеся в приказы, едкие упрёки, леденящие предостережения и та самая, неозвученная вслух, унизительная жалость, которую было слышнее всего.

— Как пережить эту ночь?

Тишина в ответ была красноречивее любых слов.

— Как найти в себе силы войти в ту дверь?

Мысленный образ тяжёлых дубовых створов в конце тёмного коридора вызывал тошнотворный спазм.

На эти вопросы, звучавшие в оглушённой голове, не находилось ответов. Только бездонная, холодная пустота и отчаяние, которое начинало разъедать душу изнутри, подобно тихой, но неостановимой кислоте.

Глава 19.1 Гнилая натура

Розалинда Винтеборн

Двери в покои императора распахнулись с оглушительным, властным стуком, будто удар топора по моему собственному гробу. Я шагнула вперед, впиваясь ногтями в ладони, чтобы хоть как-то унять предательскую дрожь в коленях.

В отражении стекла я видела, как мои распущенные волосы цвета спелой пшеницы сияли в огненном свете, падая на тонкие, почти прозрачные плечи.

Служанки облачили меня лишь в легчайший, струящийся шелк цвета молока, который скорее подчеркивал, чем скрывал линии моего тела. Халат пока что скрывал всё это, но надолго ли?

Воздух в комнате был неподвижным, пропитанным сладковато-терпким запахом выдержанного вина и чем-то еще — резким, животным, отталкивающим ароматом мужского пота.

Наиль сидел за массивным дубовым столом, заваленным бумагами и пустыми кубками. Его лицо, обычно сдержанное, теперь было раскрасневшимся, наверняка от выпитого вина, которое он лениво потягивал, развалившись в кресле. Но больше всего пугали глаза — они блестели нездоровым, мутным огнем, в котором плавилось вожделение.

— Розалинда, моя дорогая! — голос прозвучал слишком громко, слишком радушно, после того как он поднялся на ноги. — Присаживайся. Не стой на пороге, как провинившаяся служанка.

Вот и началось. Весь мой мир съежился до этой комнаты, до этого стола, до его протянутой руки. Один лишь его взгляд, ползущий по моей шее, груди, талии, и меня коробило изнутри.

На удивление, голос бабки в моей голове молчал. Полная, давящая тишина. Наверное, даже она понимала, что сейчас никакие наставления не помогут. Ее слова только ранили бы сильнее, заставляя чувствовать себя ещё более жалкой.

Я кивнула, заставив уголки губ дрогнуть в подобии улыбки, и приняла протянутый им кубок. Вино пахло дубом и специями, но на вкус было крепким, обжигающим горло.

Сделала маленький глоток, едва сдерживая позыв закашляться. Выпивать я не привыкла — мне претила сама мысль потерять контроль, а опьянение лишь обостряло тошноту от происходящего.

— Ты сегодня была великолепна, — Наиль откинулся в кресле, окидывая меня оценивающим, медленным взглядом, от которого хотелось закрыться руками и сбежать. Казалось, будто с меня сорвали все слои одежды, оставив нагой и беззащитной под теплым и уютным светом люстры. — Прямо богиня. И знаешь, Розалинда, — он наклонился вперед, и его дыхание, сдобренное вином, достигло моего лица, — я не могу ждать вечно. Империи нужен крепкий, здоровый наследник.

Слово «наследник» ударило меня с такой силой, что в глазах потемнело. Оно было не абстрактным понятием, а конкретным, пугающим приказом.

В воспоминаниях тут же, с болезненной ясностью, всплыли картины прошлых ночей. Не те первые, робкие, когда я еще верила в сказку. А те, что пришли после. Те ночи, которые я тщательно хоронила в самых темных чуланах памяти, но которые вылезали наружу в кошмарах, заставляя просыпаться в холодном поту с криком, зажатым в подушке. Ледяной ужас сковал каждую мышцу, но я знала на уровне инстинкта: спорить, умолять, пытаться отговорить — бесполезно. Это только разозлит его.

— Не сопротивляйся. Перетерпи.

Я опустила глаза в пол, чувствуя, как горячие, предательские слезы подступают комом к горлу, жгут нос.

Влажная рука легла на мою. Прикосновение было отвратительным. Каждое движение его пальцев по моей коже вызывало внутреннюю дрожь. Я закрыла глаза, впиваясь зубами в нижнюю губу до боли, пытаясь подавить рыдания, которые рвались наружу.

Наиль стал для меня омерзительным не из-за внешности.

Нет.

Он был статен, с правильными, хоть и грубоватыми чертами лица, густыми темными волосами. Выше меня на голову, с крепким телосложением мужчины, привыкшего к седлу, хотя и без той грубой массы, что была у дозорных рыцарей на плацу. Раньше, в самом начале, этот облик, эта утонченная сила даже нравились мне.

До той первой пощечины. Именно тогда я поняла: он уродлив внутри. Гнилой, испорченный, жестокий.

Глава 19.2

Я до сих пор помню тот вечер с кристальной, проклятой ясностью — когда он сбросил маску и показал свою истинную, мерзкую суть. Все началось с его ярости из-за проблем на северной границе.

Тонеронцы нарушили договор о беспошлинной торговле и перекрыли караванный путь через пихтовое ущелье. Поговаривали, будто их князь нашел поддержку у островных контрабандистов. Для Наиля это было личное оскорбление, удар по его авторитету и казне.

Я, глупая, ничего не смыслящая в политике девочка, попыталась его утешить. Принесла ему вина, сказала какие-то ободряющие, пустые слова, положила руку на его плечо. В ответ на мою наивную попытку быть «хорошей женой» я получила сокрушительную пощечину, от которой звон стоял в ушах, а вкус крови заполнил рот. А затем на меня обрушился шквал правды — грязной, пьяной, беспощадной. Он кричал, что я «безмозглая кукла», что моя «девичья дрожь» ему осточертела.

Я узнала, какой жалкой, ничтожной и ненужной была в его глазах на самом деле. Это было как если бы стена, на которую я опиралась, внезапно рухнула и погребла меня под обломками. Но я бы выдержала и это. Ради нашего счастья...

О чем я только думала своими наивными мозгами?

Слова — они ранят, но заживают, однако той ночью Наиль впервые… перестал быть человеком.

Он не стал дожидаться, пока я отойду от шока.

Когда-то нежные поцелуи стали ранами от укусов, оставлявшими синяки на шее и плечах, кровоподтеки.

Когда я попыталась оттолкнуться, он придавил меня всей своей тяжестью, его дыхание хрипело у самого уха. Я умоляла, но мои слова тонули в его пьяном рычании. Это было не соитие, а акт доминирования, уничтожения моей чистоты. Моих искренних чувств, что не успели окрепнуть.

Боль была острой, раздирающей, каждый толчок казался ударом ножа. Я лежала, уставившись в балдахин кровати, чувствуя, как от меня отдаляется всё — свет, звуки, сама надежда. Я была просто куском плоти, над которым совершали насилие. А потом наступила пустота, холодная и всепоглощающая.

После этого всё изменилось. Навсегда... Зародыша любви больше не было. Он просто не выжил.

Ночи превратились в предсказуемую, отвратительную пытку. Я научилась уходить в себя, в тот самый внутренний чулан, пока моё тело подвергалось всяческим издевательствам.

Днём перестало светить солнце — потому что слуги, в частности моя тогдашняя фрейлина Саша, с которой я по глупости делилась слезами, распустила перекошенные слухи. Шепотки за спиной, злорадные взгляды стали моей новой реальностью. И в этой темноте моя детская, отчаянная доверчивость потянулась к тому, кто всегда казался оплотом доброты и понимания — к маркизе Лии Паолини.

Я жаждала совета, поддержки, хоть какого-то сестринского тепла. А она… она самым мерзким, изощренным способом воспользовалась моим доверием. Её «утешения» всегда содержали яд, её советы заводили в тупик, а мои самые сокровенные страхи и неуверенность она, как я потом поняла, тут же доносила до Наиля и его близкого окружения, выставляя меня слабой и недалекой. Она играла на моей наивности, как искусный скрипач.

После этого наши с Наилем и без того испорченные отношения окончательно превратились в адову бездну. Он, почуяв мою полную беззащитность и отсутствие даже призрачной поддержки при дворе, стал ещё более жестоким. Он унижал меня при каждом удобном случае — колкими замечаниями за столом, пренебрежительным тоном перед советниками, демонстративной холодностью. Он доводил до слез, а потом насмехался над этими слезами. Разве что не взял силой при всех — но иногда его взгляд в переполненном зале говорил так ясно, что я чувствовала себя абсолютно голой.

Пережив всё это, видеть его взгляд, полный этого нового, животного восхищения и желания… От этого тошнило сильнее всего.

Он отвратителен.

Грязная, самодовольная свинья.

Двуличная тварь, которая может одним вечером разбить тебе лицо, а другим — смотреть как на желанный трофей.

Стоя сейчас, ощущая на себе его липкий, влажный взгляд, меня буквально выворачивало наизнанку. Тошнота подкатывала к горлу горьким комом.

Казалось, он чувствовал... Знал, как был мне неприятен,

Дальше все происходило как в кошмарном сне.

Он поднялся и, не говоря ни слова, грубо взял меня за руку, потащив в сторону опочивальни. Протест застрял у меня в горле — я знала ему цену.

Его прикосновения были лишены даже притворной нежности, это была быстрая, жесткая процедура, где я была лишь объектом.

Одежда срывалась, не рвалась, но снималась с такой бесцеремонностью. Я прикрыла глаза, стараясь дышать ровно, но каждый вдох пах им, этой смесью вина, пота и подавляющим доминированием.

Наиль небрежно перевернул меня на живот и подтянул за бедра, вынуждая выгнуть спину. Я уткнулась лицом в прохладную шелковую подушку, впитывая слезы, которые текли сами по себе. Внутри — пустота, холодная и бездонная. Я отключила все чувства, паря где-то под потолком, наблюдая за жалкой, безвольной фигурой на огромной кровати, терпящей этот отвратительный, механический акт. Единственным звуком, кроме его тяжелого дыхания и влажных звуков, был приглушенный шепот собственных мыслей.

Скоро закончится. Всегда заканчивается. Просто переживи.

Когда всё закончилось, он просто отвернулся, будто выполнил какую-то рутинную обязанность. Я лежала неподвижно, чувствуя, как холод ползет по коже, замещая отвратительное тепло. Внутри не было ни злости, ни горя, а облегчение.

Я отделалась малой кровью... Вот только ошиблась.

Глава 20 Сплетни

Розалинда Винтеборн

Рассвет прокрался сквозь тяжелые бархатные шторы тонкой, настырной ниточкой света, щекоча веки. Я моргнула, пытаясь стряхнуть остатки тягучего, беспокойного сна, но тело отказывалось подчиняться, будто налитое свинцом. Всего два часа дремы после той ночи… Ночь, которую я так отчаянно хотела бы стереть из памяти навсегда, растворить в вине или выжечь каленым железом. Даже сейчас, когда Наиль был далеко, в своих аудиенц-залах, его дыхание казалось мне липким пятном на коже, а запах — смесью вина и пота — все еще витал в воздухе, вызывая тошнотворную волну отвращения. Никакие мечты, никакие сладкие грезы не могли заглушить эту физическую, осязаемую мерзость.

Единственное, что приносило хоть какое-то призрачное облегчение — мысль: он, кажется, остался доволен. Доволен моей покорностью, моим молчанием, моими унижениями и моими подавленными стонами, спровоцированными болью.

Выстояла. Но сердце, затянутое ледяной коркой, глухо спрашивало: сколько еще смогу?

Через несколько часов, когда солнце уже поднялось выше и золотистым квадратом лежало на пушистом ковре, а мне удалось забыться еще на жалкий час, в мои покои вошли лекарша Эдис и Мария. В руках у Эдис был небольшой ларец.

Она молча поставила его на стол рядом с кроватью.

— Неужто принесли! — если бы могла, бабка бы точно хлопнула в ладоши. — Настоечки укрепляющие иммунитет, — напевает она.

Для иммунитета, говоришь?

— Понимала бы — плакала. Ещё спасибо мне скажешь!

Ну-ну, посмотрим, как твой «иммунитет» справится с ядом, который я впитываю ежедневно, – горько усмехнулась я про себя, глядя на мутные пузырьки, в которых плавало что-то темное и безликое.

Обычная утренняя рутина началась с привычной, утомительной медлительностью: умывание прохладной розовой водой, которая не могла смыть чувства скверны; болезненное расчесывание волос, где каждая шпилька, вынутая вчера, казалась гвоздем; одевание в просторное платье из мягкого льна, не требующее корсета. Легкий завтрак — чай с мёдом и печенье — стояли нетронутым.

Ближе к полудню в гостиную, где я сидела, уставившись в окно, вошла Беатрис. Её лицо, обычно бесстрастное, окрасилось озабоченностью.

— И что же ты нам принесла?

Отголоски вчерашнего бала, уже перемолотые жерновами придворных сплетен, вот что.

— Какая же ты пессимистка... Хотя тебя можно простить сегодня.

– Ваше Величество, – начала Беатрис, присаживаясь на краешек стула после моего разрешительного кивка. – Двор, как муравейник, кишит пересудами. И, кажется, маркиза Паолини сама подлила масла в огонь.

– Интересно, чем же? – спросила я, хотя не сложно догадаться.

– Её платье. Алое, усыпанное кристаллами. Многие сочли выбор… вульгарным. Откровенным. Даже графиня Вайт, которую трудно удивить, назвала его «криком дурного тона». Шепчутся, что таким нарядом она намеренно бросила вызов протоколу. И… вам.

— Да не готова она... — в унисон с Розой заявила я, скучающе обнимая подушку. — Она уже это сделала.

— Благо, вы в последний момент изменили свое решение с цветом, — натурально выдохнула Беатрис, стирая с шеи выступившую испарину.

Я продолжала слушать доклад камер-фрейлины, и в голове выстраивалась картина. Лия всегда была эталоном. Её ошибка не могла быть случайной. Это был жест. Вызов не только этикету, но и мне, как хозяйке вечера, подготовкой которого занималась маркиза. Она проверяла границы, демонстрировала, что даже из «тени» остается центром внимания. Расчётливый ход, но...

— Отчаянная провокация, из которой она ничего не поимела. Разве что осуждение.

Лекарша Эдис, поправляя банки с травами на полке, тихо вслушиваясь в разговор, обернулась на слова Марии.

– А сын канцлера, Кристиан, весь вечер не отходил от той иностранки. Ходили рука об руку, шептались. Уже поговаривают, не заслал ли старик Оскар сына на дипломатическую «охоту» с матримониальным уклоном.

Беатрис кивнула:

– Вопрос о помолвке висит в воздухе. Но официально ничего не объявлено, что и порождает самые смелые догадки. Некоторые уверяют, будто видели, как они тайком уединялись в зимнем саду.

— Тайные отношения? Вот же безобразники...

Возможно.

Кристиан всегда был тенью отца, идеальным инструментом. Брак с красивой и, наверняка, богатой иностранкой мог быть выгодной сделкой, но в их случае партия не весьма удачная.

— Это будет скандал имперской величины, если они и правда встречаются тайно, — задумчиво констатирует Беатрис.

— Неужели запретная любовь? Так романтично... — выдыхает Мария, прикладывая руки к щекам.

— Или отчаянная потребность в острых ощущениях. И то, и другое делает положение семьи Да Мар нестабильным, — заключаю я и кивком подаю сигнал фрейлине.

Мария, разливая чай, осторожно, словно обходя мину, вдруг упомянула:

А брат… То есть, господин Адам Кальвини, прибыл в обществе некоей Лидии. Это вызвало немало вопросов, учитывая положение его супруги.

Беатрис тут же подхватила, понизив голос:

— Виктория Донуа, та еще осведомительница, прошептала мне сегодня утром. Эта Лидия — двоюродная сестра Тильды, жены Адама. Оказывается, она гостит в столице уже месяц, и Тильда сама попросила мужа составить ей компанию на балу, чтобы развеять тоску. Так что весь потенциальный скандал с треском погас, едва успев разгореться. Придворных дам это, конечно, слегка разочаровало.

— Умно. Очень умно со стороны семьи Кальвини. Быстро, тихо и по-семейному нейтрализовали возможную пятно на репутации. Адам остается примерным мужем, семья —

— Но сам факт, что слух успел родиться и ползти, говорил о многом. О том, что за Адамом пристально наблюдают. И что его положение не такое уж прочное.

Внимательная Эдис, передавая мне чашку, вдруг замерла, её взгляд зацепился за мою руку, за ту часть предплечья, где выбивался из-под широкого рукава синеватый отблеск. Потом она скользнула взглядом выше, к шее. Её лицо не дрогнуло, но в глазах промелькнуло что-то — не жалость, а скорее холодное профессиональное понимание.

Пока Мария отвлеклась на тихий стук в дверь, Эдис быстрым движением достала из кармана маленькую фаянсовую баночку.

– От ушибов, Ваше Величество, – тихо сказала она, вкладывая её мне в ладонь. – Наносите тонким слоем утром и вечером. Помогает быстрее.

Во взгляде женщины не было ни любопытства, ни осуждения. Только факт. Я сжала баночку, чувствуя, как глазурь холодит кожу. Кивок был красноречивее любых слов.

В гостиную вошла Сара, блондинистая, похожая на испуганного котенка служанка. Она несла поднос с изысканными пирожными и свежими фруктами — заранее заказанные угощения для визита лекарши и фрейлины. Её руки слегка дрожали, а глаза были опущены. Она быстро и бесшумно расставила всё на столе и так же тихо ретировалась под пристальным взором Беатрис.

Чуть позже, когда Эдис собрала свой ларец и удалилась, а Марию у двери задержали какие-то служанки с вопросами по белью, Беатрис наклонилась ко мне совсем близко, её голос стал тише и значительнее.

– Ваше Величество, – начала она, – император назначил нового капитана личной дворцовой стражи. Думаю, вам стоит об этом знать. Вам предстоит с ним взаимодействовать, утверждать графики дежурств ваших покоев… В какой-то степени, он теперь будет рядом.

Я подняла на неё усталый взгляд, ожидая услышать очередное выхолощенное имя из длинного списка знатных фамилий, жаждущих этой хлебной и влиятельной должности.

– Неужели мне опять будут навязывать выбор личного эскорта? – с горечью вырвалось у меня. – В прошлый раз я с трудом ушла от этого разговора. Предыдущий капитан был непрошибаем.

Предыдущим капитаном был Адам Кальвини. Наш диалог тогда напоминал битву глухих. Он видел во мне декорацию, я в нем — надзирателя. Ничего хорошего из этого союза не вышло.

– Это обязательная процедура, вам ли не знать, – мягко, но настойчиво парировала Беатрис. – Как никак, лучше самостоятельно выбрать того, кто будет рядом, нежели мириться с тем, кого к вам навяжут. В конечном итоге, это вам решать, кого допускать ближе.

– В таком случае, составь список имен, а я…

– Прошу прощения, Ваше Величество, но список кандидатов в ваш личный эскорт вам лучше обсудить уже с новым капитаном. Я такой информацией не располагаю.

Зажав переносицу, я зажмурилась, пытаясь заглушить внезапно взревшую в голове какофонию. Бабка орала что-то о протоколе, об осторожности. Её голос сливался с гулом в висках.

– Хорошо. Я тебя поняла, – сдавленно сказала я. – И кто теперь капитан стражи?

Беатрис выпрямилась.

– Им стал Эрик Кальвини.

— Эрик Кальвини?!– пронеслось в голове, смывая весь шум разом. В ушах зазвенело.

Бабка Роза, кажется, в этот момент мысленно схватилась за сердце. Или это моё собственное сердце замерло, пропустило удар, а потом заколотилось с такой бешеной силой, что, казалось, его стук слышен по всей комнате. Тепло и холод пробежали по спине одновременно.

В любом случае, одна эта новость, короткая и неумолимая, бесповоротно меняла всё. Ландшафт моего затворнического существования, баланс сил вокруг, и что-то очень глубокое и давно забытое внутри меня дрогнуло, будто от первых лучей солнца после долгой полярной ночи.

Глава 21 Фанатичный романтик

***

Просторная гостиная в крыле для высоких гостей императорского дворца была наполнена мягким светом, пробивающимся сквозь высокие окна. Здесь временно обосновалась Маргарет Дак Роберти, и три отведенные ей спальные комнаты казались излишней формальностью, подчеркивавшей ее статус — желанной, но всё же чужеродной птицы в золоченой клетке.

В данный момент клетка делила пространство с ещё одним перелетным обитателем.

Кристиан Да Мар, расположившись в глубоком кожаном кресле, смотрел на девушку, которая сидела на диване, погруженная в кропотливую работу. Её тонкие пальцы уверенно управляли иглой, заставляя шелковые ленты расцветать на полотне причудливыми букетами. Их союз — если это можно было так назвать — был вынужденной мерой, дипломатическим балетом, навязанным отцами и обстоятельствами.

Он — жизнелюбивый циник с острым языком, она — сдержанная прагматичка с взглядом старше своих лет. Полюса разные, и всё же между ними установилось странное равновесие: они говорили прямо, не стесняясь, но уважая границы, а их споры чаще заканчивались саркастическим замечанием, чем обидой.

– Итак, моя дорогая невеста поневоле, – начал Кристиан, полный весёлых ноток, – двор продолжает жевать вчерашний пир. Говорят, старая графиня Вайт, увидев маркизу Паолини в её огненно-алом «доспехе», чуть не хватила удар прямо в бальном зале. А граф Лангрен, знаешь, тот, что вечно ходит с таким видом, будто нюхает несвежий сыр, заявил, что подобный цвет уместен разве что на театральных подмостках или на… ну, в общем, в определённых заведениях.

Он рассмеялся, ожидая хоть какой-то реакции. Маргарет лишь слегка сдвинула тонкие тёмные брови, но игла не замедлила хода. Её молчание было красноречивее любых слов.

– Ты сегодня особенно молчалива, – продолжал он, играя с перстнем на пальце. – Или, может, просто не в силах оторвать взгляд от моей особы? Признавайся, влюбляешься по уши. Это простительно.

Маргарет медленно, как королева, удостоившая вниманием придворного шута, подняла на него бирюзовый взгляд — холодный, предостерегающий, без тени улыбки. Это лишь раззадорило Кристиана, и он снова залился смехом, откинувшись на спинку кресла.

– Ладно, ладно, не сжигай меня на месте. Давай поговорим о светлом будущем. Нашем, – он прищурился, наблюдая за её реакцией. – Представь, если бы этот маскарад стал реальностью. Наша свадьба. Я вижу это так: грандиозный бал, конечно. Фейерверк над озером. Ты в облаках серебряной парчи, я — в мундире, сверкающем так, что слепит глаза всем завистникам. Мы танцуем первый вальс, а толпа пищит: «Идеальная пара». Потом — путешествие на юг, в мои поместья. Дни, наполненные охотой и пикниками, вечера… ну, ты понимаешь. Достаточно романтично, да?

Он закончил с театральным вздохом. Маргарет наконец отложила пяльцы на колени.

– Довольно фантастично, – произнесла она ровным голосом. – Напоминает дешёвый роман, который тайком читают горничные.

– Ох, ранила! – притворно вздохнул Кристиан, прикладывая руку к сердцу. –

Она взглянула на него прямо, и в её глазах не было ни игры, ни кокетства.

– Такой, какой он и был бы на самом деле. Ты не был бы верен. Твои похождения стали бы притчей. Но, – она снова взяла иглу, – ты обожал бы наших детей. Особенно дочь. Баловал бы её безмерно, носил бы на руках и сокрушался, что она когда-нибудь достанется какому-нибудь недостойному мальчишке вроде тебя самого.

Она продолжила, глядя на узор, который вышивала.

– Я не позволила бы тебе приводить любовниц под нашу крышу. Это было бы условием. Но наличие их где-то там, на стороне, меня бы не волновало. Потому что я бы никогда тебя не полюбила. Мы не подходим друг другу, Кристиан. Ты это и сам прекрасно знаешь.

Гостиная погрузилась в тишину, нарушаемую лишь тиканьем маятниковых часов. Улыбка сошла с лица Кристиана. Он молчал, изучая её профиль, склонённый над работой. Его взгляд стал пристальным, задумчивым. Потом углы его губ снова поползли вверх, но улыбка была уже иной — без привычной насмешки, с оттенком неожиданного уважения.

– Проклятье, Маргарет, – наконец выдохнул он. – Ты… колдовски проницательна. Почти во всём. Кроме одного. Насчёт измен… я в корне не согласен.

Это наконец вызвало у неё реакцию. Тихий, сдержанный смех, похожий на звон хрусталя.

– Оставим этот спор. Если подобный разговор дойдёт до ушей наших родителей или, что хуже, до придворных сплетниц, последствия будут куда прозаичнее твоих романтических фантазий. Моего отца заставят выдать меня за тебя сломя голову, лишь бы замять «позор» и недовольство твоего. А нам этого не нужно, не так ли?

– Справедливо, – кивнул Кристиан, легко переключаясь. – Тогда давай сменим тему на что-то более безопасное. Например… каков он, мужчина твоей мечты? Если не я, конечно. Опиши.

Маргарет замерла. Затем медленно отложила вышивку в сторону. Бирюзовые глаза снова устремились на Кристиана, а тонкая бровь поползла вверх в немом вопросе.

Она грациозно поднялась и подошла к окну и спустя короткую паузу ушла от ответа:

– Ты сегодня неисправимо любопытен, – прозвучало устало. – И задаёшь вопросы, на которые не стоит отвечать в этих стенах. Лучше расскажи мне то, что, возможно, знаешь ты. Какие… отношения связывают императора и маркизу Паолини?

Кристиан присвистнул.

– Прямо в цель с вопросами, я смотрю. Отношения? Сложно сказать. Он ей доверяет, это точно. Больше, чем кому-либо, пожалуй, кроме самого себя. Она для него… инструмент. Больше, чем друг, но меньше, чем… – он пожал плечами, выбирая слова. – Это союз, основанный на взаимной выгоде и старых связях, а пламя, которое некоторые в прошлом приписывали им… Думаю, оно давно потухло, если вообще горело. Теперь это просто тлеющие угли удобства.

Маргарет кивнула, глядя в окно.

В увядающем осеннем саду, на аллее, усыпанной жёлтыми листьями, неспешно прогуливалась пара. Женщина в тёмно-бордовом, строгом платье с горделивой осанкой — маркиза. Рядом с ней мужчина в тёмном сюртуке, которого сопровождала небольшая группа стражников в знакомой ливрее. Император. Они о чём-то говорили, их жесты были сдержанны, деловиты. Ничего личного.

Вскоре Кристиан, сверившись с карманными часами, с театральным сожалением поднялся.

– Меня ждут дела, не столь увлекательные, как наше общество, увы. До следующего раза, моя проницательная собеседница.

Он вышел, оставив её одну. Маргарет не двинулась с места, продолжая наблюдать за парой в саду. Её лицо было бесстрастным. Потом в памяти всплыл другой образ: императрица в сапфирах, холодная и неприступная, как северная звезда, вокруг которой замер весь зал.

На губах Маргарет расползлась едва уловимая, предвкушающая полуулыбка.

Да, после того бала весь двор пребывал в изумлении. И ей, посторонней наблюдательнице, было искренне интересно, что же будет дальше.

Глава 22.1 Запретное чувство

Розалинда Винтеборн

Я сидела за своим письменным столом, а передо мной лежал веер из «карт».

Утренний свет уже не был таким резким, он мягко ложился на золоченые края карт, заставляя таинственные символы казаться живыми. В голове, как всегда, шёл беззвучный диалог.

– Советница. Женщина, наделённая мудростью. Вот твой ключ,– деловито-задумчиво вторила старуха, как мне кажется, поглаживая подбородок.– В предстоящем деле, да, определенно, тебе поможет женщина! Не молодая и пылкая, а зрелая, знающая цену словам и молчанию. Она не поведёт тебя за руку, но направит твой взгляд. Покажет то, что ты ищешь.

Я кивнула про себя.

Герцогиня Кальвини. Это могла быть только она. Кто ещё во всём этом дворце мог бы подойти под это описание?

– А эти карты: подвешенный за ногу и карта смерти говорят, что ты пройдешь через зернистый путь. Тебе предстоит отказаться от прошлых убеждений и всего, во что ты верила, для того, чтобы трансформироваться во что-то новое.

– Трансформироваться?

– Ну... тебе нужно сильно постараться, чтобы перешагнуть черную полосу своей жизни и стать другой. Короче говоря, перестать быть наивной дурой и наконец-то повзрослеть и поумнеть.

Жвалка на моем виске ощутимо запульсировала.

– Чем больше вложишь труда, тем прочнее будет результат,– продолжила бабка, несмотря на мои мысленные угрозы в ее адрес.– Но будь осторожна со словами. Будь осторожна с тем, кому эти слова говоришь. Не всякий у горна – друг. Некоторые лишь наблюдают, как летят искры, чтобы потом указать на ожог.

– Думаю, достаточно на сегодня оскорблений и твоих дурацких пронозов.

– Я помочь тебе хочу... Да и себе. А ну-ка, переверни вон ту крайнюю карту.

Нет, достаточно.

– Я ж для себя! Может, она скажет, как мне вернуться!

Я задумалась и все-таки перевернула желаемую бабкой карту.

– Колесо? А это... суд, помниться, ты говорила. И что это значит?

Но старуха молчала, и как бы сильно я не требовала объяснений, она лишь тяжко вздохнула и будто бы с улыбкой ответила: – судьба такая у меня, вот что.

Теперь вздохнула я и стала собирать карты обратно в колоду, мои пальцы скользили по шершавой позолоте. Но одна карта упрямо выскальзывала, не желая ложиться ровно. Я нахмурилась и перевернула её.

– Незваная,– со слышимой ухмылкой,– влюблённые...

Словно на голом инстинкте вытаскиваю пару к карте, и в груди что-то ёкает.

– Запретное чувство. Любовь, о которой нельзя говорить, скрываемая ото всех.

Кровь ударила в виски. Я не стала себя обманывать, не стала притворяться, что не понимаю значение.

Это был

Тот самый взгляд в бальном зале, тот самый голос, что обжёг сильнее вина, та самая невыносимая тяжесть в груди при одной мысли о нём. Меня охватила паника, смешанная со стыдом.

Я – императрица. У меня нет права на такие мысли! Это не просто легкомыслие, это – измена. Мысленная, но измена!

Я судорожно, почти насильно запихала карты в общую колоду и крепко перевязала её шёлковой лентой, будто пыталась задушить эти образы, невзирая на взбешенные возгласы старухи.

Чтобы успокоить дрожащие руки, я открыла блокнот с тонким кожаным переплётом – расписание, которое оставила мне Беатрис. Чёткие строчки, аккуратный почерк.

«Вечер. Встреча с герцогиней Рейчел Кальвини в Малом салоне во время».

Кальвини. Снова это имя. Мысли, только что связанные лентой, снова вырвались на волю.

Эрик. Его глаза, смотревшие на меня с такой глубокой томной печалью, как будто… Нет. Я отогнала это, но я не отрицала факты. Да, в моей жизни, в этих руиизнах, стоящих в холодной пустыне, случилось это... Случилась любовь. И я безумно, до дрожи в коленях, этого боялась. Потому что ничего не могла с этим поделать.

– Успокойся, Розолинда. Все через это проходят, и лишь единицам везёт со взаимностью. Подумай хорошенько... Ты – императрица. Твоя судьба решена. Неужели ты готова подвергнуть себя и того мальчишку...– она остановилась, словно боялась собственных слов.– Это всего лишь… цветок, выросший в расщелине. Красивый и обречённый. Подумай...

– Я знаю! Думаешь, мне нравится вот все это?!

Я схватила себя же за шиворот платья и с силой стиснула кружева, обрамленные жемчугами.

Сделай что-нибудь с «ним»... Вырви его из груди. Научи, как... как усмирить это чувство.

– ...ты же знаешь, я не могу.

– Тогда прекрати!! – не сдержавшись, выкрикнула я и обернулась назад. Служанки, наверное, слышали, но мне было наплевать: – Давай, учи меня своей мудрости. Не можешь? – усмехаюсь. – Тогда не обгладывай мне кости. Я сама с этим хорошо справляюсь.

Глава 22.2

Ближе к вечеру, когда служанки помогли мне облачиться в строгое, но элегантное платье цвета тёмной сливы и уложили волосы в простую, но безупречную причёску, Мария передала мне небольшой, свёрнутый в трубочку клочок бумаги.

– Подбросили в дверную щель, Ваше Величество. Без печати.

Я развернула его и вскользь пробежалась глазами по неровным, явно изменённым буквам. Потом подняла взгляд на своё отражение в зеркале. Уголки моих губ непроизвольно дрогнули, приподнявшись, а глаза в зеркале смотрели на меня с нескрываемым изумлением.

В письме было всего несколько строк: «Маркиза Паолини намерена явиться на Вашу встречу с герцогиней. Она знает о времени и месте. Будьте осторожны в словах».

Впечатление было двояким. С одной стороны, внезапный прилив странной, острой радости: у меня есть тайный союзник. Кто-то видит в Лии угрозу так же, как и я. Кто-то готов предупредить, помочь.

С другой стороны — холодный ветер здравомыслия. Анонимка или аноним. Самый ненадежный источник. Это могла быть провокация. Ловушка, чтобы заставить меня сменить место встречи и выглядеть суеверной дурочкой или, что хуже, чтобы посеять панику и недоверие к собственному окружению.

Я закусила губу, раздумывая. Недолго. Рискнуть стоит. Если письмо правдиво — я избегаю нежелательного сценария. Если ложно — ну что ж, просто сменила обстановку.

– В твоем ближайшем окружении есть «крот». Кто-то, кто докладывает Лии о твоих передвижениях и, боже упаси, решениях.

Взглянула через отражение в зеркале на позади суетящихся девушек.

Беатрис? Мария? Кто-то из служанок?

И тут в голове созрела идея, которая через минуту превратилась в весьма продуманный план. К моему раздражению благодаря старухе. Попытаться убить двух зайцев.

Я подозвала фрейлину и шепнула ей на ухо:

– Мария, я передумала насчёт салона. Герцогиня любит тишину. Распорядись подготовить для встречи библиотеку в восточном крыле. И чтобы чай был готов там.

Потом, когда Мария удалилась, я позвала Беатрис, только-только разминувшуюся с Марией в дверях.

– Беатрис, встреча с герцогиней будет не в южном салоне, — сказала я полутоном, стараясь выглядеть озабоченной. — Там сквозняк, а у герцогини, говорят, мигрени. Подготовь, пожалуйста, Зелёную гостиную. Уютнее.

Теперь оставалось ждать. Если слух о смене места просочится к маркизе — я буду знать, через кого.

– Не забудь потом расспросить тех, кто был с ними. А иначе всё коту под хвост.

Не сдержалась и закатила глаза.

Когда время пришло, я направилась на встречу не в одиночестве, а в сопровождении Сары — той самой тихой, блондинистой служанки с испуганными глазами. Я выбрала место сама, а пока слуги будут накрывать стол, мы с герцогиней прогуляемся.

— Зимний сад. О нём недавно ходили сплетни как раз в связи с тайным свиданием, и мне стало любопытно, какой он сейчас. Герцогиня вот-вот прибудет, поди встреть ее и проводи ко мне.

Если так прикинуть, то даже если Сара и есть та шпионка, в чем я сильно сомневалась, она попросту не успеет предупредить маркизу, только если не додумается делать крюк через весь дворец.

Глава 22.3

Зимний сад встретил нас влажным, тёплым дыханием, резко контрастирующим с осенней прохладой коридоров. Высокие стеклянные своды пропускали последние лучи солнца, окрашивая всё в золотисто-зелёные тона. Воздух был густым от запаха влажной земли, цветущих орхидей и цитрусов. Пальмы с шуршащими листьями создавали тихий шелестящий хор, а где-то за кустами журчала вода в фонтане. Это был островок вечного лета, спрятанный в каменном чреве дворца, и атмосфера здесь действительно была иной – живой, дышащей, свободной.

Герцогиня Рейчел Кальвини уже ждала, сидя на ажурной железной скамье, затянутой бархатными подушками. Когда я вышла из-за лоз она встала и поклонилась. Её платье глубокого серо-голубого оттенка на короткое мгновение перелилось изумрудом отражая зелень сада.

– Ваше Величество, – она склонила голову, и её улыбка была тёплой, но не раболепной. – Благодарю, что нашли время. И позвольте ещё раз сказать – вы были бесподобны на балу.

– Вы слишком любезны, герцогиня, – ответила я, указывая на дорожку ведущую к фонтану. – Ваше присутствие всегда придаёт вечеру особый лоск.

Обмен обязательными любезностями иссяк когда мы полностью обошли фонтан и приблизились к зоне отдыха. К этому моменту слуги изловчились все подготовить. Взяв чашку чая, которые Сара бесшумно расставила на столике, я с небольшой, тщательно отмеренной неловкостью заговорила: – Позвольте также поздравить вас с назначением вашего младшего сына капитаном дворцовой стражи. Это ответственная должность,

Лицо герцогини осталось спокойным, но в глазах, все таких же проницательных, мелькнула тень… не печали, нет. Скорее, сложной, материнской озабоченности.

– Благодарю вас, Ваше Величество. Эрик… он человек долга.

Услышав его имя, столь нежно оброненное герцогиней, мои пальцы невольно сжались.

– Я верю, он оправдает доверие императора, – она сделала глоток чая, и разговор естественно перетёк на следующую тему.

Мы говорили о приближающихся холодах, о предстоящем празднике. Я делилась своим волнением, налетом своей неуверенности в тонкостях обязательных ритуалов.

– Всё приходит с опытом, – мягко сказала герцогиня, но, вероятно, ощутила мою неуверенность. – Позвольте предложить вам свою помощь. Я не претендую на знание всех дворцовых нюансов, но традиции нашего герцогства, которые тесно переплетены с имперскими, мне хорошо известны. Кстати, – она чуть наклонилась, – у меня хранится старая книга, доставшаяся мне от моей бабушки. «Летопись зимних литургий и народных обычаев Северных Земель». Там описаны многие обряды, которые легли в основу «Шёпота». Я думаю, она может быть вам полезна.

Моё лицо, должно быть, озарилось неподдельным интересом.

– Я бы с огромной благодарностью приняла такую книгу!

– Тогда я пришлю её вам завтра, – герцогиня согласно кивнула, и на её губах появилась та самая, редкая, искренняя улыбка.

– Хмык... А я говорила тебе. Говорила! А ты всё: «бред собачий», «дурацкое занятие». Нате! Кушайте!

Мне стоило огромных усилий удержать на лице те же эмоции, не исказив их.

В конце встречи, когда мы уже прощались, герцогиня неожиданно заявила: – Ваше Величество, я буду откровенна. Весной я возвращаюсь в родовое герцогство по неотложным делам управления и буду отсутствовать в столице вплоть до следующей зимы, но мне бы очень хотелось, чтобы вы, если позволят обязанности, удостоили чести меня принять вас в герцогстве следующим летом. Воздух там чище, а пейзажи… они помогают мыслить яснее.

Я была удивлена.

Я не знала о её отъезде на такой долгий срок. Её отсутствие лишает меня потенциальной опоры здесь и сейчас.

– Ох, какая неожиданность, – ответила я, искренне смутившись. – Я с благодарностью принимаю ваше приглашение.

Мы обменялись последними поклонами. Герцогиня удалилась, а я осталась на мгновение в Зимнем саду, слушая, как шуршат листья. Маркиза Паолини так и не появилась.

– Значит, письмо оказалось правдой.

– Или ей не удалось узнать о смене места.

Но куда важнее было другое. У меня теперь была книга. И приглашение. И тайный союзник где-то в тени.

Глава 23.1 Испанский стыд

Прошла примерно неделя после того оглушительного бала, и тишина библиотеки казалась мне бальзамом. Расположившись за большим дубовым столом, я полностью погрузилась в подготовку к предстоящему празднику.

Книга, полученная от герцогини Кальвини, оказалась бесценной. Последние дни я с ней чуть ли не сплю в обнимку.

Испещрённые поля блокнота с заметками не являлись сухим перечнем к ритуальному обряду действий, а стали живым повествованием и результатом моих бессонных ночей. Примерно через три дня после начала моей работы я наконец-то смогла видеть не просто набор обязательных действий, а их смысл, их душу.

А ведь все благодаря Рейчел.

Отложив перо я задумалась о подарке для герцогини. Не обязательном, этикетном, а желанном. Личным знаком благодарности.

Может, редкое издание по ботанике?

— Тебе не кажется, что подарок должен быть полезным? Думаешь, у нее есть время заниматься садом?

Ладно... Убедила. В таком случае изящный письменный набор?

– Лучше расспроси Марию. В курсе ли она о вкусах герцогини.

Я соласно кивнула и с улыбкой взглянула на свои труды – черновой, но уже обретающий форму план праздника, где я пыталась вдохнуть в древние обряды что-то своё, не ломая традицию, а… оживляя её.

– Планируешь сегодня показать эти каракули Беатрис?

Планируете до конца своих дней оставаться бестактной?

– ...Да. Мне это подходит.

Я вздохнула и, собрав бумаги, двинулась по коридору в сторону своих покоев. Мария шагала слева от меня, Сара – чуть позади. В других служанках не было нужды, и я наслаждалась этой камерностью. Пока мы общались относительно интересов герцогини и того, что бы ей могло понравиться,мя вдруг уловила едва заметный, но до мурашек знакомый аромат. Смесь кожи, мыла с каким-то древесным оттенком и… чего-то ещё, неуловимо сладкого.

Где я это чувствовала?

В памяти всплыл туманный образ ночных улиц, прохладного ветра и…

– Проклятье, – прошептала я, прикрыв ресницы, внезапно вспомнив, остановилась. Я оставила в библиотеке свою записную книжку. – Сара, дорогая, будь добра, вернись в библиотеку. На втором столе у окна должна лежать маленькая чёрная книжка в кожаном переплёте. Принеси её.

Девушка молча склонила голову и растворилась в боковом проходе. Мы с Марией двинулись дальше — и едва свернули в коридор, ведущий к моим покоям, как я наткнулась взглядом на широкую, знакомую до боли спину.

Сердце не дрогнуло и не забилось чаще — оно обрушилось вниз, а затем ударило набатом, тяжело и громко, будто колокол под рёбрами, отдаваясь оглушительным гулом в висках.

В центре длинного коридора, утопающего в трепетном свете подсвечников, стояла группа мужчин в мундирах дворцовой стражи. Даже издали, даже вполоборота, даже видя лишь спину — я узнала. Узнала мгновенно и наверняка.

Эрик. Чёрт возьми, как говаривала бабка в минуты жгучего изумления… Кальвини…

Первым порывом — диким, животным — было бежать. Развернуться и мчаться прочь. Но отступать несколько метров к повороту было чистым безумием, особенно если они уже меня заметили. Да и фрейлина… Мария бы всё поняла. Вернее, она бы поняла всёправильно— и это было в тысячу раз страшнее.

— Просто иди как ни в чём не бывало. Ты — императрица. Он — капитан стражи. Вы, просто, пересеклись в коридоре,— строго настояла Роза.

Я сжала волю в кулак. Сделала первый шаг. Второй.

Каждый был словно по раскалённому пеплу. Казалось, в мои изящные туфли насыпали битого стекла. Под кожей бушевало море: страх, стыд, паническое желание исчезнуть — ядовитый коктейль, от которого немели пальцы.

Но я шла. Подбородок — кверху, взгляд — непробиваемо пуст, застыл где-то в точке над их головами. Не человек, а марионетка на невидимых нитях, которые натурально тащили меня вперёд, сквозь глухую тишину собственных шагов.

– Личико попроще,– усмехнулась старуха,– а то они взаправду решат, будто ты размышляешь о делах государственной важности.

Глава 23.2

Мы появились. И нас заметили.

Стражники замерли, чётко отдавая честь. И он... он медленно повернулся.

Меня пронзило. Не болью — чистым, ослепительным электрическим разрядом, вышибшим воздух из лёгких. Я чувствовала, как уши наливаются горячим румянцем.

Сдержать это было невозможно.

Все склонились: стражи — в почтительном поклоне, он — с той же отточенной, сдержанной грацией, что и в ночь бала.

— Ваше Императорское Величество, — прорезал тишину хор голосов.

Я позволила себе лишь скупой, едва заметный кивок. Моё лицо — фарфоровая маска, к шоку — безупречная и абсолютно спокойная.

Теперь на мне не то сапфировое платье, в котором я кружилась в вальсе, а простое платье цвета слоновой кости из струящегося шёлка.

«Оно подчёркивает нежность вашей светлой кожи, — уверяла Мария. Минимум украшений: жемчужные серёжки и тонкая нить того же жемчуга на шее. «Вневременная элегантность, а не переливающаяся безвкусица», — как утверждала Роза.

Я уже почти прошла мимо. Уже мысленно выдохнула.

И застыла на месте ровно в тот миг, когда заговорил он. Так синхронно, словно мы отрепетировали этот дурацкий танец заранее. Я готова была снова залиться краской, но уже с головы до пят, как ошпаренный рак.

— Ваше Величество.

Голос — тот самый, бархатный бас — прозвучал официально и с лёгкой, едва уловимой заминкой, будто он собрался с мыслями лишь в эту секунду.

— Позвольте представиться. Капитан дворцовой стражи, Эрик Кальвини.

Стиснув зубы до боли, я медленно, с ледяным достоинством, повернула к нему голову.

Наши взгляды встретились.

В его — ясное, чёткое послание... Мы делаем вид, что видим друг друга впервые. И я понимала причину. Наша тайная вылазка в город с Марией оставалась нашей тайной первой встречей.

— Капитан Кальвини, — собственный голос, к удивлению, прозвучал слишком холодно. — Мы знакомы. По балу.

— Так точно, Ваше Величество, — он слегка склонил голову. — Пользуясь случаем, осмелюсь поинтересоваться: когда Ваше Величество планирует определиться с кандидатурами для личного эскорта? Вопрос, признаться, давно требует решения. Было... опрометчиво со стороны предыдущего командира оставлять его открытым.

Я чуть приподняла бровь, изображая лёгкое, вежливое недоумение.

— Предыдущий командир... то есть ваш брат, Адам? — спросила нарочито выделив родство.

— Да, Ваше Величество. Мой старший брат, — подтвердил он. В глазах на мгновение мелькнула тень, а затем он облизнул губы — быстро, почти незаметно. И мне, к собственному ужасу, дико захотелось повторить это движение!

— Что ж, капитан, — слишком резко опустив голову начала я также резко, переходя в наступление, чтобы скрыть нарастающую панику. — Поскольку вопрос столь важен, предоставьте мне список наиболее выдающихся мужей из ваших людей. Способных обеспечить мою безопасность, моё спокойствие и... — я сделала микроскопическую, но убийственную паузу, — отличающихся коротким языком.

– А как тебе эти солдатики? Крепенькие вроде.

С любопытством позволила своему оценивающему взгляду, скользнуть по двум другим стражникам, стоявшим позади Эрика.

Один — молодой, безусый, с распахнутыми, честными глазами. Другой — постарше, с бывалым, невозмутимым лицом. Я задержала взгляд на каждом на долю секунды дольше, чем следовало бы.

Реакция Эрика была мгновенной.

Он развернулся к подчинённым. Прежде бархатный голос, зазвучал как удар:

— Лейтенант Гарт, рядовой Эльрин — к посту у северных ворот. Немедленно. Отчёт о смене караула — через час на моём столе.

Оба стражника, явно ошеломлённые внезапным приказом в присутствии императрицы, чётко щёлкнули каблуками.

— Так точно!

И вот мы остались в коридоре почти наедине — если не считать Марию, которая в двух шагах позади застыла, превратившись в изумлённую статую. Они засеменили прочь. Эрик стоял, чуть повернувшись ко мне плечом, профиль был напряжён, челюсть сжата, взгляд вонзился в стену. Казалось, воздух вокруг него сгустился и закипал. А через секунду он покорно склонил голову.

— В кратчайшие сроки исполню вашу волю, Ваше Величество.

Я ничего не сказала. Лишь кивнула с тем же холодно-агрессивным настроением и пошла дальше, прочь чувстуя жар — он пылал не только на щеках, но и на затылке, и на спине. Этот жар преследовал меня до самого поворота.

Лишь когда дверь моей спальни с глухим стуком захлопнулась за моей спиной, я рухнула на пол у двери.

Странный, сдавленный смешок, больше похожий на всхлип, вырвался из горла. Я еле еле успела его заглушить рукой. Подобрав юбки с пола с разбегу прыгнула в огромную кровать и зарылась с головой под гору шёлка и бархата, как восторженный десятилетний ребёнок. Сердце колотилось с такой бешеной силой, что, казалось, вот-вот разорвёт грудину. В голове — оглушительный, прекрасный хаос.

Этот взгляд!

А как он скомандовал! Из-за того, что я просто посмотрела на них?

Боже правый, я просто посмотрела на других мужчин, и он... он их прогнал!

Это так по-детски, боги...

Это же... это же...

Позже осознаю, что неосознанно закусила край одеяла, чтобы заглушить новый приступ смеха.

– Ох... Испанский стыд.

Я начала анализировать каждое слово, каждый жест игнорируя придыхания Розы. Переживать заново свою дурацкую синхронную остановку, свой, вероятно, глупый вид, свой «холодный» тон, который, наверное, прозвучал просто высокомерно. Но в конечном итоге, откинув одеяло и уставившись в балдахин, я успокоила себя.

Всё прошло… хорошо. Я не упала в обморок. Не пробормотала чепухи... даже парировала! И он… он явно не остался равнодушным! Ии-и!

После этого небольшого истеричного припадка под одеялом я наконец нашла в себе силы вылезти, подойти к умывальнику и плеснуть в лицо холодной водой, зачерпнутой из графина. Отражение зеркала показало раскрасневшуюся, но уже пришедшую в себя меня с блестящими, слегка покрасневшими глазами.

– Скоро должна прийти Беатрис,– пробубнила Роза с налётом усмешки.

Точно! Нужно приводить себя в порядок!

С новым, странным приливом уверенности я собиралась показать ей плоды проделанной работы.

Глава 24 Неожиданная встреча

Обеденный час в малой столовой протекал в гробовой, натянутой тишине, которую лишь подчёркивал бесшумный сервис служанок. Их шорох по ковру, лёгкий звон серебра о фарфор — всё это казалось частью какого-то мрачного ритуала, а не простой трапезы.

Сидя во главе стола, в центре этого изысканного пустого пространства, я зависла, наблюдая, как солнечный свет, уже осенний, жидкий и холодный, косо падал на массивный стол, заставленный блюдами с безупречными, но безвкусными для меня яствами. Паштет из печени, маленькие, искусно украшенные овощами голуби с зажаренной корочкой, приторно-ароматные булочки, запеченные овощи, напиток из ягод — всё сливалось в одно красивое, безликое пятно, разложенное

Взгляд бесцельно скользил по стенам, где застывшие в вечной погоне охотники и звери казались пародией на замкнутый круг преследования... Напоминает что-то очень знакомое.

Почему-то от Наиля нет никаких новостей. Что-то случилось?

Прошла уже неделя с той ночи, после которой я отмывалась до рассвета и до сих пор чувствовала на коже отвратительный след его присутствия. Семь дней относительного покоя, и это пугало больше, чем его регулярные визиты.

Острая, животная тревога сжимала желудок.

Это затишье было неестественным. Оно не сулило ничего хорошего. Мой муж не был человеком, который просто забывает или теряет интерес. Он был проворным охотником, умеющим выжидать, и это ожидание ощущалось как отмеренная пауза перед более страшным ударом.

Я суеверно, как научила меня бабка, постучала костяшками пальцев по твёрдой поверхности стола – чтобы «не накликать».

– Наверняка дел накопилось, – пыталась я убедить себя, отодвигая тарелку.

– Может, нашёл новое развлечение. Какую-нибудь отбитую на всю голову барышню в шёлковом пеньюаре у своего камина.

Мысль о том, что его внимание может быть направлено на кого-то другого, должна приносить облегчение. Освобождение... Но почему же внутри поднимается скользкая волна страха?

Тишина со стороны Наиля была для меня страшнее его крика. В крике хотя бы была ясность, а в этом умиротворении таилось «нечто».

Я отодвинула стул, едва прикоснувшись к еде. Аппетит окончательно пропал, вытесненный угнетающим предчувствием, и, дабы избавиться от этой паутины на душе, я решила прогуляться.

Осенний воздух, пока ещё не ледяной, а лишь прохладный и свежий, манил за стены.

– Мария, Сара, приготовьтесь к прогулке в сад. И уточните у герцогини Кальвини на счёт моего приглашения составить компанию, если она не занята.

Пока мы выходили из прихожей, Мария тихо спросила: – А госпожа Беатрис не присоединится к нам, Ваше Величество?

– У Беатрис сегодня слишком много работы, – ответила я, поправляя перчатку. – Какое-то время она будет отсутствовать.

– В таком слуачае, если вы пожелаете, я могла бы пригласить кого-то еще. Например Анна Обер или Лорен?

– Не стоит, – покачала я головой. — Не сегодня.

– Если ты продолжишь в том же духе, то мы не сможем найти шпиона. А еще ты сильно выделяешь герцогиню. Это могут расценить превратно. Думаю, поэтому Мария так обеспокоена.

Глядя на Марию, мечущуюся в своих мыслях, я в очередной раз убедилась в правоте бабки.

– В следующий раз пригласи кого-нибудь еще, – улыбнувшись Марии, я ступила в гардеробную, где во всю шуршали служанки.

Глава 24.2

***

Просторная белокаменная беседка с колоннами стояла на возвышении, откуда открывался прекрасный вид на сад – уже не пышный, но оттого не менее прекрасный, в золоте, багрянце и охре увядающей листвы. Дальше темнела полоса придворцового леса, а слева, как кусочек полированного серебра, лежал пруд, подёрнутый лёгкой рябью от скользящего ветерка.

Здесь было тихо, уединённо и… просматриваемо со всех сторон. Относительно безопасно.

Вскоре к нам присоединилась и герцогиня.

Все встали и склонились в почтительном приветствии, когда Рейчел с привычным достоинством заняла место на скамье рядом со мной. Обменявшись первоначальными любезностями о погоде и самочувствии, я кивнула Марии.

– Герцогиня, у меня для вас небольшой знак благодарности за ту неоценимую помощь, что вы оказали мне, поделившись книгой.

Мария подала мне изящную шкатулку из тёмного самшита с тонкой серебряной инкрустацией.

Я открыла её перед герцогиней.

Внутри, на бархатной подушке, лежала изящная перьевая ручка с набором насадок и два небольших флакона с цветными чернилами.

– Я долго думала, что могло бы вам понравиться, – сказала я искренне. – И вспомнила, как вы однажды писали при мне письмо. Мне захотелось сделать вам скромный подарок, который поможет вам, где бы вы ни находились.

Герцогиня была явно удивлена и тронута. Её обычно сдержанное лицо смягчилось, а в глазах появился тёплый блеск.

– Ваше Величество, это… неожиданно и чрезвычайно мило. Я ценю не столько дар, сколько внимание и ту мысль, что вы вложили. Принимаю с глубочайшей благодарностью.

– А я говорила тебе, что ей понравиться! А ты всё про какой-то чай и свечи болтала.

Она бережно взяла шкатулку и передала ее своей спутнице-служанке и, какое-то время, мы просто молча любовались видом, наслаждаясь тишиной и обществом друг друга.

Затем герцогиня, глядя на аллею, заговорила, будто между делом: – Ваше Величество, позвольте проявить некоторую бестактность, движимую лишь заботой. Меня несколько удивляет, что вы до сих пор не назначили себе постоянный эскорт. В нынешних обстоятельствах… это кажется неразумным.

В нынешних обстоятельствах?

– Речь о Лии Паолини и о тех слухах, что ты якобы балуешься запрещенкой. Ясное дело, не все в восторге, что императрица — идиотка. Понятное дело, Рейчел намерена чтоб возле горе-правительницы стоял кто-то, кто сможет доложить ей или, как минимум, скрыть все детали каких-либо проблем.

Я почувствовала, как по щекам разливается лёгкий румянец накатившей злости. Но в тот же момент в памяти всплыл пристальный взгляд Эрика.

– Я… долгое время в нём не нуждалась, – ответила я, стараясь говорить искренне, но сдержанно. – В основном я всегда находилась в пределах дворца, под охраной общей стражи. Но теперь… думаю, мне действительно стоит пересмотреть своё отношение ко многим вещам. К жизни во дворце, к своим обязанностям, в том числе – к собственной безопасности. Я уже говорила с капитаном стражи и жду от него список достойных мужей, которые могли бы стать моими рыцарями.

Герцогиня слегка приподняла бровь. Моя сговорчивость её не только удивила, но, кажется, и удовлетворила.

Она кивнула.

– Это мудрое решение. И раз уж речь зашла о капитане… – Она сделала паузу, подбирая слова. – Мой младший сын, Эрик, прошёл через многое. Война оставила на нём следы, но не сломала, а закалила. Он принял эту должность не из пустого честолюбия, не только по воле отца, а потому что она ему действительно подходит. – Рейчел посмотрела на меня прямо. Во взгляде читалась материнская тревога. – По дворцу, знаю, ползут разные слухи. Чаще всего они рождаются из страхов завистников. Я не стану их отрицать или подтверждать, скажу лишь одно: я уверена в нём. В Эрике. И если меня… не будет рядом, вы всегда сможете к нему обратиться. Он человек слова и долга.

Меня снова охватило лёгкое смущение, а за ним печальное осознание, что слова женщины наполнены слишком

Мне не хватает этого человеческого добра и искренности. Чистого материнского покровительства.

– Спасибо вам, – полутоном сказала я. – Я запомню.

Как только эти слова слетели с моих губ и тема была исчерпана, Мария приблизилась и тихо прошептала:

– Ваше Величество, к беседке направляются господин Кристиан Да Мар и акросийская леди Маргарет Дак Роберти.

Герцогиня с лёгким, едва заметным прищуром взглянула на свою служанку и кивнула в ответ на безмолвный вопросительный взгляд.

У меня было же одно мгновение, чтобы обернуться к женщине рядом.

– Ваша светлость, если вам нежелательно общество нежданных гостей, я могу…

Она перебила меня с неподдельным удивлением, смешанным с какой-то грубоватой прямотой:

– Ваше Величество, вы – императрица. Вам не обязательно спрашивать ничьего мнения, кроме мнения императора. Это звучит резко, но такова правда положения. – Потом её тон смягчился. – Мне приятна ваша забота о моём комфорте, поверьте. И нет, это не те люди, которых стоит опасаться. Хотя… – она слегка наклонилась ко мне, – с господином Да Маром я бы советовала держать ухо востро. Он весьма резок в словах, как и его отец, канцлер. Советую не вступать с ним в прямую словесную дуэль, если вдруг он решится на такой бессовестный шаг из собственного высокомерия.

Я не успела расспросить подробнее, так как Мария уже громко и чётко объявила:– Его Высочество Кристиан Да Мар и леди Маргарет Дак Роберти!

– Не понимаю, к чему здесь «высочество»?– недовольно фыркнула бабка-подселенка.

Потому что надо было слушать внимательно. Я же вам рассказывала, он считается наследником, пока у императора нет детей.

– А как же брат императора? Так-то он следующий в очереди.

Ох... Да потому что он канцлер! Занимая эту должность, он как бы устно отрекается от очереди, уже являясь черным кардиналом правления.

– Дуристика...

Просветив старую невежду я сделала добродушный жест рукой.

– Присоединяйтесь к нам. Осенний воздух предназначен для того, чтобы им делиться.

Они поблагодарили и заняли свободные места в беседке.

Глава 24.3

Поначалу я просто наблюдала, но пауза не могла длиться дольше. Я подала знак, что они могут начать разговор и Кристиан, ловко уловив безмолвное обязательное разрешение, с лёгкой, непринуждённой улыбкой принялся расспрашивать о впечатлениях от бала герцогиню. Затем к чему-то приплел новые сорта роз в саду схожие с цветом фертонских шелков пользующихся сейчас популярностью у придворных дам. Обо всем и ни о чем конкретном, да так ловко и естественно у нас завязалась светская, будничная беседа, что в какой-то степени даже я начала получать от этого удовольствие.

– А у него язык подвешен,– задумчиво постановила Роза и вдруг выплюнула:– Мне кажется, он намного интереснее, чем твой этот Эрик. И породистый... Глаза, от-о-но, какие серые! Прям как у моего покойного мужа. Хотя о чем я говорю? Молодость всегда прекрасна и свежа.

Между строчно-болтающей бабки в моей голове я тихо присматривалась.

Кристиан, с которым прежде не общалась так близко, оказался именно таким, каким его описывали: импульсивным, общительным, с острым, проницательным умом, который он мастерски скрывал за в меру граничащей легкомысленностью и искренностью.

Маргарет же и сегодня была собой: сдержанной, говорила мало, только когда это было необходимо, но её молчаливое присутствие не было тягостным. Она как тихий, прохладный ручей рядом с искрящимся фонтаном Кристиана, находила нужные слова и метила ими точно в цель при этом не выделяясь больше допустимого.

Они очень подходят друг другу. Он — шумный, лёгкий и притягивающий взгляды, она — тихая, гордая и стабильная.

– Это точно. Говорят муж и жена похожи друг на друга, но абсолютно разные характерами. Внешне, правда, не похожи, но есть что-то такое,– будто потирая между пальцами «ничто», предполагала Роза.– Связующее их. Может, они любовники?

Размышляя об этом, я и не заметила, как погрузилась в детальное изучение его физиономии: над левой бровью Кристиана была маленькая, почти изящная родинка. Глаза с немного опущенными уголками придавали выражение легкой томности и даже нежности острому, серому взгляду. Мужественная линия челюсти, визуально крепкая шея. Уголки губ естественным образом слегка приподняты, нос ровный, брови выразительно приподняты домиком. А на скуле, если присмотреться, тонкий, почти заживший светлый шрам.

Они совершенно не похожи с Наилем, несмотря на их родство. Разве что родинкой... Говорят это отличительная черта венценосной семейки.

Как это возможно?

В тот момент, когда мой взгляд задержался на шраме, Кристиан перебросил взор и поймал мой пристальный взгляд.

Сутившись самой себя я отвела глаза, как шкодливый кот пойманный на воровстве соседской сметаны.

На кристальном стрессе я не задумываясь перекинула все внимание: – Леди Маргарет, – обратилась к акросийке, – в ближайшие дни, если у вас будет время и желание, я была бы рада, если бы вы составили мне компанию на прогулке. Осень так скоротечна.

– С удовольствием, Ваше Величество, – последовал её ровный, учтивый ответ.

Кристиан, по всей видимости не смог умолчать недавний конфуз с моей стороны вышедший за предельную черту протокольного предписания.

– Прошу прощение... А что такого интересного на моём лице обнаружило Ваше Величество? – спросил он с приторным любопытством и заигрывающей улыбкой на губах, а в глазах — искры провокации.

Это было очень явно и далеко за гранью допустимого. Вопиюще! Провакационно и опасно даже для него.

Прежде чем я успела найти ответ, за меня холодно и чётко парировала герцогиня:

– Господин Да Мар, задавать императрице вопросы о том, куда падает её взгляд, – верх бестактности.

Маргарет, сидевшая рядом с ним, мягко, но настойчиво коснулась его руки, явно учуяв первый дымок раскалившегося разговора и самой атмосферы, переводя всё в шутку:

– Кристиан, не смущай её величество. Она, наверное, просто разглядывала узор на колонне за твоей спиной. Ты вечно оказываешься на самом интересном фоне.

– Пф-ф! Вот же Маргарет! Какая сообразительная, молодец!

Я, набравшись смелости, решила не уступать и всё же повелась на провокацию.

– Нет, леди Маргарет, я действительно разглядывала лицо господина Да Мара. Родиться с таким выдающимся лицом уже удача, но меня заинтересовал шрам на скуле, – сказала я прямо, глядя на Кристиана. – Для мужчины вашего положения… это несколько необычная отметина. Если, конечно, это не тайна.

Его глаза вспыхнули живым, заинтересованным огоньком.

– Никакой тайны, Ваше Величество. Напоминание о собственной глупости. В тринадцать лет я решил, что могу обогнать чистокровного жеребца моего отца, взяв без разрешения самого резвого коня из конюшни. Конь, к счастью, не пострадал. А я приземлился лицом в куст шиповника. Одна ветка оставила более… долгосрочное воспоминание.

– Он мне нравится всё больше и больше!

Прошу вас, замолчите...

– Это... многое объясняет, – тихо, словно про себя, прошептала Маргарет. Её губы тронула улыбка, а ресницы, как вуаль, опустились.

Кристиан ответил ей мгновенным, отточенным жестом — прищуром, в котором читалось и предупреждение, и фамильярность. Но затем он с явно-заигрывающей улыбкой обернулся ко мне:

– Однако мне невероятно льстит, – голос обрёл бархатистые, опасные нотки, – что Ваше Величество нашло в моём лице нечто... выдающееся. Прежде я не получал таких... Замечаний

И снова он толкает палкой дикого зверя. Этого огромного, невидимого кабана, в которого превратился наш разговор.

Зачем? Ради всех богов, зачем он это делает?

Разве он не понимает? Я не просто дама при дворе, не фрейлина и не просто чья-то там жена.

Я — Императрица. И по самой сути этой кастовой системы, по проклятой иерархии крови… я ему чуть ли не тётя.

Я — супруга его императорского дяди!

Мои пальцы сжали складки платья так, что костяшки побелели.

Герцогиня, до этого момента остававшаяся безмолвной, наверняка сильно ошарашенный его поведением тенью, поднялась со скамьи.

Движение плавное, но в нём ощущалась стальная решимость.

– Ваше Величество, – голос прозвучал ясно, разрезая натянутый воздух. – Мне кажется, ветер крепчает. Осенний воздух коварен. Позвольте настаивать — нам стоит вернуться во дворец.

Ветер был лишь слабым дуновением, но намёк я поняла с полуслова. Мы обменялись с Кристианом и Маргарет формальными прощальными поклонами.

Вскоре наша маленькая процессия — я, герцогиня и служанки — двигалась обратно по аллее. Окна дворца впереди горели в сумерках холодным янтарным светом. Вечерняя прохлада ласкала кожу, но спину мою прожигал нестерпимый жар. Жар от чьего-то пристального, неотступного взгляда, что, казалось, намертво впился в меня сзади и не отпускал до самого порога.

Глава 25 Марево и мираж

По возвращении в покои после прогулки с герцогиней я пребывала в неожиданно светлом, почти беззаботном настроении. Даже та странная встреча с Кристианом и Маргарет – всё это оставило приятное тепло в груди. Пока служанки снимали с меня плащ и перчатки, я сама себе напевала под нос старую, забытую мелодию – колыбельную, которую в далёком детстве напевала мне мать.

Простые, ласковые ноты витали в воздухе, как бабочки, вырвавшиеся на свободу.

– Приготовьте ванну,– приказала я сбрасывая туфли и чувствуя, как усталость приятно разливается по ногам после долгой ходьбы. – С лавандой. Хочу согреться.

Процедура купания была одним из немногих ритуалов, который я позволяла себе в полной мере. Большая мраморная купель в смежной с моей спальней комнате уже наполнялась парящей водой.

Служанки растворили в ней ароматные масла, и воздух наполнился успокаивающим, сладковатым ароматом. Я погрузилась в горячую, почти обжигающую воду с тихим вздохом облегчения.

Напряжение последних дней – притворство перед придворными, постоянная настороженность, тяжёлые мысли – начало растворяться, уступая место блаженной истоме.

Я закрыла глаза, откинув голову на мягкий валик. Служанки выполоскали тяжелые от воды волосы, намазали их специальными концетратами и удалились. Пена ласкала кожу, я почти порузилась в сон, но...

– Эй!

Вода к этому моменту наполовину остыла, я нехотя открыла глаза и поднялась.

Звук колокольчика призвал Марию, что в тот же момент обернула меня огромным пушистым полотенцем. Затем помогла облачиться в лёгкий шёлковый пеньюар.

Волосы, ещё тяжёлые от воды, рассыпались по плечам. С такими ощущениями я вышла из ванной комнаты в свою спальню, намереваясь сесть у камина и дать им высохнуть.

Именно в этот миг, когда я ещё была вся в парах ароматных масел, в дверь моих покоев раздался резкий, официальный стук. Не мягкий перестук служанки, а твёрдый, отрывистый удар, от которого по спине пробежал холодок.

Мы с Марией переглянулись. В её глазах мелькнула та же настороженность.

Она подошла к двери и приоткрыла её.

За порогом, вытянувшись в безупречной, почти неестественной стойке, стоял камердинер императора. Лицо непроницаемой маской придворного слуги, в этот час был красноречивее любых слов. Моё сердце, только что убаюканное теплом, пропустило удар. А потом упало куда-то в районе живота.

– Ваше Императорское Величество, – произнёс он, склоняясь в низком поклоне. Голос был ровным, лишённым интонаций. – Его Императорское Величество соизволил выразить желание видеть вас этим вечером в своих покоях.

Слова повисли в воздухе, как свинцовые слитки. Всё то мимолётное спокойствие, что я только что обрела, испарились в одно мгновение. Их место занял знакомый, всепоглощающий ужас.

– Вот и всё. Затишье закончилось.

***

Жарко.

Невыносимо жарко и противно.

Я перевернулась на бок, чувствуя, как по внутренней поверхности бедра медленно, липко потекла тёплая смесь смазки и его семени. От осознания этого подкатила тошнота. Я ещё пыталась отдышаться, как из-за спины донёсся звук — тихое, ровное похрапывание.

Наиль. Он спал.

Осторожно, боясь пошевелить воздух, я оглянулась через плечо.

Да, спал.

Сбросила с себя тяжёлое, влажное одеяло, медленно, по сантиметру я начала выбираться из постели.

Всё тело было липким — от пота, от него, от всего этого ужаса. Омерзительное ощущение, которое уже стало привычным фоном, ещё одной частью моего существования.

Подойдя к огромным окнам во всю стену, я отвернула край тяжёлого балдахина. За стеклом — предутреннее марево, чахлый ночной туман, чёрное небо, только начинающее светлеть по краю.

Боги... Неужели они не видят? До чего же я устала всё это терпеть.

Мне всегда было любопытно, какими в мои годы должны быть заботы у других девушек? Утренние прогулки, первый стыдливый поцелуй, выбор платья к танцу... А не это. Не ощущение, как очередная тёплая капля стекает по ноге, пока я стою тут голая, опозоренная, отвратительная самой себе.

Я зажмурилась, перевела дух и, осторожно ступая по холодному полу, кое-как нашла на ковре свой халат. От ночной рубашки остался лишь клочок кружева — остальное было порвано и сброшено куда-то в темноту.

Сверившись с внутренними часами и виднеющимся заревом, я прикинула — часа два, не больше мне осталось на сон. Если повезёт, конечно, и я засну.

Дверь покоев поддалась неожиданно легко,

Коридор был пуст и тих. Я поспешно, почти бегом, направилась к повороту, но, не успев затормозить, на полном ходу врезалась во что-то твёрдое и неподвижное — в чью-то грудь.

Уже внутренне приготовившись к язвительному комментарию Розы, обосновавшейся в моей голове, я медленно подняла усталый, опустошённый взгляд в ожидании скорого чувства позора.

И сердцеостановилось.

Горло сжала тисками ледяная паника. Я инстинктивно отшатнулась, отвернулась и закрыла лицо руками — жалкий, бесполезный жест, чтобы спрятать свой позорный образ.

– Императрица... Вы что... – слова позади оборвались, а я осознала весь ужас сложившейся ситуации. Он, мужчина, из-за которого мое сердце сходит с ума, а мозг превращается в кисель, стоит здесь. И он всё видит. Видит меня со спутанными волосами, со следами на коже... Полуодетую.

Я сглотнула ком в пересохшем горле и нервно, не глядя, попыталась пригладить волосы. А чего я, собственно, ожидала?

…Эй, бабка? Почему молчишь?

К моему удивлению, Роза Петровна не подала голоса. Вообще. Ни единой язвительной шпильки.

Странно. Может, и она спит? Или притворяется... Если так — тем лучше. Её комментарии сейчас были бы последней каплей в это котле позора.

Глубоко, с дрожью вздохнув, я решила просто развернуться и бежать обратно, лишь бы скрыться от наверняка проступившего на лице мужчины отвращения. Но я не успела сделать и шага.

На мои плечи легла тяжёлая, тёплая ткань. Это был его плащ. А следом, поверх ткани, легла его рука. Капюшон натянули мне на голову, и в этот момент я едва не разрыдалась. От стыда. От нелепости. От неожиданной… заботы?

– Я провожу вас.

Добрый день дорогие мои! Сегодня ждём ещё одну бонусную полочку, а так же информация для тех, кто не в курсе: у меня есть работая инста, где с периодичной активностью появляются разного рода истории ( визуализации персонажей, спойлеры к главам, анонсы и всякое такое). Буду рада вам и там! Найти можно прописав в поиске - Верещагина Анна Алексеевна.

Глава 25.2

Его голос прозвучал тихо, намеренно лишённо.

Отказаться я не могла. Но и кивнуть тоже. Тело застыло, скованное параличом. Я лишь вцепилась пальцами в шершавую ткань плаща и медленно, с невыносимым усилием, будто выворачивая душу, повернулась к нему, но поднять взгляд не хватало сил. Кожей чувствовала. Он смотрел. Слишком пристально, слишком... За гранью. И мне, к собственному ужасу, это нравилось.

По телу прокатилась волна мурашек, жаркая и чувственная, от пяток до макушки и обратно, а следом накатил испуг и тошнотворный стыд. Такой острый, что захотелось впиться ногтями в собственное лицо, лишь бы вытеснить эти мысли.

Но хуже всего было другое...

Мысль, что этот жалкий, опороченный вид, быть может, вызывает в нём лишь липкую жалость? Или даже отвращение?

Скорее всего, так оно и есть. И мне следовало бы радоваться — я больше не обманусь этим тёплым, заинтересованным взглядом, но... почему тогда на душе такая пустая, горькая и тягучая?

Слёз не было. Только сухая, всё сжимающая пустота под рёбрами.

Заставила себя поднять подбородок, затем взгляд, медленно. Тёмная кожа ремня, туго стягивающего грудь. Складки мундира отделанного серебряной вышивкой с изображением колосьев. Крепкая шея, на которой отчётливо билась жила. Гладко выбритый подбородок. Плотно сжатые, молчаливые губы. Знакомая ямочка... На ней моя смелость иссякла.

Почему он молчит? Я что, ему ответила? Я вообще что-нибудь говорила?

Всё плыло, как в густом тумане и я бы отдала всё, чтобы лишиться чувств, удариться головой и стереть эти минуты навсегда.

Коридор был пуст. Лишь прохладный сквозняк гулял в его каменных объятиях. И в этот момент крепкие руки развернули меня на месте. Осторожно, но с непререкаемой уверенностью легли на плечи, приобняли.

Он повёл меня не туда, куда следовало — не в глубины восточного крыла, к моим покоям, а в противоположную сторону. Мимо массивной двери императора.

Я шла. Без сопротивления, без вопросов. Верила в глубине души, сама не зная во что. Шла, точно опьянённая, и когда мы свернули к неприметной, узкой двери, я, утопая в его запахе — кожи, пота, чего-то древесного и бесконечно мужского, — молча млела. Млела под тяжестью его руки на моём плече. Млела от его близости и погибала от переизбытка ощущений.

Я зажмурилась, из последних сил сдерживая дикий, животный порыв — прижаться, вцепиться, раствориться в этом тепле.

Невыносимо!

Почему меня так тянет к нему? Хочется исчезнуть в нём и одновременно бежать без оглядки.

Наверное, я сошла с ума. Или это сон... Только сон может быть таким болезненно желанным и неправильным!

Эта мысль принесла странное, хрупкое облегчение. Дала какую-то химерную смелость.

Я подняла голову, пытаясь в полумраке узкой лестницы, что скрывалась за дверью, разглядеть его лицо.

Эрик стоял слишком близко, притаившись, всматриваясь в щель. Его профиль вырезался на фоне тусклой полоски света тонким, резким силуэтом.

А я зависла где-то на грани яви и бреда.

Длинные ресницы отбрасывали тени на скулы... И вот мои руки, будто чужие, тянутся к этому лицу.

Я не понимала, что делаю.

Было слишком поздно понимать хоть что-то, когда наши губы соприкоснулись.

Это был взрыв. Тихий и всесокрушающий. Сердце заколотилось в горле, бешено, неистово.

Его губы были нежными, а вкус — сладким. Слишком сладким. От этого голова закружилась сильнее.

Это не может быть правдой. Я не настолько смелая.

О, боги, пусть этот сон не заканчивается... Пусть я проснусь, но чуть позже!

А стоило мне почувствовать осторожное, вопросительное прикосновение его языка к моим губам, как в темноте прикрытых век полились фонтаны искр.

И я разрешила. Капитулировала высоко размахивая белыми ритузами и сладко промычала, выдыхая в его рот жар. Чувствую, как по его коже пробежала волна мурашек.

Крепче руки обняли моё, такое внезапно маленькое, тело. Пальцы вплелись в волосы под капюшоном, слегка оттянули голову назад. От этой лёгкой, острой боли у меня вырвался тихий, томный стон, и поцелуй стал настойчивее, глубже, требовательнее.

Я растеряла остатки разума и расплылась лужей у его ног.

Становилась жадной.

Ненасытной.

Потому что ничего подобного не знала. Дрожащей рукой впилась в его густые, растрёпанные мною волосы, другой обвила шею, почти повисла на ней, притягивая ближе, встав на цыпочки. Казалось, если отпущу сейчас и лишусь этого тепла — просто умру.

Не знаю, сколько это длилось. Миг или вечность. Губы начали ныть приятной, разогретой болью.

— …Прошу… остановитесь… — выдохнул прямо мне в губы он,

В ответ я прикусила его нижнюю губу. Тихий, сдавленный рык сорвался с его губ и пробежал по моей коже огнём.

— Просто молчите, — задыхаясь, прошептала я ему в губы, затем уткнувшись лбом в его подбородок попыталась перевести дыхание, запомнить какова на ощуп его коже, запомнить мягкость волос. Хочу насладиться этим мигом. Хочу запомнить, прочувствовать, что поцелуй может быть таким.

Мысли спутались. На меня нахлынуло — отчаяние, безумие, простая жажда тепла. И через миг я снова прильнула к его губам.

А он ответил.

Не сдержанно, а так, как я и ждала — неистово, властно, полный того самого вожделения, которого я боялась и ждала.

Но где-то на дне, сквозь сладкий туман, пробился холодный луч рассудка. Я нашла силы — откуда, сама не знаю — и отстранилась. Резко. Словно обожглась.

— Не стоит, — голос звучал хрипло, но твёрже, чем я ожидала. — Не стоит меня провожать.

Я стянула с плеч его плащ, тяжёлый, пропитанный теплом, его запахом.

Холодный воздух прикоснулся к коже, словно тысячи игл. Под халатом, державшимся на честном слове, я была обнажена, но сохранить видимость достоинства было необходимо.

Вложив плащ в его замершие руки, я в последний раз подняла на него взгляд.

Лицо было скрыто тенью, и я была этому рада. Лучше не видеть того, что в его глазах — осуждение, жалость или, хуже всего, то же безумие.

— Не следуйте за мной, — прошептала я, и на губах возникла странная, печальная улыбка-гримаса. — Пусть всё… останется здесь.

Моя рука сама легла на грудь, где халат расходился. Это был жест не кокетства, а попытка прикрыть не тело, а зияющую внутри рану.

А затем я просто… проскользнула в узкую щель двери. Не оглядываясь. Наспех затягивая пояс, я почти бежала по тёмному коридору, чувствуя, как по спине бегут мурашки — уже не от страсти, а от леденящего, всепоглощающего стыда.

Сном это не было.

Глава 26.1 Акросийка

Розалинда Винтеборн

Прогуливаясь по зимнему саду, где стёкла арок звенели под ударами осеннего ливня, я осторожно наблюдала за Маргарет. Юная особа, внешне ничем не примечательная, выделялась пышной шапкой каштановых кудрей и редкими, как морская волна, бирюзовыми глазами.

Акросийка. Она разительно отличалась от девушек Элдории и Бонисии, включая меня. В нас, бонисийках, часто видели расчёт, затуманенный ангелоподобным фасадом и привитой с детства девичьей хрупкостью. Акроссийки же, напротив, считались высокомерными, прямолинейными и гордыми. Но она… В ней чувствовалась иная сила. Тихая, но всё же непреклонная.

Наши беседы текли легко, почти по-дружески, пока я не задала вопрос, который висел в воздухе каждый раз с её появлением передо мной.

– Скажите, мисс Дак Роберти, что привело вас именно сюда, в самое сердце Империи?

Она не смутилась. Слегка склонив голову, ответ ее прозвучал уважительно, но с отточённой прямотой, граничащей с дерзостью.

– Ваше Величество, на этот вопрос… лучше всего ответит ваш супруг.

Затем её губы тронула улыбка. Дежурная, безупречно вежливая, без тени дружелюбия. Только граница.

И всё же акросийка есть акросийка.

Я решила отступить и перевела разговор на предстоящий праздник, но когда и эта тема иссякла, между нами повисла тягучая пауза. Девушку это, видимо, смутило, потому что она неожиданно сама заговорила о том, о чём обычно молчат.

– При дворе, кажется, много говорят. О Кристиане. И обо мне.

– А вот эта тема интересная. Ну-ка!– тут же просигналила Роза Петровна, которая, казалось, успела задремать.– Сама подняла тему. Значит, ей интересно твоё мнение.

– М-м...

Я сделала вид, что размышляю, глядя на стекающие по стеклу струи.

– А почему вы так зациклены на том, что о вас думают? – спросила я с лёгкой, естественно-наигранной невинностью. – Никто не запрещает дружить. Слухи – всего лишь слухи. Если, конечно, вы не хотите, чтобы они стали явью. Тогда всё может принять… неожиданный оборот.

Закончила я, встретившись с её взглядом, и позволила себе лёгкую, понимающую улыбку.

Маргарет слегка наклонила голову, принимая мои слова как данность.

– Благодарю за мудрый совет, Ваше Величество. Но, признаться, меня всё это скорее забавляет, чем беспокоит. Порой фантазии наблюдателей достойны пера романиста. Может, стоит им подсунуть какого-нибудь писателя? Пусть пишет романы на заказ – так, глядишь, и утихомирят свою бурную фантазию.

Я не смогла сдержаться. Искренний, звонкий смех вырвался из меня наружу, нарушив тишину сада и вынуждая служанок и стражников обернуться. Кстати, о стражниках…

С тех пор как я не определилась с личным эскортом, Эрик Кальвини сопровождал меня повсюду. Днём и ночью. Он всегда был где-то рядом, на почтительном расстоянии, но в поле зрения. Тень, которую я не могла отогнать. И мне не оставалось ничего другого, кроме как делать вид, что то, что случилось между нами двумя ночами назад, было лишь сном.

Галлюцинацией отчаяния!

Так мне было легче. Легче встречаться с его взглядом, в котором читалась не только долговая преданность, но и глубокая, недоуменная печаль, а порой и сдержанная обида.

Другого выхода у меня не было. Если я позволю себе поверить, что тот поцелуй в тёмном коридоре, эта вспышка безумия, была явью, я сгорю на месте от стыда и от собственных сводящих с ума чувств. А если загляну в его глаза без этой защитной лжи, то захлебнусь в их пучине. И тогда уже точно потеряю последний остаток контроля над своими чувствами, над собой, над этим хрупким спектаклем, который называется моей жизнью.

Глава 26.2

Стучащий по стеклянным сводам зимнего сада дождь наполнял пространство умиротворяющим шумом. Влажный, густой воздух пах землей, листьями и спящей зеленью.

Наше молчание с Маргарет было теперь комфортным, но не полным.

– Как проходит ваша подготовка к празднику?

– Тщательно подбирай слова.

В этот раз всё должно быть... осмысленно. Маргарет, – я повернулась к девушке и с тонким шлейфом смущения добавила: – Знаете, я редко о чем-то прошу, но мне бы очень хотелось, чтобы вы присутствовали на «молчаливом шепоте».

Маргарет слегка повернула ко мне голову. Её наблюдательный взгляд скользнул по моему лицу, выискивая то, что осталось за словами.

– Благодарю за приглашение на официальное мероприятие, Ваше Величество, – в голосе не было упрёка, лишь тихое любопытство. – Если для вас это важно, я, конечно, не могу вам

– Спасибо, – я почувствовала, как камень с души катится, но напряжение в плечах осталось.

– Ничего себе, убедила. А я-то думала, будешь полчаса уговаривать, как иву у пруда, что никак не хотела расти на новом месте.

Я едва заметно покачала головой. Маргарет тем временем разглядывала вьющуюся орхидею, а вот её следующий вопрос прозвучал вскользь небрежно:

– Простите за прямолинейность, Ваше Величество, но... Скажите, пожалуйста: что вы думаете о Кристиане? О его высочестве.

Вопрос застал меня врасплох.

– Вон откуда-то ноги растут! Почву прощупывает, милочка!

Игнорируя едва сдерживаемый хохоток в собственной голове, я сделала сдержанное лицо.

– Кристиан? Он показался мне человеком порывистым и несколько задиристым, – я позволила себе легкую усмешку. – Но не подчеркнуть его ум и проницательность было бы преступлением. Да и в дамском обществе он держится с неожиданным изяществом.

Маргарет лишь улыбнулась, но я успела заметить, как искра интереса в её глазах угасла, сменившись чем-то вроде удовлетворения. После короткого кивка мы пошли дальше, разговор плавно перетек на обсуждение новых сортов папоротников и капризного цветения камелий. Стоило нам дойти до дальнего фонтана, как в проходе между кадками с лимонными деревьями возникла тревожная тень.

– Ваша светлость, от императора, – тихо сказала появившаяся Мария, протягивая мне конверт с массивной восковой печатью.

Настроение рухнуло, как обычно говорит Роза Петровна, в тартарары. Но я смогла одарить Марию добродушной, почти теплой улыбкой.

– Благодарю.

Конверт вскрылся с шелестом. Глаза побежали по каллиграфическим строкам:«…имею желание лицезреть тебя на ужин сегодня вечером…»

– Будто нельзя было известить вчера! Нет, чтобы люди могли планы строить. Эгоист, каких свет не видел!

Совершенно с тобой согласна, – мысленно парировала я, сжимая тонкий лист. – Бесцеремонность, возведенная в принцип.

Пока мы с бабкой мысленно поливали императора критикой, я успела позабыть и вспомнить о Маргарет. Девушка стояла вполоборота, наблюдая, как тяжелые капли дождя стекают по стеклу, образуя причудливые, мимолетные реки. Её мысли были далеко, в каком-то своем, недоступном мне мире.

Я сделала глубокий вдох, снова натянув на лицо маску спокойствия.

– Простите, леди Маргарет, мелкие неприятности, – сказала я, пряча конверт в складки платья. – Не хочется ли вам пройтись еще немного? Потом, боюсь, мне нужно оставить вас.

Иностранка вздрогнула, словно очнувшись, повернулась ко мне. Её взгляд снова стал ясным и присутствующим.

– Конечно. И не переживайте обо мне. – Она мягко коснулась моей руки. – Значит, увидимся на Празднике Молитвы.

– Да.

Мы обменялись прощальными улыбками, и когда я достигла выхода, почему-то решила обернуться. Видя, как её стройная фигура растворяется в зеленых сумерках сада, я почувствовала что-то неосязаемое, но связующее нас. Будто наши судьбы медленно сплетались в невидимый узор, однако не прошло и секунды, как меня лишили этого странного ощущения.

– Ну что! Теперь бегом выбирать платье, чтобы этой наглой имперской морде угодить. Что встала? Пойдем уже... А то чем еще мне заниматься, если не выбирать тебе наряды.

Глава 26.3

Розалинда Винтеборн

Платье, будто доспехи, тяжелым бархатом лежало на плечах. Шаги по бесконечным коридорам отдавались в висках. Лишь на выходе из своей галереи я узнала от распорядительницы, что иду на встречу не только с мужем, но и с его тенью, братом и черным кардиналом империи — канцлером Оскаром.

– Ну что ты задумчивая такая? Опять в пасть к волкам идем?

Мысленно простонала.

Наверняка одним канцлером мы не отделаемся.

– А... Ты о этой лицемерке? Сделать вид, что её нет – лучшая тактика.

Но у неё талант не давать этого сделать.

– Посмотрим-посмотрим. Помню, видела ее только мельком... Но запомнить не смогла, а это значит, что она ничего из себя путного не представляет!

– Ваше Величество, мы пришли, – оповестила Эмбер и с почтением опустила взгляд. – Скажите, когда будете готовы.

Стиснув кулаки, я сделала медленный вдох и на выдохе подала сигнал, чтобы передо мной открыли двери.

Зал для приватных ужинов был залит мягким светом. Прислуга замерла в почтительных позах, и уже там, у высокого камина, стояли они: канцлер, его супруга и... Кристиан. Его появление стало неожиданностью.

Наш взгляд встретился на мгновение, и мне показалось — нет, почудилось, — что в его глазах мелькнула искра настоящей, нецеремонной радости.

– Ой, а кто это здесь!?– заискивающе пролепетала Роза, будто видела перед собой не молодого мужчину, а милого маленького мальчика.– Красавчик-то наш! Видишь, как глазки загорелись? Не тебе, конечно, а предвкушению цирка. Но всё равно приятно на него глянуть, а не на эти недовольные рожи.

Перестань, – отрезала я про себя, опуская взгляд в знак приветствия всем присутствующим. Но бабка, кажется, мысленно потирала руки, что-то при этом лепеча на непривычном, слишком ласковом бубнеже.

Вскоре и объявление о прибытии императора пронзило воздух. Все склонились в поклонах. Я опустила глаза, чувствуя, как подкатывает ком к горлу.

Он вошел. Мой муж. Мой мучитель.

– Дорогая, ты сегодня сияешь, – голос, медовый и заботливый, коснулся моего уха, когда Наиль взял меня за руку.

– Главное, не от радиации сиять.

Все расселись за столом.

Император завел неторопливую беседу с братом, сделал изящный комплимент его супруге. Ужин начался.

Я чувствовала себя скованно, каждый звук ножа о тарелку вибрировал на моих натянутых нервах.

– Что расскажешь про нашего канцлера? Видок-то у него, будто доярку на плечах несет.

Он и несет. Правда, не доятку, а всю империю. Абсолютно все королевства, когда-то поглощенные Элдорией, в его руках. Величие империи, ее репутация, ее могущество по большей части его заслуга.

– А Наиль, значит, в сторонке?

Я не суну свой нос в государственные дела. От слова «совсем». Пусть держат вожжи, как им хочется.

В этот момент голосом сладким, как прокисший сироп, заговорила супруга канцлера.

– Ваше Величество, мы все с таким нетерпением ждем Праздника Молитвы. Надеюсь, подготовка в этом году идет более... размеренно? Прошлогодние... волнения ещё у всех в памяти.

Укол был точен и ядовит. Я лишь поджала губы, чувствуя, как жар стыда заливает щеки.

– Вот же сука позолоченная! Сама небось через маркизу Паолини все сплетни и коверкала! Ответь ей что нибудь!

Но слова не шли. Я была парализована. Император молча наблюдал, канцлер изучал содержимое своего бокала, и тогда раздался голос Кристиана, легкий и бесцеремонный.

– Боже правый, матушка, да вы, кажется, способны вспомнить меню с того банкета! Я,

Была это спасительная соломинка или нет, но в этот миг что-то во мне надломилось. Страх отступил, уступив место холодной бабкиной ярости. Я позволила ей говорить. Позволила говорить ее моими устами.

Инстинктивно приосанилась. Взгляд, обычно потупленный, стал острым и насмешливым. В моей улыбке появилась доля игривости Кристиана.

– Вы, как всегда, Ваше Высочество, щедры на снисхождение к чужим промахам, – затем мой взгляд плавно скользнул к Жарлин. – Вы правы, мадам, прошлый год преподнес мне много уроков. Именно поэтому на сей раз я лично руковожу каждой деталью. Никакие... посредники... не будут искажать благочестивый замысел праздника.

Канцлер медленно поднял глаза от тарелки, его непроницаемый взгляд не встретился со взглядом императора, ведь тот смотрел на меня с таким скрытым, живым любопытством, будто в клетке обнаружил не ручную канарейку, а мелкого, но хищного ястреба.

– Давай добавим перчинки!

– И, конечно, – продолжила я с почтительностью, но стально, – я буду бесконечно признательна, если вы, мадам, почтите нас своим участием в подготовке. В прошлый раз вашего мудрого совета так не хватало.

Предложение, звучавшее как высокая честь, было по сути ловушкой и публичным упреком. Вот только в этот неподходящий момент я случайно поймала на себе взгляд Кристиана. Он смотрел пристально, оценивающе, без тени прежней шутливости. Я запоздало поспешила отвести глаза, старательно игнорируя ползущий холодок вдоль позвоночника.

После этой напряженной кульминации беседа как-то ровно и бесповоротно перетекла в русло государственных дел между императором, канцлером и Кристианом.

– Ну вот, хоть раз себя показала. Не тряпкой быть же! Запомнила, да?

На сей раз в голосе старухи звучала редкая, почти нежная гордость.

Глава 27.1 Черный кардинал

***

Атмосфера в столовой, пропитанная ароматом жаркого и воска, казалось, загустела до состояния патоки. Взгляд канцлера, обычно скользивший по присутствующим с прохладной отстранённостью, теперь с подозрительной тяжестью застыл на юной императрице.

Его брат, правитель второй империи мира – Элдории, основанной преимущественно на северо-восточной части континента и омываемой двумя океанами: с севера – Консульским океаном, а с юго-запада – Лазурным, – Наиль был заметно опьянён то ли вином, то ли своей молодой женой. Длинные грубые пальцы не по этикету охватывали окантовку бокала сверху, заставляя темно-багровое вино лениво плескаться о хрусталь.

Для Розалинды этот жест был зловещим, отбивающим такт приближающейся бури. Она редко видела иначе; лишь в тронном зале те же самые пальцы перелистывали документы.

В противовес этой тихой драме, с другой стороны стола, Кристиан поддерживал видимость беседы со своей мачехой. Его тон был в меру учтив, но за ленивой улыбкой скрывалась исконная неприязнь.

– Матушка, ваше умение оживлять воспоминания о прошлых балах поистине виртуозно, – произнёс он, и в его легкомысленном тоне прозвучал едва уловимый упрёк. — Вы заставляете сожалеть, что я променял ту кадриль на беседу с послом.

— О, Кристиан, ты льстишь моей памяти, — отозвалась Жарлин ядовито-сладко. — Но разве нынешние события не куда занимательнее? Особенно те, что происходят в… восточном крыле. То-то я так часто слышу о твоем присутствии там.

Отношения между ними были ледяным перемирием, которое в присутствии Оскара и императора надлежало соблюдать. Жарлин, аристократка невысокого полёта с завышенной самооценкой, сдерживала язык, но порой позволяла себе подобные шипы, прикрываясь статусом мужа.

Кристиан понимал, что она — лишь одна из хора завистниц, окружавших Розалинду. Императрица, с её бонисийской утончённостью и волосами цвета сплавленного золота и лунного света, казалась существом из иной реальности. И это её, почти болезненное неведение собственного очарования, одновременно манило и раздражало. Кристиан понимал ревнивые вспышки Наиля, но не мог разгадать природу того леденящего напряжения, что сквозило между супругами в каждый момент молчания.

Его размышления прервал взгляд — тяжёлый, подозрительный и проницательный. Оскар наблюдал за ним из-под полуопущенных век. Молчаливый, но красноречивый посыл: «Не смей». Канцлер уловил и осудил ту тень участия, что мелькнула в глазах сына, когда тот смотрел на Розалинду. К счастью, опьянённый Наиль был поглощён беседой с Жарлин.

— А тот момент, Ваше Величество, когда маркиза де Сан обнаружила в своём десерте… не десерт? — воскликнула Жарлин, и Наиль хрипло рассмеялся, его бокал опасно накренился.

Неприятный хохот разбился о неподвижное молчание Розалинды. Даже Оскар читал в её идеальной осанке одно: отчаянное желание исчезнуть.

Канцлер знал... Несколько раз становился невольным свидетелем сцен, о которых не спрашивали. Жестокость Наиля стала для него непреложным фактом, что Розалинда глубоко пустила свои корни в мысли его брата. С покойной императрицей у императора были сухие, деловые отношения, но эта бонисийка пробудила в нём одержимость, и Оскар, будучи аналитиком, в какой-то мере понимал её природу, но не принимал. Сначала ему было жалко девушку, но со временем он научился не зацикливаться, находя брату оправдания.

И вот теперь, наблюдая за происходящим, за Розалиндой, мужчина зафиксировал выразительную перемену. Раньше она была тенью, но теперь эта воспитанная тень обнаружила в себе наглость явить перед ним язвительную искру, чтобы дать отпор его собственной жене, этой «ручной гадюке». Это натолкнуло на размышление о причинах такой метаморфозы.

— Ваше Величество, позвольте поинтересоваться, — тишина, тяжёлая и зыбкая, была внезапно рассечена спокойным, но неоспоримым голосом Оскара. Он повернулся к императрице и приковался к её лицу взглядом. — Мои наблюдения подсказывают, что вы стали проводить заметно больше времени в обществе герцогини Кальвини. Не ошибся ли я?

Розалинд вздрогнула, будто её легонько ткнули в бок. Манеры взяли верх, заставив сложить руки на коленях в безупречном жесте.

— Ваша проницательность, как всегда, точна, канцлер, — ответила она дежурным тоном. — Я нахожу общество герцогини необычайно поучительным. Стремлюсь перенять мудрость и опыт столь достойной дамы.

Пауза.

Глава 27.2

И затем, будто сорвавшись с цепи, добавила с лёгким, почти невидимым ехидством:

— Она, несомненно, одна из самых умных собеседниц, каких мне довелось встречать при дворе.

Прямой, отточенный камень беззвучно полетел через стол прямиком в сад Жарлин. Уголок губ Оскара дрогнул. Её попытка наступить на хвост его собственной, дрессированной змеи забавляла.

Жарлин, почуяв укол, фыркнула.

— О, как трогательно, Ваше Величество! — воскликнула она. — Хотя, если память мне не изменяет, столь же пламенные речи вы недавно адресовали и маркизе Лии Паолини. Ваши… симпатии, должно быть, весьма изменчивы. Или критерии мудрости так стремительно искажаются?

Между женщинами завязалась

Наиль наблюдал за этим, откинувшись на спинку кресла; в его мутных глазах плескалось хищное любопытство. А вот Кристиан помрачнел. Он не бросал больше задумчивых взглядов, а напротив, уставился в свою тарелку, будто разглядывая там расписание на следующую неделю.

— Впрочем, что есть светские дружбы перед долгом истинным? — произнесла Жарлин с прищуром. — Все мы, ваше величество, с трепетом ждём часа, когда ваше супружеское счастье озарится высшей радостью. Рождение наследника — ведь это и есть главный вопрос государственной важности, не так ли?

Гнетущая пауза повисла, плотная и липкая. Розалинда побледнела в миг, будто из неё выцедили всю кровь. Взгляд потерянный застрял где-то в узоре скатерти. Она изо всех сил старалась не смотреть на мужа. Наиль же, напротив, прилип к ней взглядом — жадным, одержимым, пожирающим каждую её микроскопическую дрожь.

Жарлин, уловив момент, осторожно нажала:

— Разумеется, такие дела требуют времени и… особой атмосферы. Спокойствия. Но благо империи — превыше личных обстоятельств.

И тогда Розалинда, собрав всё свое терпение в тугой, болезненный узел, заговорила неестественно ровным голосом, почти канцелярским:

— Вопрос престолонаследия, разумеется, находится в поле нашего постоянного внимания и является предметом планомерной работы, соответствующей всем необходимым протоколам и ожиданиям.

Ответ был сухим, правильным и абсолютно пустым. В этот миг Оскар почему-то перевёл свой взгляд на сына.

Кристиан прятал истинные чувства — ту смесь раздражения и глухого недовольства — за маской учтивой, ничего не значащей улыбки. Но для Оскара картина была ясна: его сын стоял на той самой черте, которую он лично перед ним провёл.

И тогда вмешался канцлер. Низким и не терпящим возражений тоном.

— Государственный интерес, моя дорогая, — сказал он, глядя прямо на Жарлин, но обращаясь ко всему столу, — держится на терпении и такте. Его Величество и Ее Величество лучше кого бы то ни было осведомлены о бремени своей ответственности. Не подобает уподобляться уличной ворожее, строя догадки о том, что находится исключительно в ведении Провидения и воли монархов. Ответ Ее Величества был исчерпывающе ясен.

Он неожиданно, холодно и бесповоротно поддержал Розалинду, отсекая собственную супругу. Наиль уставился на брата с нескрываемым изумлением. Жарлин же просто опешила, её рот на мгновение беззвучно открылся. А Кристиан, почувствовав резкую перемену в настроении отца, лишь плотно сжал губы. Взгляд Оскара скользнул с сына на бледную императрицу. В уме уже складывались новые, тревожные уравнения, учитывающие эту неожиданную перемену в хрупком балансе сил при дворе.

Глава 27.3

***

Третий удар кожаным переплетом о полированную столешницу грянул, как выстрел, в пустоте кабинета. Эхо покатилось по голым стенам, прерываемое лишь гигантской картой империи и прыгающими тенями от свечей в подсвечниках. Оскар медленно положил фолиант на стол. Его взгляд, поднятый на сына, был лишен гнева — только ледяная, пронзительная угроза.

— Застольные беседы — тонкое искусство, Кристиан. — Голос был ровным, каждый слог падал, как камень в глубокий колодец. — Особенно когда за столом сидят… значимые персоны. Один неверный взгляд, одно лишнее движение в чужую сторону — и это уже сигнал. Язык, который здесь понимают без слов.

Кристиан, прислонившись к резному косяку камина, изогнул губы в подобии улыбки. В его пальцах вертелся перстень-печатка, ловя отсветы пламени.

— Вы меня пугаете, отец. Я всего лишь следил, чтобы лакей не пролил соус на платье матери. Шелк непоправимый.

— Не поправишь и репутацию, запятнанную мальчишеской дурью, — отрезал Оскар, не меняя интонации. Его взгляд, будто шило, буравил сына. — Ты балансировал на грани. Игра, в которую ты полез, не для тебя. Фигуры на доске тяжелее, ставки — выше твоих мимолетных капризов.

— Капризов? — Кристиан фыркнул, но звук вышел резким, фальшивым. — Вы об императрице? Она — красивая картина в золоченой раме. На нее смотрят, восхищаются издали и проходят мимо.

— Отлично, — сухо кивнул Оскар. — Тогда троюродная тетушка Марсела из Альбазы с ее тремя незамужними дочерьми будет в восторге. А я сочту долгом устроить одну из них в быстрый и подходящий брак. Чтобы закрепить твой… внезапный здравый смысл.

Угроза повисла в воздухе, густая и плотная, как дым. Легкомыслие сползло с лица Кристиана, обнажив на мгновение что-то острое и дикое — вызов, ярость. Но лишь на миг. В следующее мгновение он уже смотрел в пол, длинные ресницы скрывали взгляд.

— Вы преувеличиваете мои амбиции, отец. Стал бы я обутым топтаться по одеялу, которым собрался укрыться? — Голос потерял всю игривость, но кривая улыбка все еще держалась на губах.

— Это последнее, что я скажу, — Оскар поднялся. Он не стал ждать ответа. Резко развернулся и вышел, оглушительно хлопнув тяжелой дубовой дверью. Грохот, словно удар набата, еще долго вибрировал в тишине.

Кристиан остался один. Тишина, которую раньше делил с ним только треск поленьев в камине, теперь давила на виски. Что-то внутри рухнуло, рассыпалось в мелкую, едкую пыль. Его лицо окаменело. Медленно, так что побелели костяшки, он сжал кулаки. Ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы боли.

Он долго смотрел в огонь, а потом поднял глаза. Его взгляд встретился с отражением в черном окне. То, что он увидел, испугало его самого. Ни тени бунта, ни юношеского задора. Только холодная, бездонная расчетливость и тихая, ядовитая злость. Его бесила не столько угроза отца, сколько ее причина.

Розалинда.

Одно это имя, промелькнувшее в сознании, вызвало спазм где-то под сердцем. Эта загнанная в позолоченную клетку, вечно бледная, вечно напуганная кукла. Эта «прекрасная картина», которая не давала покоя. Она была опасной иллюзией, в которую он не позволял себе верить. И от этой мысли — что его, виртуоза придворных интриг, может так вывести из колеи чья-то чужая, безрадостная жизнь — становилось противно. Это была злость на себя, выплеснувшаяся наружу и прилипшая к ее безмолвному, изящному образу. В отражении в стекле его серые глаза потемнели, став похожими на глубокие колодцы, где бушевала беззвучная, неутолимая буря.

Глава 28.1 Праздник Молитв

Розалинда Винтеборн

Вот и настал этот день. Я стою в узкой, прохладной боковой галерее, ведущей прямо к императорской ложе в храме, и сквозь резную решетку наблюдаю, как зал наполняется. Воздух густ от запаха ладана и воска, а также — что куда важнее — от тихого гула сдержанных голосов и шелеста шелков. Сердце бьется неровно,

— А народу-то нагнали... Смотреть не на что, все как на подбор: напудренные, надушенные и глазастые, как совы на сушине. Жди теперь, кто первым зевнёт за спиной у тебя.

«Зато всё так, как я и продумывала, — мысленно отвечаю я, обводя взглядом пространство. — Бархатные подушки на скамьях точно того оттенка пурпура, что я указала. Вышивки на алтарных покровах… да, стежки мельче, чем в прошлый раз. Цветы — только белые лилии и мирт, без этих вычурных орхидей из зимнего сада».

Мысленно ставлю галочки. Это заслуга Беатрис. Моя камер-фрейлина оказалась не просто исполнительной, а эффективной до мозга костей. Она не спрашивала дважды, не сомневалась, а просто делала, предвосхищая даже мои неозвученные пожелания. Благодаря ей всё вышло даже лучше, чем я рассчитывала.

— Зато твоя бывшая «подружка» тут как тут, в первых рядах. Смотрит на всё это благолепие, как будто ей лоток обнаженный под лавку сунули, к которому не дотянуться.

Маркиза Лия Паолини действительно восседала в первом ряду, и её лицо, обычно сладко-умиротворенное, сейчас выражало скупое, но чистое недоумение, смешанное с раздражением. Причина стала ясна, когда началась церемония.

По древнему уставу, Праздник Молитвы открывается женской половиной двора. Мужчины войдут позже, для своих обрядов. А значит, сейчас в этом просторном, устремленном ввысь зале — только мы. Я, как императрица, должна возглавить цикл из семи обязательных молитв. Первые три — на общепринятом языке империи, о здравии, урожае и мире. Но четвертую, пятую и шестую — те, что обращены к предкам-хранительницам очага и мудрости, — надлежало читать на архаичном наречии Алиторин, языке праматерей сегодняшней Элдории. Я провела над этими текстами бессонные недели, сверяя произношение с древними фолиантами из фамильной библиотеки герцогини Кальвини, которую мне чудом разрешили позаимствовать. После массовых пожаров во времена подчинения, теперь уже входивших в империю, королевств, многое было утеряно, а то, что осталось, десятилетиями обретало новую форму языковой культуры.

Когда первые непривычные для слуха гортанные звуки покинули мои уста, по залу пробежал почти неосязаемый шорох. А лицо маркизы Лии перекосилось, будто она наступила в кучу, оставленную лошадью. Она явно не ожидала этого. Она рассчитывала на неуверенное бормотание или, в лучшем случае, на привычный формат молитвенного текста. Утвержденного храмом ещё много десятилетий назад. Прошлогодний.

Не вышло.

Я видела, как её пальцы вцепились в молитвенник.

— Ха! Посмотри-ка на неё! А нет, лучше не отвлекайся.

А вот сидящая в первых рядах герцогиня Кальвини, напротив, выглядела весьма довольной. Её тронутое морщинами лицо было безмятежно, а тонкие губы тихо шевелились, повторяя за мной древние слова. Рядом с ней, скромно опустив очи, сидела её дочь, герцогиня Мелани де Вилье. Девушка лет тридцати, со строгими, но удивительно мягкими чертами лица цвета слоновой кости. Её волосы, темные, как у матери, но без седины, были убраны под простой чепец, но одна непокорная прядь выбивалась, смягчая суровость образа. Она казалась сосредоточенной, отрешенной от суеты.

Затем настал обряд жемчуга и омовения. Семь самых почтенных прихожанок, включая герцогиню Кальвини, подошли к специально приготовленным агатовым чашам. Я с точностью, достойной часовых дел мастера, взяла жемчужное ожерелье — символ чистых слез и молитв, — коснулась им лба каждой из старейшин, а затем, преклонив колени, омыла их стопы розовой водой, настоянной на лепестках мирта. Каждое движение было выверено, каждый наклон головы — осознан. Ни одной ошибки. Ни одного промаха.

— Вот так... Не поклон, а достоинство, —пронеслись в голове слова герцогини Кальвини, когда мы репетировали данную часть церемонии пару дней назад.

После завершающих молитв женщины начали плавно удаляться через южный выход, их шёпот теперь был полон одобрения и удивления. Я же, отойдя в сторону, мысленно просчитывала следующий акт. Сейчас Наиль с прочей мужской половиной двора будет совершать свои обряды в главном зале. Значит, и Эрик с ним, и тем не менее я, как императрица, остаюсь под охраной.

Мой взгляд находит у приближающейся колонны, к которой я иду, Маркуса. Стражник, представленный мне лично Эриком, оказался братом Марии. Уже имея эту информацию, мне удалось принять его без каких-либо вопросов и опасений.

Мужчина лет тридцати, может, чуть старше, с лицом, которое трудно назвать красивым, — слишком грубые черты, тяжёлая челюсть, шрам, пересекающий бровь. А в карих спокойных глазах — осознанная верность. Он стоял недвижимо, но я знала — его внимание сканирует каждую тень, каждый звук.

Слушая, как за толстыми стенами гул мужских голосов сменяется мерными, монотонными речитативами молитв, меня подобрала лёгкая дрожь. Ладан все еще висел в воздухе, сладкий и тяжелый.

— Итак, что мы имеем? Старухи омовенные довольны, молодые — впечатлены, и одна рыжая лиса с подпаленным хвостом в наличии. Думаю, можно закругляться.

Добрый вечер, дорогие мои. Спешу делиться новостью! Была переписана первая глава от имени Розы Петровны. Мне не нравилось начало от слова совсем, а так как в тот момент я плохо чувствовала характер старухи, переписала лишь сейчас. Простите окаянную! Но так я довольна и сыта. Приятного чтения. Жду ваши коментарии на этот счет)

Глава 28.2

Не стоит преждевременно радоваться, — мысленно возразила я, следя за неподалёку шушукающимися женщинами. — Это только половина пути. Главное — чтобы ничего не нарушило мужскую часть. И чтобы…

— И чтобы твой ненаглядный супруг не вздумал внести свои «коррективы». Знаю. Но пока-то тихо. Как думаешь, о чем...

Мысленный диалог прервал легкий шорох шелка. Из толпы появилась Маргарет. Как и обещала.

— Ваше Величество, — её голос был тише шёпота, но в нём звенела сталь. — Поздравляю. Храм сегодня дышит иначе. Чувствуется… твёрдая рука.

Я позволила себе небольшую, искреннюю улыбку.

— Благодарю, Маргарет. Рада, что ты здесь. Надеюсь, зрелище не утомило.

— Утомило? — её глаза блеснули ехидной искоркой. — Напротив, некоторые частные сцены были весьма… поучительны. Например, лицо маркизы Лии Паолини, когда зазвучали те древние молитвы. Похоже, она ожидала чего-то иного. Словно проглотила осу. Целый рой.

Я едва сдержала смех, лишь слегка качнув головой. Но дала ей понять — лёгким прищуром, — что мысль поймана.

— Маркиза, должно быть, глубоко прониклась непривычным звучанием, — произнесла я вслух, намеренно переводя тему. — А что думаешь об обряде омовения?

Наш разговор разрезала стремительная тень. Это была Беатрис. Её обычно спокойное лицо было напряжено.

— Ваше Величество, прошу прощения. Через четверть часа — заключительная часть

— Спасибо, Беатрис, — кивнула я. — Я помню. И, пожалуйста, не волнуйся так. Всё под контролем. Банкетом заведует Виктория. Она готовилась не меньше твоего.

Беатрис едва заметно нахмурилась.

—Перфекционистка неугомонная.

— Виктория Донуа, конечно, способна, как и Анна Обер… Но, Ваше Величество, они так молоды. Не имеют опыта. Одни списки рассадки, контроль за службами…

— Отец Виктории, — мягко, но чётко вступила Маргарет, — является одним из ключевых советников Его Величества. И, как мне известно, поддерживает… тесное взаимопонимание с канцлером. Думаю, осознание ответственности перед такими фигурами — лучший опыт для молодой фрейлины. А в скурпулезности советнику мало кто посоперничает. Уверена, к воспитанию и к подготовке дочери он проявил себя также рьяно и ответственно, что уже является лучшей гарантией безупречности.

Беатрис замолчала, переваривая этот прозрачный намёк. Сила и влияние отца Виктории перевешивали любой опыт.

Она склонила голову.

— Как будет угодно Вашему Величеству.

Вскоре низкий, певучий звук трубы возвестил начало заключительного акта.

Церемония слила мужскую и женскую половины у алтаря для кратких молитв о единстве. Всё прошло гладко, как отполированный мрамор. Затем — плавный переход в Галерею Предков для поздравлений, где улыбки были шире, а поклоны — глубже.

Перед тем как удалиться в покои на короткий перерыв, мой взгляд потянулся на чей-то внимательный.

Эрик Кальвини, стоявший поодаль от императора, обернулся, явно ища меня глазами. Его обычно суровое лицо выражало не придворную почтительность, а глубинную, личную озабоченность. Он не просто смотрел — он контролировал. Словно моя безопасность волновала его больше, чем жизнь самого императора. От этой мысли в груди что-то болезненно сжалось.

Сердце забилось так сильно, что отдавало в висках.

Он едва заметно, почти не двигая головой, кивнул. Только кивнул. И всё. Щёки вспыхнули, но я смогла ответить — крошечным движением ресниц. Этот безмолвный обмен был красноречивее любых слов. Я поймала себя на мысли, что с нетерпением жду следующей встречи. Жду этого тяжёлого, неоднозначного взгляда.

Потом отвернулась и ушла, чувствуя, как его взгляд ещё долго сопровождает мою спину.

Шла, едва сдерживая улыбку.

Глава 28.3

***

Взгляд женщины, стоявшей чуть в стороне от пёстрого круга аристократок, был острым, как лезвие. Маркиза Лия Паолини пыталась не слушать, но всё равно слышала слащавые, восторженные ноты.

— Просто невероятно, как всё организовано! Такое внимание к традициям… А вы знали, что она сама занималась переводом транскрипции молитв?

— У меня мурашки! Откуда у неё такое чистое произношение?

— И обряд омовения… Каждая деталь, даже цвет полотенец к платьям. Гениально.

Лии пришлось сжать челюсти, чтобы не выпустить наружу яд. Она дежурно кивнула, откинув за спину прядь рыжеватых волос. Её зелёные, как ядовитый мох, глаза впились в изящный профиль блондинки. И вдруг — сощурились.

Внимание, отточенное годами, уловило сбой. Небольшой, едва заметный. Взгляд императрицы, обычно опущенный или устремлённый в безопасную точку над головами, сейчас был прикован не к мужу. Он уходил в гущу мужской половины, окружавшей Наиля. Лия, словно тень, проследила за этим лучом.

И увидела.

Эрик Кальвини. Сын герцогини, капитан дворцовой стражи. Суровый, непроницаемый. Он стоял поодаль, и в тот миг, когда взгляд императрицы коснулся его, он — едва заметно, почти не двигая головой — кивнул в её сторону.

Не поклон подданного.

Не служебный знак.

Короткий, наполненный смыслом жест. Искра, мелькнувшая в темноте.

На губах маркизы расцвела улыбка. Тонкая, ядовитая, как лепесток наперстянки. Она тихо хмыкнула про себя и, отбросив мимолетную неуверенность, двинулась следом за удаляющейся толпой.

Щекочущее, сладкое подозрение уже давало первые ростки.

«Ну что ж,— пронеслось в её голове. —Пусть твой праздник и удался, милочка. Но даже самый крепкий фасад может скрывать трещину. И кажется, я только что её нашла».

Эта дерзость — взгляд, направленный не на мужа, а на другого мужчину, да ещё и на такую фигуру, как Кальвини, — подняла ей настроение куда больше, чем возможный провал церемонии.

Уверенности не было, но её и не требовалось. Достаточно было семечка для того, чтобы появилась причина наблюдать.

Пристально.

За блондинкой, которая так бесила её своим успехом, своей молодостью, невинностью и наивностью. И за капитаном, чья преданность, возможно, обрела новое, весьма интересное направление.

***

Глава 29.1 Звезда

Последняя заколка вписалась в сложную прическу с тихим щелчком. В зеркале отражалась не я, а императрица — в платье цвета ночного неба, усыпанном серебряными вышитыми звездами. Служанки, проворные, как мыши, завершали последние штрихи. Воздух в покоях пах пудрой, воском и нервами.

— Ваше величество, все почти готово, — произнесла Беатрис, поправляя складку на моем рукаве. Несмотря на ровный тон, я знала, что за напускным спокойствием скрывается беспокойная натура, мысленно просчитывая список всего и вся в сотый раз. — Среди гостей будут, как вы знаете, акросийские послы. А также делегация из Дарсии.

— А ферзенцы? — в шутку с нескрываемым изумлением спросила я. Столько народа... И именно мне предстоит удерживать их внимание на себе, потому что Наиль, скорее всего, опять будет под градусом.

Она сделала небольшую, но значимую паузу.

— Нет, они не ответили на приглашение, как известно, у наследного Жака случился конфликт с его величеством на фоне морских торговых путей, посему...

— Я поняла тебя. Не обязательно все проговаривать, — до сих пор неловко перед Беатрис. Я, к сожалению, упустила почти два года в обязательной программе обучения для императрицы. А ей приходится тащить меня, считай, за волосы.

— М-да, что тут скажешь... Ну хотя бы признала свою глупость сама.

— Акросийских послов вполне достаточно и без ферзенцы.

— Отношения между Акросом и Дарсией… остаются сложными, — добавила она, не вдаваясь в причины. Дипломатичный шифр, означающий «ждут любого повода для скандала».

— Собрать за одним столом кошек и собак? О чем думает твой муж? Особенно беря в расчет такой большой праздник! Хотя... С другой стороны, пусть. Будет на что посмотреть, главное — подливать вовремя.

Я мысленно вздохнула, смирившись с бабкиной терминологией, разглядывая свои перчатки, которые держала для меня Маргарет.

Будучи акроссийской аристократкой по рождению, она лишь легким движением брови показала свою позицию в данной ситуации. На лице не было ни тени беспокойства, лишь наблюдательное безразличие. Её совершенно не волновали старые распри своей родины, и вот странно: почему?

Мне как уроженке Бонисии небезразлична

— Так, может, она вовсе не намерена возвращаться? Замуж выйти за Кристика намеревается, а там и титул, и богатство, и кровь голубая. Вот как надо... Но ты права. Не волноваться за место, откуда ты родом, так-то непатриотично, что ли.

Глава 29.2

Наконец, всё было завершено. В окружении фрейлин я прошла по знакомым коридорам к резным дубовым дверям, ведущим в Императорскую приемную. Именно там, по протоколу, мы с мужем должны были соединиться перед торжественным выходом.

— Мы будем ждать здесь, Ваше Величество, — почтительно сказала Беатрис, и все мои спутницы склонились в реверансах.

Я кивнула, сделала глубокий, тихий вдох и переступила порог. Дверь закрылась за спиной, оставив меня в густой, торжественной тишине.

Комната была невелика, обтянута темно-синим дамаском, с двумя массивными креслами у холодного камина. Я успела сделать лишь пару шагов, как противоположная дверь без стука отворилась.

Вошел Наиль.

Он выглядел… безупречно. Императорский мундир темно-вишневого цвета сидел на его широких плечах как влитой, каждая золотая пуговица и аксельбант сверкали холодным огнем. Его темные волосы были идеально уложены, а на лице играла улыбка. Но не та, что согревает. Она была широкой, самодовольной и таила в себе что-то непредсказуемое. Синие глаза, немного блестящие, как мне думается, от выпитого бокала вина, обжигали с ног до головы.

— Моя дорогая, — голос прозвучал густо, почти ласково. — Ты просто ослепительна. Как всегда.

Я опустила глаза в правильном, сдержанном поклоне.

— Благодарю вас, Ваше Величество.

— Нет, нет, — он сделал несколько неспешных шагов ко мне, окружив пространство запахом дорогого одеколона и, я угадала, вина. — Я серьезно. Сегодня ты выглядишь так, как и подобает Императрице. Сияешь. И, что самое главное, — он слегка наклонился, шепот стал интимным и оттого еще более угрожающим, — мы с тобой сегодня составляем идеальную пару. Мой камердинер сильно постарался, чтобы я соответствовал моей юной жене.

Его слова были сладким ядом.

Комплимент, оборачивающийся удавкой.

Он хвалил не меня, а свой выбор, свою собственность, которая наконец-то начала приносить ему публичные дивиденды.

— Ой, да заткнись уже, самец вычурный. Пара тебе подходящая юлозит где-нибудь в борделе под столом меж ботинок какого-нибудь моряка. Терпеть не могу, когда он в таком настроении. Тьфу ты!

В этот момент в дверь трижды, четко и громко постучали — сигнал, что зал готов и ждет нашего появления.

Наиль выпрямился, его скользкая улыбка стала официальной, а сам он изящным театральным жестом протянул мне согнутое предплечье.

— Ну что, моя звезда? Пойдем. И улыбаться не забывай, только не перестарайся. Ты знаешь, какой я собственник.

Я положила кончики пальцев на бархат его мундира.

Прикосновение не вызывало ничего, кроме тошноты. Моё лицо оставалось бесстрастным, а воспитанная улыбка застыла на губах. Мы синхронно повернулись к большим позолоченным дверям, ведущим прямо на балкон над главным залом, и когда они распахнулись, на нас обрушился свет тысячи свечей и вздох сотни гостей.

Начнется следующая часть спектакля. Ничего не предвещало беды до того момента, когда я в самый разгар праздника потеряла сознание.

Глава 29.3

***

За несколько часов до...

Серебряные тарелки отражали пламя тысячи свечей, а длинный, изогнутый буквой «П» стол тонул в изобилии яств.

Я сидела по правую руку от Наиля, ощущая тяжесть короны и еще более тяжелый вес его присутствия. Место мое — на самом почетном месте, лицом к залу. Рядом, как тени власти, восседали канцлер Оскар с женой Жарлин, чьи улыбки были холоднее горного льда. Чуть ниже — верный маршал и главный советник, герцог Кайрат Кальвини с супругой, женщиной на вид тихой, но серьезной. Здесь же был и Леон Усберг, отец Беатрис, — советник, чье слово много значило, особенно когда дело касалось дипломатического характера.

Взгляд скользнул дальше, встретившись на мгновение с Кристианом. Он следил за всем залом, словно оценивая шахматную доску.

— Неплохо расселись, все пауки в одной банке. Главное, чтоб до драки не дошло. А стол-то какой... Вика с Анькой молодцы, ни одной оплошности.

Зал действительно подготовлен с особой скрупулёзностью, — мысленно согласилась я, замечая идеальную симметрию цветочных композиций и безупречную сервировку. — Надо будет непременно найти способ похвалить их. Неформально. Может, подарить те броши с лунными камнями...

Время текло медленно, как застывший мед, под аккомпанемент придворной музыки и гул бесед. Но руки продолжали тихо подрагивать от волнения и напряжения.

К нам подходили, кланялись, произносили положенные речи — сначала высшая знать, потом менее титулованные. Я отвечала кивками и улыбками, которые давно стали частью моего образа. Моей жизни.

И вот приблизился один из дарсийских гостей. Мужчина лет сорока, с кожей цвета темного дуба и пронзительными светло-карими глазами. Его одежда казалась простой, но с искусной отделкой. Он казался богаче, чем местные аристократы, в движениях читалась степенная уверенность воина или охотника. Мужчина поклонился императору, а затем, повернувшись ко мне, заговорил голосом, низким и бархатистым:

— Позвольте выразить восхищение, Ваше Императорское Величество. Говорят, красота ваших северных гор неповторима. Но даже им сложно соперничать с изяществом, что я вижу перед собой сегодня. Вы неистово восхитительны.

Тишина наступила мгновенно, словно кто-то выдернул пробку из бутыли со звуком. Она была густой, давящей, пропитанной льдом. Даже музыканты, кажется, замолкли на такт.

Я чувствовала, как все мускулы в теле напряглись. Комплимент был слишком личным, слишком... мужским. И он прозвучал не от нашего придворного.

— Ты что, язык проглотила? Дыши и давай, улыбайся, как Сири из тех их голограмм, и отвечай. Вежливо, но без фамильярности.

Бабкин голос в голове прозвучал четко, как команда. Я сделала незаметный вдох и позволила ей говорить моими устами. Моя собственная паника отступила, уступив место ее спокойной, почти ироничной интонации.

— Вы слишком любезны, господин посол, — голос звучал ровно и тепло, с легкой улыбкой. — В Дарсии, слышу, ценят не только силу, но и поэзию в словах. Благодарю вас за столь... живописный комплимент. Надеюсь, щедрость наших гор и гостеприимство стола также найдут отклик в вашем сердце.

Я слегка наклонила голову, указывая на пиршество, искусно переводя внимание с себя на общее празднество. Тишина в зале дрогнула, снова начал нарастать сдержанный гул. Посол, понимающе улыбнувшись, склонился еще раз и отошел.

Но я чувствовала на себе и другой

Он не сказал ни слова, но его настроение поменялось кардинально. Из состояния довольного хозяина он превратился в взболтанную бутылку с шампанским, которая вот-вот и выстрелит. Его пальцы сжали ножку бокала так, что костяшки побелели, а в глазах застыла та самая мутная ярость, которую я знала слишком хорошо.

— Завелся уже, дурень. Будто ему лично нанесли оскорбление. Типичный кейс ревности на почве собственнического инстинкта, помноженного на имперское чванство. Нормальный мужик гордился бы такой красивой женой, наряжал и любил, а этот как Кащей. Ой, бесит он меня, и всё тут.

«Я никогда не понимала, — мысленно обратилась я к бабке, глядя в свою тарелку. — Почему? Почему любая похвала в мой адрес от мужчины вызывает в нем такую бурю? Это же просто слова. Пусть и немного неуместные».

— Детка, ты для него не жена. Ты — его самая ценная, самая блестящая безделушка в коллекции. И когда кто-то другой восхищается этой безделушкой, он воспринимает это не как комплимент тебе, а как посягательство на свою собственность. Это удар по его самолюбию, по его контролю. Он не ревнует тебя как женщину, он ревнует свой статус обладателя, потому что знает, что недостоин. Потому что ты действительно «звезда». Быть может, он и любит тебя, но эта любовь — ненормальная. Она нездоровая.

«Это... безумие», — подумала я с горечью.

— Для нас — да. Для него — естественный порядок вещей. Так что запомни: когда хвалит чужой — улыбайся вежливо и немедленно переводи стрелки на что-то нейтральное, как только что сделала я. Никакого смущения, никакой радости в глазах. Будто тебе сказали «хорошая погода». А когда злится он — стань прозрачной. Не спорь, не оправдывайся. Молчи и жди, пока буря пройдет мимо. Его гнев — это ураган, в эпицентре которого тихо. Главное — не высовываться.

Её советы, облеченные в странные, но точные образы, успокаивали. Они давали логику там, где я видела лишь хаос жестокости. Я украдкой взглянула на Наиля. Он уже разговаривал с Оскаром, но плечи были все еще напряжены, взгляд изредка бросал на меня острые, колкие искры. Я опустила глаза, следуя бабкиному наказу: стала прозрачной. Пусть. Переждем... Моя задача — пережить этот банкет. Одно мгновение, один неверный шаг, и его непредсказуемая ярость может обрушиться не на дарсийского посла, а на меня. И тогда все старания Виктории и Анны, все пойдет прахом.

Глава 29.4

Вскоре после напряженной паузы, последовавшей за дарсийским комплиментом, мое внимание привлекло новое движение. Сквозь толпу, словно змея меж камней, плавно скользила маркиза Лия Паолини. Она приблизилась к нашему возвышению, сверкнув в сторону Наиля сладкой, почти интимной улыбкой — и снова без мужа.

— Ваше Величество, — голос был медовым, — позвольте еще раз выразить восхищение размахом сегодняшнего торжества. Дух империи чувствуется в каждой детали.

Наиль, чья ярость, казалось, немного рассеялась после моего «прозрачного перевоплощения», благосклонно кивнул. Настроение заметно смягчилось, и он даже позволил себе короткий светский разговор. Но его взгляд, тот самый, нездоровый и цепкий, то и дело возвращался ко мне, выискивая что-то.

— Вот и она, наша милая пташка. Смотри, она не просто так подошла. Наверняка учинить какую-нибудь гадость. Собака сутулая, чтоб ее. Тц... Не давай слабину!

Я сделала вдох, собираясь с мыслями.

— Благодарю вас, маркиза, — ответила я со сдержанной, как и полагается, улыбкой. — Вы всегда столь внимательны к деталям протокола. А цвет вашего платья... сегодня удивительно гармонирует с гобеленом северной галереи, находите? Случайно, не советовались с нашим главным художником?

Лия на мгновение замерла, её глаза сузились. Она явно ждала большего от этого разговора, а точнее, вовсе не ждала, что я подам голос.

— Удивительно. Как же ей идёт замешательство.

— Вы так внимательны, Ваше Величество, — процедила она, а её улыбка стала чуть жестче. — Я просто следую примеру высочайших особ. Кстати, я заметила, капитан Кальвини сегодня выглядит особенно… бдительным. Не правда ли?

Это был удар под дых.

Прямое упоминание Эрика. Она не просто так заговорила о нем.

Я прям почувствовала, как Наиль замер рядом.

— Бдительность стражи — залог спокойствия всех гостей, — парировала я ровным тоном благодаря Розы Петровны. — Мы все должны быть благодарны за их верную службу. Как, впрочем, и за усердие таких дам, как вы, маркиза, поддерживающих блеск нашего двора.

Лия поняла, что сегодня клёва не будет. Она склонила голову, но в глазах, когда она отворачивалась, мелькнуло недовольство. И что-то ещё… что-то, что доставляло ей удовольствие. Она удалилась, оставив после себя лёгкий шлейф раздражения и тревоги.

Спустя ещё какое-то время, когда напряжение за столом стало невыносимым, я отодвинула стул. Склонившись к Наилю, тихо сказала:

— Прошу прощения, мне нужно на мгновение отлучиться. Перегруппироваться.

Он кивнул, не глядя, уже поглощённый разговором с Оскаром. Равнодушие было лучшим разрешением.

Меня сопровождали Сара, Мария и словно приклеенный к моей тени Маркус. Когда мы вышли в прохладную тишину коридоров, я смогла наконец выдохнуть. Затем направились в небольшую комнату для отдыха, отведенную для императорской семьи, и как только дверь закрылась, я услышала — с улицы донёсся какой-то нарастающий шум, крики, звук падающей посуды.

— Мария, Маркус, — обратилась я к ним. — Пожалуйста, узнайте, что там происходит. Но будьте осторожны и не вмешивайтесь без нужды.

Они обменялись взглядами, поклонились и вышли, оставив меня наедине с Сарой. Я опустилась в кресло, чувствуя, как усталость накрывает с головой.

— Ну, Сара, как тебе праздник? Мы так долго готовились.

— О, Ваше Величество, это нечто невероятное! — её лицо, обычно сосредоточенное, озарилось искренним восторгом. — Всё так красиво и торжественно. И вы сегодня… Вы сияли.

— Ах, какая милашка! Чистый, неиспорченный ребенок. Смотрит на тебя, как на сказочную принцессу. Береги её, таких здесь мало.

Я улыбнулась энтузиазму Сары и нескончаемому потоку разглагольствований бабки.

— Спасибо. А скажи, давно ты при дворе? Ты кажешься такой юной.

Девушка потупила взгляд, её пальцы перебирали складки фартука.

— Полгода, Ваше Величество. Мой отец… граф Годвин… он отправил меня сюда. В графстве уже несколько лет неурожаи. Реки выходят из берегов, поля топит. Денег нет даже на починку плотины. Так ещё и с соседями отец что-то не поделил.

Её голос дрогнул. Она рассказала о долгах, о болезни матери, о проблемах с поступлением в академию искусств, о том, что её приезд ко двору —

— Ну ясное дело! Заложили девочку, как последнюю ценную вещь. Ищут тут для неё богатого мужа, чтобы спасти свое потрепанное гнездо. Классика, вечная история.

Я слушала, и в груди сжалось что-то холодное и знакомое. В её истории я увидела отражение своей собственной, хоть и в другом масштабе.

— Я понимаю тебя, Сара, — мысленно согласившись с Розой, я продолжила. — Мой род, Винтеборны… Мы тоже когда-то были на грани. Пра-прабабушка была королева Бонисии, прадед — маркиз… Но к моему времени от былого величия остались лишь титулы да долги. Отца и брата поначалу спасало только графство матери. Меня же… Меня готовили для династического брака. Сначала хотели выдать за второго принца Бонисии. Но потом, в момент, когда отец закончил обсуждение и согласовал предстоящую помолвку, пришло предложение от Элдории. Он и Рафаэль… Они приняли его, я же стала разменной монетой. Только мой брак оказался не спасением, а новой клеткой.

Сара слушала, широко раскрыв глаза. Моё признание, казалось, ошеломило её.

— Но… У вас не было выбора, Ваше Величество? — тихо спросила она.

— У девушек нашего круга выбор часто ограничен долгом и обстоятельствами, — мягко ответила я вслух. — Но я верю, что даже в рамках долга можно найти толику… Достоинства. Или хотя бы не растерять себя.

Она задумалась, а потом, с грустью в голосе, произнесла:

— Думаю, у меня, как и у вас в прошлом, нет иного выхода, Ваше Величество. Только… Я не стану императрицей.

— Вот именно! Так найди ей жениха получше, я всё придумала! Не какого-нибудь старого развратника, а молодого, с перспективами. Ах да! Главное, рукастого, чтоб и отцу с плотинами помог, и чтоб защитить девочку смог! У тебя же теперь есть влияние, ну, немного-то есть!

Бабка горячо убеждала меня, но её слова потонули в тревожных мыслях.

Как помочь, не сделав из неё такую же жертву?

Я хотела что-то сказать, обдумать вслух с Сарой возможные варианты, как вдруг в дверь раздался четкий, твердый стук. Не суетливый, как у слуг, и не церемонный, как у придворных. Властный.

Прежде чем я успела ответить, дверь приоткрылась. На пороге, заполняя собой проем, стоял Эрик. Его мундир был безупречен, лицо — камень, но в глазах, обращенных прямо на меня, горела непрочитанная, тревожная серьезность.

Я замерла на полуслове. Нет. Вздохе.

Все мысли о помощи, о прошлом, о бабкиных советах разом испарились, оставив лишь острый вопрос, вертевшийся в голове: «Что он здесь делает?»

Глава 30.1 Слезы

Розалинда Винтеборн

Появление Эрика не просто нарушило тишину — оно сжало воздух в комнате, сделав его густым и колючим, будто перед грозой. Даже Сара как-то съежилась, беззвучно отступив к стене, уступив пространство между мной и капитаном.

— Капитан Кальвини?

Голос прозвучал ровно и холодно, будто не мой.

Мужчина не ответил сразу, а осмотрелся. Острый, сканирующий взор прошелся по углам, оценил каждый сантиметр, каждую потенциальную тень.

— Где ваша свита, Ваше Величество?

Голос был низким, бархатистым и при этом абсолютно лишенным того почтения, которое должно бы звучать в обращении. Вопрос-обвинение. По коже пробежали мурашки — не от страха, а от резкого, почти физического ощущения его неодобрения. Весь мир сузился до пространства между нами, до этого напряженного, наэлектризованного промежутка.

Я открыла рот, но он опередил. Слова обрушились чеканным, ледяным градом:

— Вы остались в закрытом помещении с одной служанкой. Без стражей у дверей. В пятидесяти шагах от зала, где пируют делегации, чьи намерения нам до конца не ясны.

— Маркус и Мария пошли проверить, что под окнами. Там было шумно.

Он округлил глаза.

— Тем более. В здании, где полчаса назад был зафиксирован подозрительный шум и, как вы утверждаете, сейчас... Возможно, отвлекающий маневр! — Указав жестом руки к окну, он продолжил. — Это не осмотрительность, Ваше Величество. Это безрассудство, граничащее с игнорированием собственной безопасности.

Он говорил жестко, по пунктам, как докладывал бы о нарушении устава, а я залипла на его губах. Как он может быть таким серьезным? После всего, что было?

— Было? А что было?

Я прикусила щёку с внутренней стороны, отметая от себя все воспоминания о том инциденте, и переключила внимание на этот строгий тон. Это зажгло во мне не страх или обиду, а дерзкую, колючую искру.

— Капитан, вы забываетесь, — отрезала я тоном, зазвучавшем с теми самыми стальными нотками, с которым меня любила поучать старая Роза. — Марию и Маркуса я отправила по моему личному приказу. Я не ребенок, за которым нужен присмотр каждую секунду. Я осознаю риски и принимаю решения.

— Осведомленность не равна безопасности, — парировал он, не моргнув глазом. Во взгляде вспыхнул тот самый огонь, который я лишь раз мельком видела со стороны: когда он, окруженный стражниками, отчитывал их за что-то. Огонь азартный, жесткий, не терпящий непрофессионализма. — Поймите, что достаточно запереть одну неверную дверь, сделать один неправильный шаг...

— А тюрьма из цепких взглядов — это, по-вашему, гарантия жизни? — вступила я в дуэль и с странным, тревожным удовольствием поймала себя на мысли, что мне это нравится. Нравится чувствовать, как между нами мечутся невидимые искры — гневные, но и живые. Это была опасная игра, она заставляла кровь бежать быстрее, а сердце биться не как у фарфоровой куклы под стеклом, которой я была эти два года, а как у живого человека.

Краем глаза я отметила, как Сара, прижавшись к стене, наблюдает за нами, затаив дыхание. И меня на миг пронзила мысль: а что, если она не так проста? Что, если каждое наше слово станет оружием? Но нет — в ее широких глазах читался лишь неподдельный, почти детский интерес и испуг.

И словно уловив этот мимолетный страх, Сара внезапно ожила. Еще до того, как щелкнула дверная ручка, она сделала шаг вперед, властно перетянув на себя внимание.

— Прошу прощения, капитан! Это моя вина! — ее голос, дрожащий от смущения, заполнил паузу. Она встала перед Эриком, такая маленькая на фоне его широких плеч, хрупкая, но с поднятым подбородком. — Я не настояла на том, чтобы второй стражник остался! Я не подумала, что Маркусу может потребоваться отлучиться…

— Вот она, смотри. Маленькая, отважная, преданная тебе синица. Такую легко сломать физически, но не морально, как тебя. Мужика ей надо —

И меня прибило волной жгучей, нелепой, ядовитой ревности. Такой яркой, что в глазах поплыли пятна, а волоски на руках вздыбились.

Эрик опустил взгляд на служанку. Веки его сузились, взгляд скользнул по ее лицу, губы приоткрылись от неожиданности. В этот момент дверь открылась окончательно, и на пороге застыли вернувшиеся Мария и Маркус.

— Видишь? Зная, что может потерять всё, осознавая, что от тебя толку не будет, она всё равно прикрыла дуру, взяв вину на себя. Сообразительная девчонка, —язвила Роза. И она была права. У Сары получилось так естественно перевернуть ситуацию, что капитан опешил. Он лишь хмыкнул, теряясь.

— Я готова понести наказание за свою неосмотрительность, сэр, — заключила служанка дрогнувшим голосом.

Когда она чуть повернулась, я увидела причину шока на лицах Эрика и вошедших. По ее щекам, бледным и нежным, катились крупные, идеальные, бриллиантовые слезы.

Глава 30.2

— Слезы — самое сильное оружие. Бьют прямо в сердце и оседают в нем солью,— задумчиво пробормотала Роза.— Вот, поучись.

Эрик был поражен. А я… Я от этого просто бесилась.

Мне не нравилось, как он смотрит на нее. Этот растерянный, смягченный взгляд, с каплей вины и жалости, приправленный смущением и внезапным интересом. Такой взгляд… Я хотела его для себя.

— Довольно! — Властным и резким голосом разбила паузу. — Не стоит отчитывать Сару. Все действовали по моему указанию. Вопросы охраны мы обсудим отдельно. Через два дня. В более подходящей обстановке.

Он понял. Медленно выдохнул, напряжение в его могучих плечах слегка спало, а взгляд, наконец, тяжело и полно вернулся ко мне.

Мария недоуменно смотрела то на меня, то на брата. Маркус стоял по стойке «смирно», лицо застыло в каменной маске. Он уважал Эрика как друга, но сейчас перед ним был начальник, которого он, по своей логике, подвел.

— Маркус, — голос капитана снова стал жестким. — Самовольное оставление поста. Мария, — взгляд скользнул по фрейлине, — допущение ситуации, когда императрица остается без минимального прикрытия. На первый раз — выговор. Повторится — будут последствия. Вплоть до отстранения с должности и наказания. Ясно?

Они молча кивнули, не поднимая глаз. А я замерла, глядя на его шею. Там, под кожей, заметно вздулись и заиграли вены.

Неужели он так взволнован? Из-за меня?

— Ох, не спеши радоваться, дорогуша! Может, он волнуется за служанку? А может, за собственную шкуру, ведь если с тобой что-то случится, ему головы не сносить! Вынь сладкую вату из головы и включи мозги!

Замолчите…

— А даже если и так! Допустим, он вспыхнул чувствами к твоей венценосной персоне... И что? Что дальше? Разведешься? Ой, не смеши! Я как подумаю, уже готова в голос рассмеяться. Дурочка... Что с ним будет, а? Подумала?

Замолчите! — чуть не сорвалось с губ вслух.

— Да его в лучшем случае женят на той же Саре, отошлют куда-нибудь, где отсвечивать не будет. Это в лучшем случае, а в худшем... Хочешь расскажу?

Нет...

Эрик повернулся ко мне. Его взгляд стал невыносимо изучающим, будто он пытался прочесть скрытый текст между строк моих слов, разгадать причину моего скачущего настроения.

— Его убьют...

— С вашего позволения, Ваше Величество, — произнес с формальной почтительностью в тоне, лишь подчеркивавшей ту бурю, что бушевала между нами секунду назад.

— Да-да... С твоего позволения, дорогуша.

— Можете идти, капитан.

Он повернулся к выходу, но на пороге задержался. Его тяжелый, задумчивый взгляд снова упал на Сару. Уже не как на мебель. Как на человека. Как на девушку.

— Розалинда…

Молчите! — крикнула я мысленно, стискивая пальцы так, что ногти впились в ладони.

Он вышел. Дверь закрылась с мягким, но окончательным щелчком, будто захлопнулась крышка музыкальной шкатулки, прервав жуткую мелодию.

Тишина в комнате стала густой и звонкой.

Мария облегченно выдохнула.

Маркус расслабил затекшие плечи.

Сара, встретившись со мной взглядом, робко улыбнулась. В глазах светилось немое извинение и вопрос: «Я правильно сделала?».

Я кивнула, ответив едва заметной улыбкой.

Да. Правильно. Ее маленькая, блестящая постановка спасла нас всех от крупных неприятностей. Но в груди клокотало что-то неудобное и горячее.

И пока Мария бормотала извинения, а Маркус мрачно смотрел в пол, я уже строила в голове планы. Что скажу капитану Кальвини на той самой встрече через два дня. Какими словами продолжу наш спор.

Почему-то одно лишь ожидание этого разговора заставляло сердце биться с бешеной, запретной скоростью, смешивая в коктейль ярость, страх и предвкушение.

Идиотка... — мысленно комментировала Роза понимая, что Розалинда совершенно не хочет понимать услышанных ею недавно жестоких слов.

Глава 30.3

Обратный путь в общий зал показался коротким, но был полон мыслей. Мария, шагая рядом, тихо докладывала:

— Всё выяснилось, Ваше Величество. У дверей кухни столкнулись две служанки с подносами. Одна уронила медный таз с столовыми приборами, отсюда и грохот. Ничего серьёзного.

— Благодарю, Мария, — кивнула я мысленно витая где-то в облаках. — А капитан Кальвини… он появился почти мгновенно. Как будто был рядом, но мы ведь его не видели.

— Он… он часто проверяет периметр во время больших приемов, Ваше Величество, — немного смущенно ответила Мария, и я заметила легкий румянец на её щеках.

— Опа-опа! Что это у нас? Румянец? Да ты присмотрись, да эта девица твоим строгим капитаном явно не просто так восхищается. Хотя и понять ее можно: красив, силен, знакомы они с детства. Чем тебе не первая любовь?

Я поджала губы, зловредно стиснув челюсть.

— Отношения между ними куда ближе, чем я думала,— отметила бабка и я была солидарна с ней.

Надо бы расспросить Марию при удобном случае. Вдруг Роза заблуждается, а я сейчас накручу себя почем зря.

— Ой... Делай что хочешь, я вообще буду молчать!

Заметно обиженным тоном заявила бабка, но меня это не тронуло. Пусть беситься, обижается, мне плевать.

Когда я снова заняла свое место рядом с Наилем, меня ударило волной спертого, теплого воздуха, смешанного с запахом вина и еды.

Он уже достаточно выпивший. Его лицо уже раскраснелось, глаза блестели мутным, опасным блеском. При виде этого к горлу подкатила тошнотворная волна

— Всё, набрался, как сапожник в праздник. Сейчас начнется цирк если ты не свалишь отсюда,— привыкнув не смолчала Роза. Видать не удержалась.— Придумывай причину. Мигрень, обморок, хоть

Не могу я просто так уйти, — отчаянно и так же нехотя ответила я бабке. — Нужен повод подходящий...

В этот момент оркестр заиграл торжественные, плавные аккорды — сигнал к открытию бала, к первому, церемониальному танцу.

Мой страх перерос в липкий ужас. Первый танец — за императорской четой. А Наиль был в таком состоянии, что с трудом держал бокал.

— Позорище. Вот же... Нажрался в стельку и теперь будет, как мешок с мукой, по залу нас волочить, на потеху всем этим стервятникам. Ну не тварь ли… да я бы ему сейчас!

Бабка ещё долго и весьма красноречиво поливала императора таким потоком изощрённых и филигранных оскорблений, что мне на миг стало стыдно за её богатый лексикон. Я металась в мыслях, не зная, что делать, как предотвратить позор.

Наиль с трудом поднялся с кресла, его движения были неуверенными, размашистыми. Он протянул руку ко мне, и я, будто во сне, положила в неё свои пальцы. Едва сделав шаг, он споткнулся о ножку своего же стула. Его тело качнулось, он громко выругался сквозь зубы — тихо, но достаточно внятно для тех, кто был рядом: для меня и для Оскара, сидевшего слева.

— Сука…

Я замерла, ожидая взрыва, но того не последовало. Вместо этого Оскар, с каменным лицом, наклонился к брату и что-то быстро и тихо проговорил. Я не расслышала из-за бабкиного гневного монолога, который не стихал. Но видела, как канцлер хмуро, очень настойчиво что-то внушает Наилю, а тот, морщась, слушает. Затем Оскар сделал резкий, почти невежливый жест рукой в сторону — туда, где невдалеке, опершись о колонну, наблюдал за всем этим Кристиан.

— Ох ты ж…— бабка внезапно умолкла на полуслове, а в её «голосе» послышалось удивленное, почти восхищенное посвистывание.казалось она протирала руки от нетерпения.— Да он же гений, этот старый чёрт! Сейчас будет подмена!

И правда. Кристиан, поймав жест отца и взгляд дяди, мгновенно оценил ситуацию. Не дожидаясь формального вызова, он плавно подошел к нам. Лицо - учтиваяьмаска, но в глазах сверкали искры веселья от понимание всего абсурда происходящего.

Наиль, тем временем, с трудом, но всё же уселся обратно в кресло. Откашлялся и произнес громко, на удивление внятно, хотя слова слегка заплетались:

— Почтенные гости! Вечер… открыт! Но ноги… требуют отдыха после столь обильного стола! — Он махнул рукой в нашу сторону. — Пусть первый танец… откроют краса и гордость нашего двора — императрица… и мой племянник! Освежат… традиции!

В зале на секунду воцарилась шоковая тишина. Затем её нарушил сдержанный гул удивления.

Я же стояла, ощущая, как земля уходит из-под ног в прямом и переносном смысле. Это было по протоколу? Технически — да, близкий родственник императора мог выступить в такой роли. Но это был беспрецедентный шаг, публичное признание своей… несостоятельности.

— Собирай свою отвалившуюся челюсть с пола. Танцевать-то тебе. И не с тем, с кем боишься, а с кем-то более достойным. И только попробуй отдавать ноги моему мальчику-зайчику!

Кристиан уже стоял передо мной с вежливо протянутой рукой. Во взгляде я не видела насмешки, лишь понимание и какое-то решительное ожидание.

— Ваше Величество, — тихо произнес он с официальной серьезностью. — Осмелюсь ли я иметь эту честь?

Я была в полнейшем шоке, но отступать - некуда. Под взглядами всего двора, под тяжелым, недовольным взором Оскара и мутным взглядом Наиля, я медленно положила свою руку на его. Прикосновение оказалось не таким, как я привыкла с Наилем. Не твердым. Не противным. Не грубым или резким, а плавным, уверенным и... осторожным.

Глава 31 Танец

***

Каждый наш шаг к центру зала отзывался гулким эхом в моих ушах, заглушаемым лишь нарастающим звуком музыки. Сотни глаз, колючих и любопытных, прилипли к нам. Я чувствовала их на коже, будто физическое прикосновение. Музыка, смолкнув на мгновение, вновь полилась — на этот раз более живая, ритмичная, контрастируя с неловкостью нашего появления.

Мы заняли исходную позицию, и пока оркестр разыгрывался, Кристиан наклонился, не глядя на меня, произнес сквозь зубы учтивую, но абсолютно дежурную фразу:

— Надеюсь, мой дядя оценит мою жертву ради сохранения фамильного достоинства, а моя неловкость не послужит причиной для сплетен, Ваше Величество.

— Ваша неловкость, кажется, наименьшая из проблем этого вечера, — парировала я, тоже глядя прямо перед собой. Парировала я сухо, но в взгляде Его Высочества мелькнуло что-то —раздражение. Да, явное раздражение, направленное, как ни странно, на меня. Я сама не была в восторге от этой ситуации, но уж точно предпочитала его трезвые руки пьяным объятиям Наиля. Мало ли чем бы это кончилось.

— Вы сегодня в особенно ядовитом настроении, Ваше Величество.

— Это заразно, судя по всему, — не осталась в долгу я.

— Что это с моим мальчиком-зайчиком? На кого он такой кислый? На тебя, что ли?!

— Вы сегодня не в духе Ваше Высочество? — не удержалась я, позволив язвительности окрасить мой тихий голос. — Или мое общество так пагубно на вас влияет?

Но Кристиан лишь выдохнул носом, не ответил.

Бабка ворчала, пытаясь понять причину его настроения, а мы тем временем встали в стойку. Его рука легла на мою талию — твердо, профессионально, без лишнего намека. Моя ладонь признмлилась на его плече. Музыка взяла четкий ритм, и мы двинулись.

Шаг подхватывал шаг, поворот следовал за поворотом с такой естественной легкостью, словно репетировали этот танец неделями. Он вел уверенно, почти без усилий, а я, к собственному удивлению, легко следовала за ним. Мы скользили по паркету, как будто танцевали вместе много раз. Кристиан чувствовал ту же синхронность, и она, кажется, бесила его еще больше.

— Вы водите дам в танце с таким мрачным лицом всегда? — не выдержала я снова, уже откровенно колко. — Или это особая честь, оказанная мне?

И тут-то его лицо изменилось. Напряжение спало, на нем расцвела та самая знакомая, легкомысленная улыбка, которая так раздражала и притягивала одновременно.

— Простите, Ваше Величество, — голос мужчины снова зазвучал игриво. — Я просто пытался сосредоточиться, чтобы не наступить вам на шлейф. Он, знаете ли, стоит как наполнение моей шкатулки.

— Благодарю. Вы так внимательны, — в этот момент мы остановились, расцепили руки и сделали плавный элементы в котором Кристиан должен был подхватить меня со спины, и вести дальше в танце. Тогда-то я и добавила

— А вы — умеете следовать, — отрезал он и вернул меня в исходную позицию эмоциональнее чем требовалось. Что его бесило?

— Кажется, моё умение вас огорчает, — не выдержала я. — Простите, что не наступаю вам на ноги.

Он усмехнулся, а в его глазах появился не знакомый огонек.

— Императрица вы удивительно остроумны для человека, чья судьба только что висела на волоске от пьяного каприза, — парировал он, и мы совершили изящный поворот. — Но что поделать? Приходится импровизировать.

Танец не заканчивался. К нашей паре стали присоединяться другие, и скоро весь паркет превратился в море кружащихся пятен. Я мельком отмечала знакомые лица: Виктория Донуа парила в руках какого-то молодого офицера, улыбка её была яркой, но глаза — сосредоточенными. Беатрис танцевала с мужем, их поза была безупречной, как и сама девушка. И вот что удивило: Мелани де Вилье, сестра Эрика, кружилась в танце… с самим Эриком.

Выражение его лица было слишком серьезным, но движения — удивительно плавными и бережными по отношению к сестре. Эта картина оказалась настолько неожиданной, что я вдруг выбилась из реальности, задумалась…

Какого танцевать с ним?

О чем бы мы говорили и говорили бы вообще?

Быть может мы бы стояли теснее допустимого... Эта мысль вызвала прилив крови к лицу, но не успела я глубоко погрузиться в свои мысли, как захват на моей талии вдруг усилился. Почти болезненно.

Я вздрогнула и подняла глаза на Кристиана. Он не смотрел на меня, но брови сдвинуты, а в глазах горел неприятный, обвиняющий огонек.

— Что с вами? — выдохнула я, пытаясь сохранить лицо. — Вы танцуете со мной или пытаетесь переломить мне ребра?

— Это очень странно. Он на тебя злится, будто ты ему что-то должна.

Не может быть, — мысленно отмахнулась я от неё. — Он просто невыносимый и капризный. Как и его дядя.

— Да нет, тут что-то не то. Он не просто капризничает. Посмотри на него...

Пока мы с Розой мысленно спорили, Кристиан вдруг решил провести рискованный элемент — не запланированный в этом танце поворот с небольшим наклоном. Элемент был не сложным, но требовал полного доверия и координации. Без подготовки, в моем тяжелом платье и на скользком паркете, это могло закончиться падением.

— Нет! — вырвался у меня испуганный шепот, и я инстинктивно вцепилась ему в плечо. — Кристиан, не надо. Пожалуйста, я не готова, мы упадем! Мы же так хорошо… Кристиан!..

Увидев мою испуганную, почти молящую реакцию, он вдруг… рассмеялся. Искренне, почти по-мальчишески. А я натянулась как струна.

— Боитесь, Ваше Величество? — прошептал с игривой легкостью. — Доверьтесь мне.

И прежде чем я успела снова запротестовать, он мощно, но точно повел меня в этом повороте, и мир плавно перевернулся. Небо из люстр сменилось паркетом и обратно. Я совершила полный оборот, легкая, как пушинка, твердо поддерживаемая его руками, и снова встала на ноги. Четко. Уверенно. Без единой ошибки. Мы завершили элемент безупречно.

Бабка умолкла в глубоком, подозрительном раздумье. Я же, отдышавшись, не могла не признать мастерства.

— Вы…—Безумны!— ...неожиданно убедительны, — прошептала я, без прежней колкости, лишь с отзвуком адреналина.

— А вы — неожиданно доверчивы, Ваше Величество, — отозвался он, и на миг во взгляде мелькнуло что-то непривычно теплое.

Но этот миг длился всего мгновение.

Музыка начала подходить к завершению и по мере того как танец замедлялся, его настроение снова переменилось. Легкомысленная маска вернулась, но теперь она казалась натянутой, а в уголках губ затаилась привычная надменность.

Когда последний аккорд отзвучал, и мы замерли в финальном поклоне друг перед другом, я уже смотрела на Кристиана иначе. На миг показалось, что под этой маской скрывается что-то сложное, ранимое, но это впечатление тут же растворилось, когда он отпустил мою руку с тем же изящным равнодушием.

Для меня он снова стал Кристианом — высокомерным, легкомысленным сердцеедом, любимцем женщин и нахалом, чьи перепады настроения были так же необъяснимы и раздражающи, как ветер в мае.

Глава 32 Кристиан

Кристиан Да Мар

Вино. Мне нужно было вино. Я взял бокал, предвкушая горький вкус спасения, но в последнюю секунду замер. В темно-рубиновой глубине, будто в предсказательном шаре, отражался ее профиль.

Розалинда. Сидевшая неподвижно, словно изваяние из самого хрупкого фарфора.

Задумчивая.

Напуганная.

Настоящая.

Отставил бокал, так и не пригубив. Пальцы принялись выбивать нервную дробь по полированному дубу стола.

Этот танец.

Этот. Проклятый. Совершенный. Танец. Я перетанцевал сотни партий, с королевами, графинями, куртизанками — привычная часть вынужденной работы. Титула. Но сейчас… сейчас что-то сломалось в механизме.

Обычная близость, положенный этикетом поворот, прикосновение к ее талии сквозь бархат — и будто разряд пробежал по жилам. Тихий, невыносимый, от которого до сих пор немели кончики пальцев.

И раздражение. Жгучее раздражение от собственной слабости. Ничего больше!

— Прелестный вальс, не правда ли, Ваше Высочество? — сосед справа, какой-то виконт, подал голос, полный праздного любопытства.

— Приятная формальность, — отрезал я ровным, будничным тоном. Слишком ровным.

Формальность. Ложь, которую я произнес, не моргнув глазом. Потому что в глубине, там, где не долетают ничьи взгляды, прозвучала иная, опасная правда:она цепляет.Слишком сильно.

Всё, что касалось Розалинды, отныне стало для меня уже привычным —слишком.

Пока отец был занят беседой, я позволил себе смотреть.

Открыто.

Жадно.

Впитывая детали, как пьяница — последний глоток. Ее профиль: чистый, плавный, будто высеченный из мрамора. Аромат, который остался на моем парадно-нарядном мундире — нежные ноты жасмина и что-то неуловимо горькое, как миндаль... И острое, будто перец. И самое странное — тяжесть ее тела в моих руках. Она казалась невесомой, призрачной, хотя ее платье было монументальным.

Платье. Темное, как ночь за высокими окнами, усыпанное кристаллами, мерцавшими, как холодные звезды. Волосы, собранные в строгую, но безупречную гладь, скрепленные длинными шпильками с такими же черными кристаллами. Всё в ней было идеально. Слишком... Даже изъяны в виде выбившегося волоска из прически. И всё — не то...

Эти громоздкие, давящие украшения на шее и ушах. Я видел, как она едва заметно вздрагивала, когда тяжелая подвеска касалась ключицы. Ей было неловко. Неуютно.

Мои мысли, вопреки воле, понеслись куда-то в сторону.

Что бы ей подошло?

Жемчуг. Мелкий, речной или океанический, переливающийся матовым светом

Я сжал кулаки, пока костяшки не побелели. Заставил себя оторвать взгляд. В висках стучала тупая боль, челюсти свело так, что скрипели зубы. Я все же поднес бокал к губам, сделал глоток. Вино оказалось уксусно-горьким, как будто испортилось на воздухе за эти несколько минут.

И снова, точно гадюка, взгляд пополз к ней, но тут же был пойман и отброшен. Через весь зал, сквозь дым сигар и мерцание свечей, на меня лег тяжелый, раскаленный, как свинец, взгляд отца.

Я натянул на лицо светскую улыбку и слегка приподнял бокал в его сторону, будто предлагая тост. Он медленно, с предупреждающим презрением, отвернулся.

Слава богам, между нами ползала толпа, а иначе его причитательный, убийственный бубнеж уже кромсал бы мне уши на части.

Я поднялся и шагнул в гущу праздной толпы, к первой же группе гостей, смеющихся над чьей-то пошлой шуткой. Влился в беседу, вставлял реплики, улыбался. Заставлял мозг работать на отвлечение.

Не думать о ней. Не вспоминать тот миг, когда под ладонью дрогнул ее бок.

А она не уходила!

Даже Маргарет, чуткая, как ловчая собака, тихо спросила: «Кристиан, ты в порядке? Выглядишь… напряженным».

— Все прекрасно, — бросил я, и в этот момент увидел, как Розалинда встает. Платье сверкнуло до того, как ее свита сомкнулась вокруг. Она уходила.

Я выдохнул. Наконец-то. Она ушла, и теперь-то это наваждение, этот зуд под кожей должны отступить. Но… что-то было не так.

Мои глаза, привыкшие отслеживать малейшее движение при дворе, сами собой нашли императора. Наиль, мой дражайший дядюшка, который отчего-то раздражал меня не меньше самого себя, поднялся со своего трона слишком резко, слишком стремительно. Несколько камердинеров метнулись за ним. И он направился — нет, помчался — тем же путем, что и она.

Ледяная игла пронзила грудную клетку. Я не думал. Не взвешивал. Тело среагировало раньше сознания. Я растворился в пестром потоке гостей, как призрак, и выскользнул из бального зала. Несколько минут спустя уже стоял в полумраке пустынного служебного коридора, по которому имела право ходить только императорская семья. Тишина давила на уши.

— Что, черт возьми, я делаю? — прошептал в холодный воздух.

Ответа не было. Только смутное, животное беспокойство, которое я отказался признать. Я уже готов был развернуться, уйти, списать все на нервный срыв, но тут…

— Нет, прошу тебя…

Женский голос. Приглушенный, обреченный. Он плыл из глубин коридора.

Мурашки побежали по спине. В голове: «Иди к себе, идиот! Иди и запри дверь!». Но ноги сами понесли меня дальше, и с каждым шагом голос становился четче. Знакомее. От него по жилам разливался странный трепет — смесь ужаса и какого-то порочного, запретного влечения.

— Давай поговорим в другом месте… Не здесь, прошу. Нет!

Это был уже не шепот, а отчаянная, сдавленная мольба. Голос Розалинды.

Волосы на моей голове зашевелились. Все мысли превратились в белый шум, а я сорвался с места, побежал на звук, отметая всякую логику.

Я понимал. Конечно же, знал о слухах о том, что творится в их покоях. Но знать — одно. Слышать... убедиться в этом — совсем другое. И что-то внутри, какая-то старая, давно забытая часть меня, восстала против «положенного».

Практически достигну поворота, откуда доносились звуки, как вдруг из приоткрытой двери в стене, как паук из засады, меня выхватила чья-то железная хватка. Втянула внутрь, а передо мной возникло бледное, искаженное гневом лицо отца.

Дверь притворили, оставив щель.

— Наиль, умоляю… — Я повернул голову на девичий голос.

И тут — хлесткий, сухой звук, от которого сжалось всё внутри. Не шлепок. Не толчок. Удар. Полновесный, звонкий удар по лицу.

— Тварь... — прошипел голос императора, лишенный всякой человечности. — Снова за свое? Я научу тебя приличиям. Вставай!

Я перестал дышать. Мой взгляд, полный немого ужаса, встретился со взглядом отца, что был суров, непроницаем, но в глубине его глаз читалось нечто тяжелое и постыдное. Он не просто оказался здесь. Он стоял здесь и слушал.

— Надеюсь, ты просто шел к себе, а не преследовал императорскую чету, — голос постепенно становился тише шепота, но каждое слово впивалось крюком.

— Что? — Вырвалось из меня как-то бессмысленно. Мысли метались, точно подстреленные птицы.

Он знал?

Все это время знал и молчал... Стоял за дверью и молчал?

— Ты… Ты знал, — голос мой скрипел от неверия. Я вглядывался в его лицо, ища хоть каплю раскаяния, стыда. — Ты всегда знал, что он это делает?

— Это не твое дело, — отрезал он. В тишине прозвучала настоящая угроза. Он схватил меня за воротник мундира, притянул так, что наши лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Что ты себе позволяешь? Хочешь прикрыть ее собой? Защитить эту… девчонку?

Я не смог ответить. Язык прилип к небу. В глазах стояла картина, которую я не видел, но слышал: хруст удара, её подавленный стон.

И тогда по моей щеке полоснула огненная боль. Пощечина. Не сильная, но унизительная до самого нутра.

— Идиот, — устало, почти с отвращением протянул отец, все еще держа меня за лицо. Несмотря на то, что я был выше и шире, в его хватке была сила. — Я тебя предупреждал. Не раз.

Волна первобытной, черной злости смыла весь страх. Я дернул головой, сбрасывая его руку, и отступил на шаг. На губы наползла кривая, недобрая усмешка. Пальцами прикоснулся к горящей щеке.

— Какая мерзость, — бросил тихо. — Никогда не думал, что мой отец, канцлер империи, будет поджимать хвост и прятаться за дверью, пока… Пока девушку. Хрупкую девушку, избивает его собственный брат. Это отвратительно. Ты точно мой отец?

Оскар замер, пораженный. Дерзость ударила его, кажется, сильнее, чем он ударил меня.

— Интересно, — продолжал я, и голос мой звучал все язвительнее, — а если бы императрицей стала Вивиан… или Шарлотта… Ты бы так же стоял здесь, пока он лупил моих сестер?

Пример с сестрами был абсурден, ведь они никогда бы и не стали императрицами в силу кровного родства. Но суть он уловил.

— Не тебе меня судить! — В его голосе впервые прорвалась ярость. — Заткнись и исчезни с моих глаз! Я не хочу тебя видеть...

Я

— А что бы сказала мама? — прошептал, глядя ему прямо в глаза. — Думаю, она в гробу переворачивается...

Это был удар ниже пояса. Смертельный удар. Глаза Оскара вспыхнули таким чистым, немым бешенством, что на мгновение в комнате стало светлее. Упоминание его покойной жены, моей матери, было табу. Священным табу в нашей семье.

— Завтра же свяжусь...

— Свяжись! С кем хочешь, — перебил я уже громко, с абсолютным, пьянящим бесстрашием. — Думаешь, угроза женитьбы меня напугает? Мне плевать. Я просто беру пример с достойного учителя.

Более я не смотрел на него.

Резко распахнул дверь и вышагнул в коридор. Прислушался. Больше не было ни криков, ни стонов. Только гулкая, звенящая тишина, в которой стучало мое собственное сердце, заглушая всё на свете — и стыд, и ярость, и странное, новое чувство ясности, которое уже нельзя было игнорировать.

Привет моему читателю. Вот уже 32 главы... Вы представляете? Я — нет. Я в ужасе от скорости и от самой себя, потому что я шла к этому много лет, и ваша поддержка нужна мне как никогда. Книга бесплатная, я вкладываю в нее много своего времени, сил, и только на вас (вашем интересе, вашем внимании) я держусь. Не стесняйтесь писать комментарии, обсуждать происходящее, делиться объективной оценкой. Так буду видеть, что вам небезразлична я и мое творчество.

Всем спасибо, всех люблю! Не забывайте про ИНСТ, там много визуалов и немного обо мне)

Глава 33 Другой... знакомый.

Розалинда Винтеборн

Удар.

Боль.

Острая,вспыхнувшая белым огнем в виске.Звезды. Только звезды в глазах, пляшущие на черном полотне.

Потом — железная хватка на руке, рывок, который поднимает меня на ноги. Пол уходит из-под ног.

Весь мир — это боль и его пальцы, впивающиеся в мое запястье.

— Тварь…

Его голос плывет откуда-то издалека, сквозь нарастающий, оглушительный звон в ушах.

Запах.Тяжелый, сладковато-кислыйзапах перегараи дорогого вина бьет в ноздри. Меня захлестывает волна тошноты, горькой и горячей.

Сейчас вырвет. Наверняка.

Новая боль. Рука в моих волосах, на затылке. Мою голову с силой прижимают к стене. Не бьют. Просто придавливают.

Холодная шершавая стена, обтянутая тканевыми обоями, впивается в щеку. Я не могу пошевелиться. Не могу дышать. Каждая секунда растягивается в вечность, в липкий, бесконечный кошмар.

Это никогда не кончится,— стучит в такт пульсу в висках.

Но кончается. Неожиданно. Рука разжимается.

Я падаю, как подкошенная, как тряпичная кукла, у которой перерезали все ниточки. Ладони утопают в красном бархате ковра. Цвет, каксвежая кровь.

Звон в ушах не стихает, но мрак перед глазами рассеивается.

За что?Мысль пустая, выжженная.Что я сделала? В этой жизни, в прошлой?

Я ничего плохого не делала!!

Горячие, предательские слезы катятся по лицу, оставляя на том самом красном бархате темные, круглые пятна.

Впиваюсь ногтями в ладони, пока боль в пальцах не заглушит хоть на миг боль внутри. И тут — прикосновение. Осторожное, легкое, на спине. Все мое тело вздрагивает, пробирает мелкая, колючая дрожь. И… запах.Другой... знакомый.Чистый, свежий, как лес после дождя. Древесный, с нотами кожи и простого мыла. Он перебивает тошнотворную вонь.

Я медленно, преодолевая тяжесть, поднимаю взгляд.

Синие глаза. Глубокие, как горные озера в ясный день, обрамленные темными, несправедливо длинными ресницами.Эрик.Его взгляд… в нем буря. Ярость, сжатая в тиски. Беспомощность...

Почему? Почему в нем столько боли?

— Ваше Величество!

Визгливый, пронзительный крик разрезает воздух. Герцогиня Кальвини.

Я моргаю, и мир встает на свои места с пугающей резкостью. Трезвость накатывает, холодная и ясная, хотя во рту до сих пор привкус металла.

Осматриваю «зрителей»: бледная, с искаженным лицом герцогиня; Эрик, скованный каким-то невидимым напряжением; Сара, застывшая в двух шагах, с огромными глазами; двое императорских камердинеров, которые с трудом сдерживают Наиля, чье лицо искажено немой злобой. Кто-то еще подходит сзади.

И волна тошноты накрывает с новой силой, неудержимая, спазмирующая. Я судорожно прижимаю ладонь ко рту.

Нет. Только не это. Не при них. Не перед ним!

Но тело не слушается. Я отворачиваюсь, спазм сгибает меня пополам, и в этот миг между мной и остальным миром встает Сара. Широким жестом своей юбки и спиной она создает хлипкий, но единственный щит.

Потом — суета. Голоса, шаги, чьи-то руки — уже не грубые, а поспешные — подхватывают меня.

Меня несут. Потолок галереи мелькает над головой, люстры расплываются в слепящие пятна.И только одно пробивается сквозь звон и полузабытье: его голос. Низкий, хриплый от сдерживаемой ярости шепот прямо над ухом.

Он говорит что-то. Ругает. Клянет. Слова обжигают, как раскаленные угли. Мне хочется поднять руку, коснуться его губ, заставить замолчать — не из страха за себя, а из страхаза него. Но пальцы лишь судорожно сжимают ткань платья.

И тишина в голове. Гнетущая, абсолютная. Бабка? Роза Петровна?…её нет.Она всегда была фоном, ворчанием, укором или поддержкой. А сейчас —пустота.

Она исчезла в самый страшный момент. Но где теперь? Как мне без нее быть-то?

***

Утро будило медленно и нежно. Первым, что я ощутила, было прохладное, влажное прикосновение ко лбу. За веками все еще стояло лицо Эрика — искаженное яростью и чем-то еще, чего я не могла понять.

Я резко открыла глаза, ожидая увидеть его. Но это была Эдис. Лекарь. Ее обычно спокойное, ироничное лицо сейчас было серьезным, даже мрачным. Она так углубилась в свои мысли, что не сразу заметила мой взгляд.

— Ваше Величество… — на ее губах дрогнула что-то вроде улыбки, но до глаз она не дошла. Женщина поднялась и бесшумно вышла.

Через мгновение в комнату влетела Мария, а за ней, осторожно, — Сара. Они выглядели ужасно. Бледные, как полотно, с синюшными тенями под глазами. Казалось, они не смыкали глаз все эти… сколько?

— Наконец-то ты проснулась, — в голове прозвучал голос старухи. Но какой-то… приглушенный. Усталый до глубины души. Сонный.

— Сколько я проспала? — спросила я мысленно у неё.

Ответ пришел извне:

— Двое суток, Ваше Величество, — тихо сказала Мария, подходя ближе. — Вы не приходили в себя двое суток.

Двое. Суток.

Удивления не было. Только тяжелая, свинцовая апатия. Я попыталась приподняться — тело отозвалось глухой болью и слабостью. Сразу несколько рук осторожно помогли мне. Эдис вернулась с дымящейся чашкой травяного чая.

Девушки переглядывались, не решаясь заговорить.

— Что случилось? — спросила

Повисло молчание. Густое, неловкое.

— Ваше Величество, вы еще очень слабы, — начала Эдис, садясь на край кровати. — Давайте обсудим это позже…

— Я приказываю. Отвечайте.

Немая сцена. Мария вздохнула и вышла вперед, не в силах поднять на меня глаза.

— После банкета мы направились в вашу галерею, — ее голос был монотонным, заученным. — Но вас окликнул император. Нам было приказано удалиться. Мы… мы не знаем, что произошло потом.

Она взглянула на Сару. Та стояла, сжавшись, глаза были красными и опухшими от слез, которые она, казалось, больше не могла сдержать.

— Я… Это я виновата, Ваше Величество! — вырвалось из нее сорвавшись на высокую, истерическую ноту. — Это я позвала капитана! Мне стало так страшно за вас… Его величество казался таким пьяным, а я… Простите, умоляю, простите меня!

Она закрыла лицо руками, ее плечи затряслись от беззвучных рыданий.

Во мне что-то оборвалось и рухнуло в пустоту.

— ..Как это произошло? Почему я этого не помню?!— завопила в моей голове бабка дрожащим от неподдельного, животного страха голосом.— Последнее, что я помню, — вы шли по коридору… И всё. Меня словно выдернули из розетки. Я будто уснула, но чувствовала… что что-то не так. Ужасно не так. А потом только и могла, что слушать голоса твоих служанок! Но никто ничего вразумительного так и не сказал... Не знала, что и думать!

Как это возможно? Вы же в моей голове! Как вы могли исчезнуть?

Обсуждать это сейчас было нельзя. Сара, всхлипывая, продолжала:

— Капитана я нашла быстро… но я не заметила, что герцогиня Кальвини беседовала с ним за колонной. Я позвала его, а она пошла следом… и все увидела.

Я закрыла глаза. Горечь и жгучий стыд подкатили к горлу.

— А чего тебе, собственно, стыдиться?

Меня избили. А потом меня вырвало у всех на глазах...

— …Господи. Сволочь. Как он посмел,— простонала бабка. В Голосе слышались те же слезы, что и у Сары.

Мое состояние нельзя было описать. Глухая грусть, а под ней — абсолютная зияющая пустота. Но сквозь это пробивалась тревога. Служанки что-то недоговаривали. Даже мое последнее представление, когда я познакомилась с бабкой-подселенкой в своей голове, не вызывало у них такого потерянного, испуганного вида. Они будто боялись произнести что-то самое главное.

— Говорите, — повторила я. Уже без приказа в голосе. С предчувствием.

Эдис сделала глубокий вдох. Подняла на меня взгляд.

— Ваше Величество, — произнесла она без дрожи, чтобы не было никаких сомнений. — Вы беременны.

Глава 34 Шокирующая весть

***

В гостевых покоях дворца, где остановилась герцогиня Кальвини, за массивными дубовыми дверями доносился приглушённый гул. Воздух был наполнен напряжением.

— Это ничего не меняет.

Фраза прозвучала холодно и категорично, как приговор. Герцог устало провёл рукой по лицу, подводя черту под многочасовым спором. Он, человек, чья логика была непреклонной, а воля — несгибаемой, опора семьи, чьи слова всегда были взвешенными и разумными, сейчас оказался в безвыходном положении. Его власть, его авторитет разбивались о неприступную стену — императорскую волю и эта беспомощность грызла изнутри, обращаясь тихой яростью на самого себя и на своего младшего сына.

Инцидент того вечера удалось с величайшим трудом похоронить в стенах дворца. Руку помощи — или, скорее, печать молчания — наложили все: Эрик, сама Рэйчел, немногочисленные служанки и, что критически важно, главная распорядительница Эмбер Таро. Лишь горстка избранных знала подробности.

— Кайрат...

Рейчел стояла неподвижно, её глаза, которые обычно излучали тепло и спокойствие, теперь казались холодными и слишко решительными.

— По-твоему, это нормально? Ты не таким человеком был рождён, — позволив себе неэтикетное поведение, она взмахнула рукой, как бы в знак пресечения. — Я не прошу тебя бросаться на амбразуру! Я прошу защитить нашего сына!

— Рэйчел, мы говорим не о каком-нибудь зазнавшемся графе, — процедил сквозь стиснутые зубы Кайрат пристально впившись взглядом в глаза жены. — Речь об императоре. Ты вообще осознаёшь, каким чудом Эрик вышел оттуда сухим? Будь он на месте любого другого — простого стражника, обычного человека — его уже не было бы в живых. Понимаешь?

Рэйчел поджала губы. На лице залегли глубокие, горькие морщины. Сейчас в ней боролись два чувства: трезвый, холодный рассудок аристократки, знающей все неписаные законы двора и понимающей, что лезть в отношения императорской четы — самоубийство; и неистовая, чисто человеческая жалость к той беззащитной девушке, чьи подавленные рыдания, казалось, до сих пор звенели у неё в ушах.

— Кайрат, а меня ты слышишь? — голос дрогнул, но не сломался. — Я видела… Я была там! То, что происходит с этой девушкой — ненормально. Он… — Рэйчел зажмурилась, не в силах выговорить чудовищные подробности. — Никто, кроме Эрика, так не поступил бы. Любой бы струсил! А я… я горжусь нашим сыном. И ты должен гордиться! Он не отвернулся! Возможно, даже сам император теперь осознаёт, что перешёл грань, раз бездействует и ...

— Не всё так просто! — герцог ударил кулаком по столу и хрустальная чернильница жалобно звякнула. — Даже канцлер не смеет сунуть нос в их покои! Тебе не страшно за семью? За нашу кровь?!

— Страшно! — выкрикнула она, а в глазах вспыхнули слёзы ярости, отчаяние. — Но мне так же страшно перестать быть человеком! Меня сожрёт совесть, если мы просто закроем на это глаза!

Герцог отступил на шаг, поражённый. За все долгие годы брака он никогда не видел её такой — пламенеющей, бросающей вызов. Её тон, её осанка — всё было новым, чужим и оттого ещё более тревожным.

— Рэйчел… — неверя.

— Я не прошу тебя идти на эшафот! — перебила она уже тише, но с той же стальной интонацией. — Я прошу быть отцом и защитить своего сына. Он поступил как хороший человек. Разве этого мало?

Напряжённая тишина повисла в комнате, прерванная резким стуком в дверь. На пороге встал Эрик. Он выглядел измученным до предела, тень под глазами казалась фиолетовой, а во взгляде читалось пугающее опустошение.

Рэйчел бросилась к нему, обняла, зашептала утешительные слова, пыталась уговорить взять выходной, отдохнуть. Пока она суетилась, Кайрат стоял неподвижно, как изваяние. И вдруг, негромко, но чётко, спросил:

— О чём ты думал в тот момент?

Эрик нахмурился, с трудом переводя

— О чём ты думал, когда оттолкнул его величество?

— Кайрат! — Рэйчел метнулась между ними.

— Не вмешивайся, — герцог шагнул вперёд, отводя рукой супругу за плечо, сузив глаза, впился в сына полыхающим взглядом. — Ну? Ответь.

Эрик отвел взгляд, с раздражением закатив глаза. Казалось, он предпочёл бы провалиться сквозь землю, чем обсуждать это снова.

— Не знаю. Я просто… не мог иначе.

— Не мог... иначе?

Глава 34.2

Кайрат замер глубоко задумавшись, а потом его тяжёлый взгляд скользнул с сына на жену и обратно. Рэйчел вспыхнула мгновенно. Краска гнева залила её щеки, выдавая понимание раньше, чем прозвучали слова.

— Кайрат, ты сошел с ума? — голос её дрожал от возмущения. — Как ты смеешь даже думать об этом?

— А что здесь думать? — герцог развел руками, и на его губах застыла горькая, почти злая усмешка. — Это же очевидно.

— Нет! — Рэйчел шагнула вперед, инстинктивно заслоняя сына, будто пытаясь защитить его от отцовского приговора. — Ты говоришь чушь! Эрик прекрасно знает границы! Он никогда бы не позволил себе переступить черту!

— О чём вы? — наконец прорвался Эрик, его усталость сменилась раздражением.

— Твой отец решил, что ты очарован Розалиндой! — выпалила Рэйчел. — Что ты подставился из-за чувств!

Эрик впился взглядом в отца. Темные брови сошлись на переносице, превратив лицо в суровую маску.

— Защитить беспомощную девушку, по-твоему, это признание в любви? — в его голосе зазвенел металл. — Что я должен был делать? Стоять и смотреть?

— Ты поступил правильно! — Рэйчел вновь встала на его сторону, но в её тоне уже звучала материнская тревога. — Хотя и безрассудно… Поднять руку на императора — это преступление.

— Ты должен был сначала подумать, на кого замахиваешься, — холодно добавил Кайрат. — Урегулировать всё спокойно, дипломатично.

На губах Эрика дрогнула усмешка — дерзкая, уставшая, почти издевательская. Ему было до смешного странно слышать нотации о благоразумии от человека, чья молодость стала легендой, сотканной из бунтарства и скандалов.

Продолжить спор не удалось — в дверь снова постучали. Впущенная служанка Сара замерла на пороге, её глаза расширились от ужаса при виде почти полного состава герцогского семейства.

— Сара? — встревожилась Рэйчел, мгновенно сменив гнев на профессиональную чуткость. — Что случилось? Что-то с императрицей?!

Девушка растерянно переминалась с ноги на ногу, её взгляд невольно скользнул по Эрику, но она собралась с духом.

Рано или поздно это станет известно всем.

— Её высочество императрица… Она… — Сара сделала глубокий вдох. — Она беременна.

Тишина рухнула на комнату, словно тяжёлый занавес.

Рэйчел ахнула, прикрыв рот ладонью. Кайрат замер с широко распахнутыми глазами. А Эрик… Эрик просто стоял, словно превратившись в соляной столп, лишь судорожное движение его пальцев выдавало внутренний ураган.

— Она пришла в себя? — его голос прозвучал хрипло, неестественно глухо. Спокойно. Слишком спокойно.

— Да, капитан. — Сара часто закивала, обрадованная, что может сообщить хоть что-то хорошее. — Её величество слаба, но лекарь сказал, что опасность миновала. Она… пожелала, чтобы вы, герцогиня, узнали первой.

Сердце Рэйчел сжалось от противоречивых чувств. Радость за девушку — теперь у неё будет опора, смысл бороться. И тут же леденящий ужас: она знала, какой ценой даётся материнство в этом гадюшнике, именуемом дворцом.

— Я иду к ней, — твёрдо произнесла герцогиня и, не взглянув ни на мужа, ни на сына, вышла прочь. Сара скользнула следом.

Молчание, оставшееся после неё, было недолгим.

— Тебе пора жениться.

— Не начинай…

— Я подберу тебе партию в ближайшие полгода. Давно пора.

Эрик громко рассмеялся, проводя руками по лицу, стирая следы усталости и удивления.

— Ты сам твердил, что я должен как минимум два года целиком посвятить карьере. А теперь — женитьба? Я тебя не понимаю.

— А вот я тебя, — Кайрат произнёс это слишком тихо и слишком серьёзно, глядя сыну прямо в душу, — понимаю. Надеюсь, ты обдумаешь мои слова и примешь верное решение. Присмотрись к придворным леди. Будь благоразумен.

Дверь за герцогом закрылась с мягким, но неумолимым щелчком.

Комната, оставшаяся пустой, навалилась на Эрика всей своей тяжестью. Давили стены. Давил воздух. Давила тишина.

Волна чувств — раздражение, ярость, бессилие и какое-то липкое, мучительное беспокойство — накрыла его с головой. Он стиснул зубы так, что скулы свело судорогой.

Перед глазами вновь и вновь вставали картинки... Розалинда, прижатая к холодной стене. Беспомощная, словно птица с перебитым крылом. Слёзы на бледных щеках. Алая капля крови в уголке перекошенного от ужаса рта. Он помнил запах её страха — терпкий, горький, животный, въевшийся в память намертво. В тот мир он, не думая, готов был перерезать глотку самому императору. И сделал бы это, если бы не догнавшая его мать.

Но сильнее ужаса в памяти горело другое.

Когда он нёс её на руках, сквозь пелену боли и слёз она смотрела на него. И на её губах дрожала улыбка — лёгкая, едва уловимая, полная какой-то невыразимой нежности и бесконечной, вселенской грусти.

Она улыбалась ему. Почему?

От этого воспоминания сердце сжалось с такой мучительной силой, что Эрик, не выдержав, с размаху ударил кулаком по спинке кресла. Резкая боль в костяшках отрезвила, но не отпустила.

В гробовой тишине пустых покоев гулко прозвучало его отчаянное, полное бессильной ярости ругательство.

Глава 35 Первый снег

Розалинда Винтеборн

Беспокойство сковало моё сердце. Атмосфера в гостиной была напряжённой, воздух казался плотным и труднопроходимым. Мои пальцы непроизвольно дрожали, и я машинально грызла ногти, оставляя на их кутикуле маленькие, болезненные следы. От этого знакомого жжения по коже пробежала волна стыда.

— Перестань портить себе пальцы, дурочка, —раздался в голове сухо. — Красивые же... жалко.

Я не могу себя заставить остановиться, — мысленно взмолилась я, чувствуя, как подкатывает тошнота от щекочущего страха.

Я безумно боюсь...

Внутри воцарилась короткая пауза, бабка вздохнула.

— Это неизбежно, Розалинда. Живот всё равно будет расти, хочешь ты того или нет. Однако, если вникнуть в ситуацию, можно обнаружить и положительные стороны. Какое-то время этот изверг тебя трогать не станет. Он же не совсем идиот, чтобы рисковать наследником?— тон стал чуть мягче, почти хозяйственным.— А я, между прочим, троих на свет произвела. Опыт имеется. Подскажу, что делать, когда время придёт. Я много

Но меня душила не физическая сторона дела, а сковывал страх понимания,от когоэтот ребёнок.

От Наиля. От человека, чьи прикосновения оставляли на коже синяки, а на душе рубцы.

Я боюсь, что не смогу полюбить это дитя, что буду видеть в нём лишь отражение его отца.

— Совсем ты у меня глупышка,— мысленно щёлкнула меня по лбу бабка.— Дети, конечно, разные бывают, но это же твоя кровь тоже! Немаловажно! Если мама спокойна, хорошо кушает, за собой следит и думает только о приятном, то и ребёнок будет спокойным. Не забывай: ты сейчас у него одна на весь белый свет. Вся его жизнь — в тебе. Ты можешь Наиля ненавидеть. Я понимаю и разделяю это чувство даже сильнее, чем ты себе представляешь. А вот малыш... Малышужетебя любит. Он чувствует твой страх и ни капли не сомневается, что ты его пока чтонелюбишь.

На глаза навернулись горячие, солёные слёзы, которые скатились по щекам.

Ещё сегодня утром мир казался прежним, а теперь всё изменилось до неузнаваемости. Я беременна, и сейчас сижу в одежде, которая сдавливает рёбра, и жду, когда виновник этого моего состояния войдёт в дверь.

— Не бойся,— ободрила меня бабка.— От назойливых придворных крыс прикроет герцогиня. Ты же видела, как она влетела в комнату. Я уж подумала, что она вот-вот сознание потеряет. С обязанностями императрицы Беатрис поможет, если что. У тебя и Сарочка есть, и Мария. Главное, что мы успели тебя нужными людьми окружить.

Тревога не отпускала. Она проявлялась в каждом дрожании рук и в быстром биении сердца. Я боялась не только за ребёнка, которого пока даже осознать не могла. Меня разъедала мысль о будущем. Эрик... Он наверняка уже знает. Что он теперь подумает? Что будет дальше? Эта неизвестность сводила с ума.

— Не забивай пока голову капитаном. Подумай о себе. Сейчас всё внимание приковано только к тебе и это особый шанс чтобы укрепить свое положение и возвыситься до небс над всеминедругами. Можешь давить на того придурка, просить чего душа пожелает! Вить из него такие верёвки... Ой-ой-ой... Оторвемся по полной!

Её слова, которые должны были поддержать, усилили беспокойство.

А если этот ребёнок нежеланен самим императором?

А может, его непристойные намёки и навязчивые требования — это лишь часть хитрой стратегии, направленной на то, чтобы ещё крепче привязать меня к себе и унизить?

Эти мысли терзали меня до самого момента, когда двери наконец распахнулись.

В комнату вошёл Наиль в сопровождении главного лекаря и небольшой свиты. Среди них я взглядом выцепила герцогиню Кальвини. Наши взгляды встретились на секунду, и там я прочла тихую, но твёрдую поддержку. Она, не суетясь, прошла вперёд и встала рядом со мной, будто живой щит. Следом заняла позицию и главная распорядительница, Эмбер Таро.

Я поднялась, чтобы поприветствовать мужа. Зазвучали обычные, ничего не значащие фразы, пустая светская шелуха и когда я решилась поднять на него глаза, то застыла. Они горели.

Таким счастливым я не видела его никогда. От этого зрелища мне стало физически неловко.

— Что ж, дорогая супруга, пора приступать, — в его голосе звенела неподдельная нетерпеливая радость.

Я едва заметно, судорожно кивнула. Дальше всё превратилось в размытый кошмар. За тяжелыми бархатными занавесами, скрывавшими кушетку от посторонних глаз, я не могла сдержать слёз. Они текли беззвучно, но неумолимо. Герцогиня, стоя снаружи, вела громкий, оживлённый разговор с кем-то из свиты, искусно отвлекая внимание от моих всхлипов. Я слышала, как Наиль нетерпеливо расхаживает по комнате, его шаги то приближались, то удалялись от занавеса.

Сама процедура подтверждения была унизительной и неприятной. Я впилась взглядом в узор на балдахине, стараясь отстраниться и тут в голове затараторила старуха. Она несла безудержную чепуху, пытаясь меня отвлечь.

— Смотри-ка, муха на потолке сидит. Зимовать удумала тут? Смотри, какая бойкая! Помнится, в моем детстве у нас в деревне коза была. Такая же брыкастая, как эта муха... Зорай звали. Вот характер был! Слу-у-шай, а как ребёнка назовём? Если мальчик — нужно что-то солидное. Александр, например, или Николай. А если лялечка...

Её бессвязная речь служила своеобразным контрастом к происходящему, смягчая острые чувства стыда и страха.

— Ваше Величество, — раздался наконец ровный, ободряющий голос главного лекаря. — Подтверждаю. Её Величество императрица беременна. Точный срок установить сложно, но, сверяясь с данными, полученными от служанок, можно ожидать пополнения в императорской семье приблизительно через семь месяцев.

В этот момент я прикрыла глаза, и последняя слеза скатилась с ресниц. Не радости, не надежды.

Просто констатация.

Приговор.

Глава 35.2

Служанки помогали мне привести себя в порядок, пока в комнате взорвался шквал поздравлений, обращённых к императору, которые он, кажется, не слышал. Раздались быстрые шаги, занавес взметнулся. Я даже не успела испугаться, только мысленно возрадовалась, что меня успели привести в порядок, как вдруг он оказался рядом, присев у кушетки. Его руки схватили мои, а я разве что уставилась на него с неприкрытым ужасом, но он этого не видел. Он... целовал мои пальцы, мои ладони, губы были обжигающе горячими.

Даже Роза Петровна на миг опешила, но через секунду тихо, смачно так выругалась.

— О, дорогая моя, я безумно счастлив! — говорил он, не переставая осыпать мои руки поцелуями. — Ты сделала меня таким счастливым. Проси о чём хочешь! Я исполню любое твоё желание. Любое!

Я сглотнула ком, вставший в горле.

Нужно было что-то сказать, но я не могла выдавить и слова. Осторожно, будто прикасаясь к раскалённому металлу, я высвободила свои руки. В голове чётко прозвучала подсказка:«Пригладь ему волосы. Нежно. Пусть думает, что ты растрогана».

Я подняла дрожащую руку и легонько провела ладонью по его волосам. Жест был неестественным, но он, казалось, не заметил.

— Позвольте мне... немного подумать над тем, чего я действительно хочу. А сейчас... я буду очень стараться, чтобы наш ребёнок родился здоровым и крепким... Как вы.

Он ещё какое-то время сидел рядом, излучая почти что детский восторг, но вскоре его отозвали — началось обсуждение официальных объявлений, церемоний. Он удалился.

За занавесом остались лишь двое — герцогиня и лекарь. Я лежала, чувствуя себя абсолютно опустошённой, мысленно перематывая только что произошедшее, и сквозь шум в ушах услышала низкий, серьёзный голос Рэйчел:

— После недавнего... инцидента, —

Лекарь откашлялся, мгновенно уловив суть.

— Вы абсолютно правы, ваша светлость. Все необходимые и... специфические рекомендации будут переданы личному лекарю её величества, госпоже Эдис. Она весьма сведуща и опытна в подобных вопросах и сможет обеспечить наилучшую заботу. Вам не стоит чрезмерно волноваться.

Когда все разошлись, а служанки вернулись и помогли мне переодеться из официального платья в удобное легкое.

Когда я осталась в огромной, тусклой комнате с моими мыслями, подавленность накрыла с головой. Я села у окна, уставившись в мрачность улицы, где редкие огни дворцовых фонарей тонули в первом снегопаде, утопающем в темноте наступившего вечера.

Люблю зиму, первый снег, но я не могу возрадоваться.

Я не хотела читать — буквы прыгали перед глазами. Не могла вышивать — пальцы не слушались. Я просто сидела, положив руки на ещё плоский живот.

Внутри меня теперь жилоэто. Часть его. Часть того, кто превратил мою жизнь в заточение. Как я смогу отделить одно от другого?

Бабка говорит о любви, но эта любовь казалась чем-то абстрактным.

Страхи роились, как осы. А что, если у ребёнка будут его глаза? Его улыбка? Смогу ли я тогда смотреть на него без содрогания? А что, если Наиль, получив желанного наследника, потеряет ко мне последние призраки сдержанности?

И Эрик... Мысль о нём вызывала острую, почти физическую боль. Ранее между нами существовала непреодолимая преграда, но теперь возникла ещё одна, гораздо более прочная и биологически обусловленная. Я была отмечена. Принадлежала императору самым бесповоротным образом.

Даже взгляд Эрика, если он когда-либо снова обратится на меня, будет теперь другим. Он будет видеть не просто несчастную императрицу, а беременную жену своего повелителя. Пропасть стала шириной в целую жизнь.

Я провела ладонями по лицу.

Сегодня Наиль смотрел на меня как на драгоценность, и это было отвратительнее его гнева. В его счастье было что-то ненастоящее, и от этого становилось только страшнее.

Что будет, когда этосчастьерастворится, сменится очередной вспышкой ярости?

Роза Петровна в голове притихла, позволяя мне нагореваться.

Я повернулась на бок, прижав ладони к груди, и тихо, чтобы не услышали даже стены, заплакала в подушку — от бессилия, от непонятной тоски по чему-то, что, возможно, никогда уже не случится.

Глава 36 Заря и персики

Маргарет Дак Роберти

Фарфоровая чашка в моих руках казалась изящной и почти невесомой. За окном бушевала поздняя осень. Листья — жёлтые, багровые, цвета запёкшейся крови — кружились в безумном хороводе под свист ветра, то взмывая вверх, то падая в грязь садовых дорожек. Я наблюдала за этим хаосом, глотая обжигающий чай, и пыталась спрятаться за его горьковатым ароматом от того шума, что заполнял эту уютную, но такую душную комнату.

Мой розовый корсет — нежный, как первая весенняя заря, казалось, светился в полумраке гостиной, но мне он был тесен. Удушающим. Как и всё здесь. Как и эти разговоры. Как и эти женщины.

Виктория, в своём решительном персиковом платье, щебетала без умолку, её пухлые, накрашенные в тон губы складывались в восхищённую улыбку.

— Представляете, это же такое счастье! — Её голубые глаза сияли неподдельным, почти детским восторгом, от которого меня слегка подташнивало. — После всех этих месяцев ожидания! Я всегда знала, что её высочество жаждет наследника. Это же главное предназначение любой женщины, не так ли, Лоран?

Лоран, племянница графа Аррена — скромная серая мышь в простом, но изящно украшенном кружевом платье цвета слоновой кости — лишь вспыхнула румянцем и торопливо кивнула. Её кроткий нрав не позволял спорить, даже если бы у неё вдруг обнаружилось собственное мнение. В отличие от неё, у меня оно было.

Я слушала, слушала и снова слушала, как они строили воздушные замки на песке слухов, и единственное, чего мне хотелось, так это кричать. Их ограниченный интерес сосредоточился на мираже, на показной сказке, в которой юная императрица, осенённая благодатью, счастливо ждёт долгожданного наследника. На последнем публичном мероприятии они не заметили тёмных кругов под её глазами. Не увидели, как её тонкие, почти прозрачные пальцы сжимались в кулаки при его появлении. Они принимали её затравленное молчание за глубокую покорность, а опущенный взгляд — за смирение.

— Я уверена, это будет мальчик, — мечтательно протянула мисс Донуа, поправляя безупречный локон. — И, представьте, он унаследует глаза его величества, но волосы будут светлыми, как у матери. Такое редкое, красивое сочетание...

Анна Обер, тихая девушка с лицом невинной голубки, робко вставила:

— Мне почему-то кажется, будет девочка. Миловидная, светловолосая... Точная копия её величества в детстве.

Лоран, наконец оторвавшись от созерцания узора на своей чашке, бросила на меня короткий, вопросительный взгляд.

— А вы что думаете, Маргарет?

Все взгляды устремились ко мне. Я почувствовала, как под корсетом учащённо забилось сердце. Сказать правду? Раскрыть карты было бы глупо и опасно.

— О, я думаю, Природа любит сюрпризы, — произнесла я плавно, с лёгкой, ничего не значащей улыбкой, которую оттачивала годами перед зеркалом. — Главное, чтобы ребёнок был здоров. А пол и цвет волос... Это уже лотерея судьбы.

Мой ответ был безупречно-бестрастным, как и всегда, словно отшлифованный агат. Он угодил Лоран и Анне, но не Виктории... Та фыркнула, в голубых глазах мелькнул огонёк азартной сплетницы, получившей новую дозу.

— Лотерея, говорите? — она наклонилась вперёд, понизив голос до конспиративного шёпота, который был слышен всем. — А вот во флигеле для прислуги уверяют, что это не лотерея, а... тщательно спланированный результат. Говорят, его величество лично консультировался с некими старыми трактатами, связанными с звездами, чтобы зачать именно мальчика. А одна из горничных покоев её величества клянётся, что видела, как лекарь приносил какие-то особые настои... Для укрепления духа и тела, разумеется.

Она сделала многозначительную паузу, смакуя произведённый эффект.

Лоран ахнула и прижала ладошку к груди. Анна густо покраснела, опустив глаза. Меня же от этих ядовитых россказней начало слегка подташнивать.

Сплетня — это мощное оружие, которое Виктория использовала с наивной решимостью ребёнка, размахивающего игрушечным мечом. При этом она не осознавала, какой урон может причинить своими словами.

— А ещё поговаривают, — продолжила она, видя, что её слушают, — что сама герцогиня Кальвини почти не отходит от императрицы. Будто бы опасается... ну, вы понимаете... Высокое положение, такое бремя, душевно не каждый может выдержать. Особенно

Это была уже не болтовня.

Это была медленная, капельная травля, искусно завёрнутая в конфетный фантик показного беспокойства. Моё терпение, и без того натянутое до предела, лопнуло со звоном, заглушившим завывания ветра за окном.

Я поставила чашку на блюдце с резким, почти грубым лязгом, разорвавшим слащавую атмосферу гостиной.

— Виктория, — мой голос прозвучал тихо, но с такой ледяной чёткостью, что она мгновенно замолчала. — Тонкость — это искусство. И, как любое искусство, оно требует вкуса. Пересказывать слухи из прачечной, даже облачая их в рифму, — признак не информированности, а дурного тона. Мы же не кухарки.

В комнате повисла гробовая тишина. Даже ветер за окном будто притих.

Виктория замерла, её персиковые губы приоткрылись от изумления, а на щеках выступили яркие пятна. Наверняка никто не смел говорить с ней в таком тоне. Она была готова к лёгким, изящным подколкам в пределах приличий, но мой резкий, холодный упрёк был как удар под дых.

— О, прошу прощения, леди Маргарет, — она выпрямилась, голос зазвенел, как надтреснутый хрусталь. — Я и не знала, что вы назначены верховным цензором дворцовых бесед. Мне казалось, нам всем есть о чём побеспокоиться, кроме тонкостей подачи... новостей. Вам бы лучше о своей собственной репутации побеспокоиться. Она, кажется, последнее время нуждается в куда более тщательной защите.

Холодок пробежал по моей спине, оставляя за собой дорожку мурашек.

Моя репутация? Что она имеет в виду?

— Я не совсем понимаю, к чему ты клонишь, — мой взгляд стал тяжёлым и изучающим.

Она уловила вызов и приняла его с хищной грацией. Глаза блеснули злорадным торжеством.

— Ну, право же, все только об этом и говорят. — Виктория пожала плечами, изображая показную печаль. — Эти... особенные прогулки в западном крыле. Долгие беседы в библиотеке... И даже в ваших личных гостевых. Складывается впечатление, что у вас с его высочеством Кристианом Да Маром есть свои, неведомые другим, темы для обсуждения. Свои секреты. Но на последнем балу... Вы даже не подошли друг к другу. Ни одного танца. Все гадают: не поссорились ли вы? Или, может быть, наоборот... Поссориться было бы слишком заметно?

Мир вокруг начал расплываться перед глазами. Кровь прилила к вискам, пульсируя где-то в горле.

Так вот оно что... Они внимательно следят за каждым шагом и обсуждают малейшие нюансы взглядов. Даже мои тщательно выверенные встречи с назойливым Кристианом превратили в грязную сплетню.

Анна, бледная как полотно, заёрзала на стуле: — Давайте... давайте не будем ссориться... — Её голосок дрожал, как осиновый лист. — Может, лорд Кристиан просто не любит танцевать?

— Мисс Обер, — с ядовитой сладостью протянула Виктория, не сводя с меня победного взгляда. — Он лично открывал тот бал по приказу императора и каждая дама при дворе знает, какой он прекрасный партнёр для вальса. А ещё... Он так же любит женщин, как и они его. Это не секрет.

Лепет Анны утонул в напряжённом молчании, вязком, как болотная трясина. Виктория ждала. Ждала моих оправданий, моего смущения, моих слёз — любой реакции, которая выдала бы мою слабость.

Но я не была бы собой, если бы продемонстрировала хоть намёк на уязвленность. Я просто медленно поднялась и платье розовой зари, казалось, потемнело, впитав в себя всю гнетущую атмосферу этой проклятой комнаты.

Я взглянула на Викторию без гнева — с холодным, почти отстранённым любопытством энтомолога, изучающего редкий и опасный вид насекомого.

— Удивительно. — В голосе зияло лёгкое, почти скучающее удивление. — Какое живое воображение. И какое... пристальное внимание к чужому времяпрепровождению. — Плавно расправила подол и продолжила: — Должно быть, очень скучно в ваших покоях по вечерам, Виктория. Впрочем, это неудивительно. С такой-то репутацией человека, который коллекционирует чужие секреты, как бабочек на булавки... — я демонстративно уронила взгляд на девушек по бокам сидевших от Виктории. Анна замерзала опустив глаза, а Лоран задумчиво поджала губы. — Не каждый решится разделить с вами даже чашку чая. Что ж, не уверена, что и мне стоит впредь делить с вами своё время. Боюсь, я не выдержу столь насыщенной программы у вас ведь наверняка осталось много новостей... из прачечной.

Я не стала ждать ответа. Не стала смотреть на их округлившиеся глаза, на перекошенное от злости лицо Виктории. Развернулась и вышла, оставив за собой гулкую тишину, которую тут же разорвал её ядовитый шёпот, заклокотавший за моей спиной.

В коридоре, продуваемом холодным сквозняком, я прислонилась к каменной стене. Дрожь пробрала до костей — то ли от ветра, то ли от осознания, которое тяжелым камнем легло на сердце.

То, чего я всегда опасалась обрело имя, лицо, персиковое платье и только что мне объявили войну.

Глава 37 Крыска-Лариска

Розалинда Винтеборн

В дворцовом храме воздух был плотным от благовоний и тишины — гнетущей, давящей тишины, в которой молитвы растворялись. Я вышла на паперть. Холодный, более не осенний, а зимний ветер хлестнул по лицу, развеивая застывший в волосах аромат ладана. Дышать было тяжело, но свежо.

— Ваше величество, вам не холодно? — рядом зазвучал спокойный, ровный голос Маргарет. Она шла слева, её платье нежного оттенка увядшей розы казалось единственным тёплым пятном в этом серо-пожухлом мире.

— Нет, — голос прозвучал хрипло от долгого молчания. Откашлялась. — Наоборот. В храме душно, а здесь… здесь можно дышать.

Мы двинулись по гравийной дорожке, ведущей от храма вглубь сада. За нами следовала маленькая свита из пары рядовых служанок и несколько стражников в синих плащах, державших допустимую дистанцию. Среди них я мельком заметила Маркуса. Его присутствие почему-то добавляло спокойствия.

— Вы сегодня молились дольше обычного, — отметила Маргарет. Просто констатация факта и в этом была её прелесть — она не лезла, но давала понять, что готова слушать.

— Молиться… не всегда значит просить, — сказала я, глядя на оголённые, скрюченные ветви яблонь. — Иногда это попытка… просто выстоять службу, а сегодня мне это было необходимо.

Я почувствовала, как она повернула ко мне голову, но не стала смотреть в её сторону. Говорить об этом было легче, глядя в пустоту.

— Вам полегчало? — спросила она тихо.

— Не знаю, — пожимаю плечами мерно вышагивая. — Но там тихо. Это уже что-то.

Мы шли молча, и только хруст гравия под ногами нарушал тишину. Дворец высился позади нас — громада тёмного камня с бесчисленными

— Маргарет, — внезапно спросила я, ловя себя на том, что говорю то, о чём не намеревалась говорить. — Вы когда-нибудь чувствовали себя… призом? Не человеком, а вещью, ценность которой вдруг резко возросла?

Она замедлила шаг.

— Не в таких масштабах, ваше величество. Но… понимаю, о чём вы. После новостей о вашем состоянии многое изменилось.

— Изменилось! — я коротко, безрадостно рассмеялась. — Это мягко сказано. Теперь у меня есть личный врач, личный повар, личный… не знаю кто ещё. Подарки, которые распаковать не успеваю. Содержание увеличили втрое , а я даже не знаю, что со всем этим делать. Раньше мне хватало на книги да на ткани для вышивки, остальное я тратила на подарки другим, а теперь… теперь у меня целое состояние, которое я не могу потратить.

— Деньги — это инструмент, — легко отметила Маргарет. — Если ими не пользоваться, они просто пылятся. Их можно вкладывать в развитие мануфактур, в поддержку искусств… Наверняка есть несколько благотворительных фондов, помогающих сиротам или, например, библиотека при Университете, которая вечно жалуется на нехватку средств для покупки новых книг.

Её высказывания отличались ясностью, прагматичностью и отсутствием угодливости. Она не навязывала, а просто раскладывала варианты передо мной, как раскладывают карты и это навело меня на мысль.

— Маргарет, — я понизила голос, хотя вокруг, кроме нашей свиты, никого не было. — А у вас… нет ли связей? Касательно строительства например... плотины.

Она резко остановилась и посмотрела на меня. Её бирюзовые глаза сначала удивлённо расширились, а затем в них мелькнула какая-то искорка удивления.

— Плотины? — переспросила она. — В каком регионе?

— Я… пока не могу вдаваться в подробности. Это просто вопрос.

Она медленно кивнула, понимая, что за простым вопросом стоит нечто большее.

— Прямых связей нет, но я знаю людей, которые могутзнать. Я постараюсь выяснить в кратчайшие сроки.

— Спасибо, — выдохнула я.

Мы углубились в древнюю часть сада, где тропинки вели к заросшему пруду и новой беседке. Внезапно я заметила, как Маргарет напряглась: её плечи стали твёрдыми, а взгляд устремился к клумбовому лабиринту, видневшемуся слева.

— Ваше величество, — тихо сказала Мария, подходя ближе. — Там, у лабиринта, тоже гуляют.

Я присмотрелась. Вдалеке мелькали тусклые пятна платьев. Компания придворных дам.

— Может, нам вернуться? — предложила Маргарет, и в её голосе впервые прозвучала не просьба, а настоятельная рекомендация.

Но я уже разглядела среди них одну знакомую фигуру.

— Нет. Там Лорен. Я давно её не видела. Негоже императрице избегать своих же фрейлин.

Мы направились к ним. Чем ближе мы подходили, тем больше деталей проступало.

Лорен, скромная и тихая, в простом, но милом пальто, надетом поверх платья. Виктория, и её голубые глаза сияли даже в этот пасмурный день, а пухлые губы были сложены в оживлённую улыбку. И… третья дама, при виде которой я почувствовала, как всё внутри похолодело.

Глава 37.2

Лия Паолини. Маркиза. Двоюродная сестратой, предыдущей, что умерла в родах, не сумев подарить жизнь наследнику. Её тёмно-русые с рыжиной волосы сегодня были уложены в причёску, а зелёные, тусклые, как болотная вода, глаза смотрели прямо на меня с явной стервенцой. На лице — безупречный макияж, помада в тон платью темно-малинового оттенка.

Я заставила губы сложиться в подобие улыбки.

— Какая приятная неожиданность, — мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала.

— Ваше величество! — Лорен и Виктория сделали реверанс. Лия склонила голову чуть медленнее, с достоинством, на грани допустимого.

— Мы наслаждались последними осенними днями, — сказала маркиза голосом слаще меда. — И, конечно, не надеялись на такую удачу — встретить вас. Вы прекрасно выглядите. Беременность вам определённо к лицу.

— Благодарю, маркиза. Я чувствую себя хорошо благодаря заботе его величества, что не знает границ.

— О, это заметно! — воскликнула Виктория, но её взгляд при этом скользнул между мной и Маргарет. Что-то изменилось, и это изменение висело в воздухе.

— Виктория пусть и ветрена, но последнее время зла, как оса, а вот Маргарет… похожа на кошку, учуявшую собаку.

— И служанок у вас, я слышала, прибавилось, — продолжила Лия, водя по мне своим болотным взглядом. — Верный знак внимания. Хотя, конечно, содержать такой штат… накладно.

— Явный и ядовитый намёк на твоё якобы простое происхождение и расточительность. Но её видать подвешивает, что ты наконец-то стала в глазах придворных той, кем тебя сделали. Императрица и должна находиться в кольце из слуг и почитательниц, но видать мадам Павлини не рада. Ой, как не рада изменениям.

— Его величество шлёт так много подарков, — парировала я с лёгкой, беззаботной улыбкой. — Бедным служанкам просто не справиться с их распаковкой и учётом. Пришлось нанимать дополнительные руки. Вы же понимаете, маркиза, когда муж балует свою жену, это порождает… некоторые хозяйственные сложности.

Уголок её губ дёрнулся.

— О, без сомнения, — сладость в голосе стала ещё более приторной. — Мой покойный первый муж тоже бывал щедр. Правда, с возрастом эта щедрость обычно… проходит. Но вам, ваше величество, беспокоиться не о чем. Император достаточно молод...

— Вы правы, — вздохнула я с наигранной лёгкостью. — Молодость — это дар. И, признаться, я иногда завидую вашей мудрости, маркиза. Спокойствию, которое приходит с годами и… опытом потерь. Должно быть, это умиротворяет. Хотя, конечно, иногда и приводит к чрезмерному интересу к чужой, более бурной жизни. Это, наверное, от скуки? Чем же заняться, как не наблюдать за другими?

Я видела, как зрачки Лии сузились.

— Ты задела её по самому больному — по возрасту, по её статусу вечной «почти-родственницы», теряющей собственную значимую роль при дворе после смерти кузины. Это ты, конечно, ловко, но поспешно.

Мария стояла, не двигаясь, но я видела, как её пальцы сжали складки платья. Виктория же смотрела на нас, перебегая взглядом с одной на другую.

Именно Маргарет нашла выход.

— Ваше величество, маркиза, — вмешалась она, а голос её стал удивительно деловым. — Вы только что упомянули подарки. Виктория, Лорен, вы не поможете? Я как раз хотела обсудить идею для нового покроя зимнего

Она использовала тщеславие Виктории, чтобы отвлечь её и увести Лорен из центра событий.

Мария тут же сделала шаг в сторону, давая им пройти. Лия осталась со мной наедине — если не считать стражников в десяти шагах.

Атмосфера изменилась мгновенно. Сладкая улыбка с лица маркизы сползла.

— Как ловко ваша новая… фаворитка, — она с отвращением произнесла это слово, — разобралась. Ах, или это не она? Я не заметила той служанки... Как там ее звали? Ну, впрочем, неважно.

— Не понимаю, о чем вы говорите, мадам Паолини.

— Не помните? Вас так… трогательно нёс на руках капитан. Он проявил поистине рыцарскую прыть, — женщина ухмыльнулась, слегка склонив голову набок. — Не каждый рискнул бы так близко подойти к императрице в… таком состоянии.

Лёд прошёлся у меня по жилам. Я чувствовала, как бледнею.

— Маркиза Паолини, — по указанию бабки Розы я, посмеиваясь, продолжила под диктовку: — Я, право, не ожидала, что события того вечера оставили такой… глубокий след в вашей памяти. Вы проявляете к моей персоне почти материнскую заботу. Если так, то это трогает до глубины души, или… — я сделала паузу, глядя ей прямо в её зелёные глаза, — это вызвано чем-то другим? Может, вам просто не хватает собственных семейных забот? Я слышала, ваш супруг проводит много времени в своих поместьях, вдали от вас. Дети его уже выросли. Должно быть, вам одиноко, ведь общих у вас нет... Может, поэтому ваш взгляд невольно цепляется за чужую, более… оживлённую жизнь, даже если эта жизнь существует лишь в вашем воображении.

Я видела, как гнев закипает в её глазах, окрашивая их в грязно-жёлтый оттенок. Роза Петровна ловко ударила по её гордости, по её семейному положению, по её одиночеству — и подала это под соусом показного сочувствия.

— Вы… чрезмерно проницательны для ваших лет, — прошипела она, уже не скрывая ненависти.

— Меня окружают мудрые люди, — мягко ответила я. — У которых есть чему поучиться. Ветер поднимается, думаю, мне пора закончить эту беседу.

Я повернулась к ней спиной и пошла прочь, не оглядываясь, чувствуя её взгляд, впивающийся мне в спину. Прежде я не могла себе позволить подобного высокомерного поведения перед ней.

Потому что боялась.

— А я говорила тебе, что у нее кишка тонка. Особенно теперь, когда ты вынашиваешь наследника! За этот год мы выдрессируем всех, до кого руки дотянутся! Будут они хвостами вилять при виде тебя, да шеи гнуть.

Маргарет и Мария мгновенно оказались рядом, пока мы шли обратно к дворцу, и я молчала, пытаясь унять дрожь в коленях.

Она что-то знает...

— Думаю, она предполагает, но знать конкретно не знает. И хочет проверить.

Вы… вы отлично с ней справились.

— Ой, и не таким рога обламывали, но будь осторожнее со словами. С ней и… с теми, кто с ней общается.

Виктория и Лоран... Неужели они переметнулись на ее сторону?

— Понаблюдаем. Лучше, конечно, кого-то приставить к ним, чтобы быть в курсе событий.

Я кивнула, глядя на мрачные стены дворца, что всё ближе нависали над нами. Прогулка закончилась, а свежий воздух больше не казался освежающим. Скорее был холодным и до ужаса промерзлым.

Глава 38 Дамские капризы

Маргарет Дак Роберти

Обратная дорога казалась короче, а воздух холоднее. Я шла чуть позади императрицы, её плечи под тёплой накидкой были неестественно прямыми, напряжёнными. Шок от столкновения с мадам Паолини и главной сплетницей дворца — Викторией — ещё висел в воздухе.

Однако меня не столько волновала напряжённая выправка Розалинды, сколько Мария Иво, что шла молча, но её пальцы теребили край плаща, а взгляд был прикован к спине Розалинды с такой напряжённой сосредоточенностью, будто она пыталась прочесть её мысли.

Когда я отвлекала Викторию и Лорен, Мария оставалась ближе всех к Розалинде и маркизе. Возможно, она что-то слышала, но мысль эту я отогнала. Мария была верной, тихой и умной. Она не посмела бы трепаться в силу своего невысокого происхождения о делах императрицы. Да и кому? Своему брату-стражнику? Вряд ли...

Вернувшись во дворец, Розалинда отпустила меня с лёгким, усталым кивком.

— Леди Маргарет... Я немного утомилась, благодарю за компанию и приятную беседу.

В её глазах стояла та самая пустота, когда адреналин спадает и остаётся лишь дрожь в коленях.

Я поклонилась и, дождавшись ухода императрицы, направилась в свои покои в дальнем крыле галереи.

Моя гостиная являлась островком спокойствия, но сегодня её уют казался бутафорским. Высокие окна в резных рамах выходили на внутренний двор, затянутые шелком цвета морской волны стены давили своей яркостью. Я едва успела стянуть перчатки, ещё даже не сняв шаль, как в дверь постучали. Три чётких, самоуверенных удара, но я не обернулась.

— Впустите.

Через мгновение в комнату вошёл Кристиан.

Мимолетом глянула на мужчину. Волосы, обычно безупречно уложенные волосок к волоску, сегодня были слегка взъерошены. Серые глаза быстро оценили обстановку, а родинка над левой бровью, эта его проклятая, несправедливо привлекательная деталь, будто подмигнула мне самой. Он был слишком красив, и это меня откровенно бесило.

— Марго, сияние моё! — провозгласил он, разваливаясь на диване с таким видом, будто это его законное ложе. Он закинул ноги на бархатный валик. — Где же пропадала моя дорогая подруга? Нас с тобой при дворе уже третий раз мысленно обвенчали, а ты даже не являешься на свидания с «женихом».

Я сбросила перчатки на лаковый столик с глухим стуком.

— Воды, пожалуйста, — попросила служанку, не отрывая взгляда от Кристиана. Потом кивнула в его сторону: — И чай для его высочества. Полагаю, он проголодался после столь изнурительного поиска меня.

— С твоей проницательностью не поспоришь, — усмехнулся он и, повернувшись к служанке, ослепил её одной из своих фирменных улыбок. — И, солнышко, если найдётся кусочек того миндального печенья с лимонной цедрой, буду премного благодарен. А? И, может, немного этих ягодных пастилок? Ты же знаешь мою слабость.

Служанка, покраснев, закивала и выскользнула из комнаты. Как только дверь закрылась, фривольность слетела с Кристиана, как маска. Взгляд стал острее.

— Ну? Как твоя прогулка? Как она?

«Она».

Не «императрица». Не «её величество». Просто — «она».

Непривычная нота.

Не праздное любопытство сплетника, а что-то более… заинтересованное.

Я поймала себя на этой мысли и замерла, изучая его.

Последнее

Почему? Зачем он, легкомысленный фат, сын канцлера, так цепляется за каждую деталь о несчастной императрице?

— Обычная прогулка, — процедила я, отводя взгляд к окну. — Осень. Холодно. Листья опадают. Что тут может быть интересного?

До щекочущего любопытства хотелось спросить его напрямую, выцарапать правду, но он, словно уловив моё настроение, вдруг сменил пластинку. Вся напряжённость испарилась.

— Знаешь, что я делал, пока ты наслаждалась пейзажами? — с драматическим вздохом Кристиан откинулся на спинку дивана. — Разбирал бумаги. Горы бумаг. Мой дражайший родитель, светоч имперской бюрократии, свалил на меня отчётность по южным таможням. Я уверен, он делает это специально, чтобы я не тратил время на что-то более достойное. Например, на сочинение сонат в честь твоих бирюзовых глаз...

Глава 38.2

Он завёл свою привычную шарманку: жалобы на работу, на скуку придворной жизни, на угрозы его отца вскоре женить бестолочь-сына. Я слушала вполуха, мысленно возвращаясь к зелёным, ядовитым глазам Лии Паолини. Тем самым глазам, внимание которых с трудом выдерживала сама, а то, как успешно с ним справляется Розалинда, не просто вынуждает, а заставляет считаться с её выдержкой. Ту женщину не просто так остерегаются, а дура Виктория и вовсе идиотка, раз шарахается с ней.

Собственный голос неожиданно раздражённо озвучил мысли вслух и заткнул рот Кристиану:

— Она слишком развязалась в последнее время. Словно ждёт, когда корабль пойдёт ко дну, чтобы первой спрыгнуть в шлюпку с самыми сочными сплетнями.

Кристиан фыркнул, играя пряжкой на своём поясе.

— Так-так... С этого места поподробнее.

Закатив глаза, пришлось вкратце пересказать ситуацию зачастившемуся гостю, на что, собственно, я получила новую порцию для размышлений.

— Не она развязалась. Викторию намеренно взяла в оборот Паолини. Та знает, как находить слабые звенья и дёргать за ниточки. Насчёт Анны ты права — та отдалилась от них намеренно. Чует, куда ветер дует.

Я кивнула, но интерес к дворцовым мышиным бегам быстро угас, потому как в данный момент внесли чай.

В присутствии служанок мы превратились в изящные фарфоровые статуэтки. Наши разговоры зашифровались в легкомысленные обсуждения последней оперной постановки, споров о новых фасонах, завезенных в столицу, анекдотов о старом графе, который вечно всё теряет. Мы были мастерским дуэтом по пусканию пыли в глаза, говоря ни о чём и одновременно обмениваясь информацией.

И вот, среди этого потока ничего не значащих слов, пока служанка отодвинула каминную решётку и принялась ворочать угли, я спросила, глядя в свою чашку:

— Кстати, а что ты знаешь о плотинах?

Он замолчал на полуслове, рассказывая о глупом пари на скачках, проходивших несколько месяцев назад, и поставил свою чашку. Взгляд, внезапно острый и лишённый всякой игры, уставился на меня.

— Плотинах? — переспросил с лёгким, но заметным прищуром.

Я пожала плечами, делая вид, что это пустяк.

— Просто любопытно. Инженерные аспекты, стоимость, подрядчики… Всё то, что могла бы я знать, будь образованна, как сам сын канцлера.

Он медленно откинулся на спинку, пальцы ритмично начали постукивать по ручке кресла. Молчание затянулось.

— Неожиданно, — голос сделался тихим, но каждое слово отчеканенным. — Это очень специфический интерес для светской беседы, Марго.

Я посмотрела ему прямо в глаза, дав понять, что игра в намёки окончена.

— Одна моя закадычная знакомая, та иностранка, о которой я тебе рассказывала, интересуется этим вопросом. А я, как образец для подражания, должна написать ей заумное письмо и блеснуть своей исключительностью. Ты же просвятишь в данной сфере свою дражайшую подругу?

Он не дрогнул, не изменился в лице, но в его серых глазах что-то промелькнуло — быстрая, как вспышка света на лезвии, мысль. Не удивление, а скорее… подтверждение. Затем он махнул рукой, и маска светского льва вернулась на место.

— Ах, эти дамские капризы и безудержное желание выделиться. Я, честно признаться, удивлен, что у дам сейчас модно интересоваться чем-то подобным.

После чая служанки удалились, мы ещё немного поболтали ни о чём конкретном, и он поднялся, чтобы уйти.

Уже в дверях, держась за ручку, он обернулся. Лицо в тени коридора было куда более серьёзным.

— Я узнаю, что смогу, обархитектуре, — сказал он тихо, но очень чётко. — Ради тебя, раз уж мояпочти-невестатак настаивает.

Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Я осталась стоять посреди комнаты, где воздух всё ещё был наполнен запахом его дорогого одеколона и ароматом миндального печенья. Служанки вернулись, чтобы убрать поднос.

Наблюдая за тем, как они собирают чашки, сквозь этот бытовой шум в голове наконец сложилась пугающая картина.

Мои подозрения были не просто паранойей, и это не имело ничего общего с теми дурацкими романтическими слухами, которые пускала Виктория о нас.

Кристиан был не просто любопытен. Это было чем-то более глубоким. Возможно, политическим маневром. Возможно, чем-то личным, но в любом случае являлось искрой, летевшей прямиком в сухую траву.

От осознания этого меня охватил холодный, рациональный страх. Не только за Розалинду, чьё положение и без того шатко, но и за этого несносного, легкомысленного, внезапно ставшего серьёзным человека, который за несколько месяцев из назойливого псевдо-поклонника превратился в… друга.

Друга, которого у меня не было никогда.

Глава 39 Прихоть

Розалинда Винтеборн

Мои апартаменты были просторными, изысканными, но абсолютно чужими. Воздух в них казался плотным, словно застывшим в безмолвии и всё это из-за них — пополнения. Кроме укоренившейся Марии, кроме болтливой Сары, кроме всегда спокойной Эдис, теперь в комнате постоянно находились трое новых служанок.

Если вкратце: их лица были бесстрастными, а жесты — выверенными и механическими. За дверью стоял Фрэнк — слуга с крепким телосложением, готовый в любой момент взять на себя грузный сундук, доставить письмо или просто... стоять. Напоминанием.

Сара пыталась разбавить гнетущую атмосферу, щебеча о чём-то незначительном, но её голосок тонул в тишине, которую нагоняли новые девушки. Они казались не служанками, а надзирателями в чепчиках и фартуках.

Всё было до ужаса монотонно, словно отрепетировано... Унетающе, до момента, пока не объявился Фрэнк и, не переступая порога, тихо сказал что-то Марии. Та кивнула и обратилась ко мне:

— Ваше величество, прибыли новые дары от его величества.

Меня, к собственному стыду, заполнила острая, животная радость. Не

В гостиную внесли несколько огромных, обитых шелком коробок, три огромных букета с тяжелым, дурманящим ароматом и письмо на толстом пергаменте с императорской печатью. Все было массивным, как, собственно, и сложный характер Наиля.

— Опять откупается. Цветы-то погляди — белые лилии. На языке цветов это чистота, величие… и возрождение. Намёк, не иначе, на примирение... Или же демонстрация. А красные гвоздики в центре — страсть! Правда, страсть у него своеобразная... Хорошо, что не две... Где он только находит эти цветы? Ладно я понимаю, в моем мире технологии и специальные холодильники с нужной влажностью и температурой, а... здесь? Даже электричества нет.

Временами я вообще не улавливаю, о чем говорит эта пожилая дама. Поначалу мне было любопытно, и я пыталась задавать вопросы, но когда поняла, что не могу разобраться в её объяснениях того, как и что было изобретено, я перестала это делать. Мне проще пропускать странные словечки мимо ушей и жить дальше.

Я развернула письмо.

Извинялся, что занят государственными делами. Обещал навестить завтра. Надеялся, что дары от послов тронут моё сердце...

Сложила листок, не дочитав. Сердце моё было давно закрыто на тяжёлый засов, а на нём амбарный такой замочище!

— Распакуйте, приведите в порядок, — равнодушно бросила я, кивая в сторону новых служанок. Две из них тут же унесли коробки, будто боясь, что я передумаю. Туда же они унесли и два букета, а один остался на столе.

Я подошла, тронула лепесток лилии, который оказался почти восковым. Совсем не таким, как дикие полевые цветы, что росли у особняка из моего детства…

— Не кисни,— оборвала мои мысли бабка.

Не могу перестать думать о маркизе. Эта женщина словно черный кардинал дворца. У нее настолько проницательное чутье, что порой мне не по себе просто стоять рядом и думать о чем-то. Кажется, она слышит мои мысли.

А Виктория? Я ставила на нее, но, вероятно, в который раз ошиблась... Все это очень-очень печально.

— Печально? Да это отлично!— фыркнула старуха.— Держи врага ближе, гласит мудрость. Пусть Виктория шаркается рядом, а ты скармливай ей то, что выгодно тебе. Мы, между прочим, уже обсуждали этот вариант, и погляди — нарисовался нужный персонаж. Контролируемая утечка информации — вот наше оружие. Главное, сильно не отсвечивать расположением к Вике-то, пусть ползает рядом, а ты словно невзначай роняй крохи у своих ног. Пусть собирает.

Я испытывала отвращение к таким играм, но в глубине души смогла согласиться с её условиями. Бабка Роза уже не раз доказывала, что её прагматичная, чуть циничная жилка спасает там, где моя наивность ведёт в кипящий котёл.

Взгляд упал на котёнка, Барсика, резво гонявшего клубок по ковру. Будто бы вчера подобрала его, а не полтора месяца назад, худющего, жалкого... Прямо как я тогда. Да и сейчас...

В тот же день я впервые встретила и Эрика...

Это воспоминание до сих пор теплилось где-то в глубине меня. То, как он смотрел, как ловил мои взгляды, как скрывал улыбку, видя мое явное смущение. До сих пор помню, как он споймал меня в свои руки и как натянул мне на голову капюшон, как с осторожностью заправил мои волосы... Теперь, вспоминая это, мне кажется, он сделал это, не задумываясь, а осознав, как интимно выглядел этот простой жест, неловко сделал шаг назад. Но было поздно... В груди у меня уже было все завязано узлом, а в животе вибрировало от переизбытка сладких противоречий.

— Ты правильное решение приняла,— тихо, но настойчиво напомнила бабка.

Я знаю!

Я принимала это разумом, но сердце… Сердце было глухим упрямцем.

Вздохнув, я потянулась к котёнку, но успела лишь пальцами коснуться шёрстки, и в этот момент ко мне подошла Эдис. В её руках дымилась чашка с тёмным, горьковато пахнущим отваром.

— Время принимать укрепляющий настой, ваше величество.

— Кстати… о нашем таинственном союзнике. Уже месяц ни слуху ни духу. Беспокоит это меня. Сильно беспокоит...

Мысль о письме, которое нас предупредило о намерениях Лии Паолини, приносила одновременно облегчение и беспокойство.

Кто этот человек? Быть может, это кто-то из фрейлин? Но кто из девушек так осведомлен о происходящем, что даже о передвижениях Паолини ей стало известно? Виктория? Думается мне, что точно не она. Кто-то, кто мелькает рядом с маркизой? К сожалению, таких людей слишком много, и мои юные фрейлины побаиваются ее не хуже моего. Быть может, это не девушка вовсе? Допустим... Кем бы то ни был, почему этот тайный некто молчит? А вдруг его судьба уже…

— Ваше величество, к вам прибыл капитан королевской стражи, — мои размышления прервала одна из новеньких служанок.

— Что-что?

— ...Эрик Кальвини... — больше я не слушала, хоть и слышала. По плечам и спине пошла волна мурашей.

Внутри всё ёкнуло и замерло, а Роза Петровна запричитала:

— Опять вечерний визит? Да сколько можно-то?! Помни, за тобой следят! Любая твоя улыбка, любой взгляд — всё может быть замечено и передано. И маркизе в частности!

— Передайте капитану, чтобы подождал в приёмной, — прозвучало удивительно спокойно. — Мария, Сара, помогите мне переодеться. Я не могу принять его в этом платье.

На мне было легкое платье, в котором я могла разве что лечь спать. Для встречи с мужчиной, не являющимся мне мужем, оно считалось неприличным.

Мне помогли облачиться в простое, но достойное платье из тёмно-синего бархата, скрывающего еще не заметную линию, но ощущаемую мною выпуклость на животе. Окружив себя служанками, как живым щитом, я вышла в соседнюю приёмную.

Глава 39.2

Он стоял у камина спиной к огню. В его широких плечах читалась привычная к доспехам стать, но я не могла перестать думать о том, как эта спина выглядит без какой-либо одежды. Тёмные волосы, мягкость которых я успела запомнить, сейчас были аккуратно убраны, но одна непокорная прядь падала на лоб.

Вот бы уложить ее на место собственными руками. Вот бы прижаться щекой к его спине и обнять, вдохнуть его запах и просто молчать. Всего мгновение, и я была бы на седьмом небе от счастья.

Когда он полностью обернулся, я в который раз поразилась его глазам

— Ваше величество, — он склонился в безупречном поклоне.

— Капитан Кальвини, — я ответила, собрав всю выправку, на какую была способна. Отмела неприличные мысли, допущенные так фривольно, и подняла подбородок. — Неожиданно... Но время и правда позднее.

Завязалась обычная, ни к чему не обязывающая беседа, из которой я совершенно не хотела выходить. Голоса его мне катастрофически мало.

— Меня интересовало, ваше величество, как прошла ваша сегодняшняя прогулка? Стража… всё устраивает?

— Маркус, как всегда, безупречен, — ответила я. Об остальных двух я даже не задумывалась — они были частью пейзажа. — Признаться, мне всё ещё непривычно находиться под таким… пристальным надзором. Со всех сторон.

Он мягко улыбнулся, и в уголках глаз собрались лучики морщинок.

Как называлась та штука, которая сразу же рисует картину?

— Фотоаппарат. А картина — фотография.

Да... Точно. Я бы хотела такую фотографию, где можно было бы рассматривать эти его морщинки каждый день.

— Этого, боюсь, следует ожидать. Вы носите под сердцем будущего наследника. Вы сейчас… самый важный человек во дворце. Придётся немного потерпеть.

Он замолчал, а спустя несколько секунд в его глазах мелькнуло осознание, и он поморщился, вновь показав морщинки, при виде которых я млела.

— Он понял, что сказал?

А какая разница? Мне все понятно и так...

— Глупая влюбленная дура, — прошептала бабка, и я прям чувствовала, как она закатила глаза.— Сейчас это прозвучало «не очень». Наверняка решил, что задел твои чувства, напомнив о твоей ценности, которую в большинстве своем составляет наличие плода в утробе.

Слегка сведя брови, я уловила суть того, что сказала бабка, но не успела я и рта открыть, как Эрик поспешно поправился: — То есть… Я хотел сказать, зная вашу любовь к уединению, позже, конечно, вам дадут больше свободы. Но это не отменяет того, что вы — императрица. Ваша безопасность, ваше благополучие — первостепенны.

Я смущённо улыбнулась, позволив грусти, что копилась внутри, на мгновение блеснуть в глазах, прежде чем спрятать её.

— Я понимаю, капитан. И благодарна за заботу.

Беседа текла плавно, ровно, предельно корректно для окружающих нас людей, но не для меня. Не этого я хочу на самом деле. Не этого он — ни одного лишнего взгляда и ни одного слова с двойным смыслом.

Но мои желания — смерть для нас двоих. Между нами возникла не просто преграда, продиктованная формальными нормами. Появилась настоящая непреодолимая стена, возведённая из моего нового положения, его обязательств и того утра, которое мы оба стремились вычеркнуть из памяти. Ирония была в том, что чем выше становилась эта стена, тем сильнее разгорались мои чувства.

А я смирилась.

Просто смирилась и всё...

Я приняла правду, которую так долго от себя прятала: он видит во мне только императрицу, объект для защиты. А моя любовь будет навсегда безответной, тихой и тайной, болезнью души, которую не вылечить, и в этой покорности судьбе была своя горькая сила.

Я училась жить с этой болью, как учатся ходить на костылях — медленно, осторожно, преодолевая муку при каждом шаге.

Бабушка молчала, давая мне пережить этот момент. Она не забыла, как я рыдала в подушку первые ночи после известия о беременности. Помнит наши долгие, изматывающие разговоры, где она безжалостно, как скальпелем, вскрывала мои наивные мечты о «романтическом герое».

«— Жизнь — не роман. В ней нет иммунитета главного героя. Здесь выживает не самый любящий, а самый хитрый».

Глядя на Эрика, на его честное, озабоченное лицо, я вдруг сказала то, что сбило его с толку:

— Порой жизнь непредсказуема, капитан. Мы не всегда можем решать, что для нас подходит, а что — нет. Иногда жизнь просто… — я пожала плечами: — происходит с нами.

Он замер, его пронзительные синие глаза впились в мои, ища скрытый смысл.

И он понял. Понял, что я говорю не только о страже или подарках.

Опустил голову. Тень упала на его красивое мужественное лицо, но он ничего не ответил. Просто коротко, почти незаметно кивнул.

— Простите, ваше величество, — он оправился, доставая из внутреннего кармана мундира сложенный листок. — Я почти забыл. Герцогиня Кальвини просила передать вам это письмо.

Я приняла его, стараясь не коснуться его пальцев, потому что в прошлый раз у меня произошла странная реакция на прикосновение: я начала заикаться, руки дрожать, а сердце захлебывалось, отдаваясь болью.

Конверт был тёплым.

— Благодарю. Мне… весьма непривычно получать письма от герцогини таким путём в последние недели.

— Мне тоже непривычно выступать в роли почтальона, — ответил он с лёгкой, смущённой улыбкой. — Но для вас, ваше величество…

Не договорил...

— И правильно сделал. И зачем Рэйчел такой риск? Через собственного сына!

Другого безопасного пути у нас нет, — мысленно возразила я. — Официальная переписка проверяется. Риск подмены, перехвата, провокации слишком велик. Герцогиня сама предложила этот путь, и она понимает риски не хуже нас.

Письмо было в моих руках. Маленькая ниточка связи с человеком, который видел во мне не сосуд для наследника, а живую, страдающую девушку.

— Благодарю вас за визит, капитан, — сказала я, отступая на шаг, возводя между нами ещё больше формальной дистанции, при этом рассматривая мужчину «так»... — И за передачу.

— Всегда к вашим услугам, ваше величество, — он склонился в поклоне, глубоком и полном того самого почтения, которое разрывало мне сердце.

Я повернулась и вышла из приёмной, не оглядываясь, в руке сжимая письмо. В сердце же осталась стеклянная стружка принятой правды — любить его молча. До конца своих дней. До последнего вздоха.

Это будет моей самой страшной тайной и самой дорогой прихотью.

Глава 40 Маленькая тварь

***

Дверь закрылась, поглотив лёгкий силуэт в синем бархате. Тишина в приёмной сгустилась до такой степени, что стала почти осязаемой — тягучей, как мёд, и тяжёлой, как свинец.

Эрик стоял неподвижно. Взгляд прикипел к тёмному дереву двери, будто он мог силой воли прожечь в нём дыру и снова увидеть её. Увидеть ту, что только что вышла.

Пока он был один, безупречная броня капитана дала трещину. Челюсть сжалась

Одиночество, которое он носил в себе годами, в эту секунду вырвалось наружу. Жгучее. Бездонное. Всепоглощающее.

Каждую ночь его настигали сны. В одних она прижималась к нему, её губы были тёплыми и доверчивыми, а дыхание смешивалось с его дыханием, стирая границы между реальностью и наваждением. В других он снова видел её лицо в ту ночь — разбитую губу, синяки под глазами, взгляд, полный такого бездонного горя и немого вопроса, что от этого взгляда он просыпался с криком, намертво застрявшим в горле. Этот взгляд преследовал его. Днём. Ночью. На границе сна и яви. Сводил с ума медленно, но верно.

И самое страшное — он не мог признаться себе в том, что это значило.

Будучи мужчиной, воином, человеком действия, ему было до леденящего ужаса страшно заглянуть в ту бездну, что разверзлась в его собственном сердце. Он старательно избегал даже намёка на взаимность, даже мысленного признания того, что росло внутри, пуская корни всё глубже с каждым днём.

Верить в это чувство было безумием. Величайшей опасностью. Для неё. Для него. Для всех.

Надеяться, что это неправда, было ещё большим предательством — по отношению к ней, к той тихой, сокрушительной нежности, что разрывала ему грудь изнутри, не находя выхода.

Он жил в этом аду. Изнывал от тоски, когда не видел её днями, и мучился ещё сильнее, когда видел. Рядом, но так недосягаемо далеко. Это разъедало изнутри, как медленный, но неумолимый яд. И всё же он продолжал жить. Дышать. Выполнять свои обязанности. Играть роль. Ненавидя себя за эту игру.

Тишину нарушил лёгкий скрип двери.

В приёмную заглянула Сара — та самая, чьё имя Розалинда в первый же день их знакомства присвоила себе. Он помнил этот день. Помнил, как её глаза — настоящие, не те, что сейчас смотрели на него из-под светлой чёлки — блеснули пониманием и благодарностью. Она поняла, зачем он солгал. И не злилась. Напротив, он был благодарен судьбе за то, что мог позволить себе любить ту, несуществующую Сару Годвин. Любить громко, открыто, хотя бы в разговорах с матерью.

Блондинка вошла с пустым подносом в руках и, увидев его, направилась прямо к нему. Без тени подобострастия. В её движениях сквозила прямая, почти дерзкая уверенность — та, что появляется у людей, допущенных к самым сокровенным тайнам.

— Капитан. — Она протянула ему сложенный конверт. Без внешней печати, но перевязанный шёлковой нитью особым узлом и заклеймённый восковой каплей с оттиском, который он узнал бы из тысячи. Императрица. Только она пользовалась такой манерой обезопасить послание. — Её величество просила передать. Ответ герцогине.

Эрик молча взял письмо, которое всего мгновение назад согревалось её теплом, и сунул конверт во внутренний карман мундира. Туда, где билось сердце. Коротко кивнул.

Повисла пауза.

Сара не уходила. Она стояла, нервно сжимая поднос, и её взгляд — обычно живой, насмешливый, чуть дерзкий — стал пристальным. Взволнованным. Почти испуганным.

— Вы что-то хотите сказать? — не выдержал он первым.

Девушка вздрогнула, будто её застали за чем-то неприличным. На щеках выступили не смущённые румянцы, а пятна сдерживаемого волнения.

— …К-как вы? — выпалила она и тут же закусила губу, словно поймав себя на непростительной фамильярности.

Эрик замер.

— Простите?

— Это вы простите, капитан. — Она потупилась, но тут же снова подняла на него глаза — в них плескалась тревога. — Я не должна… спрашивать вас о таком. Просто… Я волнуюсь. Немного.

Сердце в груди Эрика дёрнулось, пропустило удар. «Волнуюсь». За него? Или… Нет. Не за него. За неё. За ту, чьи тайны носила в своём маленьком сердечке.

— Почему? — спросил он, и в его голосе появился опасный, стальной прищур. Он шагнул вперёд.

Сара, осознав, что зашла слишком далеко, резко развернулась, чтобы сбежать от ответа, но мужчина оказался быстрее. Крепкая рука железной хваткой сомкнулась вокруг её предплечья. От неожиданности и силы рывка девушка выронила поднос. Металл с оглушительным грохотом обрушился на каменный пол, звук ударился о стены, заставив обоих вздрогнуть.

Они замерли.

Слишком близко. Лицо Эрика было всего в паре дюймов от её испуганного лица. Он видел, как в глазах девчонки мелькнул чистый, животный страх — не за себя. За ту, чьи секреты она боялась выдать неловким словом или случайным вздохом. А он, уловив этот страх, почуяв неладное, не собирался отпускать.

— Сара Годвин… — Его взгляд впился в её юное лицо, выискивая, сканируя, требуя правды. — Ты намеренно испытываешь моё терпение?

И в этот момент щёлкнула та самая дверь, за которой скрылась императрица, а на пороге появилась Мария.

Глава 40.2

Её голубые глаза скользнули по растерянной, раскрасневшейся Саре, по могучей руке капитана, вцепившейся в её тонкое запястье, по валяющемуся на полу подносу. Картинка сложилась воедино — яркая, однозначная, не требующая толкований.

То, как он смотрит на блондинку. То, как она покраснела и закусила губу. То, насколько близко они стоят друг к другу. Эта атмосфера — интимная, напряжённая, пропитанная запретным…

Всё было именно так, как выглядело.

Внутри Марии вспыхнула ослепительная, удушающая волна ревности. Она ударила в голову, лишая рассудка, застилая глаза кровавой пеленой.

Годами она носила в себе свою тихую, безнадёжную любовь к этому человеку. Годами наблюдала за ним со стороны, довольствуясь жалкой ролью сестры его друга и почти невидимой фрейлины. Годами надеялась, что однажды он заметит. Оценит. Поймёт.

И теперь это.

— Эрик… То есть, капитан, — выдохнула Мария, и в её голосе послышались сдавленные, почти истерические нотки.

Но в этот момент Сара, воспользовавшись замешательством, вырвала руку. Эрик опешил от неожиданности, но быстро совладал с собой, выпрямился во весь рост, провожая взглядом её удаляющийся силуэт. Марию он даже не удостоил взглядом. Поджал губы, развернулся на каблуках и направился к выходу, чеканя шаг по каменным плитам.

Ситуация складывалась красноречивее любых слов.

Сара, не в силах вынести тягостного молчания и прожигающего взгляда Марии, пробормотала что-то невнятное, похожее на извинение, и попыталась выскользнуть из комнаты. Но Мария шагнула вперёд, ловко перегородив ей путь. И только когда шаги Эрика затихли за тяжёлыми дверями, она процедила сквозь зубы:

— Что между вами происходит?

Ревность клокотала в ней, отравляя разум, лишая привычной сдержанности. Ей

— Что? — Сара изобразила наигранное непонимание, опустив глаза, но Мария не церемонилась. Она схватила девушку за плечо, впиваясь ногтями в тонкую ткань платья.

— Ай!.. Мне больно...

— Отвечай, — процедила фрейлина сквозь зубы, испепеляя служанку взглядом, в котором смешались ярость и отчаяние.

Сара нахмурилась, сведя светлые брови. Она почти уловила эмоции Марии — их невозможно было не заметить, слишком явно они читались в побелевшем лице, в дрожащих губах, в лихорадочном блеске голубых глаз. Но в этот момент из-за двери послышался голос императрицы, зовущий служанку.

— Не думаю, что вас это касается, мисс Иво, — отчеканила Сара, переходя на подчёркнуто официальный тон. Холодный. Чуждый.

— Как раз-таки это... — Мария выпятила грудь, окинув оценивающим, почти презрительным взглядом хрупкий силуэт Сары. — Не кажется ли тебе, что ты забываешься?

— Забываю? — Сара выгнула бровь с вызовом, упрямо удерживая взгляд Марии на себе. Этот взгляд не был дружелюбным — он был враждебным, хищным, опасным. — Я не совсем понимаю, почему вас это должно касаться? И что именно я могла позабыть? Кроме того, как подавать чай вовремя? Или как не злить фрейлин её величества своим существованием? Или, может быть, я забыла, что моя обязанность — молчать и прислуживать, а не отчитываться перед теми, кто не имеет надо мной власти?

— Сара, — со змеиным прищуром процедила Мария. Голос её сочился ядом. — Этот мужчина не твоего полёта.

— Отчего же? — Сара осторожно обгрузилась, чувствуя, как адреналин щекочет нервы. Ей не нравилось, как Мария себя ведёт, и чисто из упрямства, из юношеской дерзости, она решила не уступать. — Насколько мне известно, вы не столь высокого происхождения, как и я. Вы вышли из известного военного рода, но титулом вас не наградили. Мой же отец — барон. Пусть мелкий, обедневший, но барон. Так о каком полёте идёт речь?

Мария задохнулась. Краска гнева залила её щёки неровными пятнами.

— Факт того, что ваша семья в фаворитах у герцога Кальвини, ещё не делает вас аристократами. Ваши личные чувства…

— Замолчи, Сара Годвин.

Сара замолчала. Поджала губы, но взгляд не отвела. В нём читалось упрямство, смешанное с пониманием, что она зашла слишком далеко.

— Несмотря на моё низкое происхождение, — Мария сделала шаг вперёд, нависая над девушкой, пользуясь своим преимуществом в росте и комплекции, — я всё-таки являюсь одной из фрейлин императрицы. Тогда как ты — лишь служанка. Прислуга. Девочка на побегушках. И если я захочу, чтобы ты вылетела из дворца быстрее, чем успеешь сказать «простите», я это сделаю. Одним словом герцогине. Одним намёком.

Сара опустила взгляд. В этой битве она не только не могла выиграть — она рисковала своим положением, наживая опасного врага в лице Марии. Глупо. Безрассудно. Из-за чего? Из-за гордости?

— Простите, — выдохнула она тихо, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. — Мне нужно идти… Мне очень жаль. Я забылась.

Она выскользнула из приёмной быстрее, чем Мария успела сказать ещё хоть слово.

Мария осталась стоять одна у двери, тяжело дыша, дрожа от непонимания и бешенства. Ответа она не получила. Более того — её умудрилась уколоть какая-то малолетка, эта blonde с миловидным личиком и хрупким, как у тростинки, станом.

Девушка сжала кулаки до побелевших костяшек и повернулась к большому зеркалу в тяжёлой золочёной раме, висевшему на стене. На зеркале был искусно выгравирован охотничий сюжет — грациозные лани, убегающие от своры гончих. Красиво. Символично.

Мария смотрела на своё отражение и чувствовала, как ненависть к собственному телу разрастается в груди, вытесняя остатки самообладания.

В отличие от Сары, она была пышных форм. Пышных — это мягко сказано. Никакой корсет не мог скрыть этого полностью. Каждый день превращался для неё в пытку: несколько слоёв утяжек, корсет, от которого на рёбрах оставались синяки, а сделать свободный вдох становилось невозможно. Боль в костях, постоянный голод, изнуряющие диеты. И ночные срывы, когда стресс брал своё, и она, рыдая в подушку, заедала отчаяние сладким, чтобы потом с утроенной яростью ненавидеть себя за каждую съеденную крошку.

Это было невыносимо. Но она справлялась.

Она справлялась с этим годами. Терпела боль, голод, унижения. Терпела, потому что видела Эрика. Пусть нечасто, пусть мельком, пусть только в толпе придворных. Но она видела его и старалась в его глазах быть если не красивой, то хотя бы заметной.

А теперь появилась эта… эта Сара. Худенькая, миленькая, с этим её дерзким взглядом и бойким языком. И он смотрит на неё. Схватил за руку. Стоял слишком близко. Смотрел в глаза.

Мария стиснула зубы, чувствуя, как слёзы бессилия и ярости жгут глаза.

— Тварь, — прошептала она, глядя на своё отражение. — Маленькая наглая тварь.

Глава 41 Отравление

Розалинда Винтеборн

Большая столовая для частных семейных обедов всегда казалась мне чудовищно громоздкой. Высокие потолки с лепниной — виноградные лозы перемежались пухлыми ангелочками — давили на сознание, напоминая о том, что здесь даже воздух подчиняется чужим законам. Длинный полированный стол из тёмного дерева, способный вместить два десятка гостей, сегодня сервировали всего на два прибора — на одном конце и на противоположном. Расстояние между тарелками тянулось целой милей ледяного паркета.

Вдоль стен, точно изваяния в нишах, замерли слуги в тёмно-бордовых ливреях. Старший дворецкий с безучастным лицом, два младших лакея, готовых броситься исполнять любой каприз, и чуть поодаль — Мария с Сарой.

Я ждала. Обед был запланирован на сегодня ещё три дня назад, что само по себе было странно. Наиль не любил расписаний в личной жизни.

— Чебурчит тут твой император,— завела свою мысленную шарманку бабка.— То он может ворваться в любое время, когда вздумается, то вдруг извольте — официальный обед по календарю. Как на спектакль. Боится, что без расписания ты сбежишь?

Я мысленно усмехнулась, поправляя складки платья. Тяжёлая ткань скрывала едва заметный изгиб живота — пока ещё незаметный, но уже изменивший всё. И, странное дело, я почти радовалась этим дурацким расписаниям. Они создавали иллюзию дистанции, хрупкий мостик из формальностей, за который я отчаянно цеплялась.

Раньше наши встречи сводились к визитам в его покои раз или два в неделю да одному официальному ужину. Теперь же график уплотнился до неприличия. Обед каждые три дня. Внезапные «чайные церемонии». Партии в шахматы, где он смотрел не на доску

Я превратилась в ценную вазу. Меня регулярно выставляли на обозрение и проверяли на целостность.

— Меню-то какое сегодня? Опять этот крем-суп из шампиньонов или паштет из фазана? Хотя ещё месяц назад от одного запаха тебя воротило. Скоро на солёные огурцы с мёдом потянет. А вот в свою первую беременность так на квашеную капусту с вареньем налегала, бедный мой муж, бывало, смотреть не мог без содрогания. А в третью...

Её грубоватый юмор, несмотря на всю абсурдность, действовал лучше любого успокоительного.

Я украдкой взглянула на напольные часы в углу. Маятник раскачивался с монотонностью приговора, вырезая секунды из томительной тишины. Наиль опаздывал уже на двадцать минут, а предательское урчание в животе становилось всё настойчивее, заглушая даже голос бабки.

— Мария, — позвала я тихо, глядя на пустующее место во главе стола. — Подавайте суп, пожалуйста. Я не могу больше ждать.

Мария метнула на меня быстрый, вопросительный взгляд, но кивнула. Приказ императрицы, пусть и тихий, был приказом. Лакеи засуетились, и через минуту передо мной поставили тарелку с дымящимся крем-супом.

Аромат грибов и сливок ударил в нос, вызывая слюну. Это действительно было одно из немногих блюд, которое мой капризный организм принимал с благодарностью.

Я принялась есть, старательно отводя взгляд от служанок. Но краем глаза всё равно видела: у одной — понимающая жалость во взоре, у другой — лёгкое осуждение, у большинства же — просто равнодушие. Каменные лица в ливреях.

Суп оказался идеальным. Густой, бархатистый, согревающий изнутри. Я с наслаждением глотала его, забыв на минуту и об опоздании императора, и о давящей атмосфере этой проклятой столовой.

Платье бы тебе перешить,»— не унималась бабка, переключаясь на новую тему.«Это твоё, с завышенной талией, конечно, живот скрывает, но фасон уж больно мешковатый. Ты в нём как девочка-подросток, которую нарядили в мамино. А вот если взять тот розовый штоф, что в сундуке лежит, да скроить по-другому... Сделать лиф приталеннее, а юбку — колоколом. И драпировку вертикальную пустить от самой груди. Это и фигуру вытянет, и положение скроет. Понимаешь?»

Я не очень понимала. Мне было всё равно, в чём ходить лишь бы не привлекать внимания.

«Зачем менять?»— мысленно отозвалась я, продолжая жевать.«И так сойдёт».

«Не сойдёт,»— отрезала бабка.«Ты теперь не просто девушка, ты — императрица с брюхом. За тобой следят. И не только враги — свои следят. Оценивают. Сравнивают. Если будешь ходить как чучело, разговоры пойдут. А разговоры — они, знаешь, как пожар в степи: сначала искра, потом полыхнёт так, что не потушишь. Так что давай, сегодня же скажи Марие, чтоб швея перекроила. Нечего добру пропадать».

Я лишь вздохнула мысленно. Спорить с ней было бесполезно — всё равно что пытаться остановить прилив голыми руками.

«И вот ещё что,»— голос бабки приобрёл ту самую настойчивую интонацию, от которой у меня начинали дрожать руки.«О поветухах ты подумала?»

О боги. Опять.

«Бабушка...»

«Не бабушкай мне! Я серьёзно. Рожать тебе скоро, а ты даже имени ни одной не знаешь. Кого позовёшь, когда схватки начнутся? Эту молоденькую дурочку Сару? Или Марию, которая от вида крови в обморок падает? Нужны проверенные, опытные бабки. Те, что не одно поколение на руки принимали.

Я зажмурилась, чувствуя, как привычный ужас сковывает внутренности. Роды. Само слово отдавалось в висках пульсирующей болью. Я запрещала себе думать об этом.

Я не хочу об этом говорить,»— отрезала я мысленно, чувствуя, как суп начинает комом вставать в горле.

«А надо!»— бабка не сдавалась.«Молчанием делу не поможешь. Ты думаешь, я тебя пугаю? Я тебя спасаю. Роды — это поле боя, девочка. И к нему готовятся загодя. Оружие выбирают, союзников ищут, позиции укрепляют. А ты? Ты как страус голову в песок. Высунешь оттуда зад рискуя получить стрелу промеж булок! Нельзя так! Надо...»

Я перестала слушать.

Слова бабки превратились в отдалённый гул — где-то на периферии сознания и вот, поднося очередную ложку ко рту, я замерла. У Марии, которая стояла у буфета, из носа тонкой алой ниточкой стекала кровь. Сначала она просто прикоснулась пальцем к лицу, глядя на красное пятно с тупым, непонимающим удивлением. Потом очередная капля упала на белоснежный фартук, расплываясь уродливым, пугающим цветком.

— Мария? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Она подняла взгляд. В её глазах застыл тот же немой вопрос, что бился сейчас в моей груди. На секунду в столовой воцарилась мёртвая, гробовая тишина — и только потом она покачнулась.

— Мария! — я вскочила, откинув стул с оглушительным грохотом. В столовой всё вспыхнуло хаотичным движением. — Помогите! Кто-нибудь!

Глава 41.2

Сара отреагировала первой. Она рванула к дверям, чтобы позвать помощи, и буквально влетела в кого-то в дверном проёме. Я услышала обрывки фраз, мужские голоса.

— …Его величество задерживается, заседание продлили… — доносилось, и тут всё смешалось с криком Сары.

— Капитан! Маркус! Сюда!

И мой собственный голос, полный паники:

— Маркус, здесь!

Я увидела испуганные глаза Маркуса, метнувшегося к сестре. Увидела перекошенное от ужаса лицо Сары.

Маркус влетел в зал первым, его лицо исказилось от ужаса при виде сестры, которая теперь сидела на полу, прислонившись к стене, с кровавым платком у лица, а следом за ним вошёл Эрик. Слуги замерли в оцепенении.

Взгляд мужчины скользнул по столу, по лицам, по тарелкам. Он резко обернулся к двери и отдал приказ страже, стоявшей снаружи:

— Никого не выпускать! Оцепить кухню и все подсобные!

Потом шагнул вперёд — к Маркусу, который тряс сестру за плечи, пытаясь добиться ответа.

— Мария! Что случилось? Ты что-нибудь ела? Пробовала?

Мария смотрела на него мутным, стекленеющим взглядом. Её глаза медленно, с чудовищным усилием переползли с брата на стол, на мою тарелку. Она прошептала — еле слышно, одними губами:

— Суп… пробовала… перед подачей…

Сара, вся в слезах, вцепилась в рукав Эрика побелевшими пальцами.

— Капитан, она… О Боги, Эдис! Где Эдис?

— Она ушла за инструментами, — подсказала одна из служанок дрожащим голосом. — Теми… что выявляют яд.

— Капитан! — Сара обернулась ко мне, и по её лицу градом катились слёзы. — О Боги, капитан, взгляните!

И в ту же секунду я почувствовала.

Странный, солоноватый привкус в горле. Тёплую, липкую струйку, сбегающую по верхней губе. Медленно,

Я поднесла дрожащую руку к лицу. Пальцы окрасились алым.

В голове взвыла бабка — её голос прорвал ватную пелену паники, ворвался острым, режущим криком:

— ОТРАВЛЕНИЕ! ЧЁРТОВО ОТРАВЛЕНИЕ! ДЫШИ! ДЕРЖИСЬ, РАДИ БОГА! НЕ ПОДДАВАЙСЯ ПАНИКЕ — ОН БЫСТРЕЕ РАЗНОСИТСЯ, КОГДА СЕРДЦЕ КОЛОТИТСЯ! ДЫШИ РОВНО!

Но её слова доносились словно из-под толщи воды. Сквозь вату. Сквозь туман.

Мир поплыл.

Края зрения затянуло серой, липкой пеленой. И сквозь эту пелену — только одно пятно оставалось чётким, ярким, живым.

Его лицо.

Лицо Эрика исказилось такой болью, таким раненым, животным ужасом, будто кинжал вонзили не в меня — в него. Будто это он истекал кровью, задыхался, умирал.

— О нет... — выдохнул он одними губами, и в этом шёпоте оказалось столько отчаяния, что моё сердце сжалось, пропустило удар, разорвалось на части.

Он шагнул ко мне. И в следующее мгновение я уже оказалась в его руках — сильных, надёжных, прижимающих к груди, где под мундиром бешено, как загнанный зверь, билось его сердце.

— Сара, впереди! Веди нас к лекарю! Быстро! — голос гремел, отдавая команды на бегу: — Маркус! Всех здесь! Поваров, слуг, всех под стражу! Ни одной живой души не выпускать!

Мир качался в такт его бегу. В ушах гудело набатом, в висках стучали тысячи молотов. Голова раскалывалась, горло сдавило спазмом, и каждый удар сердца отзывался во всём теле тошнотворной, выворачивающей волной.

Бабка кричала что-то о дыхании, о том, чтобы не закрывать глаза, о травах и противоядиях — но её голос угасал, таял, становился далёким, как эхо в горах.

Я не слушала.

Я смотрела на него.

На его лицо — так запредельно близко, что я видела каждую пору, каждую морщинку у глаз, каждую каплю пота на виске. На сведённые брови. На побелевшие, сжатые в нитку губы. В синих глазах бушевал ураган — страх, безумная печаль и что-то ещё… Что-то такое нежное и одновременно абсолютно безнадёжное, отчего у меня перехватывало дыхание сильнее, чем от яда.

В его взгляде отразилась вся наша немыслимая, трагическая история. Вся боль, всё молчание, вся невозможность.

Силы таяли с каждой секундой, темнота подступала со всех сторон, сжимая кольцо. И в этой темноте я вдруг нашла свою смелость. Ту, что прятала так долго.

Как в прошлый раз. Когда он нёс меня, раненую, избитую, и я смотрела на него сквозь слёзы.

Я подняла свинцовую, непослушную руку и коснулась его щеки.

Он вздрогнул. Весь — как от удара, как от ожога. Его взгляд прикипел к моему лицу, впился, вцепился мёртвой хваткой.

Я шепнула. Беззвучно — только движение губ, окрашенных кровью.

— Эрик… я… люблю…

Его брови сошлись на переносице ещё сильнее, прорезав лоб глубокими складками. Он не расслышал. Звук умер в горле, не родившись.

Но он понял.

Я видела это по глазам. По тому, как расширились зрачки. Как дрогнули губы. Как всё лицо исказилось гримасой такой чудовищной муки, что мне захотелось немедленно забрать свои слова назад. Стереть их. Уничтожить. Чтобы не причинять ему эту боль.

Но было поздно.

Я закрыла глаза, и горячая слеза скатилась по виску, затерявшись в волосах.

В теле бушевал ад.

Я закашлялась — глухо, надрывно, выплёвывая на губы алую пену. Каждый сустав выкручивало, ломало, жгло огнём. Дышать становилось всё тяжелее — воздух не доходил до лёгких, оставляя в груди чудовищный вакуум, ощущение падающего в бездну, задыхающегося тела.

Я оказалась пленницей собственной плоти. Она медленно, неумолимо отказывалась служить, погружая сознание в липкий, чёрный омут. Единственным якорем, удерживающим на поверхности, оставались голоса.

Резкий, как хлыст, голос Эдис, ворвавшийся в пелену забытья:«Уложите её! Принесите мой чёрный сундук!».

И его голос. Голос Эрика. Грохочущий, полный неконтролируемой, дикой ярости и леденящего душу страха. Он разносился по коридорам, отражался от стен, метался под сводами:

— СПАСИТЕ ЕЁ! ДЕЛАЙТЕ ЧТО УГОДНО, СЛЫШИТЕ?! ЕСЛИ ОНА УМРЁТ, Я ПОВЕШУ КАЖДОГО ИЗ ВАС! КАЖДОГО!

А потом — только холод.

Ледяной холод, ползущий от кончиков пальцев к сердцу, и огонь, пожирающий всё внутри. Две бездны, смыкающиеся надо мной.

И между ними — лишь слабый, угасающий стук моего собственного сердца.

А потом — только холод. Ледяной холод, ползущий от конечностей к сердцу, и огонь, пожирающий всё внутри. И между этими двумя безднами — лишь слабый, угасающий стук моего собственного сердца.

Глава 42 Сон

Я открыла глаза.

И поняла, что не узнаю ровным счётом ничего.

Комната, в которой я оказалась, была одновременно чужой и до одурения родной. Просторная гостиная, залитая золотистым светом, мягкий, тёплый, совсем не похожий на тусклое пламя дворцовых свечей. Я моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд.

Просторная гостиная, скорее даже гостиная-столовая. Высокие окна, задрапированные лёгкой тканью с растительным орнаментом, пропускали внутрь удивительно живой свет. Стены — не камень, не штукатурка, а какие-то бумажные полотна с мелким цветочным узором. Мебель из светлого дерева, массивная, но какая-то домашняя. На полках множество безделушек: фарфоровые собачки, деревянные шкатулки, стопки книг в пёстрых обложках. В углу — странный предмет, похожий на высокий сундук.

Я с трудом приподнялась с дивана, на котором, собственно, и лежала, сделала шаг, и пышная юбка моего платья зашуршала, нарушая тишину. Опустила взгляд. Тяжёлый бархат, расшитый золотом, с кринолином, который цеплялся за всё подряд, казался здесь чудовищно неуместным. Словно павлин, случайно залетевший в курятник.

Парадное платье. То самое, в котором я обычно появляюсь на самых ненавистных приёмах. И снова этот цвет.

Сапфировый. Почему я так часто выбираю его? Может, потому что он холодный? Потому что в нём легче прятать дрожь в руках? Или потому что однажды, очень давно, мама сказала, что этот цвет идёт моим глазам? Я уже не помнила.

Ладно. Где я?

Снова осмотрелась.

Посреди комнаты стоял огромный плоский чёрный ящик на тонкой ножке, а на столе лежала продолговатая пластина, которая светилась, когда я к ней прикоснулась.

Я отдёрнула руку, как от огня.

Что это? Для чего?

Не успела я проанализировать данный предмет, как со стороны что-то блестело. Солнечный зайчик.

Я подошла к окну — и ахнула.

За стеклом раскинулся сад. Небольшой, но какой-то невероятно живой: кусты сирени, яблони в цвету, скамейка под старым дубом. А дальше — холм, пологий зелёный склон, уходящий вниз, к реке. Широкая лента воды блестела на солнце, отражая небо, а за ней вздымалась гора, поросшая густым лесом, тёмно-зелёным, почти чёрным в тени.

Такой вид не мог быть настоящим. Слишком

Я замерла, прижимая ладони к прохладному стеклу, и чувствовала, как странное, щемящее чувство разливается в груди. Мне здесь было… хорошо. Спокойно.

— Нравится?

Тихий скрип позади заставил меня обернуться.

В дверях стояла невысокая старушка. Седые волосы убраны в низкий пучок — аккуратный, строгий, даже волосок не торчит. Лицо в мелких морщинках, но глаза — живые, острые, тёплые. Обычная удобная одежда: тёмная юбка, светлая кофта с длинным рукавом. На пальце — массивный перстень с тёмным камнем, на шее — тонкая цепочка и маленький крестик.

В руках она держала поднос, а на нем пузатый чайник, расписанный яркими васильками, две чашки, вазочка с печеньем.

Она улыбнулась. Просто, открыто, по-домашнему. И я вдруг поняла, что знаю эту улыбку. Слышала её в своей голове тысячи раз.

— Бабушка? — выдохнула я.

— Ну не чёрт лысый, — усмехнулась она и поставила поднос на стол. — Здравствуй, Розалинда. Или мне называть тебя «ваше императорское величество»? — и жестом пригласила меня присесть.

— Как?.. Где я? Ты... ты же...

— Умерла? — закончила она спокойно. — Да чёрт его знает. Может и так, — пожимает она плечами. Я сделала шаг, потом другой, и вдруг почувствовала, как подкашиваются ноги. Схватилась за спинку стула, медленно опустилась, не в силах оторвать взгляд от этой женщины.

— Получается и я... умерла?

Бабушка вздохнула, подошла к столу и опустилась на стул — с тем особым кряхтением, которое бывает только у очень пожилых людей, но ничего не ответила.

— Ты… — я запнулась, не зная, с чего начать. — Ты настоящая? То есть… Я тебя вижу. Я тебя слышу. Раньше ты была только в голове, а теперь… И что это за место? — спросила я, оглядывая комнату.

— Не знаю я, Розалинда. А это место... — она обвела рукой комнату, — моя дача. Я её продала ещё при жизни, но, видимо, твоё подсознание позволило мне выбрать самый безопасный уголок, чтобы ты могла спрятаться. Видимо, она тебе приглянулась, ведь я часто о ней рассказывала.

— Дача? — я посмотрела в окно на невероятный вид. — У тебя был дом с таким видом?

— Ага. На холме, над рекой. Я тут каждое лето проводила.

Она вздохнула, разлила чай, от которого поднимался ароматный пар.

— Ты проснулась, Розалинда, но не там, где привыкла. Ты потеряла сознание. Помнишь?

— И меня занесло сюда? В твою дачу из… другого мира?

Я замерла, и в ту же секунду в памяти вспыхнуло: суп, Мария с окровавленным лицом, солёный привкус на губах, алые капли на пальцах, паника, темнота и… лицо мужчины, при виде которого мое сердце готово пробить ребра.

— Отравление, — прошептала я, холодея. — Меня отравили. Значит… я всё-таки умерла?

— Не спеши хоронить себя раньше времени, — бабушка пододвинула ко мне чашку. — Пей давай. Легче станет.

Я послушно взяла чашку и сделала глоток. Чай оказался травяным, с мёдом, и от него по телу разлилось успокаивающее тепло.

— Когда человек на грани жизни и смерти, всякое случается. Я читала, бывает, люди видят тоннели, свет, умерших родственников. А мы с тобой, видно, на дачу загремели.

— Значит, я всё-таки умираю?

— Не знаю я, Розалинда. — Голос бабушки стал серьёзным. — Честно — не знаю. Я не всеведущая, но если ты очнулась здесь, если мы говорим — значит, сердце твоё ещё бьётся. Пока бьётся... Нам придётся ждать.

Я выдохнула — и вдруг поняла, как сильно боялась услышать обратное.

— Так я не умерла?

— Скорее всего балансируешь на грани.

Я молчала, переваривая услышанное. Смерть. Это слово всегда казалось далёким, абстрактным, а теперь оно стояло у порога и дышало в затылок.

Мой кринолин жалобно скрипнул, цепляясь за ножку.

— Неловко вышло, да? — хмыкнула бабка, разглядывая моё платье. — Ты в этом... Платье как будто на приём вырядилась. Только вот попала на приём в курятнике.

— Это не курятник, — машинально возразила я, хотя и понимала, что выгляжу нелепо.

— Знаю. Сапфир тебе идёт. — Она отхлебнула чай. — Но ты не об этом хотела спросить.

Я помолчала, собираясь с мыслями.

— Сколько мы здесь?

— Понятия не имею. — Бабушка пожала плечами. — Время здесь... оно другое. Может, час. Может, день. Может, миг. Я проснулась в своей комнате и подумала, что мне всё приснилось, но когда пришла сюда, смотрю — ты лежишь. Сразу решила — показалось, а потом ты заворочалась, и я осознала: нет, не показалось.

— И всё это время ты была здесь? Одна?

— Ага. Скучала, между прочим. Дом большой, а поговорить не с кем.

— Ты сказала, мы здесь ждём, — наконец произнесла я. — Чего?

— Исхода, — просто ответила бабушка. — Либо ты очнёшься там, либо… ну, либо останешься со мной здесь. Но я почему-то думаю, что очнёшься. Не для того ты столько терпела, чтобы вот так глупо умереть от супа.

Глава 42.2

Я горько усмехнулась.

— Отравленный суп. Какая ирония.

— Ты как себя чувствуешь?

— Странно, — призналась я. — Спокойно. Хотя должна бы паниковать.

Бабушка допила чай и поставила чашку.

— Но знаешь, Роза... Я думаю, это неважно. Важно другое. Раз ты здесь, раз мы говорим — значит, у нас есть время, и я хочу им воспользоваться.

Она посмотрела на меня. В её взгляде вдруг исчезла вся лёгкость и осталась только глубокая, всепонимающая серьёзность.

— Поговорим, девочка. По-настоящему.

Старушка поджала губы, и в её глазах мелькнуло что-то странное — смесь понимания и тревоги.

Я кивнула, чувствуя, как внутри завязывается тугой узел.

— Думаешь, я не вижу, о ком ты думаешь, когда закрываешь глаза? Не слышу, как сердце колотится, когда он рядом? Я старая, но не слепая.

Я опустила глаза.

— Это... это неправильно.

— Конечно, неправильно. — Голос бабушки стал тише, но твёрже. — Ты замужем за императором. Он — капитан стражи. Если хоть кто-то узнает — вас обоих казнят. И никакой живот тебя не спасёт, потому что ребёнка они заберут, а тебя... Ваша любовь, — начала она медленно, — она прекрасна. Понимаешь? Она настоящая. Чистая. Такая, о какой пишут книги. Я рада, что ты смогла полюбить. Рада, что он оказался достойным человеком.

У меня защипало в глазах.

— Но, — продолжила

Я подняла на неё глаза, полные боли.

— Что мне делать? Скажи. Я запуталась.

Бабушка долго молчала, помешивая ложечкой чай. Потом отставила чашку и посмотрела на меня в упор.

— Я скажу тебе то, что думаю, но ты должна меня выслушать до конца, хорошо?

Я кивнула.

— Ты императрица. Ты носишь наследника. Если хоть один слух свяжет тебя с Эриком — его убьют. Тебя заточат. Ребёнка объявят бастардом. Всё, ради чего ты терпела — всё рухнет.

Я закрыла глаза, чувствуя, как слёзы скатываются по щекам.

— Я знаю, — перебила я. Голос дрогнул. — Я всё это знаю, бабушка. Каждую ночь себе повторяю. Каждое утро просыпаюсь и говорю: «Забудь. Выкинь. Это самоубийство». И ничего не получается.

Бабушка молчала. Я подняла на неё глаза — и увидела в них не осуждение, а боль.

— Я не хочу его губить, — прошептала я. — И себя не хочу. Но это чувство... оно как яд.

Бабушка вдруг резко поджала губы и покачала головой.

— Нет.

Я удивлённо распахнула глаза.

— Что?

Бабушка отставила чашку и подалась вперёд.

— Послушай меня, девочка. Я прожила долгую жизнь. Я видела много пар — счастливых и несчастных. И знаешь, что я поняла? Запретная любовь — она самая сильная, потому что питается страхом. Риском. Невозможностью. Ты можешь запретить себе думать о нём — и будешь думать ещё больше. Можешь приказать сердцу не биться — оно забьётся чаще.

— Так что мне делать? — вырвалось у меня почти с отчаянием.

— Ждать. Не надо хоронить, — сказала она твёрдо. — Не смей хоронить живое. Чувства — это не сорняки, их не вырвать с корнем безболезненно. Если ты сейчас закопаешь свою любовь, ты закопаешь часть себя и будешь мучиться всю жизнь.

— Но ты же сама говорила…

— Помню я, что говорила! А сейчас говорю — надо ждать, — перебила бабушка, взяв мои руки в свои. Ладони у неё были сухие, тёплые, с выступающими венами — такие родные, что у меня защипало в носу.

— Ждать? Чего ждать? Пока он женится на другой? Ты предлагаешь мне... ждать годами?

— А ты спешишь куда? — усмехнулась бабушка. — В могилу? Так ты туда и так чуть не попала. Если ваша любовь настоящая — она никуда не денется. Если суждено — вы встретитесь. Если нет — значит, не судьба. Но убивать её в себе насильно — только себя изувечить.

Я смотрела на неё, и в груди понемногу отпускало. Тот комок, который я носила в себе месяцами — страха, вины, отчаяния — начал таять.

— Глупая ты ещё, — бабушка вздохнула, но в голосе её звучала нежность. — Слушай сюда. У меня есть план. Пока сырой, но это лучше, чем отчаяние.

Я смотрела на неё, не понимая.

— Сейчас ты должна сделать только одно — родить. Если выживешь — а ты выживешь, я тебе это обещаю — станешь матерью наследника, и у тебя появится сила. Твоё положение укрепится, и постепенно становись фигурой, с которой считаются.

Она подалась вперёд, понизив голос, хотя в комнате, кроме нас, никого не было.

— Поняла? Ты станешь... матерью наследника... Или кронпринцессы.

— А дальше?

— А дальше мы будем думать, — старуха подмигнула. — Я, между прочим, в своё время таких дел наворотила, что ты и не представляешь. У меня опыт есть. Я найду способ, как вам соединиться. Если, конечно, его любовь так же сильна, как твоя.

— Она сильна, — выдохнула я. — Я знаю. Я видела его глаза.

Я смотрела на неё, и в груди понемногу отпускало. Тот комок, который я носила в себе месяцами — страха, вины, отчаяния — начал таять.

— Я думаю, что ты сильная, — твёрдо сказала бабушка. — Думаю, ты справишься. И Эрик... Он страдает не меньше твоего.

— ...?

— Я всё видела, — вздохнула она. — И то, как он на тебя смотрит, когда думает, что никто не замечает. И то, как кулаки сжимает, когда ты мимо проходишь. И как побелел, когда ты сознание потеряла. Этот мальчик тебя любит, Розалинда. Сильно. Безнадёжно. Как и ты его.

Я закрыла глаза. Слёзы обожгли веки, но я не дала им пролиться.

— Я постараюсь, — прошептала я. — Постараюсь выжить. Родить. Укрепиться. А потом...

— А потом — посмотрим. — Бабушка сжала мои руки. — А пока — пей чай. Остынет ведь.

За окном стемнело. Бабушка постелила мне на широком диване — принесла откуда-то стопку постельного белья, пахнущего лавандой, и пуховое одеяло.

— Тебе в этом спать неудобно будет, — кивнула она на моё платье. — Раздевайся давай.

— А во что?..

— На, вот.

Она протянула мне длинную свободную сорочку из мягкой, незнакомой ткани. Та была лёгкой, почти невесомой, и тянулась в руках, как живая.

— Что это? — удивилась я.

— Местное, — отмахнулась бабушка. — С примесью вискозы... Тут таких много. Не заморачивайся.

Я с трудом выпуталась из кринолина — без помощи служанок это оказалось настоящей пыткой. Но когда надела сорочку, поняла: это небо. Мягкое, обнимающее, свободное. Никаких корсетов, никаких костей, впивающихся в рёбра. Я могла дышать.

— Боги... — выдохнула я. — Почему у нас таких нет?

— Потому что вы там все дураки, — буркнула бабушка, но в голосе слышалась улыбка.

Я легла на диван. Бабушка присела рядом, поправила одеяло.

— Спи, — сказала она. — Я буду здесь. Если что — рядом.

— Ты не исчезнешь?

— Не дождешься.

Я смотрела в потолок, где плясали тени от ночника, как она его обозвала.

Эрик. Его лицо, когда он нёс меня на руках. Его голос, полный отчаяния: «Спасите...» Взгляд, когда я коснулась его щеки...

— Бабушка… Спасибо тебе.

— Спи, — она погладила меня по голове, как в детстве делала мама.

Я закрыла глаза и под мерный шелест листьев из-за окон провалилась в сон.

Глава 43 Мразь

Эрик Кальвини

Голова гудела, но не от грохота дворцовых коридоров и не от адреналина, который всё ещё плавил кровь.

Нет.

От тишины. От той, что осталась после её беззвучного шёпота.

И её губы.

«Я… люблю…»

Я отчаянно пытался убедить себя, что неверно прочитал по ним. Что это были слова «помогите», «страшно», «больно». Что угодно. Только не это...

Потому что если это было «это»… тогда всё, что я запер внутри себя, все эти недели молчаливого наблюдения, этот яростный, животный ужас при виде синяков на её коже, эта невозможная нежность, вспыхнувшая в ту секунду, когда она дотронулась до моего лица… всё это переставало быть моей личной тайной.

Мое проклятие становилось нашим общим.

Разум кричал, что всё это самообман, стресс, слабость, а сердце, глупое и предательское, замирало, цепляясь за эту призрачную надежду, как утопающую в трясине соломинку.

— Капитан?

Голос Гаррета вырвал меня из водоворота. Молодой стражник стоял рядом, бледный, но собранный. Хороший пацан. Правильный. Не то что я...

— Императора нужно известить...

— Знаю. — Собственный голос прозвучал хрипло, чуждо. В полированном доспехе на стене мелькнуло моё отражение: измученное лицо, тени под глазами, искривлённый рот. — Я иду к нему. Ты — с остальными. Никого не выпускать из столовой и с кухни. Ни живой души. Понял?

— Так точно.

Он кивнул и растворился в полумраке коридора.

Глубоко вдохнув я натянул на себя кожу капитана. Слуги короны. Хладнокровного исполнителя и направился к административным крыльям.

Каблуки сапог отбивали чёткий, быстрый ритм по мрамору, но мысли неслись быстрее.

Отравление.

Кто?

Какаямразьпосмела потянуться руками к ней?

Если узнаю… А я узнаю, обязательно узнаю… Я не представлял, что сделаю с этим смертником. Я никогда не был жестоким. Чрезмерная жестокость — удел психов, тех, кто не умеет контролировать свой разум и движим чувствами и желаниями. Но сейчас мне казалось, что я станавлюсь тем самым психом, что получу особое, извращённое удовольствие от поисков ублюдка. От каждого его будущео вздоха, крика перед концом.

Я заставил себя собраться. Заглушить эмоции, бурлящие во мне, как масло в раскалённом котле.

Вариант первый: заговор внутри двора. Самый очевидный. Самый грязный и самый випиющий. Кто-то из старых семей, недовольных возвышением Розалинды? Но она слишком… чиста, чтобы нажить врага. Слишком тиха. Мало кто решится на подобное — она императрица. Притом что совершенно не амбициозная и миролюбивая. Да из нее только идиот не сможет вить веревки, только ленивому не удастся одурачить ее наивную натуру.

Хотя именно поэтому она — идеальная мишень.

Возможно ли… кто-то, кто хотел подставить её? Сделать виновной в смерти императора. Потому что я уверен: она не решилась бы на столь кардинальные меры, несмотря на все их проблемы…

Вариант второй: ошибка. Целью был Наиль, а попала она. Но как можно ошибиться, если блюда помечены, сервировка отдельная? Слишком топорно для дворцовых интриг. Быть может, иностранные враги умудрились подкупить повара, и им было плевать, кто именно проглотит отраву?

Вариант третий — от него кровь стыла в жилах. Целью был еще не родившийся ребенок. Беременная императрица сейчас самая обсуждаемая тема, как бы сильно мы ни старались скрыть это, эта новость уже дотянулась до чужих ушей.

Только тот, кто абсолютно уверен в своей безнаказанности, пойдёт на это. Или тот, кто ненавидит её лично настолько, что готов на всё.

В голове мелькнуло имя — маркиза Паолини. Она невзлюбила Розалинду с самого начала, я узнал это первым делом, как только стал капитаном. Но хватило бы у неё духу на убийство наследника?

А если не она… Отец предыдущей императрицы, маркиз Бренциони? Вполне себе вариант. Он потерял дочь, когда та рожала первенца, и, следовательно, весомую часть влияния. Его сыновья тоже могли замыслить подобное.

Глава 43.2

Вопросы висели в воздухе без ответов, а под ними, глубже, клокотало другое. Моё собственное предательство. Не перед короной. Перед собой.

Ты влюблён в неё, идиот. Признайся себе, наконец.

Ты не спал ночами, прокручивая в голове её улыбку в саду. Ты готов был разорвать императора голыми руками в ту ночь, когда она плакала. А сегодня… сегодня, когда она почти умирала у тебя на руках, ты думал не о долге. Ты думал о том, что мир без неё — пустое, выжженное место. Что ты не хочешь в нём жить.

Я мысленно рассмеялся. Горько и зло.

Высокомерие какое. Она — императрица. Солнце империи. Я — её страж. Пёс дворца. Между нами — пропасть, клятва и самый влиятельный мужчина империи, имеющий на неё все права.

Мои чувства — не романтика. Это смертный приговор.

Для неё. Её репутация, её жизнь, её ребёнок — всё будет уничтожено одним слухом. И для моей семьи тоже. Отец, мать, сестра… Их имя втопчут в грязь. Кальвини — предатели, соблазнившиеся императрицей.

Это измена. Грязное, подлое предательство всего, во что я верю. Это я стоял на коленях перед статуей богини Ливи и клялся в верности короне! Но как объясниться с упрямым сердцем? Как приказать ему замолчать?

Я не могу. Это неправильно.

И всё же… что, если она действительно это сказала?

Я заставил себя остановиться у массивных дверей зала совета. За ними слышался гул голосов — десятки людей спорили о чём-то ничтожном.

Я отшвырнул последнюю крамольную мысль. Заковал её в броню долга. Я делаю это, потому что должен. Потому что поклялся защищать корону. А она — часть короны. Самая прекрасная. Самая хрупкая её часть. Всё остальное — иллюзия, порождённая её беспомощностью и моим рыцарским синдромом.

Адам всегда говорил, что я слишком мягок. Что уступаю ему в умении не привязываться. Он оказался прав.

Я толкнул дверь.

Зал взорвался гулом, но я уже не слышал его. Десятки лиц повернулись ко мне: старые, молодые, хищные, равнодушные. Советники, вассалы, чиновники. Вон там, ближе к императорскому креслу, стоял отец - герцог Кальвини, скрестив руки на груди, напряжённый, с острым взглядом.

Мы встретились глазами на долю секунды. Во взгляде его мелькнул недовольный вопрос.

Рядом с ним — канцлер. Старый лис с серыми, как зимнее небо, глазами. Он тоже смотрел на меня, и от его взгляда по спине пробежал холодок. Этот человек видел слишком много смертей, чтобы удивляться ещё одной.

В центре, возглавляя стол, сидел Наиль. Откинувшись на спинку, он барабанил пальцами по

Мои шаги гулко отдавались в зале. Взгляды цеплялись за меня — недовольные, словно все понимали: моё появление перечеркнёт их расписание.

Я игнорировал их всех.

Прошёл сквозь строй, приблизился к императору и склонился так, чтобы только он мог слышать.

От него пахло дорогим вином и раздражением. Глаза — мутные, но в глубине уже загорался холодный огонь.

— Ваше величество, чрезвычайное происшествие. — Мой голос звучал ровно, будто я докладывал о смене караула. — В личной столовой её величества произошло отравление. Императрица и одна из фрейлин поражены. Обе доставлены к лекарям. Приняты меры: помещение оцеплено, персонал задержан. Жду ваших дальнейших указаний.

Сначала в его глазах было лишь опьянённое, усталое непонимание. Будто он не расслышал или не захотел расслышать.

Потом — щелчок.

Зрачки сузились. Пошла волна.

Сначала я увидел ярость. Ослепительную, животную. Пальцы впились в подлокотники, костяшки побелели, но это был не порыв, не мгновенная вспышка. Это был холодный, мгновенный расчёт. Он оценил ситуацию. Ущерб. Риски. Выгоду.

И только потом, поверх этого расчёта, накатило что-то другое. Показное, истеричное волнение. Оно не дотянулось до глаз — осталось где-то в голосе, в преувеличенно резких жестах.

— Собрание окончено.

Его голос прорезал тишину, не оставляя места для возражений. Затем он медленно поднялся.

Послышался ропот, попытки что-то сказать, спросить, задержать, но он не стал слушать, а просто шагнул вперёд.

По его лицу, по осанке было ясно: он готов идти по головам. Сокрушить любого, кто встанет на пути между ним и… его собственным гневом.

Император прошёл мимо меня. На мгновение наши взгляды пересеклись — и я почувствовал ледяную волну, исходящую от него. В этом взгляде не было благодарности.

Император извещён, а я остался стоять посреди опустевшего зала, а в голове снова, назойливо, как навязчивая мелодия, зазвучали два беззвучных слова.

«Я… люблю…»

Всё внутри сжалось от мучительной, запретной надежды и от смертельного страха. Потому что если это правда — мы оба погибли. Если ложь — погибну я.

Глава 44 Пробуждение

Розалинда Винтеборн

Сознание вернулось ко мне не вспышкой, а медленным, мучительным всплытием со дна. Сначала я почувствовала боль — разлитую, тупую, пульсирующую в каждом виске. Только потом увидела свет — неяркий, желтоватый... От свечи за шелковым абажуром.

Очертания комнаты оставались размытыми. И голоса...

Низкий, знакомый до дрожи баритон, наполненный гневом, который он явно старался сдержать.

— ...без сознания. И всё это время по дворцу только и ползут сплетни. О её «пристрастиях». Ты знаешь, о чём я...

Всё внутри меня сжалось в тугой, болезненный комок.

Наиль. Это был он...

Второй голос ответил ровно, спокойно, без тени подобострастия. Женский. Правда, я не сразу узнала его обладательницы.

— Это Таро. Главная... Как её... распорядительница! Не отходит от тебя уже вторые сутки.

— Ваше величество, не стоит полагаться на слухи, — произнесла Эмбер. — Люди, движимые завистью, могут наговорить что угодно. Я бы не стала придавать им значения, особенно когда речь идёт о том, чтобы усомниться в намеренных действиях её величества, которые могли бы поставить под угрозу жизнь ребёнка. Это противоречит всякой логике.

В её тоне звучала стальная уверенность, но тон Наиля...

— Здравый смысл? — Он фыркнул с ядовитым сомнением. — В прошлый раз тоже всё было слишком «удобно». Слишком, опять же, удобное оправдание, — он слышимо ухмыльнулся. — У меня закрадываются мысли, Эмбер. Неприятные мысли.

Он думал, что я... что я сама?..

Мысль была настолько ужасающей и нелепой, что меня замутило. Или это от голода? Да, я действительно сильно проголодалась... и во рту пересохло, но больше всего я боялась пошевелиться.

— Младший Кальвини допрашивает задержанных, — продолжил Наиль. — Благодаря его оперативности её вовремя доставили к лекарям. Я дал ему карт-бланш на расследование. Пусть копает.

Младший Кальвини... Эрик. Он ведёт расследование?

— Конечно, он ведет расследование. Ей-богу, иногда ты меня так раздражаешь своей... наивностью. Он так-то он капитан всей дворцовой стражи, и это его прямая обязанность! Хотелось бы верить, что он оперативно обнаружит виновника произошедшего.

— А что со служанкой? Ну, с Сарой? — осторожно спросила Эмбер. — Она близка с её величеством, и она первая подняла тревогу, привела помощь.

Наиль замялся. Пауза была красноречивее любых слов.

— Расследование ведётся, — сухо отрезал он, уходя от прямого ответа.

Сара тоже под подозрением. Боже, что с ней? Что со всеми ними?

— Лия, — внезапно произнесённое Наилем имя прозвучало как щелчок хлыста. — Она не раз намекала на странности в поведении моей юной супруги. Я не придавал значения её словам, но теперь...

— Ну конечно... Она всегда икшается рядом с этим придурком. Вот же сладкая парочка. Как можно быть таким тупым, чтобы не замечать, что находится за сладкой улыбкой этой слизкой жабы?

Его тяжёлый взгляд остановился на мне, и я замерла, пытаясь выровнять дыхание, делая вид, что сплю.

— Я буду лично наблюдать за её величеством до полного выздоровления, — твёрдо заявила Эмбер. — Герцогиня Кальвини возвращается ко дворцу через несколько дней. Она, как никто другой, сможет провести внутреннее расследование в ближайшем окружении императрицы.

Наступила пауза. Казалось, Эмбер набиралась смелости.

— Ваше величество... — начала она осторожно. — А расследование относительно... покушения лично на вас? Меню того дня было составлено с учётом ваших предпочтений. Императрица лично участвовала в его составлении, контролировала приготовление через служанок. Думается мне, она... старалась угодить, а кто-то с нечистыми помыслами мог воспользоваться этим. Прошу вас, будьте благоразумны в оценке её мотивов. Она бы никогда не посмела пойти на подобное по отношению к вашему величеству. Это попросту... не она. Она не могла, это не в ее характере. А если допустить вариант самоотравления... Мало кто выберет такой мучительный способ добровольно попрощаться с жизнью.

Её слова повисли в воздухе, как зимний туман.

Наиль медленно выдохнул. Не ответил. Потом раздались шаги, и давящее присутствие ушло за дверь, которая мягко, почти беззвучно закрылась.

Моё сердце бешено колотилось, пока я лежала, прислушиваясь к его ритму.

— Пора бы очнуться нашей неудавшейся мученице, а то детятко голодом заморишь!— тут же затараторила бабка у меня в голове. Голос её звучал

Точно! Как ребенок?

— Да нормально всё. Пока ты спала, я слышала беседу Эдис и каких-то других врачей.

Слава богам...

Я приоткрыла глаза и какое-то время тихо прислушивалась к ощущениям. Насколько могу понять себя, я была зверски голодна.

Наиль предполагает, что я всё подстроила, и это вполне очевидно...

— Он идиот, опасный идиот,— отрезала бабка.— А вот кто не идиот… так это наша милая маркиза. Бьюсь об заклад, это её рук дело. Даже без доказательств, нутром чую. Кры-са. Но как она это провернула?

Роза Петровна принялась перебирать варианты помимо Лии. Под подозрением были все.

— У Марии мотивы не ясны. Девушка казалась преданной, но преданность — штука переменчивая. Сара? Ну не знаю... Слишком рьяно бросалась тебя спасать для предателя. Хотя... Отчаянная нужда могла заставить продать душу. Но опять же — зачем тогда спасать? Чтобы не лишиться платы? Сомнительно. Разве чтобы заслужить ещё большее доверие. Новенькие служанки? Сама очевидность. Мы к ним не присмотрелись, толком не познакомились. В одну из них могла вцепиться даже Паолини. Вот где искать надо!

Её слова звучали логично. Но опять же — кому верить? На кого опереться в этом гадюшнике?

Я больше не могла лежать. Голод и жажда стали невыносимыми, а главное — мне нужно было в уборную. Если я пролежала двое суток... Даже думать не хотелось, каким образом я справляла нужду в подобном положении.

Я медленно, с чудовищным трудом протянула руку к маленькому серебряному колокольчику на тумбочке. Пальцы дрожали, не слушались, но я ухватилась за холодную ножку и встряхнула.

Чистый, тонкий звон разорвал тягучую тишину покоев.

Мгновение — и в комнату влетела распорядительница Таро, а следом за ней несколько служанок.

Я приподнялась на локте, собирая в кулак всё своё мужество, всю волю, все силы, что остались в этом измученном теле. Голос вышел хриплым, едва слышным — но твёрдым.

— Я... мне надо облегчиться.

Таро шагнула ко мне, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое — облегчение? Радость?

— Конечно, ваше величество. Сейчас поможем.

Глава 44.2

Розалинда Винтеборн

Лёгкий стук в дверь, и на пороге появилась Беатрис. Она вошла с видом человека, который не спал несколько ночей, но ни за что в этом не признается. Её обычно безупречная причёска сегодня чуть проще, а под глазами — тёмные тени.

— Ваше величество, — фрейлина сделала неглубокий реверанс, а в глазах неподдельное облегчение при виде меня сидящей. — Вы выглядите… крепче.

— Благодаря заботе Эдис и Эмбер, — тихо ответила я, откладывая книгу, которую не могла читать. Страницы сливались в одно пятно. — Садитесь, леди Хилл. Отчёт?

Она села на краешек стула.

— Всё под контролем. Переписка отсортирована, текущие прошения переданы в канцелярию его величества. Вам не о чем беспокоиться. Герцогиня Кальвини вернётся завтра к полудню. И… это для вас.

Она протянула мне сначала одно письмо — аккуратный, без лишних украшений конверт, пахнущий духами, которые я узнала. Маргарет. А потом… потом она кивнула служанке, и та внесла целый серебряный поднос, заваленный конвертами, свёртками и маленькими шкатулками.

Поднос с лёгким звоном поставили на стол рядом со мной, а я уставилась на это изобилие.

Моя самая просторная гостевая, и без того наполненная цветами и предыдущими дарами, теперь походила на лавку ростовщика в день выплат.

— Что это? — спросила я, не в силах скрыть изумление.

— Выражения чувств, ваше величество, — сухо пояснила Беатрис. — Слухи о вашем… недомогании дошли до некоторых ушей. Все спешат заверить вас в своей преданности и пожелать скорейшего выздоровления.

Я провела пальцем по груде писем. Шёлк, сургучные печати всех мастей, позолота.

— В прошлый раз, когда я болела, такого ажиотажа не было, — заметила я, а на губах сама собой появилась кривая улыбка. Все они боялись. Не за меня, а за свою шкуру, за связи, за положение. Стоило Наилю проявить хоть каплю внимания — и они кинулись, как стая гончих, заискивать. — Что нового по расследованию?

Беатрис покачала головой, и в её глазах читалась досада от собственного неведения.

— Ничего существенного. Всё в руках капитана стражи. Если хотите подробностей… вам стоит поговорить с ним.

Я резко отвела взгляд, к сердцу подступил знакомый ком.

Нет. Не с ним. Не сейчас. Я не выдержу его взгляда — того, что был в последнюю секунду перед темнотой. Полного боли, ужаса и… того, который я не понимала, как трактовать.

— А Мария? — спросила я, переключаясь. — Как она?

— Идёт на поправку, но в связи с тем, что помощь ей была оказана с опозданием, ещё слаба.

— А Сара? Когда её отпустят?

Беатрис снова покачала головой.

— Этого я не знаю, но не тревожьтесь. Если бы было что-то серьёзное, мы бы уже знали.

Её слова должны были утешить, но не утешали. «Не знаю» — вот всё, что у меня было. Море неизвестности, в котором я тонула.

Беатрис удалилась, оставив меня наедине с горой чужих «переживаний». Я взялась за письмо Маргарет, но вскрыть не успела.

Дверь снова открылась. Вошла Эмбер, а за её спиной, как пёстрые птицы, возникли три фигуры. Анна Обер, Виктория Донуа и… Женщина лет тридцати, с царственной осанкой, унаследованной от матери и тёмными, гладко зачёсанными волосами, но когда она подняла глаза, меня будто накрыло волной.

Синие.

Глубокие, пронзительно-синие глаза, обрамлённые густыми, тёмными ресницами.

Еговзгляд. Но они отличались спокойной, ясной глубиной. Её дочь, его сестра. Мелани де Вилье.

— Ну вот,— тут же зашептала бабка.— Семейство почти в сборе. Мне кажется или все Кальвини притягиваются к тебе, как железная стружка? Да еще и наша Виктория… Смотри-ка, как глазки бегают.

Я заставила себя улыбнуться.

— Какая приятная неожиданность. Герцогиня де Вилье, добро пожаловать.

Мелани склонила голову в безупречном поклоне.

— Ваше величество. Для меня честь быть принятой. Мать передаёт вам свои самые тёплые пожелания и сожалеет, что не может быть здесь лично.

Эмбер осталась у двери, превратившись в антураж, слившись с ним. Служанки под её недремлющим взором начали расставлять фарфор с тихим звоном.

Виктория, дождавшись приглашения, устроилась поудобнее. Голубые глаза с жадным любопытством скользнули по моему лицу, переместившись к животу.

— Ваше величество, мы так перепугались... Слава

Виктория засыпала меня вопросами, как горохом. Глупыми, на гране бестактности, где-то наивными.

— О, Господи,— застонала бабка.— Да заткнись ты! Какие толчки на таком сроке? У неё там ещё головастик, а не футболист.

И, словно под диктовку Розы Петровны, раздался спокойный, мелодичный голос Мелани:

— Мисс Донуа, вы, кажется, немного забегаете вперёд. На таких сроках движения ребёнка обычно ещё не ощутимы. Это позже, ближе к пятому месяцу. Думаю, Её Величество не сможет утолить ваш ярый интерес... А если так любопытно, поспешите замуж. Испытаете всё на себе.

Виктория надула губки, но смолкла.

Бабка мысленно ахнула:— О, нравится мне эта девочка!

Анна, тем временем, скромно кашлянув, вступила в разговор:

— Погода, кажется, налаживается. После вчерашнего снегопада воздух словно стал свежее. Надеюсь, это поможет вашему скорейшему выздоровлению. И… Я принесла вам маленький подарок. Чтобы скрасить ваши дни.

Анна вручила мне небольшую деревянную шкатулку светлого оттенка. Внутри, на бархатной подложке, покоилось изящное бисерное челно, предназначенное для вышивки. Хотя это изделие не было изготовлено из драгоценных материалов, его тонкая и изящная работа вызывала восхищение.

— Это творение одной монахини из аббатства Святой Клары, — с мягким голосом произнесла Анна. — Она создает подобные вещи, чтобы успокоить душу. Я подумала, что вам, возможно, понравится. Ведь в ваших руках даже самое простое рукоделие становится настоящим искусством.

Слова казались искренними, как и взгляд янтарных глаз.

— Ну не спеши ты так доверять-то...

Я улыбнулась, приняв подарок.

— Благодарю...

Виктория наблюдала за этим обменом, и, кажется, в её глазах вспыхнула искорка досады, что её затмили.

— Вот он, шанс! Бросай наживку,— скомандовала бабка.— Эта ветреница снесёт всё прямиком в уши маркизы.

Я сделала вид, что размышляю, глядя на челнок, затем вздохнула, понизив голос до конфиденциального шёпота.

— Вы все так чутки и добры… А я здесь лежу и только могу, что думать об этом расследовании. Просто кошмар... Знаете, мне Эмбер сегодня намекнула… — Я сделала многозначительную паузу, ловя взгляд Виктории. — Что некоторые из задержанных служанок… заговорили.

Я увидела, как Эмбер едва заметно вздрогнула, но выражение лица осталось каменным. Виктория же замерла, её губы приоткрылись.

— И… что же они говорят?

Я пожала плечами с видом уставшей от всего этого женщины.

— Кажется, дело не ограничивается кухней. Есть нити, которые ведут… выше. Но, — я махнула рукой, — не будем... Всё в руках капитана.

Я убедилась, что крючок проглочен.

— Теперь пусть эта Павлини ночей не спит, гадая, какая из её «ниточек» дала слабину.

Я плавно перевела разговор, повернувшись к Мелани.

— Герцогиня, вы же сами — молодая мать. Вашему сыну, кажется, уже два года? Не дадите ли советов мне, неопытной? Чего мне действительно стоит ожидать?

Виктория откинулась на спинку, явно разочарованная сменой темы, но Мелани оживилась. Её синие глаза смягчились.

— О, ожидать можно многого, ваше величество. И не только плохого. Самое главное — слушать своё тело. Оно само подскажет. Помню, в последние месяцы я могла заснуть только сидя, оперевшись на гору подушек… А ещё меня непреодолимо тянуло на мочёные яблоки с мёдом, хотя до этого я их на дух не переносила.

Она увлечённо заговорила, делясь маленькими житейскими историями, далёкими от дворцового блеска, и впервые за много дней в моей груди что-то тихо и робко оттаяло. Пока она говорила, я могла просто слушать, почти забыть о всех проблемах.

Глава 44.3

Розалинда Винтеборн

Дверь закрылась за последней из гостей — герцогиней де Вилье. Тишина, наступившая после их ухода, была слишком густой.

Я не стала её нарушать. Просто повернулась к Эмбер, которая, как тень, оставалась у двери.

— За Викторией и Анной, — сказала я тихо. — Наблюдать. За каждым их шагом, за каждой встречей, за каждым намёком в разговорах. Вы ведёте внутреннее расследование, пока герцогиня не вернулась на свое место подле меня. Так что включите их в круг интересов. Я хочу знать всё. Кто их видел, с кем говорили, что обсуждали.

Эмбер чуть замерла. Её бесстрастное лицо дрогнуло на долю секунды — не ожидала она такого прямого, холодного приказа, но при этом оставалась профессионалом. В ответ один чёткий, почти воинский кивок.

— Будет исполнено, ваше величество.

— Молодец. Начинаешь говорить, как правитель, а не как испуганная овечка. Теперь давай подумаем о корне зла. О нашей милой Лии и о том, какие, интересно, у неё отношения с твоим придурочным супругом?

Я мысленно скривилась. Сама мысль вызывала отвращение.

— Не морщись. Реальность она такая, грязная. Через постель женщины веками вертели мужчинами, как хотели. Особенно такие, как Павлини. Не удивлюсь, если у них роман или что-то вроде того. Она же была привязана ко двору через покойную кузину, а, значит,мея пригрелась у самого трона довольно-таки давно.

Нехотя, но я повернулась к Эмбер, которая всё ещё ждала.

— Эмбер. Когда в последний раз маркиза Пав... Паолини навещала его величество?

Вопрос прозвучал резко, почти грубо, но Эмбер снова проявила чудеса самообладания.

— Их встречи в последние месяцы стали… реже, ваше величество, — ответила она, тщательно подбирая слова. — Последний раз, насколько мне известно, они виделись… в тот же день. В день инцидента.

Слова повисли в воздухе.

В тот же день.

— Содержание их беседы тебе, конечно же, неизвестно... — подчеркнула я и получила ожидаемы кивок.

— Верно, но... Думаю, логично предположить, что маркизе выгодно, чтобы ваша репутация была... подмочена не только в глазах двора, но и лично в глазах его величества. И, соответственно, невыгодны ваши... сближения. Чаепития. Совместное времяпрепровождение. Что, собственно, и произошло. Насколько я знаю, она не без труда выпросила ту аудиенцию.

Старуха мысленно присвистнула.

— Стерва... Значит, она его и настраивала. Капала в уши, прежде чем кто-то капнул в твой суп. А потом — раз! — и правда отравление.

Я почувствовала, как внутри всё сжимается от злости. Ладно я, но сумасшедшая сука... Как же ребенок? Неужели в ней нет и капли человечности?

— Так, не горячись. Враг ясен. Методы — тоже. Теперь наша тактика... Как бы то ни было, но тебе придётся первой идти на контакт со своим приёб... Прилузнутым мужем.

Что?! Да ну тебя!

— Слушай! Он теперь сомневается в тебе. Подозревает. Нам нужно эти подозрения развеять. Тебе пора стать в его глазах покорной, нуждающейся в нем, беременной женой. Завладеть его вниманием, чтобы его уши для слов этой Павлины стали глухи. Сейчас для тебя эта броня будет самой надёжной! Манипулируй им через ребенка! Мужики расплываются в лужу добровольно.

Мне хотелось закричать, что я не смогу. Прикасаться к нему, просто стоять рядом с ним… Но разум уже соглашался с бабкой.

Ближе к вечеру Эмбер снова появилась с докладом.

— Марии стало значительно лучше. Серия допросов и проверок… завершена. Если его величество не будет против, она сможет вернуться к вам на службу в ближайшие дни.

— А Сара? — спросила я, уже почти не надеясь.

Эмбер лишь покачала головой.

— Никаких известий.

После её ухода комната снова навалилась на меня своей тишиной. Беспомощность душила. Я ничего не контролировала. Ни расследования, ни судьбы тех, кто мне предан, ни даже собственной безопасности.

— Хочешь немного… ясности?— тихо, почти соблазнительно предложила Роза.— Заглянуть одним глазком? Карты могут дать подсказку. Хоть какую-то ниточку.

Я замерла. Суеверие боролось с отчаянием.

— Хорошо, — сдалась я шёпотом.

Через несколько минут маленькая колода, спрятанная на дне шкатулки с безделушками, лежала на столе. Бабка сосредоточенно молчала, Казалось она физически была здесь, в комнате, склонившись над картами и раскладывала их медленно, вдумчиво.

— Женщина,— наконец прозвучал её голос в моей голове.— Виновна женщина. Коварная. Полная зависти и такой жестокости, что мороз по коже. Она… влияет словами, намёками. Сеет раздор.

Я затаила дыхание. Лия. Это могла быть только она.

— А вот… Грязную работу,— продолжила бабка, когда я перевернула следующую карту,— провернула другая. Тоже женщина. Но здесь… Принуждение. Страх. Не её воля, но её судьба… Кармический долг за содеянное в прошлой жизни,— Роза Петровна замолчала.— Тяжёлая судьба... И расплата близка. Уже ничего не изменить.

Моё сердце бешено заколотилось.

— А это… твои карты, Розалинда.— Её голос с каждым словом, казалось, осип:— Башня, пятёрка мечей и... Колесница.

— И? Что значит? Мне кажется, вы собираетесь сказать что-то плохое.

— Будь осторожна. Каждую тень проверяй,— она сделала паузу,— велика вероятность. Очень велика, что твоя жизнь будет спасена… ценою чужой.

В комнате стало душно. Я вскочила, смахнула карты со стола резким, почти истеричным движением. Они разлетелись по ковру.

— Хватит! Хватит этих страшилок!

— Я же предупреждала, что правда тебе может не понравиться,— сухо ответила бабка, но в её тоне не было злорадства. Только горечь.

Я больше не слушала. Сгребла карты в охапку, сунула обратно в шкатулку и захлопнула крышку, как будто могла запереть там и само предсказание. Потом, под её немое, осуждающее ворчание и попытки успокоить, зарылась в постель, натянув одеяло с головой, но слова«ценою чужой»звенели в ушах, смешиваясь с образом Сары, чьё лицо я уже не могла ясно вспомнить.

За что мне это, Богиня Ливи?

Глава 45 Моя Роза

Розалинда Винтеборн

Следующее утро наступило поздно. Пробилось сквозь тяжёлые бархатные шторы, как настойчивый, но незваный гость. Мне позволено было спать дольше — «в связи с положением и перенесённым потрясением».

Позволено.

Это слово висело в воздухе, пропитывая всё вокруг: Эмбер, появлявшуюся каждые два часа с неизменным вопросом о самочувствии, служанок, чьи взгляды скользили по мне с новой, щепетильной осторожностью, даже сам воздух в покоях казался густым от неназванных запретов. Это раздражало. Каждая клетка моего тела протестовала против этой позолоченной клетки, против этого бережного удушения.

Чтобы отвлечься, я принялась разбирать гору писем, оставленную Беатрис. Большинство — пустая шелуха: официальные соболезнования, цветистые пожелания здоровья, подписанные людьми, которым я была безразлична. Но одно заставило меня замереть.

Конверт был простым, без герба. Адрес написан неровным, словно намеренно изменённым почерком. Внутри — единственная строчка:

«Ваше величество. Иногда самые интересные истины прячутся в самых пыльных углах. Загляните в библиотеку. Возможно, вы найдёте там нечто, что прояснит ваши собственные мысли».

Ни подписи. Ни печати. Только холодок, пробежавший по спине.

— Что за чушь?— тут же зашептала бабка Роза, насторожившись.— Опасно. Слишком опасно. Это может быть ловушкой.

Но если там...

— О прекрати... правда. Надо передвигаться чужими ногами.

Чьими? — отчаяние плеснулось в моём внутреннем диалоге. — У нас нет никого, кому можно доверить такое. Мария ещё не пришла в себя. Сара… Мы не знаем, когда её отпустят. И отпустят ли вообще!

Мы спорили мысленно ещё полчаса, но к согласию так и не пришли. Одно было ясно: в библиотеку надо идти. Но как? И когда?

Отложили мысленную перебранку до лучших времён, а все потому что у меня нарисовались «планы» — с лёгкой руки всё той же неугомонной старухи.

Вечером того же дня я стояла у дверей кабинета Наиля.

Почти добровольно.

После многочасовых изнурительных уговоров.

— Это необходимо!— не уставала твердить бабка.— Ты должна залатать трещину. Он сомневается в тебе. Надо вернуть его на свою сторону. Хотя бы видимость его расположения. Иди и сыграй ревнивую, обиженную жену. Это он поймёт.

Каким образом мне провернуть это?! Столько лет не ревновала, а тут воспылала? Это же бессмыслица!

— Говорю тебе, иди! Ты беременная женщина. Каждый уважающий себя мужчина знает, как лихо скачет у них настроение!

Я поджала губы. Сердце бешено колотилось, отказываясь участвовать в этом спектакле.

Сделала глубокий вдох. Постучала.

Дверь распахнулась почти мгновенно. Камердинер объявил о моём приходе, и я переступила порог.

Наиль сидел за письменным столом, но не работал. Просто смотрел в окно в темное небо. На его лице застыло странное выражение — отрешённое, но при этом внимательное, будто он прислушивался к чему-то внутри себя. Когда он повернулся ко мне, в глазах мелькнула привычная подозрительность — и тут же сменилась натянутой, слащавой улыбкой.

— Розалинда. Какая неожиданность. Чем обязан?

Он отмахнулся от камердинера, и тот скрылся за тихо щёлкнувшей дверью.

— Я… пришла навестить вас. — Мне даже не пришлось заставлять голос звучать тихо и неуверенно. — Но если вы заняты…

— Для тебя у меня всегда найдётся время. — Он отодвинул стул, жестом приглашая подойти ближе. — Я думал, ты уже спишь.

— Не могла уснуть. — Мой голос прозвучал тихо, но ровно.

— О чём же? — Он откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. Поза расслабленная, но напряжение витало в воздухе.

— Обо всём понемногу. О том, что мне лучше. Эдис говорит, ребёнок не пострадал, это главное. — Я говорила плавно, глядя на свои руки. — Стараюсь гулять, когда погода позволяет. Читаю. Скучаю по… обычным делам.

Он кивал, но взгляд скользил по моему лицу, выискивая фальшь.

— Ты должна беречь себя. Теперь больше, чем когда-либо.

— Я стараюсь. — Я вздохнула. Потом подняла на него глаза.

Разговор буксовал. Я чувствовала, как каждую секунду теряю почву под ногами.

— Спрашивай о расследовании!— подтолкнула бабка.

— Наиль… А что с расследованием? Есть новости? — робко спросила я.

Его лицо мгновенно закрылось. Стало непроницаемым.

— Не твоя забота, Розалинда. Капитан Кальвини справляется. Нечего тебе волноваться.

— Давай, дожимай! — подстегнула бабка. — Только аккуратно!

Может, сама попробуешь? — недовольно взбрыкнулась я. — Легко говорить, наблюдая со стороны!

— Нет уж, давай сама. А то ничему так и не научишься. Я достаточно говорила за тебя, пора бы учиться отстаивать себя самой. Авось я помру...

Но ты же говорила...

— Да помню я! Но я ж не уверена в обратном! Не отвлекайся.

Я сделала вид, что обиделась. Слегка надула губы — жест, который когда-то, в самом начале, мог его растрогать.

— А моя забота — то, что мой муж слушает какую-то… левую женщину! — выпалила я, глядя в пол. — Вместо того чтобы спросить меня. Снова. Я думала, мы договорились...

Он замер. В его глазах мелькнуло самое настоящее, неподдельное удивление.

Потом он рассмеялся. Коротко, глухо — но это был смех.

— Левая женщина? О, боги… Ревнуешь? В твоём положении? Это… очаровательно.

— Вот видишь, его забавляет!— прошипела бабка.— Дави гада!

— Я не ревную! — возразила я с напускной горячностью, внутренне корчась от отвращения к самой себе, параллельно раздражаясь Розой Петровной. — Я… Я обижена. Ты же слышал эти слухи про меня, но вместо того чтобы прийти и поговорить со мной… Ты, наверное, обсуждал это с кем-то другим. С той… маркизой. Лией Паолини! Опять эта женщина. Мы же уже говорили об этом! Я бы никогда!.. — Голос мой задрожал, и слёзы, давно копившиеся от страха и бессилия, сами собой навернулись на глаза. Они были настоящими. — В принципе... чему я удивляюсь? Зачем злюсь?.. Ты всё равно мне не веришь... Затем с явным раздражением стерла с щек полосы слез и вскинула переполненный неверием и раздосадованностью взгляд: — Думаешь, я способна на такое? Навредить себе? Нашему ребёнку?!

Я смотрела на него с нескрываемым презрением, слёзы катились по щекам — горькие, соленые, не требующие никакой игры, ведь я так ненавидела его и так же сильно боялась... А видя, как его насмешливость тает и сменяется чем-то другим. Чем-то теплым, влажным… и пугающе одержимым. Он смотрел на меня не с нежностью — нет. Там плескалось нечто властное, более собственническое, но в данный момент — благодушное?

— Осторожно,— вдруг зашептала бабка, и в её шёпоте прозвучала тревога.— Это не нормальная реакция. Это…

— Тише, тише,моя роза.— Голос стал низким, вкрадчивым. Наиль поднялся с кресла и, к моему ужасу, опустился на ковёр прямо у моих ног. Взял мою руку и прижал к своей щеке. Кожа была горячей, почти в лихорадке. — Не плачь. Ты не представляешь, как больно видеть твои слёзы. Особенно из-за такой ерунды.

Глава 45.2

Его пальцы сжимали складки моего платья, а я застыла, не смея пошевелиться. Боялась, что любое движение разорвёт этот хрупкий, опасный момент.

— Не слушаю я ничьих сплетен, — говорил он, глядя в огонь камина. — Я всегда был ведом своими страхами, а не чьими-то словами. А мой главный страх — это потерять тебя, ведь я так люблю тебя... — Я молча слушала, ощущая, как мурашки бежали по спине. — Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на меня иногда? Как на монстра, — он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Это сводит с ума, право. Прости меня, если бываю груб. Просто… когда я вижу, как на тебя смотрят другие мужчины, как они пытаются быть с тобой ласковыми… во мне всё закипает.

Ты моя...Ты принадлежишь только мне.

— Ненормальный,— ледяным шёпотом выдохнула бабка.— Больной фанатик. Садист, который думает то любит, а на деле любить-то и не умеет. Он научен только… обладать.

Его слова были обжигающими и леденящими одновременно. В них не было любви — только болезненная, удушающая одержимость.

Он говорил это, глядя куда-то в пространство перед собой, а я сидела окаменев, чувствуя, как его дыхание пропитывает ткань платья жаром.

— Ребёнок… это замечательно. — Его пальцы сжали мою ладонь так, что кости хрустнули. Я не посмела отдёрнуть руку. — Наш наследник. Мне всё больше кажется, что это будет мальчик. — Голос звучал задумчиво, почти нежно. — Аларик… или Алонсо. Эти имена обозначают благородство. Но если девочка… то Луиза. В честь моей матери. Ты не представляешь, как я рад, Розалинда. Что ты наконец открылась мне, поделилась своими мыслями и переживаниями. Что эта стена между нами… она постепенно рушится. Со временем всё будет по-другому...

Я чуть наклонила голову, изображая согласие. Внутри всё было пусто и холодно, несмотря на то, что имена, предложенные им, мне и вправду пришлись по душе. Он говорил мечтательно, но в его тоне не было нежности к будущему младенцу. Только ко мне. Ребёнок был инструментом. Гвоздём, которым он прибивал меня к своему трону. К самому себе...

Эта извращённая, невыносимая нежность, от которой хотелось кричать, парализовала меня. Она оказалась в тысячу раз более пугающей, чем его гнев.

— Я так рад, что ты пришла. — Он поднял глаза, смотря на меня снизу вверх. Глаза горели в отблесках пламени: пугающе пустые и одновременно переполненные этой странной, извращённой страстью. — Теперь я вижу, что мы можем быть ближе.

Не переживай, я буду защищать тебя от всех.Никто не посмеет посягать на твой покой.

— Вот бы ты оградил ее от самого себя. Розалинда, уходи.— Голос бабки стал жёстким, требовательным.— Выходи

Мне нужно было сменить тему. Немедленно.

— Я… я верю тебе. — С трудом выдавила я, осторожно проводя рукой по его волосам. Жест, от которого тошнило. — И я не хочу больше ссор. Хочу, чтобы всё было хорошо, но нужно найти того, кто хотел нас поссорить… или хуже. Кто попытался отнять нашего ребёнка.

Он медленно повернул лицо к камину. Взгляд стал задумчивым, почти ясным. Потом он встал, навис надо мной и поцеловал в макушку. Жест почти отцовский — если бы не ледяная дрожь, пробежавшая по позвоночнику.

— Из внешних угроз… — Вернувшись на свое место и откинувшись на спинку кресла, в его взгляде появилась привычная, хищная задумчивость. — Дошкария. После последней «кампании» отношения, мягко говоря, натянуты, но это слишком «прямо». Не в их стиле. Или… — Он усмехнулся. — Твой бывший жених, принц Бонисии. Месть за расторгнутую помолвку? Но это было бы глупо и маловероятно. Он не настолько идиот, чтобы ссориться с Элдорианской империей из-за девушки.

Моё сердце ёкнуло.

Бонисия. Родина. Дом. Всё, что было так далеко и так безвозвратно потеряно. Я была обещана принцу, но одна неосторожная встреча с Наилем решила мою судьбу после одного короткого взгляда. После одной вежливой улыбки.

Я подавила вздох.

— Есть ещё один вариант, — голос внезапно стал тише, но приобрёл металлический оттенок. — Месть лично мне. От семьи Эсмы.

Я заставила себя не шелохнуться. Имя предыдущей императрицы, умершей в родах, редко произносилось вслух. Слишком редко.

— Мы с ней… уважали друг друга. — Он говорил спокойно, почти бесстрастно, но в уголке рта задергалась мышца. — У нас были чёткие границы. Я её не любил, как и она меня. У неё был роман на стороне. Довольно давний. Это меня… не касалось до тех пор, пока она не забеременела. У нас была договорённость зачать ребёнка примерно через полгода, но Эсма оказалась неосмотрительнее и глупее, чем я предполагал.

В камине треснуло полено, выбросив сноп искр.

— Оскар был в ярости. Наследник империи — бастард? Неприемлемо. Но что поделать… — Он развёл руками в фальшивом жесте смирения. — Впрочем, судьба рассудила иначе. Эсма не выдержала родов. Истекла кровью. Врачи ничем не смогли помочь.

Зловещая пауза повисла в воздухе. Потом он повернул ко мне лицо, на губах играла тонкая усмешка.

— Её отец, маркиз Бренциони, и оба брата — Леонард и Шейн… Они, конечно, были сломлены, но я уверен, в их сердцах затаились подозрения. Что я… как-то причастен. Никаких доказательств, разумеется, нет. Но злоба — штука слепая. Они могли решить отомстить самым низким способом — через тебя.

Мир вокруг сузился до точки биение собственного сердца в ушах — громкое, неровное, паническое. Бабка в моей голове застыла в абсолютном, леденящем шоке.

— Он… он только что… Он практически признался,— прошептал её внутренний голос, лишённый всякой иронии, полный чистого ужаса.— Он спокойно говорит о смерти своей жены, о бастарде… и эта улыбка… Боги, Розалинда, он убил её. Я чувствую это костями! Это самый логичный вариант!

Меня захлестнула тошнота. Я смотрела на его лицо, освещённое огнём, на эту спокойную, почти мечтательную улыбку — и видела в нём абсолютного, расчётливого монстра. Он делился этим со мной, как делятся интригующей теорией, проверяя мою реакцию.

Мне потребовалось невероятное усилие воли, чтобы не отпрянуть. Я вдохнула — медленно, будто сквозь вату — и заставила губы сформировать слова:

— Это… ужасно. Но… ты же сказал, нет доказательств. Как тогда найти виновного?

Голос прозвучал тихо, сбивчиво, но это сработало. Он принял это за женскую растерянность.

— Не терзай себя... Эрик уже предоставил отчёт, правда, я ещё не успел ознакомиться с ним, но мои шпионы работают. Правда всплывёт. Кстати, — он отступил, делая вид, что вспомнил что-то незначительное, — та служанка… как её… Сара, кажется. Скоро будет освобождена. Ничего компрометирующего не нашли. А вот новенькие… с ними ещё придётся разобраться.

Радость за Сару вспыхнула во мне яркой, болезненной искрой — и тут же погасла, задавленная тяжестью осознания.

— Он только то говорил, что не читал отчет Эрика,— одновременно осознав одно и тоже, мы с бабкой смолкли.

Он дёргал за ниточки.

Он решал, кого выпустить, а кого держать в плену, это означало лишь то, что если бы я не пришла, вероятно, и Сару бы более не увидела. При этом он спокойно говорил о смерти одной жены, пока другая сидела и дрожала рядом.

Я поднялась. Колени дрожали.

— Я рада, что она не предательница. Уже поздно. Мне пора возвращаться, иначе мадам Таро меня снова отчитает за поздний приём лекарства. Я пойду. Тебе тоже нужно отдыхать.

Он кивнул. Лицо снова стало спокойным, почти умиротворённым.

***

Как только я вышла из его покоев, когда тяжёлая дверь закрылась за моей спиной, я позволила себе прислониться к холодной каменной стене. Дрожь охватила с головы до ног, и я обхватила себя руками, но холод шёл изнутри.

Бабка молчала. И это молчание было красноречивее любых слов.

Мы обе поняли одну и ту же страшную истину: я ложусь в одну постель с убийцей.

Теперь цена ошибки известна — судьба Эсмы тому пример.

Он был рад, что я «открылась». Он видел в этом сближение, а я видела лишь бездну его больной, собственнической одержимости, которая теперь, получив мнимую взаимность, могла стать ещё более непредсказуемой.

— Черт.... оказывается ты очень даже неплохо справлялась. По крайней мере он был предсказуем, как и ты, но не сейас когда ты начала меняться под моим влиянием...

Я поджала губы. Она права, но это не значит что я намеряна вернуться к предсказуемому Наилю.

— Даже при большом желании не получится. Он распробовал «новую» тебя и начал сам меняться. Но знаешь что? Он подстраивается под тебя, и это очень важная, пусть и крошечная деталь в ваших взаимоотношениях. Если правильно и гибко всё сделать, мы научимся им управлять.

Ну нет! Я не хочу больше поддаваться на твои авантюры!

Мне было не по себе. Так не по себе, что хотелось бежать, но бежать — некуда.

— Не торопись с выводами.

Глава 46 Преданность

Особняк герцогов

Начало зимы накинуло на столицу тонкое ледяное покрывало.

В больших окнах трапезной особняка Кальвини темнело рано, отражая теплое сияние люстр и мерцающее пламя камина. Воздух был наполнен запахом жареного мяса, пряного вина и воска — уютная, дорогая, семейная идиллия, под которой клокотали скрытые течения.

За длинным дубовым столом, накрытым белоснежной скатертью и серебряными канделябрами, собралось далеко не всё семейство. Герцог Кайрат отсутствовал — официально завален срочными делами в канцелярии. Старший сын, Адам, тоже не приехал, оставшись в своём поместье.

Герцогиня Рэйчел Кальвини сидела во главе стола. Она вернулась лишь сегодня днём, и на её обычно безупречном лице читалась лёгкая усталость, приправленная беспокойством. Пропустить столько времени при дворе в такой момент было опасно.

Напротив неё расположилась Мелани. Её поза была безупречной, как у матери, но взгляд, унаследованный от отца, оставался задумчивым.

Справа от матери сидел Эрик. Он отрезал кусок мяса с сосредоточенностью хирурга. Взгляд был прикован к тарелке, но мысли витали где-то далеко, в каменных лабиринтах дворца. Атмосфера была внешне спокойной, но под тонким слоем светской беседы клокотали невысказанные слова.

— Как там Адам? — спросила Рэйчел, откладывая вилку. — И маленький Чарльз? Ты говорила, они навещали тебя в поместье.

Мелани мягко улыбнулась.

— Чарльз в порядке. Кричит так, что, кажется, слышно в соседнем графстве. Адам… — она сделала небольшую паузу, — Адам поглощён новыми обязанностями отца. Что касается Тильды… — Мелани деликатно потянула за бокал. — Тильда не отпускает Адама ни на шаг. Кажется, после родов она стала ещё более… ревнивой к его времени. Между ними не всё гладко.

— Первый ребёнок — это всегда испытание для брака, — вздохнула Рэйчел, обменявшись с дочерью понимающим взглядом. — Надеюсь, они справятся. А твой отец… — она сделала паузу, её взгляд на миг стал отсутствующим. — Я надеялась, он будет сегодня.

Мелани неоднозначно покачала головой.

Герцогиня вздохнула. В её глазах промелькнула тень чего-то большего, чем просто досада от отсутствия мужа.

— Отец завален работой. Переговоры с южными провинциями о новых зерновых поставках. Он просил передать свои извинения, — подал голос Эрик, отложив вилку.

Причина была формальной и правдоподобной, но между матерью и сыном промелькнул быстрый, понимающий взгляд. Истинная тема о той ночи, когда император чуть не убил свою жену, а Эрик бросился на него с кулаками, была табу. Раскол между Кайратом и Рэйчел, начавшийся тогда, лишь усугубился, и теперь герцог предпочитал тонуть в работе, а не в неразрешимых семейных и дворцовых дрязгах.

— Мама, а что задержало тебя в поместье дольше, чем планировалось? — спросила Мелани, откладывая ложку. — Ты пропустила так много здесь.

Рэйчел на мгновение замялась. Причина её задержки — деликатные переговоры с одним упрямым бароном, чьи земли граничили с владениями Адама, — не была темой для открытого обсуждения.

— Старые долги, дочь моя. И упрямство старых друзей. Пришлось применять всё своё дипломатическое искусство. Но я вернулась как раз вовремя, чтобы услышать самые тревожные новости, — она солгала гладко, но Эрик заметил лёгкое дрожание её пальцев, когда она поправляла салфетку. Дело было не в деньгах. Возможно, оно было больше связано с Адамом и его расточительными обещаниями местным баронам или с чем-то ещё более щекотливым. — Зато Мелани смогла навестить императрицу, — мягко перевела разговор Рэйчел, глядя на дочь. — Как она?

Эрик вздрогнул, как от удара.

— Ты была у неё? — спросил он, но голос прозвучал резче, чем он планировал.

Мелани отложила нож.

— Да, вчера, — кивнула Мелани, удивлённая его реакцией. — Я навестила её по твоей просьбе, мама. Она… Внешне держится. Но, мама, она ужасно похудела. Даже сквозь платье видно, как выпирают у нее кости, а ведь она должна набирать вес. Да и в глазах… пустота. Усталость. Такая глубокая усталость, будто она не спала годами. Это было тяжело видеть.

Его пальцы судорожно сжали ножку бокала. Услышать это из уст сестры было в тысячу раз больнее, чем знать это абстрактно.

— Наверное, это из-за отравления, — тихо произнесла Рэйчел, и это повисло в воздухе. — Наверняка ей страшно что-либо есть даже после череды проверок... До сих пор не могу поверить, что кто-то поступил так низко... Эрик, есть какие-то подвижки в расследовании?

Он почувствовал, как взгляды устремились к нему.

— Расследование продолжается, — ответил коротко, избегая прямого взгляда. — Процесс… деликатный. Есть несколько версий. Одна из служанок, из новеньких, вызывает вопросы. Надеюсь, вскоре удастся докопаться до истины.

Он не стал упоминать Сару, уже готовую к освобождению, или свои мрачные подозрения, уходящие в тени семьи Бренциони. Это была его ноша, и делиться ею означало подвергать опасности и свою семью.

— Служанка, — повторила Рэйчел с явной острицой. — Значит, это всё-таки изнутри. Я надеялась, что это не так.

— Ты навещала её одна? — неожиданно спросил Эрик, обращаясь к сестре чуть резче, чем планировал.

Мелани удивлённо подняла бровь.

— Нет, со мной были ещё фрейлины. Анна Обер и Виктория Донуа. А почему ты вдруг спросил?

Эрик откашлялся, отводя взгляд. Внутри него всё кричало. Он ненавидел мысль, что Розалинда окружена этими фальшивыми, сплетничающими куклами. Что он не может быть рядом, чтобы… чтобы что? Защитить? Это было его долгом. Но то, что он чувствовал, не имело ничего общего с долгом.

— Мелани, — начал он, тщательно подбирая слова, стараясь, чтобы они звучали как просьба брата, а не отчаянная мольба влюблённого. — Ты… ты могла бы присматривать за ней? Не официально, конечно. Просто… быть рядом. Она доверяет матери. Может, и тебе станет доверять. Ей нужен друг. Настоящий. А не придворные шавки.

В столовой повисло изумлённое молчание. Рэйчел смотрела на сына, и в её глазах мелькнуло понимание, смешанное с новой тревогой. Мелани же откинулась на спинку стула, её лицо выражало сначала лёгкое изумление, а затем — растущее негодование.

— Присматривать? — переспросила она голосом в коем сквозили нотки холодности. — Эрик, ты серьёзно? Мне кажется, или ты слишком… — она запнулась, не решаясь продолжать, — ...лично заинтересован в благополучии императрицы? Тебе не кажется странным, что почти каждый из нашей семьи теперь должен опекать императрицу? Не выглядит ли это со стороны как… чрезмерное влияние семьи Кальвини на императрицу? Мать ведёт с ней тайную переписку, ты расследуешь покушение на её жизнь, а теперь и я должна стать её… чем? Тенью? Нянькой? У меня есть

— Это выглядит как забота о жизни будущего наследника и его матери, — мягко, но твёрдо вмешалась Рэйчел, поддерживая сына. — И, поверь, Мелани, там, во дворце, у неё нет никого, кому она могла бы довериться без задней мысли. Если ты сможешь стать для неё хотя бы островком нормальности… это будет милосердным поступком.

— Я видела испуганную, измождённую девушку, да! — воскликнула Мелани. — Но это не делает её нашей личной ответственностью! Почему именно мы?

На этот прямолинейный вопрос не нашлось простого ответа. Рэйчел и Эрик обменялись ещё одним быстрым взглядом. Как объяснить то, что нельзя было объяснить? Как сказать, что их честь, их совесть, а возможно, и будущее их семьи оказались необъяснимым образом связаны с судьбой этой несчастной иностранки?

Эрик не нашёл ничего лучше, чем повторить, уже почти умоляюще: — Просто будь рядом, когда сможешь. Это всё, о чём я прошу.

Мелани замолчала, её взгляд скользил между матерью и братом. В поведении Эрика было что-то неуловимо-необычное. Не просто служебная обеспокоенность капитана стражи, а было что-то личное, отчаянное, тщательно скрываемое, но прорывающееся наружу в такие моменты. В её сознании, отточенном годами жизни при дворе, где каждый взгляд имел значение, мелькнула дикая, невозможная догадка. Она тут же отогнала её, как отгоняют назойливую осу.

Нет. Этого не может быть. Это было бы безумием. Самоубийством.

«Вероятно, он просто выполняет приказ, а может, просто пожалел девушку, на которую вдруг обрушилось столько испытаний. Он ведь капитан стражи, а значит, отвечает головой за ее безопасность», — убедила она себя и, прикрыв веки, с облегчением выдохнула.

— Я подумаю, — наконец сказала она, уходя от прямого ответа. — Но я не могу быть там каждый день. У меня есть свои обязанности.

Эрик кивнул, не настаивая. Этого было достаточно. Хотя бы намёк на дополнительную пару глаз, которые могли бы видеть то, чего не видят стражи.

Ужин продолжался, но атмосфера в тёплой трапезной была уже не столь безмятежной. Снег за окном падал гуще, заволакивая мир белым, безмолвным саваном.

Глава 46.2

Сара Годвин

— Встань прямо и не опускай глаза.

Голос Эмбер Таро был ровным, как лезвие гильотины. Я выпрямила спину, хотя каждое движение отзывалось тупой болью в мышцах. Каменный пол допросной и жёсткая табуретка, на которой я провела не знаю сколько часов — дней? — оставили свои следы. Но сейчас — это были её глаза, холодные и оценивающие, скользящие по моему лицу, моим рукам.

Я знала, как выгляжу. Исхудавшая. Бледная. И эти тёмные, отчётливые синяки на запястьях — не от чьих-то рук, а от верёвок, которыми меня привязывали к стулу на время «бесед» со специалистами по допросам. Я обтянула рукава пониже.

— Я готова приступить к обязанностям немедленно, — выпалила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я отдохнула!

Это была наглая ложь, и мы обе это знали, но Эмбер лишь чуть сузила глаза. Она не ждала правды. Она ждала покорности.

— Твоё самочувствие — последнее, что меня волнует. Меня волнует безопасность её величества. К которой ты теперь, после всего, имеешь сомнительное отношение.

Я проглотила ком в горле и кивнула.

Спорить было смерти подобно. Рядом, чуть поодаль, стояла Мария. Она тоже похудела. Сильно. Но если на мне уход веса выглядел болезненным, то ей он шёл. Щёки впали, скулы проступили, фигура обрела почти что графическую чёткость. Только лицо… лицо стало другим. Твёрдым. Колючим. Она будто стала старше. Её взгляд теперь буравил меня с нескрываемой, едкой неприязнью. Это было ожидаемо после всего, что между нами произошло накануне отравления.

Я отвела глаза, сделав вид, что разглядываю узор на ковре.

"Она влюблена в него", — пронеслось у меня в голове с кристальной ясностью.

В капитана. А он… Он весь изведён, весь в мыслях о другой. О той, кому мы обе служим, но Мария этого пока не видит. Но чует и злится. А я… Я оказалась той, что встала на ее пути случайно. Я являюсь той, что слишком быстро обо всем догадалась, но я не посмею вмешиваться. Не посмею, но если вдруг придется, я готова стать и той, кто защитит чужую тайну. Я смогу выдержать ненависть Марии во благо Розалинды, что так добра ко мне.

Наверное, это и называется верностью? Забавно...

— …и ни в коем случае не принимать пищу или питьё для её величества, не проверив лично у повара или у меня, — продолжала между тем свой инструктаж Эмбер. — Любое отклонение от распорядка — немедленно доложить. Твоё прежнее легкомыслие, Сара, кончилось. Один промах — и ты вернёшься туда, откуда только что вышла. Понятно?

— Понятно, — прошептала я, а в голове снова, против воли, поплыли картины той самой «допросной».

Не тёмный подвал, нет. Чистая, почти пустая комната с одним столом и двумя стульями.

И он...

Капитан Эрик Кальвини.

Он не кричал. Не угрожал. Он просто сидел напротив с измождённым взглядом, затканным тенью, и такими же тёмными впадинами. Он задавал вопросы. Чёткие, методичные.

"Кто принёс суп?"

"Видела ли ты, как его готовят?"

"Кто ещё подходил к столу до того, как села императрица?"

"Замечала ли ты странности в поведении новых служанок?"

Я отвечала, устало, монотонно, снова и снова перебирая в памяти каждый миг того рокового дня. А потом, в паузе, он вдруг спросил, глядя не на мои губы, произносящие слова, а куда-то в пространство за моим плечом:

— Почему ты тогда спросила: «Как вы?»

Вопрос повис в воздухе. Я замерла. Вспомнила свою собственную, глупую, импульсивную фразу в приёмной, когда передавала письмо. Он запомнил.

— Вы… вы неважно выглядели, капитан, — выдавила я наконец, опустив взгляд на свои переплетённые на столе пальцы. — Усталым. Я просто… проявила участие.

Он не сказал, верит или нет. Просто медленно кивнул. Казалось, допрос окончен. Он поднялся, и я, дрожа от облегчения. Уже у двери, положив руку на ручку, он обернулся. Голос прозвучал тихо, но уже без следов формальности.

— Сара. Скажи честно. Что тебе нравится в служении её величеству?

Я подняла на него глаза, удивлённая, и тут со мной случилось странное: слова полились сами, без страха, без какого-либо расчёта.

— То, что она зовёт меня Сарой, а не «служанка», — сказала я. — То, что она запомнила, как зовут мою младшую сестру, и спросила, выздоровела ли она.

Я замолчала, испугавшись собственной откровенности, но он слушал. Внимательно. И в его взгляде что-то дрогнуло — не одобрение, нет. Скорее… признание. Понимание. Он кивнул, уже в последний раз, и вышел, а я осталась стоять, понимая, что только что прошла самый важный допрос в своей жизни.

— …Сара! Ты меня слышишь?

Резкий голос Эмбер вернул меня в настоящее. Я вздрогнула.

— Простите...

— Я сказала, можешь идти. Но помни о…

Её слова оборвал лёгкий шум у двери. Они распахнулись, и в приёмную вошла она.

Императрица.

Она остановилась на пороге, и её широкие, испуганные глаза встретились с моими. На лице — бледном, но уже не таком прозрачном — мелькнуло изумление, а затем такая тёплая, такая искренняя радость, что у меня в горле снова встал ком.

— Сара… — выдохнула она и сделала шаг вперёд.

Я тут же опустилась в глубокий реверанс, чуть не потеряв равновесие от слабости.

— Ваше величество.

— Встань, встань, — её голос звучал тихо, но настойчиво. Она подошла ближе, и её взгляд, обеспокоенный и ласковый, скользнул по мне, отмечая те же синяки, ту же худобу, что и Эмбер. Но в её глазах не было холодной оценки. Только боль. — Боже мой… что они с тобой сделали…

— Со мной всё в порядке, ваше величество, — поспешно сказала я, выпрямляясь. — Я готова работать.

— Нет, — она покачала головой, и в её тоне прозвучала редкая для неё твёрдость. Приказ. — Ты пойдёшь и отдохнёшь. Три дня. Полных. Ешь, спи, набирайся сил. Я не хочу видеть тебя здесь раньше. Это приказ, Сара.

— Но…

— Никаких «но». — Она посмотрела на Эмбер. — Проследите, пожалуйста.

Эмбер склонила голову в безмолвном согласии. Я стояла, потрясённая, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы. Не от страха или обиды, а от этого простого, человеческого «я не хочу видеть тебя здесь раньше». От заботы.

В этот момент Мария, молчавшая всё это время, тихо кашлянула.

— Ваше величество, встреча с леди Маргарет... Через полчаса.

Розалинда вздохнула, и тень усталости снова легла на её миловидное лицо.

— Да, конечно. — Она ещё раз посмотрела на меня, и взгляд её смягчился. — Отдыхай, Сара. Пожалуйста. Ты нужна мне бодрой и здоровой.

Она развернулась и вышла, сопровождаемая Эмбер и Марией. Но на пороге Мария обернулась и бросила на меня последний тяжёлый взгляд — смесь ревности, подозрения и чего-то ещё, что я не могла понять. Потом дверь закрылась.

Я осталась одна в центре просторной приёмной.

Глава 47 Журнал моды

Постукивание в дверь было обычным, но за ним последовало нечто, напоминающее внезапное проникновение. Эмбер вошла в комнату первой, держа в руках высокую стопку книг и бумаг с темными переплетами. Следом Мария с ещё одной охапкой. Они молча, с видом могильщиков, возлагающих последние дары, опустили свои ноши — горы бумаг с глухим стуком легли на мой письменный стол.

Я же просто сидела и просто хлопала глазами, как сова.

— Ваше величество, материалы, которые вы запрашивали, — отчеканила Эмбер, пока я проглатывала удивление.

— Благодарю... Вы можете быть свободны. Полагаю, мы с леди Маргарет погрузимся в изучение этих… журналов надолго. До самой ночи, пожалуй. Вам нет нужды ждать.

Я сказала это максимально естественно, с лёгкой улыбкой. Распорядительница бросила проницательный взгляд на «журналы», толщиной каждый в добрый том, но кивнула. Мария лишь отвела глаза.

В последнее время она кажется мне странной... Отстраненной и слишком уж задумчивой.

— Как пожелаете, ваше величество.

Медленно моргая, как только дверь закрылась, я обернулась к девушке, облачённой в непривычно яркого цвета платье. Мутно-жёлтого цвета. Оно, как мне казалось, ей совсем не подходило по цвету, хотя и фасон был великолепен. Лепестки, расшитые от темно-коричневого до черного бисером, напоминали пожухлые листья, но были слишком изысканно утонченными. Лепестки опускались от корсетной части вниз по складкам юбки, не уничтожая рельеф складок, это было невероятно гениально... Насколько мне известно, этой техникой последние сто лет пользуются только акросийцы.

— Я, конечно, не сильна в рукоделиях, но если меня не обманывает память, то у нас этот метод называется «вышивка по свободному краю». Может, я и ошибаюсь... Но было бы странно, если бы люди из этого мира не додумались до такого.

Не знаю, что там в твоем мире, но, насколько осведомлена, очень многое пришло из Акроса относительно моды и пошива платьев. В Акросе одна знатная леди... Леди! Слышишь, придумала корсет, который позаимствовали почти все страны! Она была первой женщиной, сумевшей отпечатать свое имя в истории, пусть и по пошиву одежды, но смогла! Она придумала удобный крой корсета «не машинного шитья», чтобы это ни значило, и не удивлюсь, если и вышивку эту также придумала она! Леди Эрскин была самой талантливой леди того времени...

— Ой, я тебя умоляю, Розалинда, не зли. Если я начну тебе... Стой. Что ты сказала? Что она придумала.

Ах, теперь тебе интересно? Хах! Знаешь что, поговорим потом, мне не стоит отвлекаться от беседы с Маргарет.

— Что это, Маргарет? Ты решила собрать всю историю о веяниях моды?

— Вот же курица...

Она слегка ухмыльнулась, стоя рядом со столом, пока её бирюзовые глаза спокойно скользили по корешкам. Но при этом на лице не было и тени самодовольства, лишь деловая сосредоточенность.

— Всё, что можно было найти в открытых источниках за последние пять лет. Отчёты о строительстве плотины на севере, сметы, списки подрядчиков, даже трактат по гидрологии двадцать восьмого века. И несколько свежих донесений о состоянии дамб в приграничных регионах.

У меня отвисла челюсть. Она проделала эту работу за какие-то… дни? Неделю? Это было нечеловечески быстро.

— Ну, приехали,— прошептала бабка.— Похоже, твоя фрейлина восприняла просьбу о «справках» как приказ начать немедленную стройку века. Или она собирается научить тебя возводить плотины лично, голыми руками?

— Это всё… о плотинах?

— Не только, — ответила она с лёгкой, ничего не значащей улыбкой. — Но в основном — да. Я собрала всё, что смогла найти. От исторических трактатов о древне-имперских ирригационных системах до современных отчётов инженерной коллегии и списков проверенных подрядчиков.

У меня реально подкосились ноги, пусть

— Как ты… где ты всё это раздобыла?

Маргарет пожала плечами, направившись к креслу напротив.

— Ты… ты очень оперативна, — произнесла я, подбираясь в кресле.

— Когда императрица проявляет интерес, глупо тянуть время, — парировала Маргарет, занимая место напротив. Её пальцы легли на верхнюю папку. — У меня есть… полезные знакомства в канцелярии и среди архитекторов. Они охотно поделились копиями, когда узнали, что я присматриваюсь к инвестициям в конкретные проекты. Теперь, ваше величество, — она слегка наклонилась вперёд, — чтобы я могла сузить поле поиска, мне нужно понять ваш интерес. Плотина — это масштабный и дорогой проект. Он подразумевает чёткую цель: развитие региона, защита от наводнений, ирригация… Что именно вас волнует?

Она задавала вопрос мягко, без нажима, но взгляд её был настолько острым и сканирующим, что мне пришлось даже мысленно обратиться к бабке за советом.

— Умная девка. Правду всю, конечно, вываливать не стоит, но нужно дать достаточно, чтобы она могла разыграть эту партию как можно более точнее.

Я перевела дух, играя с кистями на рукаве халата. Доверять было страшно, но одна я была как слепой котёнок.

— Цель… не совсем государственная, — начала я тихо, глядя на пламя в камине. — Я хочу помочь… одной семье. В определённом регионе. Их земли страдают от весенних паводков, урожай гибнет, долги растут… Глава семьи вынужден идти на невыгодные сделки, чтобы выжить. Если бы там построили, например, плотину, регулирующую сток реки… это дало бы им, и многим другим, стабильность. Независимость. Право распоряжаться своей жизнью самим, а не по указке тех, кто держит их на крючке из-за этих долгов. Возможность для региона развиваться самостоятельно, а не просто существовать и пытаться элементарно выжить.

Я рискнула поднять на неё глаза. Маргарет слушала внимательно, ри этом лицо было непроницаемым. Потом в её глазах мелькнуло что-то — не осуждение, а скорее… переоценка.

Глава 47.2

— Вы хотите помочь конкретной семье, — констатировала она. Не «почему?» или «кто?». — Вы… весьма жалостливы, ваше величество. Для вашего положения.

В голосе не было насмешки, лишь холодная констатация факта, которая звучала почти как предостережение.

— Это риск. Если вы проспонсируете строительство для одного поместья, не имея на то очевидной государственной или экономической выгоды для короны, это вызовет вопросы. Сплетни. «Почему императрица вдруг озаботилась землями каких-то неизвестных дворян?» Подозрения в фаворитизме, а это уже политика.

Она открыла одну из папок и вынула несколько листов.

— Далее — бюджет. Личные средства вашего величества, даже увеличенные, не безграничны для проекта такого масштаба. Нужно либо найти дополнительные источники финансирования — например, заинтересовать этим проектом кого-то из торговых гильдий под видом развития региона, либо… — она посмотрела на меня прямо, — либо включить его в государственный план. Но тогда он перестанет быть тайным и станет достоянием множества глаз и рук.

— Логично, как таблица умножения,— прошептала бабка.— И риски правильно называет. Сплетни… да уж, тут без них никак. А вот бюджет… хм.

— Рассмотрим варианты. Первый: тайный спонсор. Через подставных лиц, фонды. Плюс: полная анонимность для вас. Минус: сложность, риск разоблачения, необходимость в абсолютно надёжных посредниках, которые стоят дорого. Второй: официальная благодарность короны. Вы находите формальный повод — например, «за многолетнюю верную службу предков этой семьи». Строительство становится наградой. Плюс: всё легально, открыто. Минус: нужен убедительный, железный повод, иначе это будет выглядеть как та же блажь. Третий: государственный проект. Вы инициируете программу по мелиорации всего региона, куда попадают и эти земли. Плюс: масштабно, благородно, нет прицела на одну семью. Минус: колоссальные затраты, долгие согласования, интерес со стороны других вельмож, которые захотят урвать свой кусок, и… внимание самого императора.

На каждом слове «риск» она делала лёгкий акцент. Она перечисляла подводные камни: выбор подрядчиков (честных или тех, что связаны с дворцовыми кланами), контроль за сметами, возможный саботаж на местах, необходимость личного представителя на стройке, которому можно доверять. Она говорила о географических картах, типах грунта, сезонности работ. У меня в голове закипал настоящий хаос. Я просто смотрела на неё, пытаясь уловить суть, но тонкости уплывали, как вода сквозь пальцы.

Маргарет продолжала, её пальцы скользили по схемам и картам.

— Местоположение. Если это южные предгорья, как я предполагаю, исходя из вашего интереса к устойчивости к паводкам, то плюсы — плодородная долина ниже по течению, возможность орошения и развития сельского хозяйства. Минусы — сложный рельеф, дороговизна доставки материалов. Если северные болота — там дешевле дерево и рабочая сила, но выше риск просадки фундамента и противодействия местных лордов, чьи охотничьи угодья могут пострадать. В любом случае потребуется инспекция местности доверенным лицом, подкуп или официальное согласование с местной администрацией, найм инженера, не связанного с придворными кланами…

Она сыпала терминами, вариантами, цепочками «если-то». Я слушала, и мир вокруг начинал расплываться. Инженеры, подрядчики, лобби, согласования, взятки… Моя простая идея — помочь — обрастала таким количеством шипов и сложностей, что казалась вдруг детской и наивной.

— Эй, не зевай!— мысленно щёлкнула меня по лбу бабка. —Это просто потрясающе, что она тебе вывалила! Запоминай! Не каждому наставнику в радость такое разжёвывать. Да она, считай, рисует тебе карту минного поля. Восхитительная женщина, ей-богу.

Я вздрогнула и заставила себя сосредоточиться, впиваясь взглядом в серьёзное лицо Маргарет.

— И… какие ты видишь оптимальные пути? — спросила я, чувствуя себя полной профаном.

Маргарет отложила карты.

— Итак, три основных пути, — подвела она итог, откидываясь на спинку стула. — Тайный, полуофициальный и государственный. Каждый со своей ценой и своими опасностями. Вам нужно обдумать их. Определить, какую цену вы готовы заплатить — финансовую, политическую, личную — за помощь этой семье.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев. Я чувствовала себя одновременно подавленной и… странно вооружённой. У меня впервые был план. Не мечта, а план с вариантами.

— Я… мне нужно подумать, — тихо сказала я. — Но когда решу… ты поможешь мне найти нужных людей? Собрать недостающую информацию?

Она сложила руки на столе.

— Я прошу вас обдумать это. Тщательно. Не принимайте решение сгоряча.

Маргарет смерила меня долгим взглядом, затем кивнула, один раз, сдержанно.

— Если вы примете взвешенное решение и будете готовы к последствиям — да.

Уголок её губ дрогнул в чём-то отдалённо напоминающем улыбку. Затем она сделала реверанс и направилась к двери.

Я осталась сидеть, глядя на гору бумаг. В голове шумело от потока информации. Когда дверь открылась, я подняла взгляд.

Маргарет приоткрыла дверь и замерла на мгновение. В проёме, спиной к нам, стояли Эмбер и Мария. А перед ними, с порывистой, тревожной энергией, — он. Эрик. Он что-то говорил Марии, его лицо было бледным и напряжённым.

Удивлённая его появлением здесь, в моих покоях, я невольно поднялась с кресла. В этот момент он обернулся, и наши взгляды встретились. В его глазах была буря... И что-то ужасное.

Он резко шагнул вперёд, минуя застывшую Маргарет.

— Ваше величество… — его голос сорвался, был хриплым, чужим.

— Капитан? Что случилось?

Он сделал шаг вперёд, и в его синих глазах, обычно таких ясных, бушевала буря из ярости и… бессилия.

— Служанки. Те самые. Трое новеньких, которых держали в камерах для допросов. — Он замолчал, сжав челюсти так, что выступили мышцы на скулах. — Их нашли. Сегодня утром. Мёртвыми. Всех троих.

Слова не долетели до моего сознания сразу. Они просто повисли в воздухе, бесформенные и чудовищные. Потом их смысл обрушился на меня с такой силой, что мир пошатнулся.

Я не почувствовала, как ноги подкосились, а просто рухнула обратно в кресло, обхватив руками живот, как будто могла защитить ребёнка от этой новой, леденящей волны ужаса.

Мёртвыми. Всех. Значит, нити обрывались. Значит, правду мы уже никогда не узнаем.

Из-за спины Марии я увидела, как Маргарет, ещё стоящая в дверях, резко, почти незаметно выпрямилась, её лицо стало каменным.

Глава 48 Сплетни

Прошло несколько месяцев.

Апрельский ветерок ещё хранил в себе зубодробительную колкость зимы, но уже пах талой водой, сырой землёй. С высокого балкона, затянутого тонкой вуалью полупрозрачных штор от любопытных глаз снизу, открывался вид на имперский сад. Он уже не был царством мёртвых, серых ветвей. Почки лопнули, покрывая деревья бледно-изумрудной дымкой, а на клумбах слуги усердно высаживали первые, осторожные тюльпаны, а ещё сад был полон людьми.

Они сновали по дорожкам, как пёстрые, важные жуки: мужчины в тёмных сюртуках и высоких цилиндрах, дамы в ярких, ещё по-весеннему закрытых платьях, отороченных мехом. Шёпот, смех, лёгкий звон посуды с временно выставленных столиков — всё это долетало сюда, приглушённое высотой и расстоянием. Гости. Множество гостей. Иностранные послы, аристократы из дальних провинций, важные торговые персоны, приглашённые императором или канцлером...

Опираясь руками на холодный каменный парапет и чувствуя его шершавую поверхность сквозь тонкие перчатки, внутри меня, под слоями бархата и шерсти, шевелилась новая жизнь. Ритмично, настойчиво, будто маленький солдатик отбивал свой шаговой марш.

— Ваше величество, вам не холодно? — рядом раздался тихий, заботливый голос Сары. Она стояла с шерстяным пледом нежного голубого оттенка в руках, а её большие голубые глаза смотрели на меня с такой преданностью, что порой становилось неловко. Девушка поправилась за эти месяцы, щёки округлились, но во взгляде иногда мелькали тени того пережитого ужаса.

— Немного, — призналась я, и она тут же ловким, почти невесомым движением укрыла мне плечи. Я машинально погладила ладонью округлившийся живот, и в ответ получила лёгкий, но отчётливый толчок. Улыбнулась.

— Ну вот, опять за своё,— раздался уже привычный голос бабки Розы.— Активный у нас наследник или наследница. У меня второй так пинал по ребрам, будто выбить хотел.

Я мысленно фыркнула. За эти месяцы наша с бабкой связь преобразилась. Из отчаянного совета выживания она превратилась в… в почти что родство. Мы не перешли на фамильярность — она по-прежнему могла отчитать меня за глупость, а я мысленно ворчать в ответ. Но теперь между нами было что-то вроде тёплого, изношенного пледа взаимопонимания. Она говорила открыто, но уже без прежней едкой колкости, а с каким-то усталым, мудрым, ласковым юмором.

— Смотрите, — рядом раздался спокойный, мелодичный голос Мелани. Герцогиня де Вилье встала рядом, а её проницательные синие глаза, так похожие на глаза её же брата, скользнули по саду. — Граф Деин только что прибыл. Я видела его экипаж на подъезде. Думаю, он по приглашению канцлера явил себя. К слову, ваше величество, вон там, у фонтана, — она слегка кивнула в сторону группы, которой гордо вышагивал дама в нежно-лиловом, — семья Вандербильтов. Гралианские банкиры. Наверняка их призвал сам император для обсуждения новых торговых договоров.

Я кивнула, делая вид, что прекрасно осведомлена. На самом же деле имена сливались в одно огромное и бесполезное пятно. Мелани за эти месяцы стала моим тихим, ненавязчивым проводником в мир придворной политики. Приходила раз-два в неделю, без пафоса, будто просто зашла поболтать, и незаметно вплетала в разговор нужные детали.

— Так много новых лиц, — заметила я, отходя от парапета к небольшому столику, где дымился чайник. Сара и одна из новеньких, бесшумных служанок Эмбер тут же принялись разливать ароматный напиток. — Кажется, весь свет съехался.

— Сезон открывается на следующей неделе, — сказала герцогиня, принимая чашку. — А это значит бесконечные балы и приёмы. Мать возглавляет комитет по организации вместе с… — она сделала небольшую, выразительную паузу, — маркизой Паолини.

Имя это, как всегда, упало между нами холодным камнем. Я встретилась с Мелани взглядом, и в её синих глазах я прочла то же самое — холодную, неприкрытую неприязнь. Подозрения в отравлении так и не нашли доказательств, но они навсегда отравили воздух вокруг Лии. И это была не только моя личная ненависть.

— Её светлость, я уверена, отстоит свои позиции, — сухо сказала я, отпивая чай. Он был с мёдом и лимоном — именно таким, как советовала бабка.

— Отстоит,— фыркнула она тут же.— Рэйчел такую даму, как эта Паолини, на завтрак съест, даже не поперхнётся. Пусть только сунется со своими каверзами.

— О, мама непременно попьёт у неё немало крови, — с лёгкой, почти злорадной улыбкой подтвердила Мелани. — Она уже составила список поставщиков, и половина из них — протеже маркизы. Мама их аккуратно «поправит». Во имя качества, разумеется.

Я улыбнулась, и это была первая по-настоящему лёгкая улыбка за день. Эти редкие встречи с Мелани сблизили нас

Мария сильно похудела за эти месяцы, и эта худоба придала ей какую-то новую, хрупкую остроту. Но изменилась не только внешность. Она стала… другое слово не подберу — колючей. Более эмоциональной, а её терпение, казалось, истощилось. Девушка щепетильно, почти болезненно реагировала на любую оплошность Сары или других служанок, замечания звучали резко, с неприкрытым раздражением. Я списывала это на последствия отравления — мы все вышли из той истории сломанными по-своему, но порой, ловя её взгляд, устремлённый куда-то в пространство, полный какой-то тёмной, сосредоточенной думы, я кожей ощущала лёгкий холодок. Что-то ушло. Какая-то прежняя, тихая преданность растворилась, сменившись чем-то сложно объяснимым.

— Он стал сильнее пинаться, — сказала я вслух, переключая внимание с Марии на Мелани и кладя руку на живот. — По ночам особенно.

Мелани оживилась.

— Это прекрасный знак. Сила — значит здоровье. Помните, я советовала вам чаще есть запечённую рыбу? Белок сейчас очень важен. И орехи, если, конечно, не тошнит.

— Дельно. Очень дельно,— поддержала бабка.— Но с орехами поаккуратнее. Я со своим третьим так на грецких помешалась, что муж шутил — вырастет белочкой.

Мы заговорили о питании, о том, как меняется тело, о маленьких хитростях, как устроиться поудобнее, чтобы спать. Это была простая, женская беседа, лишённая придворного лоска, и она была глотком свежего воздуха. И на миг, всего на миг, мир казался не таким уж враждебным, и пока я медленно водила взглядом по саду, следя за тем, как солнечные зайчики прыгают по спине позолоченной скульптуры нимфы у фонтана, мое внимание привлекла пара, выделявшаяся даже в этой пёстрой толпе.

Шли они не вплотную, сохраняя светскую дистанцию, но в их движении была какая-то синхронность. В высокой, прямой фигуре в платье нежного дымчатого оттенка я узнала Маргарет, а рядом с ней шел Кристиан Да Мар. Его голова склонена, видимо, он что-то говорил, она же в ответ слегка повернулась к мужчине, не теряя ритм шага. За ними на почтительной дистанции следовала небольшая свита.

Глава 48.2

— Смотрите, — тихо сказала я без зла, не отрывая глаз. — Кажется, наша леди Маргарет не страдает от недостатка компании.

Мелани проследила за моим взглядом. На её губах появилась лёгкая, понимающая улыбка.

— Да, они, кажется, снова в фаворе друг у друга. Придворные сплетни поутихли. Видимо, даже самым ярым фантазёрам надоело изображать из них трагических любовников, скрывающихся по тёмным уголкам.

Я кивнула, отпивая чай.

— И правильно. Маргарет — девушка строгая, тактичная и умнее большинства тех, кто за её спиной языками чешет. А Кристиан… — я сделала небольшую паузу, — Кристиан популярен сам по себе.

Легкомыслие ему прощают за красоту и положение.

— Те, кто их обсуждал, — обычные завистники и злопыхатели.

— Согласна насчёт Маргарет, — поддержала Мелани, взгляд которой всё ещё был прикован к удаляющейся паре. — Характером её сполна наградил отец. Но, наблюдая теперь более внимательно… понимаешь, почему сплетницы так старались. Их союз, даже платонический, слишком… гармоничен. Слишком естественно они смотрятся рядом, и в этом есть своя опасность для тех, кто строит карьеру на раздорах. — Она слегка наклонилась ко мне, понизив голос до конфиденциального шёпота. — Признаться, я не исключаю, что за этой гармонией может скрываться нечто большее. Со стороны одного из них...

Тайный роман? Возможно. Но сейчас меня волновало другое, а именно — наше с Маргарет дело.

История с плотинами, после месяцев титанических усилий, тайных переговоров и бесконечных бумаг, наконец сдвинулась с мёртвой точки. Каким-то чудом, с помощью изощрённых схем, которые я до конца так и не поняла, мне удалось протолкнуть его под видом личной благотворительной инициативы императрицы, поддержанной частными пожертвованиями «заинтересованных в развитии региона аристократов». Государственный интерес был подчёркнут, но прямое участие короны — тщательно обойдено. Это был хрупкий, почти невероятный успех.

И теперь, глядя на Маргарет внизу, я чувствовала не радость, а леденящий страх.

Что на этом удача закончится.

Что следующее препятствие окажется непреодолимым.

Что всё рухнет, и я подведу не только себя, но и тех, кто рискнул помочь.

— Опять за своё,— раздалось в голове усталое ворчание бабушки. —Выдохни ты уже. Первый шаг сделан. Поэтому перестань заранее хоронить проект. Подумай о чём-нибудь приятном. Вот, смотри, вон тот толстый граф в зелёном камзоле — похож на перезрелую тыкву, да?

Но я не могла перестать думать. Весь этот успех был тесно связан с Маргарет. С её холодным умом, её связями, её умением находить обходные пути. И всё больше я склонялась к мысли — не без помощи бабки, научившей меня читать за фасадом слов, — что во всём этом замешан Кристиан. Возможно, я ошибаюсь, но Роза не перестает меня убеждать в его интересе. Но зачем? Почему сын канцлера, легкомысленный фат, как его все считали, так тщательно и рискованно ввязывался в дело императрицы?

— Личный интерес,— вдруг осторожно, как бы пробуя почву, прошептала бабка.— К самой тебе. Может, он…

Она не договорила и тут же, будто спохватившись, громко мысленно расхохоталась, срываясь на знакомое, циничное ворчание.

— Ах, что это я несу! Конечно же нет! У него полдвора в любовницах ходит. Вероятно, он помогает Маргарет из собственной выгоды или же из пылких чувств. Это куда более вероятно.

Я мысленно согласилась с ней. Предположение казалось самым логичным.

Тайная привязанность к Маргарет, скрываемая за маской дружбы, могла быть тем самым, что объясняло его вовлечённость и их странную, синхронную близость. И всё же, когда я снова посмотрела на них, на то, как солнечный луч выхватил профиль Кристиана, склонённого к Маргарет, в груди шевельнулось какое-то смутное, необъяснимое беспокойство.

Слишком много секретов. Слишком много игроков, чьи мотивы скрыты.

И почему-то, двигаясь по этой шахматной доске, я чувствовала себя пешкой, а правил игры я до сих пор не понимала. Принимая во внимание всё это, я склоняюсь к тому, что всё-таки стала ведомой, нежели ведущей...

Время текло медленно, так же как и солнце за пологом неба, которое клонилось к закату, отливая сад золотом и длинными сиреневыми тенями. Пора было возвращаться. Я обменялась с Мелани последними улыбками с лёгким кивком, и наша маленькая процессия тронулась в обратный путь.

Глава 49 Подарки

Розалинда Винтеборн

Движение по галереям дворца напоминало теперь торжественный, тихий кортеж. Я, как и всегда, шла в центре, окружённая кольцом из своих людей: чуть сзади — Мария с её новообретённой, колючей сосредоточенностью; рядом, готовая подать руку, а если придется и на амбразуру грудью броситься, — Сара; чуть поодаль — бесшумные тени служанок Эмбер.

Солнце за окнами кабинета начинало клониться к закату, окрашивая мраморные полы в тёплый медовый цвет. Беседа с Мелани плавно сошла к прощанию с лёгкими кивками и улыбками.

— Пора возвращаться, ваше величество, — настойчиво произнесла Эмбер, показательно сверяясь с карманными часами, что отведенное на «свежий воздух» время истекло.

Я кивнула, а свита вокруг меня зашевелилась. Мария молча собрала мою шаль, а Сара тут же подхватила ее в поиске, чем бы занять руки. И тут, как тени от высоких деревьев в саду, к нашей группе примкнули двое мужчин. Их появление было неслышным, но сразу меняло атмосферу.

Не в синие мундиры дворцовой стражи, а в чёрные строгие камзолы без лишних украшений. Калхан и Рорк — бывшие члены личного эскорта императора. Высокие, широкоплечие, с каменными лицами и глазами, что ничего не выражали. Их передача в мое «распоряжение» после отравления была жестом Наиля, полным чёрного юмора: вот тебе защита, дорогая. И вот тебе мои глаза и уши, вшитые в плоть твоей повседневности.

В первые дни их присутствие сводило меня с ума. Я чувствовала себя зверьком в стеклянном ящике. Бабка шипела нецензурные ругательства каждый раз, когда один из них замирал у двери, сливаясь с тенью.

— Тюремщики,— ворчала она.— Красивые, в дорогой униформе, но суть та же. Он посадил тебя под домашний арест с охраной.

Но прошли недели, затем месяцы, и произошло странное — я привыкла. Их шаги, всегда отстающие ровно на три шага, стали частью фонового шума моей жизни, как тиканье часов или шелест платьев служанок. Их молчаливое присутствие перестало быть постоянным источником паники и превратилось в… данность. Давящую, неприятную, но предсказуемую.

И тут-то открылся парадокс: поскольку каждый мой шаг, каждое слово теперь тщательно фиксировались и, без сомнения, докладывались Наилю, а, собственно, его импульсивные визиты ко мне стали реже. Запланированные — обед раз в три дня, вечерние шахматы — остались. Его интерес, казалось, сместился. Он наблюдал со стороны через отчёты Калхана и Рорка.

— Либо он специально даёт тебе ложное чувство безопасности, — размышляла бабка, — либо… твой изменяющийся вид его просто-напросто охлаждает. Ты для него была хрупкой игрушкой, а теперь ты становишься… матерью. Это другая роль. Менее интересная для его типа ума и, возможно, более уязвимая.

Пугающая, я бы сказала...

Я не знала, верить ли в это, но факт оставался фактом: давление ослабло. И в этой новой, двойственной реальности — под постоянным надзором, но без постоянной угрозы его непосредственного присутствия — со мной стало происходить что-то необъяснимое. Я стала… спокойнее. Как отметила даже всегда сдержанная Эдис во время одного из осмотров:«Ваш пульс ровнее, ваше величество. И сон стал глубже». Это была не радость. Не счастье в его полном смысле. Это было отсутствие ежесекундной, животной паники. Это была желанная, выстраданная, купленная дорогой ценой свобода. Пусть и в клетке, но клетка сейчас казалась чуть просторнее, а тюремщики — не такими уж внимательными.

Маркус, брат Марии, возглавил наше маленькое шествие по галерее. Мы миновали ряд высоких арочных окон, за которыми весенний сад медленно погружался в сиреневые сумерки, и вошли в мои личные покои.

Здесь ритуал повторялся: Эмбер отдавала тихие распоряжения, Мария с привычной эффективностью помогала мне снять верхнее платье, тяжелое от отделки, а Сара принесла кувшин с теплой водой для умывания. Потом в дверь постучали и вошла Эдис с небольшим кожаным чемоданчиком. Её появление знаменовало начало вечерней процедуры.

— Как самочувствие, ваше величество? — спросила она, пока Сара задергивала шторы.

— Всё в порядке, — ответила я, уже лёжа, чувствуя прохладу шёлка под спиной. — Немного устала.

— Это естественно, — сказала Эдис, и её тёплые руки легли на мой живот, начав свой ежедневный осмотр — лёгкое надавливание, выслушивание, проверка. — Малыш активен?

— Очень, — я улыбнулась, чувствуя знакомый толчок прямо под её ладонью.

Спустя несколько дней...

Воздух в будущей детской пах свежей краской, пылью и деревом. Большая, светлая комната, выходящая окнами на восток, чтобы утреннее солнце будило наследника, гудела от работы. Столяры аккуратно подгоняли последние панели на резной колыбельке из светлого ореха, а две служанки под наблюдением Эмбер бережно протирали полки пустого ещё книжного шкафа.

Именно сюда, под предлогом обсуждения последних деталей убранства, меня привели сегодня Виктория и Лорен. Эмбер стояла чуть поодаль, её взгляд скользил по девушкам, будто проверяя часовых перед сменой караула.

— Ваше величество, представляете, графиня Эльвира наконец-то привезла свою младшую дочь на дебют! — Виктория, как всегда, завела свою шарманку первой. Она стояла рядом с грудами образцов ткани, но голубые глаза горели не от шелка, а от новостей. — Говорят, та чуть ли не с пелёнок обучена всем танцам и игре на арфе. Хотя поговаривают, у неё… небольшой недостаток. Шепелявит. Но это, конечно, большая тайна...

Она сделала вид, что прикрывает рот рукой, но шёпот был слышен всем в комнате. Лорен лишь покраснела и потупилась, перебирая в руках кипу бумаг — описи подарков.

— А маркиз д’Анже снова привёз своего сына-неудачника, — продолжала Виктория, с лёгким презрением в голосе. — Тот, что в прошлом сезоне умудрился пролить красное вино на платье самой герцогини Жероа. Отец, кажется, уже отчаялся его пристроить.

Я слушала, кивая с подобающей отстранённостью, но отмечала каждую деталь. Виктория изменилась. Не кардинально — она всё так же любила сплетни, но теперь в её болтовне чувствовалась осторожность, будто она постоянно проверяла себя: что можно сказать, а что нет. И её взгляд частенько украдкой скользил в мою сторону, ища одобрения или намёка.

— Видишь? — тихо прошептала Роза. — Как ручная канарейка. Поёт, но уже не вылетает из клетки без спросу. Урок-то она усвоила.

«Урок» был жестоким, но необходимым. Прошлой осенью Виктория, в погоне за благосклонностью маркизы Паолини, проболталась ей о нескольких моих незначительных, казалось бы, предпочтениях в еде и распорядке дня. Лия, конечно, немедленно превратила это в оружие, запустив слух о моих «странных, почти языческих ритуалах», связанных с беременностью. Скандал назревал быстро. Отец Виктории, казначей, был в ярости;

Викторию не выслали. Её просто… приручили. Теперь она была обязана мне своим положением, и она знала, что её язык может быть как её спасением, так и погибелью. Девушка стала моей личной, тайной сплетницей. Из её уст теперь летели только те слухи, которые были мне выгодны: о моём укрепляющемся здоровье, о моём «тонком вкусе», о моей «удивительной для такого положения выдержке». Работа по обузданию её ветреного характера ещё была далека от завершения, но первый и самый важный шаг был сделан.

— Ваше величество, документы, — тихо прозвучал голос Лорен. Она протянула мне толстую папку с перечнем. — Подарки, прибывшие на ваше имя за последнюю неделю.

Я открыла её. Списки были составлены с педантичной точностью Эмбер. «Шёлк хаосский, цвет слоновой кости, 20 аршин. Дар от Гильдии ткачей столицы в честь будущего наследника… Мелкий речной жемчуг, три мерные чаши, с островов Лазурного моря Дарсии. От торгового дома «Ванди». Фарфоровый сервиз с синими драконами — от посла Чжоу. Специи, кофе ферзенский, чай белый «Серебряные шипы» от дипломата Ланса…»

Виктория, не в силах долго молчать, оживилась, указывая пальчиком на строки.

— А этот жемчуг, ваше величество, просто божественен! Его можно вплести в покрывало для колыбельки или в отделку вашего будущего парадного платья после родов… А этот чай — его пьёт только императорская семья в самом Каросе! Говорят, он очищает разум от печальных мыслей.

Я слушала её, мысленно отмечая, как ловко она теперь связывала подарки с моим статусом и будущим, а не перемывала кости дарителям. Прогресс.

Лорен же просто стояла. Она хорошо выполняла свою работу — тихо, без суеты. Я заметила, как её взгляд иногда, почти незаметно, обращался к Эмбер, стоящей у окна. Не с подобострастием, а с каким-то тихим, почти робким вниманием, как будто она брала с неё пример. Как казалось мне, Лорен импонировала этой холодной, несгибаемой эффективности главной распорядительницы. В хаосе двора Эмбер была твёрже скалы, и, возможно, тихая Лорен видела в этом спасение.

— Всё учтено, благодарю вас, Лорен, — сказала я, закрывая папку. — Идеи насчёт жемчуга интересны, мисс Донуа. Обсудите это с камеристкой.

Виктория просияла, приняв это как высшую похвалу. Она что-то ещё защебетала про дебютанток, но я уже мысленно возвращалась к виду из окна и впервые чувствовала, что хоть как-то, хоть на шаг, но начинаю понимать правила этой бесконечной, изматывающей игры. И даже, возможно, делать в ней свои ходы.

Глава 50 Ненужный туз

***

Полуденное солнце мягкими прямоугольниками света падало на полированный мрамор пола в галерее для особо важных гостей. Маркиза Паолини вела небольшую процессию с изяществом императорского лебедя, а за ней, соблюдая почтительную дистанцию, следовали её гости — дарсийский консул с супругой и их юная дочь, сопровождаемые парой слуг.

— …а эта галерея была восстановлена после пожара двести лет назад, — её голос лился, как мёд. — Обратите внимание на фрески. Они изображают триумф императора Альдрика над морскими пиратами Южных морей.

Консул, солидный мужчина с умными, оценивающими глазами, кивал, но его внимание вдруг переключилось на дальний конец коридора, откуда, чётко отбивая шаг, приближались двое стражников в синих мундирах дворцовой стражи. Лия проследила за его взглядом, и на миг в её глазах, зелёных, как болотная вода, вспыхнула хищная искра.

Удовольствие. Оно тут же было спрятано за безупречной маской гостеприимства. Она узнала в одном из мужчин капитана Эрика Кальвини.

Стражи поравнялись с группой, собираясь пройти мимо с почтительным кивком, но Лия властно подняла руку.

— Капитан Кальвини! Какая удачная встреча.

Эрик остановился. В глубине синих глаз что-то дрогнуло — понимание, что избежать этой беседы не удастся. Он повернулся к ним, и поклон его был безупречным образцом воинской вежливости.

— Маркиза Паолини. Чем могу служить?

— Позвольте представить вам наших уважаемых гостей из Дарсии, — произнесла Лия с жестом, как у дирижёра. — Его превосходительство консул Ардан Викарра, его супруга, леди Инес, и их дочь, леди Изелла. Гости прибыли по личному приглашению канцлера для обсуждения новых торговых соглашений.

Эрик повторил поклон, на сей раз обращённый к гостям.

— Для нас большая честь. Добро пожаловать в империю. Надеюсь, ваше пребывание будет приятным и плодотворным.

— Благодарим, капитан, — ответил консул, изучая Эрика взглядом. — Ваша репутация опережает вас. Говорят, порядок во дворце — целиком ваша заслуга.

— Я лишь исполняю свой долг, ваше превосходительство, — парировал Эрик ровным тоном, лишённым ложной скромности или гордыни.

Казалось, светский обмен любезностями окончен. Эрик сделал лёгкое движение, собираясь откланяться, но Лия была не из тех, кто упускает загнанную дичь.

— Капитан, вы, конечно, будете присутствовать на открытии сезона в субботу? — голос её приобрёл лёгкую, игривую нотку. — После всех этих ужасных событий прошлой осени двору как никогда нужно веселье в приятной компании...

Эрик почувствовал, как под мундиром напрягаются мышцы спины. «Ужасные события» — её способ намекнуть на отравление и его расследование, которое так и не коснулось её.

— Обязанности службы, маркиза. Но я буду неподалёку, чтобы обеспечить безопасность.

— Прекрасно! — воскликнула Лия, и её взгляд скользнул на юную Изеллу, стоявшую рядом с матерью. Девушка была воплощением нежной, хрупкой красоты: тёмные локоны обрамляли лицо с большими карими глазами и румяными, как персик, щеками. Поза была скромной, а в глазах, устремлённых на Эрика, светилось неподдельное, живое любопытство. — Вы же знаете, капитан, для леди Изеллы это будет первый бал при нашем дворе. Такое волнительное событие для юной особы.

Она выстраивала его, как пешку на шахматной доске. При всех этих свидетелях, включая важного иностранного консула, он был поставлен в положение, где грубый отказ или уход стал бы дипломатическим скандалом. Джентльмен, представленный юной леди в присутствии её родителей, не мог просто повернуться и уйти.

Леди Изелла, почувствовав, что внимание обращено на неё, слегка покраснела и опустила глаза, но тут же снова подняла их на Эрика.

Мужчине пришлось сделать то, чего от него ждали: он повернулся к

— Первый бал — это всегда запоминается, леди Изелла. Надеюсь, наше гостеприимство сделает его приятным для вас.

— О, я уверена… — прошептала она голоском, дрожащим от волнения. — Всё здесь так величественно.

Лия наблюдала за этой сценой с видом садовника, любующегося удачно посаженным редким цветком, и мягко вставила:

— Капитан — прекрасный танцор. Уверена, он смог бы сделать ваш первый танец на имперском паркете поистине незабываемым.

Это был уже прямой намёк, почти приказ, завуалированный под предложение. Отказать сейчас — значило оскорбить гостей и выставить себя неучтивым солдафоном. Он заставил свою улыбку стать чуть шире, чуть теплее, хотя внутри всё закипало от холодной ярости к маркизе.

— Было бы для меня честью, леди Изелла, — произнёс он с удивительной искренностью для тех, кто не видел каменеющей линии его скул. — Если ваша программа позволит, я буду рассчитывать на один танец.

Со стороны это выглядело так, будто молодой, статный капитан был очарован прелестной иностранкой. Консул одобрительно кивнул, его жена улыбнулась, а леди Изелла просияла.

— Я… я буду ждать, капитан, — в её глазах уже строились воздушные замки.

Эрик ещё раз поклонился — на сей раз всем — и наконец получил возможность отступить. Лия же, проводив его взглядом, повернулась к гостям с самой очаровательной улыбкой.

— Видите, как сердечно наш двор встречает дорогих друзей? А теперь, если позволите, я покажу вам зимний сад. Там цветут удивительные орхидеи.

И она повела их дальше, оставив в воздухе галереи лёгкий, ядовитый след своей интриги.

Глава 50.1

Эрик Кальвини

Другой конец галереи, за поворотом. Я остановился, прислонившись плечом к прохладной стене.

— Ну что, капитан, — рядом раздался голос Томаса, моего заместителя и, что куда важнее, единственного человека, с которым можно было позволить себе не носить маски. Он был старше меня лет на десять, с неизменной ухмылкой в уголках рта, любитель тонких, чуть циничных шуток, которые всегда попадали в точку. — Нашлась для тебя партия. Маркиза лично подобрала. Молоденькая, миловидная, с дипломатическим иммунитетом. Прямо как в сказке.

Мужик присвистнул, но в глазах не было насмешки. Было понимание.

— Она просто решила поиграть в сваху.

— О, она не просто играет, — Томас качнул головой. — Она только что раздала карты, и тебе, дружище, всучили туза, но совершенно ненужного. Завтра по дворцу уже поползут слухи о твоём будущем дипломатическом браке так же оживлённо, как пару месяцев назад обсуждали свадьбу Маргарет дак Роберти и племянника его величества. Помнишь этот цирк?

— Томас, — я повернул к нему голову. — Ты начинаешь звучать как Виктория Донуа на трёх чашках кофе. Та же страсть к прогнозам и ярким заголовкам.

Он не обиделся. Напротив, его ухмылка стала шире.

— О, капитан сравнил меня с фрейлиной её величества! Я польщён. Может, мне тоже начать распускать локоны и интересоваться фасонами из Акроса?

Он продолжал шутить, пытаясь разрядить обстановку, но его слова медленно тонули в нарастающем гуле. Не внешнем — в галерее было тихо. Внутреннем. Ярость к Лии клокотала во мне, как масло.

Она не упустит шанса. Она будет подливать масла в огонь, подталкивать эту девочку, создавать ситуации… Ради чего? Чтобы досадить мне? Или чтобы отвлечь внимание от чего-то другого? Или, что хуже всего, чтобы через меня, через этот возможный «союз», получить рычаг влияния на семью Кальвини?

Шутки Томаса стихли. Он тоже замолчал, а я почувствовал, как его поза из расслабленной стала собранной, и поднял взгляд.

Она шла навстречу.

Розалинда. В окружении Эмбер, Марии, Сары, нескольких новых служанок и двух чёрных теней, возвышающихся за спинами — Калхана и Рорка. Её свита.

— Замолчи, — тихо, но чётко бросил я Томасу. Ускользнуть было некуда, да и незачем. Повернуться спиной — невозможно.

Мы оба выпрямились, приняв вид двух офицеров, обсуждающих служебные дела. Сердце забилось с такой силой, что, казалось, его стук отдаётся в тишине галереи. Я видел, что она заметила нас. Как её шаг не дрогнул. Как лицо, уже отмеченное благородной усталостью беременности, осталось спокойным, почти отстранённым. Лицо-маска, которую она научилась носить так же безупречно, как и я. Я тотчас склонился в приветственном поклоне. Томас последовал моему примеру.

— Ваше величество.

— Капитан Кальвини, — её голос был ровным, тёплым, но в этой теплоте не было личного. Только протокол. — Лейтенант Гаррет. Всё спокойно?

— Всё в порядке, ваше величество, — отчеканил я, поднимая глаза. Я договорился с собой и выстроил стену между нами поверх той, что была изначально.

Той ночи не могло не быть, а вот тех беззвучных слов — не было. Только императрица, которую я обязан защищать, а той девушки, из-за которой всё выворачивается наизнанку, существовать не может. И точка! — Мы как раз патрулировали крыло для гостей.

Она кивнула, и взгляд её на мгновение скользнул по моему лицу, но ничего в нём прочесть она не смогла.

Хорошо. Так и должно быть.

— Как продвигается расследование? — в её тоне не прозвучало праздной любознательности. Не было в нём и настойчивости, которую я ожидал. Просто вопрос.

Собравшись с мыслями, я выдавил из себя сухой, служебный ответ.

— Мы установили связи первой служанки. Девушка была близкой подругой Саши Стенфер, бывшей фрейлины вашего величества. Вторая происходила из семьи, находящейся в отчаянном финансовом положении, следовательно, мотив для подкупа был. Третья… имела контакты с определёнными кругами, которые могли быть заинтересованы в дестабилизации обстановки, но прямых доказательств причастности конкретных лиц пока нет.

Она слушала, слегка кивая, но никакого удивления на лице не появилось. Она знала всё это, поэтому и не спрашивала подробностей.

— Я мог бы предоставить более подробный отчёт при следующей аудиенции, — добавил я, сам не понимая зачем. Взгляд невольно скользнул к двум каменным изваяниям за её спиной.

Калхан и Рорк. Их глаза прикованы ко мне, а каждое моё слово уже летело в уши Наиля.

Я рвано оборвал себя:

— Но, пожалуй, это не лучший момент…

Она поняла. Её взгляд мельком метнулся к своим «защитникам», и на миг в нём промелькнула знакомая горькая тень. Потом она опустила руку на свой живот, погладила его медленным, бережным движением. Так естественно и так…

Чужая.

Понимание ударило прямо в солнечное сплетение.

Внутри что-то оборвалось

— Меня ждёт ещё одна встреча, капитан, — прерывая мои опасные мысли, сказала она с лёгкими, светскими нотками. — Но прежде чем уйти… я хочу пожелать вам удачи в предстоящем сезоне. Надеюсь, он принесёт вам успех. — После паузы её следующая фраза прозвучала так откровенно, так нарочито, что у меня перехватило дыхание: — И я очень надеюсь, что вы встретите достойную партию. Было бы прекрасно увидеть, как вы ведёте под венец красивую и добрую девушку. Это стало бы большим счастьем для герцогини.

Сказано это было с лёгкой, почти материнской улыбкой. Идеально.Безупречно.

Она понимала… Чёрт возьми, она всё прекрасно понимала, и это был её способ поставить точку.

Я заставил свои губы растянуться в подобие улыбки и сделал ещё один, последний поклон.

— Благодарю за заботу, ваше величество. Позвольте и мне пожелать вам здоровья и… всяческого благополучия.

Она кивнула и двинулась дальше со своей свитой, а я снова стоял и смотрел ей вслед как последний осёл. Провожал удаляющийся силуэт, пока тот не скрылся за поворотом, чувствуя, как холод её последних слов медленно замещает внутри жар ярости к Лии и горькую нежность к ней.

Она выбрала свой путь. Самый разумный. Самый безопасный. И приговорила нас обоих к вечной игре в эту пьесу, где я — верный страж, а она — добрая императрица, беспокоящаяся о личной жизни своих подданных.

Глава 51 Хрустальная ваза

День приёма

Отражение в огромном зеркале гостиной было одновременно чужим и торжествующим.

Живое, дышащее произведение искусства, созданное за пять часов усердного труда целой группы модисток и свиты, не могло разочаровать.

Платье — не что иное, как шедевр: из серебристо-голубого бархата, такого глубокого цвета, что он казался ночным небом, расшитое тысячами крошечных хрустальных бусин, имитирующих звёзды. Талия завышена аккурат под грудью, откуда мягкими, щедрыми волнами ткань струилась вниз, скрывая уже заметный округлый живот. На мне не было корсета — милость Эдис и суровая необходимость. Вместо этого — шёлковый бандаж, невидимый под тканью, поддерживающий спину. Причёска — сложная конструкция из локонов, удерживаемая шпильками и диадемой с сапфиром, который, как нарочно, был цвета глаз… Нет, не думать об этом! Вернёмся к иакияжу — лёгкий, но безупречный, с акцентом на глаза, которые казались огромными на бледном лице.

Вокруг властвовала сосредоточенная паника. Мария поправляла складку на рукаве. Сара, сияя, как ёлочная игрушка, держала коробочку с духами. Новенькая служанка на коленях с трепетной осторожностью застёгивала пряжки на моих туфлях — специальных, на низком каблуке, таких изящных, но этого не было заметно.

Эмбер Таро, как перед битвой, бесшумно перемещалась по комнате, проверяя каждую деталь с холодной эффективностью полководца.

— Ну, красавица,— раздался в голове голос бабки Розы. —Похожа на торт на свадьбе богатого мещанина.

Спасибо за комплимент, — мысленно парировала я, позволяя Эдис, стоящей сбоку, ещё раз проверить мой пульс. — Цель — показаться, улыбнуться и не упасть в обморок от духоты. И чтобы все увидели, что наследник на месте и чувствует себя лучше всех!

— Ага, и чтобы Лия Паолини увидела, что ты не только жива, но и в полном расцвете сил. Хотя «расцвет» — громко сказано. Ты больше похожа на спелый арбуз, который очень аккуратно несут на праздничный стол. Главное — не уронить!

Я чуть не фыркнула вслух. Бабка была права. Сегодня я была ходячим символом. Хрустальной вазой, выставленной на всеобщее обозрение. И, как мудро заметила Роза Петровна, некоторыебольные умыобожают разбивать именно такие красивые, хрупкие вещи.

Интересно, все ли волосы на месте после того, как она весь месяц пыталась дирижировать герцогиней?

— Рэйчел её, поди, уже выжала как лимон, —с удовольствием фыркнула бабка.— Но змея хитрая: отползёт, перезарядит яд и снова вылезет.

План был прост: появиться на руке Наиля, выдержать первую волну внимания, совершить символический круг по залу, возможно, просидеть один танец (сидя, конечно), а затем с изящной усталостью ретироваться в свои покои. Герцогиня Кальвине и Беатрис прикроют тылы, а я планирую оставаться в позиции наблюдателя. Особенно пристально за тем, как герцогиня и маркиза, две опытные фурии, будут делить сферы влияния на этом празднике жизни.

Всё пошло по сценарию. Встреча с Наилем в парадной гостиной перед залом была короче чем я предполагала. Он оценил меня взглядом коллекционера, проверяющего целостность редкого фарфора.

— Ты выглядишь… великолепно, — в его голосе не было ни любви, ни даже привычной собственнической страсти, лишь удовлетворение идеальным экспонатом, подтверждающим его силу и плодовитость.

— Благодарю вас, — ответила я, опустив глаза. Прикосновение к руке было прохладным, формальным.

Бабка мысленно хихикнула:«Всё, ваза принята на склад. Теперь только смотреть, не дышать и не шевелиться».

И вот мы выходим. Широкие двери бального зала распахиваются, и на нас обрушивается волна света, музыки и сотен взглядов. Воздух гудит, как улей. Охи, ахи, шёпот. Наиль ведёт меня неспешно, с напускным достоинством. Я держусь за его предплечье, высоко подняв подбородок, и стараюсь «плыть», хотя моя походка сейчас — это нечто среднее между утиной и походкой пингвина под весом живота и тяжёлого платья — была не плавной, а скорее переваливающейся, но широкие юбки скрывали это, создавая иллюзию торжественного скольжения.

Наши «троны» — два роскошных дивана, поставленных на небольшом возвышении, — быстро стали центром притяжения. Как по мановению волшебной палочки, пространство вокруг нас структурировалось, после разделения в свои зоны.

Рядом со мной, на соседнем диване, с грацией королевы устраивается герцогиня Рэйчел. Справа, на стуле чуть поскромнее, но с видом полноправной хозяйки, — Лия Паолини, её зелёные глаза лихорадочно бегают по залу. Беатрис скромно, но на стратегически важной позиции располагается рядом, с папкой в руках — мой живой, передвигающийся архив на шпильках. А позади — твёрдая стена из служанок и моих личных «теней» в чёрном. Калхан, Рорк, Маркус. Охрана и надзиратели в одном лице.

Бал не торопится начинаться. Сначала — вереница представлений.

Аристократы, иностранцы, дебютантки проплывают перед нами калейдоскопом лиц и титулов. Старые, знакомые лица

— Правее от дамы в шляпке с лебяжьим пухом, дочь графа Эльвина, — беззвучно шептала Беатрис, наклоняясь ко мне, в то время как Лия громко объявляла титулы. — Семья в долгах, но связи с горными рудниками сильны. Леди Сесилия: рыжие волосы, бледная кожа. Девушка импульсивная, порой может оказаться полезной, если направить её энергию.

Киваю, делая вид, что внимательно слушаю.

— …дочь графа Делия-Ланса: состояние приличное, но отец замешан в скандале с контрабандой… племянница герцога Бриона, умна, но дурно воспитана, на балу уже второй год, женихов пугает…

Я кивала, поглядывая на высокую, стройную девушку с огненными локонами и дерзким взглядом.

— Маркиза Линья, племянница канцлера, — продолжала Беатрис, когда перед нами склонилась скромная брюнетка с умными глазами. — Тихая, много читает. Потенциальный источник информации, если заполучить доверие.

Так проходили одна за другой. Я мысленно отмечала, как по этому же принципу когда-то ко мне попали Виктория, Анна и случайно приглянувшаяся Лорен. Это была бездушная механика дворцовой жизни.

Бабка ворчит на задворках сознания, но я ловлю себя на том, что выискиваю среди дебютанток ту самую… дарсийку.

И вот очередь дошла до иностранцев.

Дарсийцы. Их было много. Консулы, торговые магнаты. И среди них… она.

Леди Изелла Викарра.

Видя мой пристальный взгляд, Беатрис тут же подхватила:

— Юная леди из дома Викарра, отец — дарсийский консул, ищет выгодную партию в империи для укрепления торговых связей.

— Леди Изелла Викарра, дочь его превосходительства консула Дарсии, — провозгласила Лия, а в голосе прозвучала сладкая, ядовитая нотка.

Девушка вышла вперёд. Она была воплощением нежной, хрупкой красоты. Каштановые волосы, большие тёмные глаза, губы цвета розы. Её платье было скромнее других, но безупречного покроя.

Она сделала реверанс, и её взгляд на секунду встретился с моим — робкий, восхищённый.

— Прелестное дитя, — громко, так, чтобы слышала и Рэйчел, заметила Лия. — Капитан Кальвини, кажется, уже пообещал ей не разочаровать на паркете. Молодые люди…

Чувствую, как что-то внутри замирает.

Рэйчел не повернула головы. Она просто поднесла бокал с водой к губам, но атмосфера вокруг неё стала на градус холоднее.

— Как мило с вашей стороны, маркиза, так внимательно следить за развлечениями молодёжи. Я и не знала, что ваши обязанности распространяются и на составление танцевальных карт для моих детей. Должна сказать, весьма… всеобъемлющий подход.

Удар был нанесён чётко, в рамках приличия, но так, что у Лии на щеках выступили красные пятна. Она могла лишь улыбнуться в ответ, но скрыть во взгляде раздражение ей не удалось.

И тут, сама не понимая почему, я нарушаю свой же план наблюдений и обращаюсь прямо к дебютантке, пока та ещё стояла перед нами:

— Леди Изелла, добро пожаловать в империю. Надеюсь, наш климат вас не утомляет? Дарсийское солнце, я слышала, гораздо ласковее.

Голос звучит громче, чем я планировала. Вокруг на мгновение стихает, но девушка от неожиданности просияла:

— О, нет, ваше величество! Здесь так прекрасно… всё так величественно.

— Что ты делаешь, дурочка?! —шипит бабка в моей голове.— А теперь вдруг оживилась! Выделять иностранку — глупость! И всё из-за того, что Лия ляпнула про… него! Пока его имя не звучало, тебе хоть бы что!

Беатрис мгновенно перехватывает инициативу, вступая в разговор, оттеняя мой интерес и мягко подхватывая тему о климате Дарсии, уводит разговор в безопасное русло — к искусству тамошних вышивальщиц.

Роза Петровна опять права. Я осознала оплошность и свой слишком резкий интерес, как только почувствовала на себе взгляд Рейчел.

Так быстро нарушила собственное правило хранить молчание и обратилась к Изелле, потому что не удержалась… из ревности, наверное.

Я поспешно перевела взгляд на предыдущую дебютантку, рыжую Сесилию, чувствуя, как щёки наливаются жаром.

— …Да, путешествие морем всегда впечатляет, — намеренно говорю более рассеянно, а затем, будто только что заметив, указываю на другую дебютантку, стоящую рядом: — Так же, как и наряд мисс Эльвины. Цвет шампанского вам невероятно идёт.

А далее и просить не пришлось. С моего позволительного кивка данную тему подхватывает уже прожигающая меня пристальным взглядом Виктория и заливается «песнопениями» о шелках да кружевах:

— Леди Сесилия, кажется, обладает недюжинной энергией. Это похвально в наше время, но на мой взгляд…

Беатрис, ловит мою панику за хвост, появившуюся в жестах и наклонилась ближе:

— Ваше величество, может, стоит отметить одну-двух дебютанток особым знаком? Лента вашего цвета на руке… это сигнал для их семей и для всего двора. Не переживайте, этот жест станет добрым предзнаменованием.

Я не видела в этом особого смысла, но кивнула.

Однако... как бы ни старалась, я никак не смогла себя заставить остановить выбор на Изелле. И выбрала наугад двух других девочек…

Затем, как подобает императрице, величественным жестом указала на рыжую Сесилию и на скромную племянницу канцлера — юную леди Алисию Линья. Им повязали тонкие голубые ленты — отсвет моего платья, и их лица вспыхнули от гордости.

Глава 52 Милая пара

После ритуала с лентами на запястьях дебютанток воцарилась лёгкая, довольная пауза.

Мне подали серебряный кубок с чем-то прохладным и фруктовым — напиток для беременных, одобренный Эдис. Одна из новых служанок, та самая, что прошла жёсткий отбор Эмбер, взяла его, отпила глоток сама, выждала положенную минуту и только потом, с бесстрастным лицом, передала мне. Ритуал безопасности стал таким же привычным, как утренний чай. Жутковато, но успокаивающе.

— И всё-таки я не успокоюсь,— не унимается Роза, а я невольно закатываю глаза.— А если отрава навредит только ребёнку?

В который раз… Эдис всё проверила, и нет ни единого упоминания о яде, который несёт вред исключительно младенцу в утробе.

Пусть старушка ничего и не ответила, но я отчётливо понимала, что глаза всё же она мысленно закатила.

Пока Рэйчел и Лия обменивались завуалированными ударами по поводу цветочных композиций, а Беатрис тихо комментировала мне происходящее, я позволила взгляду бесцельно бродить по залу.

— Ну и безвкусица!— ворчливо. —Люстры с хрустальными подвесками? Тонны пыли, которая сыплется на головы, а при малейшем сквозняке начинают звенеть, как дешёвые побрякушки. И кому понадобилось столько золота на лепнине? Позолота на потолке — это не роскошь, это прямое указание на то, что у зала акустика никудышная. Любой шёпот отражается и множится. В общем, тёпленькое местечко для твоей змеюки Лии. Тут ей раздолье: в такой обстановке любой секрет

Здесь нет детей...

— А если кто-то из гостей пошатнётся после третьего бокала? Спектакль будет знатный. Хотя… Скатерти на столиках с закусками — хороший шёлк, не эта синтетическая дрянь. Только цвет выбрала явно маркиза. Серо-голубой… Непрактично, пятна даже отсюда видны.

Я мысленно усмехнулась, соглашаясь. Старуха, как всегда, была беспощадна и метка.

Пока мы с бабкой мысленно обсуждали, а если быть точнее, я выслушивала очередную волну негодования Розы относительно цветовой палитры букетов, я заметила Маргарет. Девушка стояла чуть в стороне от основной толпы, в платье строгого нефритового оттенка, что выделялось среди пастельных роз и пушистых облаков. Рядом с ней — двое мужчин. Один, постарше, с такими же, как у неё, пронзительными бирюзовыми глазами, но твёрдым подбородком. Второй… помоложе, с волосами странного, ржаво-медного оттенка. Лица его я не рассмотрела, он стоял полубоком, но я видела, как держалась Маргарет. Её обычно безупречная осанка была более жёсткой, пальцы, державшие бокал, сжаты. Она… была настороже. Как кошка, уловившая запах собаки.

— Леди Хилл, — тихо спросила я у чутко склонившейся фрейлины. — У леди Маргарет вроде бы есть брат?

Беатрис, не отрывая взгляда от какой-то спорящей пары графов, тут же ответила:

— Да, ваше величество. Старший, лорд Ричард дак Роберти, наследник титула. И… не могу сказать, кто из них старше, но у неё есть брат-близнец, Джулиан. Кажется, сейчас он в столице. Рыжие волосы — фамильная черта по материнской линии, однако они совершенно не похожи, несмотря на то, что делили одну утробу.

Мои размышления прервало появление двух новых фигур у нашего импровизированного «трона». Мелани де Вилье с её спокойной, царственной улыбкой. И… неожиданная компания для герцогини де Вилье — Мария. Фрейлина стояла чуть позади, её лицо в тени от высокой причёски казалось ещё более худым и напряжённым.

— Ваше величество, — сказала Мелани, делая лёгкий реверанс. — Разрешите присоединиться?

— Конечно, — я кивнула, жестом приглашая её сесть рядом с Беатрис. Мария без лишних слов заняла свободный стул чуть поодаль, но поза её стала скованной, почти неловкой. Она опустила взгляд в пол.

— Опять киснет,— прошипела Роза.— Последнее время у неё настроение — как у дохлой канарейки. И не пойму, чем недовольна. То ли работой, то ли жизнью, то ли тем, что у тебя живот растёт, а у неё — нет. Начинает меня бесить.

Я мысленно вздохнула. Бабка была несправедлива, но… не совсем неправа. Мария изменилась, и это изменение встало между нами неозвученным вопросом. Но очередной момент задумчивости развеяла Лия, снова заведя свою шарманку в адрес Рэйчел, при этом сладко улыбаясь.

— Наш храбрый капитан, кажется, исполняет своё обещание, — взгляд её скользнул по залу к леди Изелле Викарра. — Какая милая пара. Настоящий союз двух культур, не иначе.

Мелани, услышав это, резко подняла бровь и перевела недоумённый взгляд на мать. Рэйчел же просто поправила складку на своём платье.

— Маркиза, ваше внимание к личной жизни моего сына трогательно. Прямо материнское.

Удар был точен, как выстрел. Лия слегка побледнела, но улыбка не дрогнула. Мелани едва заметно качнула головой, а в синих глазах мелькнуло что-то вроде гордости за мать.

— Собственных детей у неё нет, сразу видно,— хмыкнув подхватила Роза.— А так могла бы практику на них оттачивать. Может, хоть так обуздала бы свою стервозную натуру.

Этот момент накала развеяла музыка. Не фоновая, а та самая, торжественная, открывающая бал.

Я инстинктивно перевела взгляд на Наиля, ожидая, что он поднимется и направится ко мне для первого, символического танца, но он сидел на своём месте, откинувшись на спинку, и смотрел на меня с самодовольной улыбкой.

— А вот и представление начинается.

В центр зала, под аплодисменты, вышли не мы, а Кристиан и с ним — девушка в платье цвета рассвета, с милым, румяным лицом и смеющимися глазами.

— Леди Шарлотта да Мар, — тут же прошептала мне Беатрис. — Его младшая сестра. Дебютирует в этом сезоне.

Канцлер, видимо, решил начать с семьи.

И они закружились.

Танец был красив, лёгок, полон искреннего веселья. Брат и сестра двигались с удивительной слаженностью, словно всё детство прорепетировали этот момент. Шарлотта смеялась, запрокинув голову, а Кристиан бережно вёл её в поворотах. Этот танец навеял воспоминания, как я сама танцевала с ним… Но тогда наш танец, в отличие от этого, ощущался совершенно другим. В нём не было этой беззаботной лёгкости, напротив, он был напряжённым, расчётливым и где-то агрессивным. А здесь — чистая радость родства, которую не подделать.

Мелодия подхватила другие пары, и вскоре паркет засверкал движением и среди этих кружащихся пар я увидела их.

Он и она. Эрик и леди Изелла из Дарсии.

Картинка была настолько идеальной, настолько… правильной, что у меня в груди что-то болезненно сжалось и тут же заледенело.

Он вёл её безупречно, с той самой военной выправкой, которая превращала вальс в чёткий, красивый манёвр. Она же, вся розовая от счастья и волнения, смотрела на него снизу вверх, словно он был рыцарем из её девичьих грёз. Двойственные чувства — ревность, горькая и бесплодная, и странное облегчение, что он танцует с кем-то другим, а не со мной, — смешались в один тяжёлый ком. Я не могла ничего поделать. Только принять.

Как приговор.

Между тем, с трудом оторвав прилипший взгляд к паре, я заметила, как челюсть рядом сидящей Мелани напряглась, а её пальцы сжали веер. Старшая сестра явно была не в восторге, а вот герцогиня-мать наблюдала за сыном не просто с каменным спокойствием — в уголке её глаза я уловила тень удовольствия и тревоги. Она была рада видеть сына с прекрасной леди, но из-за того, кто этот танец устроил, всё послевкусие наверняка было подпорчено.

— Ваше величество…

Я вздрогнула, услышав Марию, что стояла сзади моего дивана, наклонившись так близко, что её дыхание коснулось моей шеи. В голосе явно сквозило что-то сдавленное, почти паническое.

— Прошу прощения… У меня… каблук треснул. Мне нужно отойти, чтобы сменить туфли. Позволите?

Я обернулась, встретив её широко раскрытые глаза.

— Конечно, — кивнула я. — Иди

Она не стала ждать повторного разрешения. Резко выпрямилась и почти побежала прочь, протискиваясь между слугами и гостями, и вскоре её платье скрылось в толпе. Смотря ей вслед, странное предчувствие шевельнулось внутри меня.

— Сломанный каблук,— фыркнула бабка.— Классика. Только вот глаза у неё были больно испуганные. Интересно, чего это наша кисейная барышня так спохватилась?

Я не знала ответа. Я попросту вновь приклеилась взглядом к кружащейся паре, отмечая, что улыбка на лице Эрика становилась всё шире, искреннее, а глаза искрились удивлением и интересом.

Глава 52.2

Музыка вальса лилась рекой, унося с собой блестящие пары. Я же сидела, стараясь дышать ровно, ощущая тяжесть диадемы и ещё более тяжёлый ком в груди от того, что происходило на паркете, который являлся оживлённым морем кружащихся пар. Блеск шёлка, мерцание драгоценностей, улыбки, застывшие в вечном светском экстазе. И, наблюдая за этим водоворотом, я пыталась отыскать в нём кучерявые волосы Маргарет, и тут пространство рядом со мной сдвинулось, изменив давление воздуха.

Рядом, на диван, опустился Наиль.

Рэйчел чуть отодвинулась, Лия же замерла, как охотничья собака в стойке.

— Довольна ли ты зрелищем, любовь моя? — голос был спокойным, почти ласковым. — Не устала?

— Нет, всё хорошо, — ответила я, следя за тем, как одна из пар, где вёл мужчина с рыжими волосами, делает изящный поворот. — Музыка прекрасна.

— Я рад, что тебе нравится. Первый танец, — он сделал паузу, дав мне понять, что говорит не просто так, — я отдал Кристиану и Шарлотте. Моим племянникам. Подумал, что тащить тебя в этот водоворот в твоём положении — верх бестактности. Пусть молодые порезвятся, а мы… мы можем позволить себе просто наблюдать.

Я наконец решилась и повернула к нему голову. Лицо мужа освещалось мягким светом канделябров, и на нём не было ни насмешки, ни расчёта, однако я понимала - он сделал это не из доброты. А чтобы избежать потенциального неловкого зрелища — беременной императрицы, ковыляющей в вальсе,ведь в первую очередь порицали бы его. Это был политический ход, обёрнутый в фольгу заботы.

— Ну надо же... спасибо и на этом,— проворчала бабка. Я тоже была удивлена.— Хоть не придётся тебе плясать, как медведице на ярмарке... Молодец, что ли, сволочь, додумался. Не всё ж ему кулаками махать.

— Это было очень чутко с вашей стороны, — ответила опустив взгляд. — Я ценю это.

— Ты хорошо выглядишь, — он кивнул, как будто принял благодарность за должное, и его взгляд опустился на мой живот. — Цвет лица здоровый. А он? — Наиль кивнул в сторону моего живота. — Беспокоит тебя?

— Нет, — ответила я слишком быстро. — Всё спокойно. Он просто… толкается. Иногда... — добавила я, инстинктивно кладя руку на округлившийся шёлк. — Кажется, музыка ему нравится.

— Позволь…

И прежде чем я успела понять его намерения, рука уже легла мне на живот, поверх тонкого слоя шелка. Прикосновение было не грубым, тёплым, но властным, претендующим на собственность. Я застыла, чувствуя, как кровь отливает от лица.

Это был жест… почти интимный и... публичный.

По периферии я заметила, как несколько голов тут же повернулись в нашу сторону. Вокруг нас на мгновение воцарилась тишина, а затем грянул шёпот умиления прикрепленный улыбками придворных дам.

— Смотрите...

— Как же это прекрасно.

— Какая трогательная сцена!

Я видела, как Рэйчел отвела глаза, спокойно отваживая молчаливым взглядом излишнее любопытство придворных, а вот Лия Паолини… Она сидела, не двигаясь. Её зелёные глаза были прикованы к руке Наиля с таким напряжённым вниманием, будто она пыталась силой воли отодрать её.

— Сильный, — пробормотал мужчина с неподдельной, почти детской гордостью. — Будет хорошим солдатом. Или упрямой женой.

Я сглотнула, пытаясь вернуть контроль над дыханием. Потом он убрал руку, и атмосфера снова стала светской.

— Желания, что я обещал исполнить, — сменил он тему, откидываясь на спинку дивана, но глаза по-прежнему были прикованы ко мне. — Придумала что-нибудь? Или твоя скромность всё ещё берёт верх?

— Желание...— фыркнула бабка.— О да! Попроси подарить тебе остров в Южном море. Или… или право на развод без последствий.

— Всё ещё размышляю, — заставляя губы сложиться в лёгкую, смущённую улыбку, добавила: — Столько возможностей… Хочется выбрать что-то по-настоящему стоящее.

— Разумный подход, — он одобрительно кивнул, потом вдруг наклонился ближе. Так близко, что его губы почти коснулись моей щеки, а голос упал до слышного только мне шёпота. В этом шёпоте не было нежности, только низкий, густой интерес, от которого по коже побежали мурашки. — Но скажи честно, Розалинда… Разве ты совсем не скучаешь по нашим… ночам? По тому, как это было?

Мир вокруг поплыл.

Музыка, свет, люди — всё смешалось в какофонию. Внутри всё сжалось от леденящего ужаса и физического отвращения. Я почувствовала, как бледнею.

— Ах ты старый, мерзкий, похотливый козёл!— зашипела Роза Петровна, и её мысленная тирада была такой яростной, что казалось, её услышат в зале.— У неё живот с арбуз, а у тебя мысли с боровом! Какой же он извращенец! Чтоб у него стручок отсох и отвалился!

Наиль ждал ответа, впившись в меня точно пиявка, тёмным, внимательным взглядом.

Я открыла рот, не зная, что сказать, ведь любое слово могло оказаться неправильным, но вдруг выражение лица Наиля изменилось, а сам он отстранился.

Он снова стало тем самым обходительным и заботливым мужчиной, в которого я когда-то была влюблена.

— Но, конечно, сейчас не время для таких мыслей, — произнёс он громче, уже для посторонних ушей. — Ты должна беречь силы и нашего наследника. Вижу, ты устала. Думаю тебе стоит вернуться в свои покои. Отдохнуть. Один твой вид… — он сделал театральную паузу, — слишком отвлекает меня от государственных дел. А я сегодня должен быть образцовым хозяином.

— Да он просто сумасшедший... Нормальные мужчины на сносящих жён смотрят с умилением и страхом, а этот…

Я кивнула слишком покорно.

— Право дело... Я действительно чувствую усталость, — молча положила ледяную руку на его горячую и поднялась с места, чувствуя, как десятки глаз следят за каждым нашим движением. Найдя глазами группу служанок, я тут же кивнула ближайшей. — Приготовь мне ванну с лавандой. — Затем обернулась к другой. — Найди Марию. Передай, чтобы она занялась подготовкой к

В голосе прозвучала несвойственная резкость, но я не могла с собой совладать. Девушка кивнула и растворилась в толпе. Затем началась обязательная процессия прощания. Обращаясь к Рэйчел, Лии, к Беатрис, Мелани и произнося стандартные фразы благодарности и сожаления о раннем уходе, я спешно ретировалась, опираясь на руку Наиля. Я ощущала себя центром маленькой вселенной, ловила на себе взгляды. Десятки взглядов.

Ещё бы... Беременная императрица, которую император лично уводит с бала.

Теперь остаток ночи все будут строить догадки.

Ревнует ли он? Спешит ли уберечь драгоценную ношу? Или просто устал от компании беременной жены?

— Не показывай страха. Ты императрица, чёрт побери!

И я шла.

Шла через море света, музыки и чужих глаз, чувствуя, как маленький, но уже хара́ктерный младенец внутри меня отбивает свой ритм, совершенно не подозревая, в каком сложном и опасном мире ему предстоит жить.

Глава 53 Леди Эрскин

Розалинда Винтеборн

Дорога от сияющего зала до относительно тихих галерей жилого крыла показалась вечностью. Каждый шаг в этих проклятых бархатных туфлях отзывался тяжестью в пояснице.

Сара шла слева, стараясь подстроиться под мой неспешный, ковыляющий шаг. Справа — одна из безликих, но бдительных служанок приставленных Эмбер. А спереди и сзади — трое моих верных теней. Целая процессия для одной беременной женщины, желающей просто добраться до своей кровати и вяленой рыбы.

Да, вяленой рыбы!

Мысль о ней была единственным светлым пятном в этом вечере. Солёной, пряной, с тёмным хлебом…

— Рыба?— фыркнула бабка, нарушая мою гастрономическую мечту.— В твоём положении соль — враг. Отёки, давление, изжога на всю ночь. Хочешь ходить, как бочка на ножках, а не как императрица? Закажи лучше куриный бульон или овсянку. Полезно, сытно, и никакой романтики, зато и никаких мучений.

Я мысленно застонала. Бабка, конечно, была права, как всегда, но после сегодняшнего вечера, после прикосновения Наиля и его шёпота, мне так хотелось чего-то запретного, острого. Вот в знак протеста!

— Ты видела? Нашу милую маркизу вон как перекосило. Видела её лицо, когда твой «любящий» супруг руку на живот положил? Зеленее болота стала. Не от умиления, а от злости. А Рэйчел… Ой, я думаю, после бала она Лию так прижмёт, что та и пикнуть не смеет.

Я улыбнулась про себя, представляя, как Рэйчел Кальвини читает нотации Лии о пределах её полномочий. Это утешало.

Именно в этот момент, на повороте, у высокого арочного окна, выходящего в ночной сад я увидела Маргарет. Она стояла одна, опираясь о каменный подоконник, и смотрела в темноту. Её поза была непривычно ссутуленной, а в профиле читалась усталость, которая не имела ничего общего с физической.

Мы остановились. Мои «тени» замерли. Сара посмотрела на меня вопросительно.

— Ваше величество?

— Подождите здесь, — сказала я тихо и сделала несколько шагов к окну. — Мисс дак Роберти?

Маргарет обернулась, искренне удивленная, но удивление вскоре сменилось привычной сдержанностью. Она сделала реверанс: — Ваше величество. Вы так рано покинули бал.

— Устала, — просто сказала я, подходя ближе. Отсюда был виден отблеск огней из бального зала. — А вы? Не по нраву музыка?

Она слабо улыбнулась.

— Музыка прекрасна. Но иногда… тишина ценнее. Особенно когда удаётся ненадолго сбежать от нагрянувших родственников.

— Ваш брат приехал? — спросила я, прислонившись к противоположному от неё косяку. Мой живот упирался в холодный камень, и это оказалось приятно.

— Джулиан, — кивнула Маргарет. Её взгляд снова ушёл в темноту. — На неделю, да еще в компании нашего общего дяди. Проверить, как я «держу марку». Удостовериться, что я не позорю герб Дак Роберти.

В голосе прозвучала редкая для неё горечь.

— Знаете, в Акросе быть герцогской дочерью — это как носить на плечах не только свои кудри, но и всю историю рода, каждое его предательство и каждую победу, — она говорила тихо, почти шёпотом, будто опасаясь, что её слова подхватит эхо в пустом коридоре. — Ты не можешь ошибиться. Не можешь захотеть чего-то своего. Твои взгляды, твои увлечения, твои… чувства — всё должно служить дому. Всё. А иначе… — она замолчала. — А иначе ты становишься угрозой. Как дочь Элеоноры Эрскин. — Она произнесла незнакомое мне имя, в котором неслась вековая тяжесть. — Она тоже мечтала о свободе. О том, чтобы жить не по уставу, и разрушила из-за этого два герба... Да что там... Целое королевство раскололось, но в итоге её… стёрли. Из истории, из памяти семьи её же семья! — Она повернула ко мне лицо, и в бирюзовых глазах горел холодный, ясный огонь. — Если закозлюсь и я, как до этого сделала она… Семья не переживёт второго падения, даже при всей поддержке королевской печати. Поэтому мне ничего не остается, кроме как играть в эти игры и держать марку. Прикрывать тылы своим братьям, что порой творят лютую тарабарщину.

Я слушала, и желанный кусок вяленой рыбы окончательно улетучился из моих мыслей. Смотря на эту сильную, умную девушку, я видела в ней то же самое бремя, что лежало на мне, только отлитое в другой форме. Не клетка из страха и насилия, а клетка из долга, чести и леденящей ответственности.

— Маргарет, — сказала я мягко. — Ты держишь марку не ради марки. Ты держишь её, потому что за тобой — люди. Слуги, вассалы, твои... братья. Ты защищаешь не просто герб... Если так рассудить: что вообще мужчины могут сами? М? Ты единственная, кто по итогу способна защитить их покой, а быть может, вовсе лишить их его, — я пожала плечами, по-девчоночьи ухмыльнувшись. — А что до той леди Эрскин… прошлое должно учить, а не сковывать. Иногда самый смелый поступок — не бежать на баррикады, а остаться и изнутри, тихо изменить правила игры. Как ты это делаешь здесь... помогаешь.

Я видела, как, смотря на меня, её напряжение в плечах постепенно спало. На губах появилась не улыбка, а что-то вроде облегчения.

— Вы умеете находить нужные слова, ваше величество. Даже когда, кажется, их не существует.

Я взглянула в окно и с удивлением обнаружила, что за время нашего разговора ночь окончательно вступила в свои права. Огни в саду казались тусклее, а звёзды — ярче.

— Боже, как стемнело, — пробормотала я. — Маргарет, вам не стоит возвращаться одной.

Я обернулась к своим стражникам. Калхан и Рорк стояли неподвижно, взгляды устремлены в пустоту,

— Кавалеры, — передразнила я в тон бабки, но они даже не дрогнули. Протокол был сильнее моей просьбы.

Маркус, стоявший чуть поодаль, оказался единственным, в чьих глазах читалось понимание.

— Маркус, — подозвала стражника к себе, и в два широких шага он оказался в двух метрах от меня. — Пожалуйста, проводите леди Маргарет до её покоев в гостевом крыле. И… — я вдруг вспомнила, — Сара, беги к Эмбер. Доложи, что я покинула бал и направляюсь в свои апартаменты. Я должна была сделать это сразу, но отвлеклась.

Сара кивнула и скользнула в темноту коридора. Маргарет сделала мне прощальный реверанс. — Благодарю вас, ваше величество. И за разговор, и за провожатых.

— Спокойной ночи, Маргарет, — сказала я, глядя, как она уходит в сопровождении Маркуса, её стройная фигура растворяется в полумраке.

Я осталась у окна со своими двумя безмолвными стражами. Прохладный ночной воздух веял через щели в раме, и где-то в глубине сада пел соловей, и в его соло была горькая надежда.

Добрый день моим солнечным зайчикам.

Предлагаю всем желающим, ленящемся и в принципе небезразличным, если не здеся, то в трейдсе делиться своими эмоциями и впечатлениями касательно моего творчества. Я протестила, и эта площадка очень даже подходит под формат общения автор-читатель + удобно по всем фронтам.

(Собака) anna_vereschagina.

Буду рада абсолютно всем!

Глава 53.2

***

Ещё морозный весенний воздух на балконе, выходящем в сад, стал глотком спасения после духоты бального зала, после бесконечных улыбок, которые сводили челюсти.

Эрик прислонился к каменной балюстраде. Закрыл глаза, чувствуя, как напряжение медленно — позвонок за позвонком, мышца за мышцей — покидает его плечи.

Танцы. Пристальные взгляды. Шёпот за спиной. И этот танец с леди Изеллой.

Идеально поставленный спектакль Лией Паолини и зрителями в первом ряду, где каждый шаг был рассчитан, взгляд — отрепетирован. Маркиза не просто расставляла фигуры на доске... Она меняла саму доску, подминая под себя реальность.

Эрик зажмурился сильнее, пытаясь стереть из памяти робкий, восхищённый взгляд девушки. Не потому, что тот был неприятен, а потому, что был чужим. Не для него предназначенным. Не тем желанным...

В этот момент кто-то резко влетел в него сбоку.

— Ой! Простите, я не…

Мужчина обернулся, и перед ним, слегка пошатываясь на каблуках, стояла Мария. Свет, льющийся из открытых дверей зала, падал на её лицо — бледное, растерянное, с по-детски приоткрытыми губами. В глазах застыл испуг, будто она не ожидала встретить здесь кого-то живого.

Привычка, вбитая годами службы, сработала мгновенно. Эрик выпрямился, принимая почтительную позу.

— Ничего страшного, мисс Иво. Вы не ушиблись?

— Нет, нет, всё в порядке, — она торопливо поправила складки тёмно-синего платья, пальцы дрожали. — Я просто… вышла подышать и не увидела вас в темноте.

Капитан кивнул. В его памяти она всё ещё оставалась той тихой, серьёзной девочкой, которая провожала их с Маркусом много лет назад в первую кампанию. Стояла на крыльце, кутаясь в платок, и махала вслед, пока экипажи не скрылись за поворотом.

Восемь лет для кого-то целая жизнь.

Но для него она по-прежнему была преданной, немного застенчивой сестрой друга. Девочкой, которую хотелось защищать. Не больше.

— Я тоже, — он отступил на шаг, освобождая место у перил. — Зал немного… подавляет.

— Да, — Мария вздохнула, прислоняясь к камню рядом. Плечи её опустились, будто она несла непосильную тяжесть. — Особенно когда приходится наблюдать за всем этим сверху. Открытие сезона удалось. Вы… уже успели потанцевать, капитан?

В её голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая нота намёка.

Эрик принял это за обычное светское любопытство. Он устал и совершенно не хотел искать подтекст там, где его, вероятно, не было.

— Обязанность, — сухо постановил он, глядя в темноту сада.

Мария кивнула. Её пальцы теребили край балюстрады — мелкое, суетливое движение, которое выдавало внутреннее напряжение сильнее любых слов.

— А Сара, кажется, сегодня не танцевала, — вдруг сказала она, и взгляд её устремился куда-то в сторону, когда Эрик нахмурился. — Она всё время была рядом с императрицей.

Разговор о Саре выбивался из беседы. Был странным и неуместным. Зачем, в конце концов, фрейлина императрицы обсуждает с капитаном служанку?

— Сара, — осторожно начал он, не до конца понимая, к чему Мария упомянула девушку. — После всего, что случилось, её преданность… ценится.

— Да, — кивнула Мария, но теперь в её голосе звучало нечто иное, словно она держала в горле ком, который никак не могла проглотить. — Преданность — редкое качество. Иногда… слишком редкое.

Разговор не клеился от слова «совсем», и в конечном Мария набрала в легкие побольше воздуха и решительно повернулась к нему лицом.

— Капитан, вы не находите, что я… изменилась?

Эрик слегка удивленно склонил голову набок и взглянул на Марию другим взглядом. Лунный свет резал резко очерченные скулы, провалившиеся щёки, тени под глазами — тёмные, как синяки. Она действительно сильно похудела. Платье сидело безупречно, но совершенно не подходило ей, как ему казалось. И глаза — обычно спокойные, чуть застенчивые — теперь пылали странным, лихорадочным огнём.

— Вы… выглядите утончённее, — сказал он, выбирая самое нейтральное слово из всех возможных. — Но испытания последних месяцев не прошли даром ни для кого из нас.

— Утончённее, — она усмехнулась.

Так усмехаются люди, которые слишком долго держали рот на замке и наконец решили, что терять нечего.

— Это звучит красиво. А на деле… Эрик, я…

Она сделала шаг вперёд, её рука дрогнула — будто хотела коснуться его руки, но замерла на полпути, повисла в воздухе беспомощной птицей. В глазах читалось отчаяние. Накопленное за месяцы молчания. За месяцы ревности. За месяцы боли, которую она не смела произнести вслух, но теперь она собралась с духом.

Глава 53.3

Губы приоткрылись, чтобы наконец выплеснуть то, что годами тлело в её сердце, превращаясь в пепел, — но в этот самый миг на балконе возникла служанка.

Она появилась из полумрака так бесшумно, будто соткалась из воздуха.

Новенькая. Ученица Эмбер, которая никогда не улыбалась, не удивлялась и не тратила слов попусту.

— Мисс Иво, — хорошо поставленный голос прозвучал слишком отчётливо, резанув по нервам. — Её величество покинула бальный зал и удалилась в свои покои. Вам приказано заняться подготовкой её

Мария замерла. Кровь, только что прилившая к щекам от волнения, отхлынула мгновенно — лицо вновь стало мелово-белым, почти прозрачным в лунном свете. Пальцы сжались с такой силой, что суставы побелели, а взгляд — полный ярости и бессилия — метнулся от служанки к Эрику и обратно.

Её момент. Выстраданный. Выпестованный. В сотнях ночных грёз она, наконец осмелившись, шептала те самые заветные слова… И снова.

Момент украден.

Безвозвратно.

Слова, которые она собиралась произнести, так и останутся невысказанными — запертыми в клетке грудной клетки.

— Я… понимаю, — выдавила она хрипло, с трудом разжимая сведённую судорогой челюсть. — Передайте её величеству, что я сейчас же… приступлю.

Служанка коротко кивнула и растворилась во тьме, оставив после себя лишь лёгкий шорох юбок.

Повисла тишина.

Смотря на Марию, Эрик ощутил под рёбрами смутное, липкое беспокойство. Её реакции и поведение никак не вязались с той, к которой он привык. Такое лицо бывает у того, у кого отняли нечто большее, чем минуту разговора.

— Мария, с тобой всё в… — начал он, но девушка перебила, не позволив договорить.

— Со мной всё прекрасно, капитан.

Тон стал колким, но оставался безупречно вежливым.

Она выпрямилась. Отбросила минутную слабость прочь, как ненужную накидку. Подбородок вздёрнула, плечи расправила — и добавила уже мягче, с надломом:

— Простите. Её величество не любит ждать.

Затем развернулась и зашагала прочь. Каблуки зацокали по каменным плитам балкона громко, даже агрессивно. Эрик смотрел ей вслед, пока силуэт женщины не растворился в сумраке. Он чувствовал неловкость и лёгкую тревогу, расползающуюся под рёбрами.

Что-то было не так.

Что-то глубоко, отчаянно не так.

С этим неоднозначным послевкусием от беседы он и остался на балконе в компании тишины и собственного дыхания. Разве что далёкая музыка из зала напоминала, что совсем недавно и он кружил в танце милую девушку так же, как сейчас кружатся другие пары на паркете. Там сейчас светло, шумно, шампанское льётся рекой. Там — жизнь. А здесь — лишь холодный камень и неоднозначность.

Эрик глубоко вдохнул прохладный ночной воздух и поднял взгляд к темнеющему небу. Он не мог перестать думать о грустном взгляде Марии, как вдруг все мысли улетучились со звуком дошедшего откуда-то снизу. Из тёмных зарослей сада прямо под балконом.

Капитан замер, прислушался.

Не смех влюблённых. Не шорох платья, зацепившегося за ветку. Звук — нечёткий, тонущий в шелесте листвы, — но отчётливо живой. Приглушённое, сдавленное мычание.

Эрик насторожился, подался вперёд и перегнулся через балюстраду, вглядываясь в черноту. Но с высоты второго этажа в тьме под кронами низких деревьев и кустов не было видно ровным счётом ничего. Только силуэты ветвей, раскачивающихся на слабом, почти могильном ветру.

— Может, показалось? — прошептал он в пустоту.

Мысль, услужливо подсунутая усталым мозгом: «Какая-то придворная парочка уединилась в слишком страстном порыве».

Логично. Правдоподобно. Даже скучно.

Но неугомонный солдатский голос — привыкший доверять чутью, выработанному годами в вылазках, где секундное промедление стоило жизни, — зашептал иначе.

Эрик не стал раздумывать. Развернувшись на каблуках, взметнув за спину полуплащ, быстрыми шагами направился к узкому служебному проходу, что вёл из этого крыла прямо в сад.

Рука инстинктивно потянулась к бедру, где обычно висели ножны и меч.

Пусто.

На балах не положено разгуливать с оружием — даже если ты капитан стражи, явившийся в роли гостя.

Чувство тревоги впилось в позвоночник ледяными иглами.

Он должен был все проверить.

Глава 54 Личная тайна

Розалинда Винтеборн

После духоты бального зала и разговора с Маргарет этот маленький, укромный аллейный садик за восточным крылом показался мне раем.

Маргарет и Маркус давно скрылись в темноте сумерек, а я всё ещё стояла у окна. Не потому, что хотела подслушивать или подглядывать. Просто воздух пах весной. Настоящей. Не сырой, прохладной землёй, только что оттаявшей, — а древесной, яблочной корой молодых деревьев.

Я прикрыла глаза, втягивая в себя этот сладковатый, терпкий запах, и пыталась прогнать остатки послевкусия от вечера. Лицо затекло от дежурной улыбки, а спина ныла от прямой осанки. Маленький, но уже темпераментный наследник — то ли требуя внимания, то ли выражая недовольство переполненным звуками залом, вовсю отбивал мне внутренности иногда с таким усердием, что приходилось уговаривать его успокоиться.

Я присела на низкую каменную скамью, закрыла глаза и просто дышала. Той самой сырой корой.

Может, отщепнуть кусочек? — мелькнула шальная мысль.

— Нюхаешь, как контрабандист запрещённый табак, — выдала Роза Петровна без осуждения, скорее с усталым пониманием. —Знаю, знаю. После всей этой блестящей мишуры хочется чего-то простого.

Никогда не думала, что дерево так приятно пахнет.

— Да не кора это, а земля. Принюхайся лучше.

Украдкой, с осторожностью кошки, я склонилась настолько, насколько позволял живот, отковырнула влажный комочек земли и с опаской принюхалась.

— Да откуда ты всё знаешь?..

— Напомнить? Я тоже была беременной. И не один раз.

Я уже собиралась что-то ответить, как вдруг на садовую дорожку вышел человек.

До этого он стоял в тени арки, увитой плющом, и я его не заметила, а теперь он шагнул в лунный свет — и времени изображать невозмутимость у меня уже не осталось.

Я выровняла спину, но с лавки не поднялась. Встретилась взглядом с тем, кто смотрел на меня с таким видом, будто застал ребёнка, ворующего варенье, — прямо с пальцами в банке и виноватой мордашкой.

На губах играла та самая ухмылка, которая сводила с ума половину придворных дам и бесила вторую половину.

Кристиан.

Он шёл неспешно, беззаботно помахивая каким-то платком, и остановился в нескольких шагах, сделав театрально-удивлённый вид.

— Ваше величество! А я уже думал, что в саду завёлся прекрасный, но несколько уставший ночной дух. Оказалось — сама императрица.

Я не смогла сдержать улыбки.

Его наглость была такой откровенной, такой беззлобной, что злиться на него было невозможно. Не флирт — во всяком случае, не тот, к которому я привыкла при дворе. Скорее, старая дружеская фамильярность, от которой почему-то становилось теплее.

Затем он сбавил тон до вкрадчивого шёпота:

— Я поймал на месте преступления саму вас... Луна империи тайком нюхает… землю? Это новый ритуал для привлечения удачи в родах? Если да, то я немедленно сообщу всем дебютанткам. Рынок парфюмов рухнет.

— ...Кристиан, вы разрушаете мою репутацию таинственной и недоступной дамы, — парировала я, поднимаясь и отряхивая руки о платье. — Вы снова сбежали с бала?

— Ужалён!

Он взглянул на мою руку, и я машинально сжала пальцы.

— Это государственная тайна? — приподняв бровь и подходя ближе, спросил он, понизив тон до вкрадчивого полушепота, при этом практически не шевеля губами.

— Ах, проказник, — с теплотой прошептала бабка. — Умеет же человек обходиться без пафоса, оставаясь при этом запретно-красивым засранцем!

Я свела брови и убрала руку за спину слишком поздно. Он уже заметил.

Не успев придумать подходящего ответа, на голом инстинкте я ляпнула правду:

— ...Личная.

Повисла пауза.

Вот же стыдобища. И к бабке не ходи — выгляжу я сейчас абсолютно не по-императорски! Сижу в саду, нюхаю землю, отвечаю односложно, как простолюдинка.

Я не хотела поднимать глаз, боясь увидеть осуждение или того хуже насмешку над наивной дуростью.

Но Кристиан молчал.

А когда наконец решилась — на его лице не было ничего из того, чего я опасалась.

— Клянусь хранить эту тайну под страхом… быть лишённым вашего общества, — сказал он тихо, с грацией фокусника подбирая с земли кусочек отшелушившейся коры. — Между тем я коллекционирую редкие ароматы.

Он понюхал кору и украдкой осмотрелся.

Что-то в его позе, в том, как он оказался именно здесь, в этом укромном садике, в этот поздний час, наводило на мысли.

— Кристиан... — спросила я тише. — Вы от кого-то прятались? Или ждали?

Мужин замер. Всего на мгновение, но я заметила, как взгляд его стал чуть острее, но одно мгновение — и он снова потеплел.

— Прятаться — не в моих правилах. А вот ждать… иногда приходится.

Моё сердце ёкнуло.

— Маргарет?

В лунном свете его радужки казались почти стеклянными. Я пыталась поймать хоть какую-то реакцию: дрожь века, сжатие губ. Что угодно, но он не подтвердил и не стал отрицать. Только загадочно улыбнулся той самой улыбкой, за которой могло скрываться всё что угодно, от признания до ловкого ухода от ответа.

— Можете не отвечать. Это было грубо с моей стороны — спрашивать о таком...

— И все-таки я уверен, что он приложил руку к тому проекту.

— Маргарет очень повезло, — мягко добавила я, пробуя зайти с другой стороны. Как и Петровна, я тоже была уверена в его причастности, но цели... Предположим, что он помог Маргарет из романтических чувств, и это было бы самым простым и удачным стечением обстоятельств. Но Кристиан не такой человек. Он в первую очередь молодой политик и в принципе единственный наследник эргерцогского титула, поэтому даже я, наивная душа, не верю. Не верю, что все так легко и просто. Не с ним. — С таким союзником… она добьётся многого.

Я старалась вывести его на чистую воду, заставить признаться хоть в чём-то, но он оказался очень хитрым и уклончивым. Он лишь рассмеялся, но в этом смехе было заметно напряжение, которого раньше не наблюдалось.

— Самые красивые сады вырастают там, где о них меньше всего говорят, ваше величество. Союзники — великая вещь, — ответил он мягко, но твёрдо. — Они как хорошие корни — не видишь, но от них зависит, выстоит ли дерево в бурю.

Он увильнул. Как опытный фехтовальщик, который не отражает удар, а просто уходит в сторону, позволяя противнику потерять равновесие.

— Согласна, — сказала я, принимая игру. — Но как же быть дереву? Оно даже при большом желании не сможет остановить свой рост. Чем больше ветви и пышнее листва, тем уязвимее оно к ветрам.

Это была моя последняя попытка намекнуть на его участие в делах Маргарет, напрямую связанных со мной. На связь, которая пока не имела имени, но ощущалась.

Кристиан засмеялся — и на этот раз искренне. Заразительно. Так смеются, когда шутка действительно удалась.

Я улыбнулась в ответ, чувствуя, как напряжение между нами тает, превращаясь во что-то почти тёплое.

— Вы опасная женщина, ваше величество, — сказал он, вытирая выступившую слезу. — С вами нельзя расслабляться ни на минуту. А леди Маргарет... добьётся всего сама. Пугающая женщина, честное слово.

Он снова стал тем самым легкомысленным фатом, каким его знал весь двор. Но в его взгляде, который он бросил на меня, было что-то странное. Будто он взвешивал что-то во мне, чего я сама в себе не замечала.

— Позвольте проводить вас? — предложив мне плечо, с улыбкой добавил: — Эти тропинки после дождя коварны, а с вашим сокровищем, — он кивнул на мой округлившийся живот, — лучше не рисковать.

— Буду признательна, — кивнула я.

Мы медленно пошли по дорожке к небольшой боковой двери, ведущей на лестницу в моё крыло. Кристиан шутил — рассказывал нелепые, преувеличенные истории о проделках своей сестры Шарлотты, о том, как та в детстве подложила ему в сапог живую лягушку, а потом искренне удивлялась, почему брат в ужасе каждый раз видя шевелящуюся траву.

Я смеялась. По-настоящему. Впервые за весь этот бесконечный вечер, пока мы не остановились у самой двери.

— На этом, пожалуй, наше ночное приключение заканчивается, — он склонился в изящном, чуть преувеличенном поклоне. — Спокойной ночи, ваше величество.

— Спасибо за компанию, ваше высочество.

Взгляд его упал на мои руки, и, проследив за ним, я вычислила причину столь пристального взгляда. Он смотрел на ту самую последнюю голубую ленту, которую я не решилась кому-то повязать.

— О, кажется, я забылся, — он сделал шаг вперёд, и прежде чем я успела возразить, с лёгкостью развязал тонкую полоску шёлка. — Позвольте мне небольшую вольность.

Он ловко обмотал лентой свой собственный платок — который, как я теперь заметила, был завёрнут аккуратным свёртком и протянул мне.

— Это крошечный подарок, ваше величество.

В этот раз его улыбка не показалась мне той, которой он прикрывался от придворных сплетен. Она оставалась искренней.

Я взяла свёрток. Наши пальцы на мгновение соприкоснулись, но он отстранился с какой-то почтительной поспешностью.

— Спокойной ночи, — ответила я тихо. — И… спасибо.

Его последние слова прозвучали неожиданно серьёзно, без тени привычной насмешки: — Берегите

Лишь после этого он развернулся и шагнул спиной в темноту.

Шаг, другой... А я всё смотрела ему вслед, пока его лицо не растворилось между деревьями.

— А ведь он прав,— пробормотала бабка неожиданно тихо.— Береги себя, Розалинда.

Я вздохнула, разжала пальцы и посмотрела на свёрток.

Глава 55 Саботаж?

***

Сара, едва отдышавшись после быстрой ходьбы, нашла главную распорядительницу не в парадных кабинетах, а в душной, пропахшей воском и пылью комнате для хранения праздничной посуды, которую с гордостью называли «Запасником». А там, оказывается, кипели нешуточные страсти.

Распорядительница Эмбер Таро и распорядитель Южного крыла Брендан Джоул стояли друг против друга, словно два разъярённых кота на узкой ограде. Воздух между ними искрил от напряжения.

— …Абсолютно неприемлемо! — гремел Брендан — мужчина с лицом рассерженного бульдога и усами, подкрученными с немыслимой тщательностью. — Выделить лишний штат для подачи десерта в Восточной галерее, когда у меня в Южном крыле не хватает рук для обслуживания дарсийского посла? Это верх самоуправства, мадам Таро!

Эмбер не повышала голоса. Её холодный, отточенный, словно лезвие, голос резал воздух вернее любого крика.

— Ваша неспособность предвидеть потребности высоких гостей, мистер Джоул, не повод для саботажа протокола императрицы. Дарсийский посол уже трижды менял время ужина по своей прихоти. Императрица же следует расписанию. Её обслуживание — приоритет. Если вам не хватает людей, советую лучше управлять теми, кто есть, а не выпрашивать чужих.

— Саботаж?! — Брендан побагровел. — Это вы саботируете работу всего дворца своими капризами! Из-за вашей «беременной императрицы» весь график встал с ног на голову!

Сара замерла у двери, понимая, что попала в самый центр бури. Нужно было передать сообщение и бежать. Она сделала шаг вперёд, воспользовавшись секундной паузой, пока Брендан переводил дух.

— Мадам Таро, — её голос прозвучал громче, чем она планировала. Оба распорядителя резко повернулись к ней. — Её величество императрица покинула бальный зал и удалилась в свои покои.

Эта новость подействовала как ушат ледяной воды. Спор мгновенно потерял свою ярость.

На лице Брендана появилось смешанное выражение: с одной стороны, облегчение оттого, что Восточная галерея скоро освободится, а с другой — досада, ведь выходило, что Эмбер была права и приоритеты действительно сместились. Эмбер же лишь кивнула, её лицо оставалось каменным.

— Благодарю, Сара, — сказала она, а затем повернулась к Брендану, нанося последний хладнокровный удар: — Как видите, мистер Джоул, её величество как раз следует расписанию. Возможно, теперь вы сможете сосредоточиться на своих обязанностях вместо того, чтобы строить конспирологические теории о «капризах». Доброго вечера.

Не дожидаясь ответа, она развернулась и вышла из комнаты. Сара поспешила за ней, чувствуя на спине взгляд разъярённого Брендана.

Уже в коридоре, подальше от «Запасника», Эмбер выдохнула, а Сара увидела, как плечи женщины на мгновение потеряли железную выправку.

— Наглый выскочка, — процедила Эмбер сквозь зубы, всё ещё кипя. — Мечтает занять моё место, вот и строит козни на каждом шагу. Сара, — она резко обернулась к девушке, — когда вернёшься, передай Марии: ужин для её величества должен быть лёгким. Ничего острого и тяжёлого. Куриный бульон, пожалуй, тушёные овощи. И проследи, чтобы в покоях было тепло, но не душно. Я… я сейчас вернусь, мне нужно кое-что уточнить с этим болваном насчёт завтрашней поставки цветов.

Сара кивнула. Эмбер, всё ещё бормоча что-то нелестное о происхождении и умственных способностях Брендана Джоула, зашагала обратно.

Оставшись одна, Сара не смогла сдержать лёгкой усмешки. Видеть несокрушимую мадам Таро в состоянии белого каления было и страшно, и забавно одновременно.

Чтобы сэкономить время, она свернула на узкую винтовую служебную лестницу. Эти лестницы, бывшие запутанными лабиринтами, пропахшие мышами, являлись тайными артериями дворца. Они укорачивали путь вдвое, выводя прямиком к нужным дверям в нужных крыльях, но Сара пользовалась ими крайне редко. Гул сквозняка этих артерий пугал девушку до потери сознания.

Она уже поднималась на второй пролёт, погружённая в мысли о бульоне, как вдруг с верхней площадки на неё буквально обрушилась тёмная масса.

Столкновение вышло стремительным и болезненным. Сара вместе с неизвестным кубарем скатилась на несколько ступенек вниз, пока не застряла в груде взъерошенных юбок. У служанки звенело в ушах, бок ныл от удара о каменный выступ, но голову что-то смягчило.

После протяжного стона её первой мыслью было крепкое ругательство — такое она изредка слышала от самой императрицы, когда у той что-то не ладилось. Но она не успела его произнести. Её опередил сдавленный, с хорошо знакомой хрипотцой мужской голос, от которого волосы на затылке встали дыбом.

— Проклятье! Простите, я…

Она узнала того, кто в последнее время её искренне раздражал. Капитан Эрик Кальвини.

В обычной ситуации незамужняя девушка, оказавшись в такой неловкой и тесной близости с мужчиной, да ещё и капитаном стражи, покраснела бы до корней волос и начала лепетать извинения. Но Сара была не обычной девушкой. Она была служанкой, пережившей допросную, и её инстинкты отточились на выживании, а не на светских приличиях.

Отстранившись, она ловко выпуталась из собственных юбок, откатилась в сторону и подняла на него взгляд. Но вместо смущения или досады от столкновения она увидела, в едва различимом тусклом свете факела в нише, чистый, неподдельный ужас.

Это сбило с толку.

Глаза были широко раскрыты, губы плотно сжаты, а дыхание срывалось короткими, резкими толчками — будто он только что бежал не по лестнице, а от погони.

Этот страх не имел ничего общего с столкновением. Этот ужас в его глазах мог означать только одно.

Что-то случилось.

И это «что-то» наверняка было связано с ней. С Розалиндой.

— Капитан… — её собственный голос прозвучал тихо и без тени паники. — Что случилось?

Глава 55.2

Розалинда Винтеборн

— Что ж я говорила-то, а?— завела свою шарманку Петровна.— Никогда не принимай ничего от чужих мужчин!

Я мысленно усмехнулась. Неужели ревнует?

— Да при чём тут ревность, дурочка?— возмутилась старуха.— Если за тобой слежка идёт — а она идёт, уж поверь моему опыту, — то ты не только себе проблемы обеспечишь, но и мне, лапушка! Если Наиль, твой прилупнутый, испоганит Кристиану жизнь…

Ой, да сколько можно? — не сдержалась я и мысленно фыркнула. — Ничего ужасного не случилось. Даже если ты права и за нами действительно шпионят, он видел только, что мужчина подал мне платок. Подумаешь, великое

— «Подумаешь»!— голос бабки аж завибрировал от возмущения.— А другого повода и не надо! Ты в каком дворце живёшь, в игрушечном?

Угомонись уже, бабуль… Тебе нервничать вредно. Сердце-то…

— Издеваешься?!— взвилась она.— Я вообще-то в твоей тупенькой башке сижу и не тужу! Точнее, постепенно схожу с ума от твоих идиотских выходок! Давай я тебе популярно объясню. Вот ты приняла платок. А где у шпиона доказательства, что это именно платок, а? А если это шпион Лии? Он — или она сама — перевернёт всё так, что это будет не платок, а любовное письмо! И что тогда делать станешь? Доказывать обратное? Ты императрица, мать твою! Нужно быть ответственнее и осторожнее, етить колотить!

Докажу. У меня же есть настоящий платок.

— Да не нужны никому твои доказательства!— заорала Петровна.— Само наличие платка от другого мужчины в твоих руках — уже доказательство, что между вами что-то есть! Не будь наивной дурой!

Глупости…

— Ох, доведёшь до греха!— голос стал низким и почти зловещим.— Я тебе в последний раз говорю: не семья он тебе, понятно? Он — семья императора. И, в отличие от твоего мужа, Кристиан молод, красив, богат и вообще зайчик-одуванчик! Не дай бог ты своими выходками загубишь мне мальчика — я тебе тогда устрою такой ад в твоей же голове, что своих не узнаешь!

— Всё, хватит. — Прошептала я и устало прикрыла глаза.

Я устала от пустой болтовни. Никто в здравом уме не решится столкнуть лбами канцлера и императора, тем более из-за такой, как я. Я — императрица, беременная женщина. Кристиан никогда мной не заинтересуется, ты сама это говорила.

— Да нужна ты ему, как собаке пятая нога!— фыркнула Петровна.— Нет, ты погляди на неё! Я ей одно, а она другое… Хоть бы дровами по голове — и то не прошибёшь!

Я мысленно абстрагировалась от бабки-подселенки и взглянула на свои ладони. Они пахли землёй — странный, успокаивающий запах после благоухания бальных цветов. Пока шла по тихим коридорам, совершенно забыв о своей маленькой процессии, я обернулась проверить, не отстал ли кто. Служанка приставленная Эмбер на месте, двое моих личных телохранителей… Недосчиталась одного.

Я оглянулась, не сбавляя шага.

— Где Рорк?

— Потерялся, что ли?— прошипела бабка, недовольная тем, что её начали игнорировать.— Таких здоровых лбов нанимают, чтобы они в туалет бегали в самый неподходящий момент?

— Где второй стражник? — спросила я у идущей рядом служанки, кивнув на пустое место позади себя.

Девушка пожала плечами:

— Я слышала, как они обсуждали что-то про обход сада, ваше величество. Возможно, он пошёл проверить периметр.

Я вздохнула и покачала головой. Пусть проверяет.

Но Петровна и тут не унималась:— Обход сада? Без доклада? Без «с вашего позволения, ваше величество, я на пять минут отлучусь»? Нет, так не делается! Это не охрана, это халтура! Император своих лизоблюдов прислал — не тебя охранять, а за тобой следить. А раз следишь — не отлучайся, понял?

Я уже собиралась мысленно огрызнуться, что она параноик, но в этот момент мы повернули за угол. В конце длинного коридора я заметила знакомую фигуру. Маркус.

Стражник стоял, разговаривая с кем-то из дворцовой охраны в синем, но, заметив меня, тут же выпрямился и сделал почтительный поклон. Его присутствие почему-то успокоило.

Когда мы поравнялись, он тоже заметил отсутствие Рорка. На лице мелькнуло лёгкое удивление.

— Ваше величество. Всё в порядке? Где…

— Он пошёл проверить сад, — перебила я, не желая вдаваться в подробности. — Неважно. Продолжайте службу.

Он послушно кивнул, но взгляд задержался на пустом месте позади меня.

Наконец мы дошли до моей галереи. Маркус остался в приёмной, я же с оставшейся служанкой прошла в мои личные комнаты. Здесь уже ждала другая девушка — та, что убежала готовить ванну.

Воздух пах теплом и лавандой.

— Ваше величество, как прошёл бал? — робко спросила одна из служанок, помогая мне снять тяжёлое верхнее платье.

— Утомительно, — честно призналась я, опускаясь в глубокое кресло у камина. — Но были и забавные моменты. Представляете, один граф пытался показать новый танец, но наступил на шлейф собственной жене. Они чуть не рухнули на пол.

Девушки тихо посмеивались, освобождая мои волосы от шпилек и тяжёлой диадемы. Я продолжала делиться другими незначительными подробностями — о слишком ярком макияже одной дамы, о заикающемся дебютанте, который перепутал все приветствия. Это была простая, почти домашняя болтовня, и она помогала отогнать непонятную тревогу, засевшую где-то на задворках сознания.

В этот момент, словно назло, раздался шум.

Не скрип половицы и не шорох за дверью. Глухой, тяжёлый удар — словно уронили что-то массивное, а следом — скрежет по каменному полу где-то за пределами моих покоев, но ещё в пределах галереи или приёмной.

Мы все замерли. Три пары глаз встретились в тишине, которая внезапно стала звенящей.

— Наверное, слуги… — неуверенно начала одна из девушек.

— Это не слуги... Слуги так не шумят.

Новый шум — уже не одиночный. Хаотичный. Глухие шаги, приглушённый возглас, ещё один удар о стену, который мы все прочувствовали в резонансе воздуха.

— Это не похоже на обычную суету, — тихо сказала я, чувствуя, как по спине ползёт холод.

Колючая волна страха прокатилась по телу. Я инстинктивно обхватила живот руками — внутри всё сжалось, будто ребёнок тоже почувствовал опасность.

— Тревога! — заорала бабка, и голос её вытеснил все остальные мысли. — Баррикаду, быстро! Это не случайность, мать твою!

Её паника была заразной, но команды — чёткими, как у старого сержанта.

— Стол! — приказала я, стараясь говорить как можно спокойнее. — К двери! Создайте преграду у входа в гостиную. Живо!

Девушки с выражением ужаса в глазах, но подчиняясь инстинктам, ринулись к огромному письменному столу, стоящему у стены. Втроем мы с трудом, но сдвинули его, приставив вплотную к двери, создавая шаткий, но внушительный заслон. Затем, уже без меня, служанки кое-как придвинули диван — из-за ковра вышло не так ловко, как хотелось бы, но он стал дополнительной преградой.

— Ищите, чем отбиваться, если полезут!— командовала Петровна и я передала её приказ вслух: — Хватайте всё тяжёлое, что найдёте.

Одна из служанок, самая сообразительная, быстро схватила медный подсвечник. Другая — чугунную кочергу от камина. Сама же вцепилась в спинку кресла, чувствуя, как

Я волновалась. Безумно волновалась… но не столько за себя. Страх за ребёнка оказался острее, чище, животнее. Он затмевал всё, даже инстинкт самосохранения.

— Правильно. Так и должно быть. Ты — мать. А мать за своё дитя глотки рвать будет.

Мы стояли за импровизированной баррикадой, вслушиваясь в настороженную тишину за дверью. Шум прекратился, но это затишье оказалось страшнее любого грома. Оно было полно ожидания и одного-единственного вопроса, который бился в висках:

Кто, чёрт возьми, посмел ломился в покои императрицы?

И куда подевались все мои стражники?

***

Дорогие мои! Как вам новенькая глава?

Спешу объявить, что до финала осталась лишь пара глав, поэтому жду вас в комментариях. Хочется наконец-то пообщаться и послушать ваши отзывы)))

Глава 56 Кочерга и подсвечник

Розалинда Винтеборн

Тишина, наступившая после того шума, оказалась густой, тягучей и по-настоящему зловещей. Она давила на уши, как толща воды. Одна из служанок — та, что сжимала подсвечник — медленно подкралась к двери и прильнула ухом к дереву. Поморщилась, вслушиваясь, а на немые вопросы второй только сводила брови и отмахивалась.

— Может, нам показалось?

— Действительно!— язвительно хохотнула бабка у меня в голове.— Показалось, конечно.

И в этот миг что-то тяжёлое с размаху ударило в дверь снаружи. Не в ручку — в самую середину, на уровне человеческой головы. Дерево жутко треснуло, задрожав от основания до косяков. Служанка с визгом отскочила и тут же зажала рот ладонью, но было поздно — звук уже разорвал мёртвую тишину. Когда она повернулась к нам, на её лице отчётливо виднелись алые брызги.

Кровь.

Она застыла, не в силах вытереть лицо, только смотрела на нас широко раскрытыми, безумными глазами.

Мы синхронно переглянулись со служанкой, стоящей неподалёку от меня, и так же синхронно опустили взгляды вниз. Из-под двери медленно выползала алая лужа. Кровь текла по каменным плитам, растекаясь пятном.

Меня охватила всепоглощающая, животная паника. Воздух перехватило, будто кто-то сжал горло ледяной рукой. Я чувствовала, как дрожат колени, как подкашиваются ноги, а перед глазами поплыли чёрные круги.

Нет. Нет, нет, нет. Не сейчас. Дыши. Ради ребёнка — дыши!

— Соберись, тряпка!— рявкнула бабка так, что в висках зазвенело.— Они нас не вырежут, как овец! Поняла?! Не вырежут!

Служанка со слезами на щеках, но с безумной, почти нечеловеческой решимостью в глазах, схватила меня под руку и рывком оттащила в самый дальний угол комнаты, за высокую резную ширму.

— Ваше величество, — прошептала она, задыхаясь. — Прошу вас, спрячьтесь здесь. И не шевелитесь. Ради всего святого, не шевелитесь.

Та, что была у двери, что-то бормотала — молитву или проклятие, я не разобрала. Губы её двигались беззвучно, а пальцы вцепились в медный подсвечник так, что побелели суставы.

— И ты, дура, раскидала всех по дворцу!— наседала Петровна.— Распустила охрану, как нашкодивших котов!

Я признаю — виновата! — мысленно выкрикнула я в ответ. — Но ты говоришь так, словно Сара с Эмбер способны остановить убийцу! А охрану никто не распускал.

— А кто ещё способен, а? Ты? Твои перепуганные девки с кочергами?

Раздался новый оглушительный удар. Дверь треснула ещё сильнее, но наша баррикада выстояла: снаружи послышался скрежет металла по камню и тяжёлое, звериное ворчание. Потом дверь с силой дёрнулась — стол сдвинулся, упёршись в преграду, но оставил узкую щель.

В неё, протискиваясь боком, ввалился Калхан.

Его мундир висел клочьями. Лицо покрывали ссадины и тёмные подтёки запёкшейся крови. В правой руке он сжимал окровавленный кинжал, а глаза его лихорадочно шарили по комнате с почти панической поспешностью.

При виде знакомого лица мне вдруг стало легче дышать. Я шагнула из-за ширмы, схватив за руку служанку, что пряталась рядом.

— Калхан! — голос мой сорвался. — Что произошло? Кто...

И тут мой взгляд скользнул через щель в двери, и упал на ковёр в соседней гостиной. На нём лежали чьи-то ноги в знакомых сапогах.

Маркус.

Сердце ухнуло в бездну. Не просто упало, а рухнуло, пока я смотрела на эти неподвижные ноги, на неестественный излом тела, и где-то глубоко, на самом дне сознания, уже знала правду. Знала, но отказывалась в неё верить.

Почему Маркус не двигается? Почему не встаёт?

Только не он. Только не так... Мария не выдержит.

— Ваше величество, с вами всё в порядке? — спросил Калхан, отодвигая стол от дверей. Он быстро оглядел служанку рядом со мной, её оружие, и на миг его взгляд замер. — Вы целы?

— Да... — выдавила я. Губы не слушались. — Но что случилось? Где Маркус?

— Маркус? — Калхан хотел бросить короткий взгляд через плечо, но остановился. — А... Маркус. Не переживайте, с ним всё в порядке. Пошел за подкреплением.

В его голосе было что-то не то. Слишком спокойным он был для человека, только что прорубавшегося через кровавую резню.

— Идёмте, — он протянул мне руку. — Вас нужно увести отсюда.

— Да...

— Эй!— взвилась Петровна.— Не вздумай! Что-то тут не так.

Время замедлилось.

Я видела всё, как сквозь густую патоку: как служанка с подсвечником, которую Калхан не заметил за распахнутой створкой двери, медленно заносит оружие. Как напрягаются её плечи. Как медь тускло отсвечивает в свете камина.

Раздался глухой, кошмарный звук — медный орёл врезался в затылок стражника.

Калхан согнулся пополам, оглушённый, но в глазах его мгновенно вспыхнула ярость. Он не упал, только покачнулся и выпрямился, поворачиваясь к девушке с горящим взглядом.

— Окна!— рявкнула бабка, и я закричала, не узнавая собственного голоса:

— Бросайте что-нибудь тяжёлое! Шумите! Зовите на помощь!

Служанка с кочергой швырнула её в ближайшее окно — стёкла вынесло на улицу с оглушительным грохотом. Вторая, не медля ни секунды, схватила вазу — и бах! — второе окно разлетелось вдребезги. Холодный ночной воздух ворвался в комнату, но бежать через окна было невозможно — мы на втором этаже, а внизу только каменные плиты.

Калхан, ошалевший от удара и кипящий от ярости, ринулся на девушку с подсвечником. Она отбивалась отчаянно, с криком, с дикой, обречённой храбростью — но он был сильнее. Намного сильнее.

Кинжал блеснул в воздухе. Она вскрикнула и схватилась за бок, но даже раненная, истекающая кровью, девушка вцепилась в его руку мёртвой хваткой — удерживая, не пуская, давая нам крошечный, драгоценный шанс на побег.

В суматохе криков, лязга и глухих ударов Калхан вырвался и пнул девушку ногой в живот. Она отлетела к стене, ударилась затылком и затихла, только тогда он повернулся к нам.

Вторая служанка бросилась вперёд, закрывая меня собой. Руки её дрожали, но спина оставалась прямой.

— Что ты творишь?! — выкрикнула она наступающему мужчине, пятясь и одновременно подталкивая меня назад. — Ты серьёзно собрался убить беременную женщину?!

— Просто уйди, — голос Калхана звучал ровно, почти ласково.

— Уйти?! Да как ты можешь? Ты же не такой, Калхан!

Он усмехнулся — криво, страшно, обнажая зубы.

— Думаешь, раз залезла на меня несколько раз, то знаешь меня?

Что?

— Ой, Розалинда, всё...— простонала Петровна.— Не тормози! Беги, пока она его убалтывает.

— Да пошёл ты! — выкрик девушки сорвался с губ сдавленным, отчаянным хрипом.

— Просто отойди, — мужчина жестом кинжала указал ей дорогу и сделал шаг.

И тогда произошло нечто невероятное.

Вместо того чтобы отступить, она рванулась вперёд. Раздался дикий, нечеловеческий басистый рёв. Служанка вцепилась зубами ему в ухо. Калхан заорал, забился, пытаясь вывернуться и отодрать девчонку от себя, но она вцепилась клещом. Не отпускала. И тогда кинжал со свистом вошёл ей под ребра, как нож в масло.

Всё замерло.

Девушка охнула и начала оседать, но Калхан отшвырнул ее от себя ко мне. Инстинктивно я попыталась поймать ее, но она была слишком тяжелой, я не удержала ее.

— Беги...— прошептала Петровна у меня в голове.— Идиотка, беги сейчас же!

Но я не могла пошевелиться. Ноги приросли к полу. Из глаз хлынули слёзы, когда служанка рухнула навзничь, раскинув руки. В её широко открытых глазах не было страха, была пустота.

Моё белое бельевое платье больше не было белым, оно стало багровым саваном.

Мир сузился до чёрной точки впереди.

Дверь.

— К двери!— заорала бабка.

Нужно добраться до двери!

Тело, пробитое дрожью, рванулось вперёд само собой, пока Калхан смотрел на девушку, чью жизнь только что забрал. Я споткнулась о вторую служанку — ту, что сидела у двери — она всё ещё тихо стонала, прижимая руки к окровавленному боку. Я перешагнула через неё, не смея оглядываться.

Но у самого порога нога поскользнулась в луже крови.

Почему её так много? Почему?

Я упала прямо у ног Маркуса.

Он лежал на боку. Лицо было искажено болью, из-под мундира сочилась тёмная, почти чёрная кровь, но глаза были открыты. Живые. Он смотрел на меня с такой печалью и виной, что сердце разрывалось на части. Слабые пальцы сжимали эфес меча и мучительно медленно пододвигали оружие ко мне.

— Бери!— заорала бабка.— Бери быстрее!

Я потянулась дрожащими, колотящимися руками и схватилась за холодную рукоять. Но меч оказался неподъёмным — он уходил вниз, увлекая меня за собой.

— Не могу... — прошептала я, не понимая, кому отвечаю — Маркусу или бабке. — Не могу поднять...

— Поднимайся, мать твою!— взвыла Петровна.— Пока ты под адреналином — всё сможешь! Давай, тяни!

Я зажмурилась, отгоняя непонятные слова, и попыталась встать — но меч зацепился остриём за ковёр и не двигался с места.

А потом из спальни с рёвом выбежал Калхан. Он придерживал рукой изуродованное ухо, в глазах не осталось ничего человеческого. Ни капли разума. Только голодная, беспощадная жажда.

Он бросился на меня со всех ног, занося кинжал над головой.

Я закричала.

Закричала так, что задрожали стены — и в этом крике, в этом последнем, отчаянном выдохе я рванула меч с места, сдвинула его по ковру, набрала инерцию и, крепко зажмурившись, скользящим размахом снизу вверх под косым углом ударила Калхана.

Меч выскользнул из рук, улетел куда-то в сторону, а я рухнула на пол следом, не в силах даже поднять головы.

— Розалинда!!!— завизжала бабка так, что заложило уши.

В этот миг — когда казалось, что жестокий мир всё-таки сожрёт меня, раздавит, пережуёт и выплюнет — перед глазами появился Эрик.

Он стоял надо мной, перехватив руку Калхана в последний миг перед ударом. Застигнутый врасплох, убийца дёрнулся, но Эрик с чудовищной силой отбил его руку своим предплечьем. Кость хрустнула, а затем капитан нанёс всего один удар. Прямой, сокрушительный, вложив в кулак всю ярость своего тела. Кулак врезался в лицо бывшего телохранителя. Тот отлетел на несколько шагов назад, ударился затылком о косяк и сполз по стене на пол.

Всё произошло за три удара сердца.

Грудь Эрика вздымалась от бешеного дыхания. Он убедился, что Калхан без сознания и только тогда повернулся ко мне. Лицо, искажённое гневом, казалось сейчас самым прекрасным, что я когда-либо видела в своей жизни. Даже таким — злым, страшным, забрызганным чужой кровью — я любила его до потери сознания, до слёз, до щемящей, сладкой боли в груди.

Он был здесь.

А большего мне и не надо.

Глава 57

Эрик Кальвини

Хруст кости под перчаткой. Тупая тяжесть удара, от которой тело предателя отлетает к стене, бьётся затылком о камень, и всё. Остановка. Тишина, разорванная только моим собственным дыханием и… её сдавленными всхлипами.

Я обернулся, и мир сузился до одной точки.

До места, где сидела она.

На полу. Вся в пропитанном алом и всё равно красивая до невозможности. Белое платье превратилось в полотно ужаса. Лицо бледное, в пятнах чужой крови, с такими огромными глазами. Такими глазами смотрят на приближающуюся смерть.

Сердце в груди сжалось в ледяной ком от того, как она смотрела на меня. Испуганная, сломленная, раздавленная, но почему-то улыбающаяся.

Ярость, которая только что пылала во мне, сменилась обжигающим, почти болезненным облегчением.

Она жива. И тут же — новая волна ярости, на этот раз на себя.

Я чуть не опоздал. Чуть не…

Я перешагнул через Маркуса, даже не взглянув на него, и рухнул перед ней на колени, на залитый кровью паркет.

Но боли я не чувствовал.

— Розалинда…

Прикосновение вышло грубым, но я не умел иначе.

Я обхватил её лицо дрожащими руками, прижал к себе, чувствуя, как её худенькое, измученное тело сотрясается в конвульсиях рыданий. Она вцепилась в меня пальцами до побеления от напряжения костяшек и уткнулась лицом мне в грудь.

Это было прекрасно. Несмотря на кровавый кошмар вокруг. На тела. На

Её слова тонули в рыданиях, превращаясь в бессвязное бормотание: «…он… они… Маркус… кровь… так много крови…» — но я был просто счастлив.

Она жива.

Я наслаждался её теплом, её ароматом… И пусть это омерзительно. Пусть неправильно! Пусть за это положена смерть... Но пока она в моих руках, я готов. Пусть на мгновение, но я могу к ней прикоснуться, убедиться в её невредимости, просто слышать её голос, её дыхание… Прикоснуться к шелковистым волосам, к нежной коже — чувствовать её.

— Я знаю, знаю, — бормотал я, отметая все запреты. Главное — тепло её кожи под моими пальцами. Главное — стук её сердца — бешеный, сбивчивый, но живой. — Всё кончено. Я здесь. Ты в безопасности. Боже, если бы я опоздал на секунду… Если бы с тобой что-то случилось… Я не знаю, что бы сделал. Не смог бы жить. Понимаешь? Не смог бы!..

И когда осознание ударило — как обухом по темени, — я замер.

...Что я наделал?

Я только что разложил перед ней всю свою душу. Все запретные, безумные, смертельно опасные чувства взвалил на неё… Теперь она знает. Теперь она должна оттолкнуть меня. Должна! Потому что я не смогу… Не смогу смотреть в её глаза каждый день и притворяться. Не смогу стоять рядом и не касаться. Не смогу…

Я отстранился, с трудом разжимая пальцы, и попытался найти в её заплаканном лице хоть каплю понимания.

— Прости… Я не должен был… — слова вылетали хрипло, сдавленно, будто я давился каждым звуком. — Я ничего не жду. Ничего, слышишь? Я просто… я буду защищать тебя, клянусь. Я сделаю всё, чтобы не любить тебя. Просто… не умирай. Пожалуйста.

Собственными руками я только что уничтожил единственное, что имело для меня значение. Своей же глупой, непростительной откровенностью.

Она подняла на меня глаза. Слёзы катились по щекам, смывая полосы чужой крови, а во взгляде появилась решимость. Какая-то безумная, отчаянная, почти дикая решимость, и когда она схватила уже моё лицо ладонями, заставив смотреть на себя, — по моему телу прошла волна мурашек.

Одно прикосновение подчинило. Я был жалок ровно настолько же, насколько и счастлив — как пёс, которого наконец-то приласкал хозяин.

— Замолчи, — прошептала блондинка дрожащим, но твёрдым голосом. — Ты не смеешь… не смей «не любить» меня. Потому что тогда я действительно погибну здесь. В этом аду. Ты ведь единственная причина, по которой я ещё дышу. Понимаешь? Так что не смей говорить так!

Мир перевернулся.

Её слова не укладывались в голове. Они были невозможны. Запретны. Как и мои. Но они прозвучали.

Не в силах зацепиться за реальность, я просто смотрел и видел в ее голубых, как небо, глазах отражение того же безумия, что пожирало меня изнутри. Инстинкт настырно тянул к ней — стереть последние сантиметры, снова прижать к себе, убедиться, что это не сон, но в этот момент до нас донёсся топот. Приближающийся, тяжёлый, вибрирующий — десятки ног.

Мы разорвали взгляд, как по команде. Я резко встал, поставив себя между ней и дверью.

Первым ворвался Кристиан. Его обычно беспечное, ленивое лицо было бледным — не просто бледным, а серым, как пепел. А глаза… В них бушевал холодный, ясный огонь чистейшей, незамутнённой ярости. Он скользнул взглядом по комнате — по телам, по лужам крови, по нам с Розалиндой — и что-то щёлкнуло в нем. Сломалось.

Следом вбежала Сара, лицо исказилось от ужаса при виде разрухи, а за ней с десяток стражников с обнажёнными мечами.

— Капитан! — выкрикнул один из них.

Мой разум, всё ещё опьянённый её словами, с трудом переключился на службу. Я кивнул, отступая от неё, и каждый оторванный дюйм давался с болью, но дал место Саре и Кристиану. Они уже бросились к Розалинде.

— Её величество в шоке, но жива, — мой голос прозвучал хрипло, с надрывом, но уже под контролем. — Проверьте, есть ли выжившие. Нужна срочная помощь для её величества. — Я кивнул на бесформенное тело у стены, даже не глядя в ту сторону. — Нападавший — Калхан. Личный стражник императора.

Я отдавал приказы на автомате, наблюдая за тем, как Сара, тихо плача, укутывает Розалинду в какой-то плед. Кристиан... Меня неожиданно забеспокоило выражение его лица, пока он что-то тихо говорил Розалинде, а она кивала. Племянник императора сейчас казался старше своих лет.

Я глубоко вдохнул, вытирая ладонью кровь с подбородка. Перчатка промокла насквозь, но кровь не моя. Или моя? Я уже не чувствовал.

— Капитан, — не заставив себя ждать, обратился ко мне он, подступаясь, но не теряя из видимости императрицы. — Докладывайте немедленно. Какого... здесь произошло? Как был допущен столь вопиющий инцидент?! Где вся охрана?

Я перевел взгляд с Розалинды на Кристиана и кивнул в ее сторону головой. Розалинда сидела в углу, закутанная в плед, и смотрела на нас во свои умопомрачительные глазищи.

— Ваше высочество, отойдёмте. Ей не нужно это слышать.

Мы отошли, и только когда я был уверен, что нас никто не услышит, и заговорил:

— Почему не доложили императору?

— Не успел бы. Я бросился сюда кратчайшим путём через восточный сад, где и нашёл Рорка. Он лежал в кустах с перерезанным горлом.

Кристиан побледнел, но кивнул.

— Когда я ворвался в приёмную, Маркус уже лежал, а Калхан уже был занесён над её величеством «обоюдник». Я еле успел...

Кристиан молчал, впиваясь в меня взглядом.

— Почему пришли один? Без подкрепления?

— Не было времени. Я столкнулся со служанкой, — кивнул на блондинистую служанку. — Кристиан снова кивнул и сделал шаг ко мне, понизил голос до шёпота:

— Калхана — под усиленную охрану.

— Слушаюсь.

Он развернулся, сделал шаг к Розалинде и бросил через плечо:

— И, капитан... Нет, ничего. Исполняйте экстренный протокол. Но прежде известите моего отца.

Пару слов от автора

Дорогие читатели!

Сердечно благодарю вас за то, что нашли время и прочли первую часть моего романа. Ваше внимание и интерес невероятно важны для меня!

Я знаю, что у вас остались вопросы, и хочу вас обрадовать: на многие из них вы получите ответы во второй части, которая выйдет совсем скоро. Надеюсь, она станет для вас не менее увлекательной!

Буду рад услышать ваши впечатления и мысли в комментариях. Ваши отзывы очень ценны и помогают мне расти как автору.

Эпилог

Прошло двадцать четыре часа, но дворцовые коридоры до сих пор гудели, как потревоженный улей.

Слуги сновали с каменными лицами, стража сменилась трижды, а запах крови, не физический, а тот, что въедается в память, казалось, пропитал каменные стены. Суета не утихала. Напротив, она лишь набирала обороты: допросы, обыски, шёпот за закрытыми дверьми, спешные вызовы лекарей и тайные совещания, о которых простым смертным не полагалось знать.

В северной башне, в комнате, которую редко использовали для приёмов, было темно.

Камин почти погас, и только алые угли тлели на решётке, бросая скупые, дрожащие блики на стены. Тяжёлые портьеры задёрнуты, чтобы заглушить с улицы доносящиеся стоны и лязг цепей. Жизнь продолжалась, а у кого-то подходила к своему завершению.

В кресле у камина, почти сливаясь с тенями, сидел мужчина. Он не двигался, разве что пальцами левой руки мерно постукивал по подлокотнику. На нем была белая рубашка, наполовину расстёгнутая, обнажающая ключицы, волосы взлохмачены. В общем, вида он был не самого подобающего.

Когда в дверь постучали, он не вздрогнул. Только голову повернул.

— Войдите.

Дверь отворилась, и на пороге показался Эрик. Капитан выглядел примерно так же, как и тот, что в кресле, даже хуже. Под глазами тёмные круги, скулы заострились, мундир помят. Он не спал, было очевидно, и был взвинчен, устал и зол одновременно.

— Ваше высочество.

— Капитан. — Кристиан кивнул на кресло напротив. — Садитесь. Выпить хотите?

Эрик не сел. Остановился у камина, глядя на тлеющие угли.

— Не откажусь.

Кристиан молча плеснул из хрустального графина в два стакана. Один протянул капитану. Тот взял, но пить не стал.

— Докладывайте, — спросил Кристиан, откидываясь в кресле.

— Докладывать особо нечего. Калхан молчит. Маркусу повезло, он вскоре пойдёт на поправку, но допрашивать его пока рано.

— А служанка?

— Выкарабкается. Рана глубокая, но не смертельная. — Эрик помолчал. — Вторую похоронили сегодня утром без лишнего шума.

Кристиан кивнул.

— Император в ярости, — продолжил Эрик, наконец присаживаясь в кресло. — Он требует «чистки». И, судя по всему, она уже началась. Сегодня утром забрали троих придворных из ближнего круга. Ещё двоих — из личной охраны императрицы.

— Я знаю. — Кристиан поднёс стакан к губам, но не отпил. — Дядя рвёт и мечет. Гостей из столицы уже который час не выпускают из дворца — все на карантине. Переполох, скажу я вам, знатный.

— Канцлер очень активен в эти дни, — подчеркнул Эрик. — Он лично курирует допросы. Лично отдаёт распоряжения. Император, кажется, полностью ему доверился.

Кристиан усмехнулся — криво, безрадостно.

— Отец всегда умел извлекать выгоду из чужой беды. Не удивлюсь, если к концу недели он отправит на плаху полдвора.

— А вы, ваше высочество?

— А что я? — Кристиан пожал плечом. — Я племянник императора. Мне положено быть либо с ним, либо против него. Середины не дано.

Эрик посмотрел на него внимательнее. И только сейчас, в этом полумраке, когда камин дышал последним теплом, а в графине оставалось на донышке, он понял.

Кристиан был действительно пьян.

Не шатался, не заплетался — нет. Глаза его смотрели ясно, речь была чёткой, а логика — пугающе последовательной, но в каждом жесте, в каждой паузе, в том, как он держал стакан, чувствовалась свинцовая усталость, которую не смыть сном. Которую можно только «залить».

— Вы пьёте, ваше высочество.

— Пью, — согласился Кристиан без тени смущения. — Имею право. Мою... тётю едва не зарезали в собственной спальне. Мой дядя похож на бешеного пса, а я — наследник, который не хочет быть таковым. Скажите, капитан, по какому пункту мне не пить?

Эрик промолчал.

— Вот то-то, — Кристиан поднял стакан, наконец сделал большой глоток, поморщился и… швырнул его в камин.

Хрусталь ударился о решётку, и в тот же миг остатки спиртного вспыхнули. Ярко. Живо. Огненные искры взметнулись вверх, разлетелись по тлеющим углям, и на несколько мгновений комната озарилась пляшущим, бешеным светом. А потом всё погасло, и только запах медово-древесного солода повис в воздухе.

Эрик смотрел на этот спектакль, не моргая, а в голове медленно, но верно складывалась картина.

Кристиан не просто так пьян. У него — личная драма. О чём он не говорит вслух, но то, что грызёт его изнутри.

Перехватив взгляд капитана, Кристиан усмехнулся и артистично перевернул разговор, как обычно привык делать.

— А вы, капитан, — голос его стал мягче, но от этого только опаснее, — вы-то как? Спасли императрицу. Только вот… — он наклонил голову, — я смотрю на вас и вижу человека, который себя не спас.

Эрик замер.

— Не понимаю, ваше высочество.

— Понимаете. — Кристиан подался вперёд, и в полумраке его глаза блеснули. — Симпатия к императрице — опасная штука, капитан. Мой дядя… он не из тех, кто прощает конкурентов. Особенно гипотетических.

— Я…

— Не надо. — Кристиан поднял руку. — Я же не слепой. Я видел, как вы на неё смотрели. Вы смотрели на неё так, будто она — единственное, что у вас осталось.

Кристиан встал — неторопливо, с лёгкой, едва заметной небрежностью опьяненного, и подошёл к камину. Встал спиной к огню, глядя на Эрика сверху вниз:

— Знаете, капитан, — в голосе вдруг проступило что-то непривычное. — Я не могу находиться рядом с ней. В силу своего положения.

Эрик нахмурился.

— Ваше высочество…

Кристиан поднял ладонь.

— Каждый мой шаг рядом с ней — повод для сплетен. Каждый мой взгляд является предметом для толкований заядлых конспирологов. Я — племянник императора, самый завидный холостяк, наследник. Если я проявлю слишком много заботы, то меня обвинят в том, что я метю на престол. Если проявлю слишком мало — в чёрствости. А если я… — он запнулся, едва заметно ровеля языком о внутренней части щеки, — если я позволю себе что-то большее, чем полагается племяннику, — это станет моим смертным приговором.

Тишина повисла в комнате, пока Эрик смотрел на Кристиана.

— Вы поэтому пьёте?

— Я пью по многим причинам, — усмехнувшись, ответил Кристиан, прекрасно понимая, что капитан пытается уйти от данного разговора. — Но эта — одна из них.

Кристиан отвернулся к камину, глядя на янтарные блики.

— Она заслуживает того, чтобы кто-то был рядом, — продолжил он, не оборачиваясь. — Кто-то, кто

— Ваше высочество…

— Я прошу вас быть рядом с ней, — резко обернулся Кристиан. — Охранять. Заслонять собой. Умирать, если потребуется, — и, сделав шаг вперёд, добавил вкрадчивым шёпотом: — И если ваши чувства к ней помогут вам делать это лучше — я готов их терпеть.

Эрик сглотнул.

— Я готов мириться с ними, как с неизбежным злом. Потому что я не могу быть рядом с ней сам. А кто-то должен. — Он помолчал, прищурился, наблюдая за тем, как Эрик сжимает стакан. — Кто-то, кто не продаст её за титул. Кто-то, кто не испугается моего дяди. Кто-то, кому… — он запнулся, подбирая слова, — кому не всё равно, дышит она или нет.

Эрик молча одним глотком осушил весь стакан. Слишком много информации обрушилось на него за одну минуту.

— Но предупреждаю, капитан... Если вы сделаете ей больно. Если ваши чувства обернутся слабостью, а слабость — предательством. Если из-за вас с ней что-то случится… — он склонился над Эриком почти вплотную, приблизившись к его уху, — я не буду разбираться. Я просто сделаю так, чтобы вы исчезли. Не потому, что я добрый племянник.

— А потому что? — отдёрнувшись, выплюнул Эрик, поднимаясь с кресла и становясь вровень с Кристианом. В отличие от имперского племянника, Эрик был крепче сложен, пусть и еле заметно уступал в росте.

Кристиан криво усмехнулся с какой-то странной, почти нежной горечью.

— А потому что я тоже человек, капитан. И у меня тоже есть сердце... Просто я не могу им пользоваться.

Эрик сжал кулаки, а Кристиан резко развернулся, отошёл к окну и отдёрнул портьеру: — Я предлагаю вам сделку, капитан. Продайте мне душу.

— Что? — мужчина не верил своим ушам.

— Не мне. Ей. — Кристиан не оборачивался. — Я не буду ходить вокруг да около: мне невыгодно, чтобы рядом с императрицей и моим дядей находился кто-то неподконтрольный. Кто-то сомнительный. Кто-то, чьи мотивы я не могу просчитать.

— Я предан императору, — глухо сказал Эрик.

— Преданы. — Кристиан выделил настоящее время. — Пока да. Но чувства, капитан, имеют свойство портить даже самых надёжных солдат. — Он обернулся. — Я переживаю о сохранности наследника. О том, кто будет рядом с императрицей. И, если честно, — он усмехнулся, — я переживаю о себе. Понимаете?

Эрик сглотнул.

— Вы предлагаете мне стать вашим шпионом?

— Я предлагаю вам стать человеком, которому я могу верить, — поправил Кристиан. — Это разные вещи. Шпион — расходный материал. Как вам вариант стать... псиной?

— Псиной?

— Да. — Кристиан снова усмехнулся, но без издёвки. — Большой такой. Огромной, лохматой, слюнявой псиной, которая будет охранять сокровище. А как вам известно, такая псина должна сидеть на цепи, иначе она загрызёт и хозяина, и вора, и само сокровище. Я предлагаю вам цепь, но не для того, чтобы держать за глотку, а чтобы вы не сломали себе шею.

Эрик молчал долго. Так долго, что Кристиан уже отвернулся к камину и уселся усомниться в своих расчётах.

— А если я откажусь? — спросил Эрик наконец.

— Ничего. — Кристиан пожал плечами, не оборачиваясь. — Я не шантажист. Я просто… попрошу вас перевестись в другой гарнизон. Подальше. Ради вашего же блага.

— И ради вашего?

— И ради моего, — согласился Кристиан. — Потому что если вы не уедете, то вас все равно заменят кем-то, кто будет справляться лучше с должностью капитана. Печально, конечно, что рядом с ней не останется никого, кто готов умереть за неё по-настоящему. А согласись вы... Я бы все быстренько урегулировал.

Сложив руки перед собой, Эрик подошёл к окну и встал рядом с Кристианом. Внизу, во дворе, горели факелы, мелькали фигуры стражников.

— Я согласен.

Кристиан медленно, с каким-то странным облегчением улыбнулся.

— Знаете, капитан... Вы удивительно предсказуемы для человека, который только что совершил самую безумную глупость в своей жизни.

— Это ещё почему?

— Потому что вы только что признались в государственной измене, — Кристиан хлопнул его по плечу — почти по-дружески. — Ваше сердце теперь не ваше, а значит, и ваша жизнь — тоже не ваша. Поздравляю.

Он достал из кармана маленький серебряный брелок в виде собачьей головы и бросил Эрику.

— Пока это просто игрушка. Но если вы меня обманете… если она пострадает… я сделаю из неё реальность.

— Вы угрожаете мне, ваше высочество? — спросил Эрик, сжав в кулаке серебряный брелок.

Разлив виски по бокалам, Кристиан усмехнулся и, согласно кивнув, всучил капитану резной хрусталь.

В этой маленькой тёмной комнате двое мужчин только что заключили сделку, о которой никто не должен был знать.

Один — чтобы охранять.

Второй — чтобы не сойти с ума.

Ошейник защёлкнулся.

Конец первой части.