Поздняя тризна

Поздняя тризна

1

Шотландия, Кемпбелл-касл, также называемый Ущелье, август 1559

Дорога к замку темнела приближающейся грозой, но ни штандарта, ни отряда на ней не было видно. Кэтрин Кемпбелл, графиня Аргайл, понемногу начинала беспокоиться: успеет ли хозяин вернуться домой до грозы. Особенно неудачно попасть в грозу было бы на Лугнасад — и крест не всегда спасает от воли древних богов в эти дни.

Сейчас ждала она не только самого графа, но и новостей.

После пятнадцати лет бездетного брака терпение Аргайла закончилось, и он наконец отбыл в Эдинбург — получить разводное письмо. Кэт так и не смогла к этому привыкнуть за годы: и к протестантизму Кемпбеллов, и к тому, что теперь можно вот так взять и расстаться, прожив вместе целую жизнь. Для нее, убежденной католички, браки по-прежнему заключались на небесах. Но ничего не попишешь: Аргайлу и впрямь нужен наследник, значит, нужна другая жена. Завершались последние дни ее в Кемпбелл-касле на правах графини. Сундуки уложены, послезавтра она отправится долгой дорогой до побережья, заедет проститься в Килмун, а там — и на Лох-Файн, где ждет ее бирлин брата, Гектора Ог Маклина. И на этом всё, дальше уже на Айону. Земные дела ее в Кемпбелл-касле закончились, тринадцать лет она была этому замку и его людям хорошей в меру своего разумения госпожой. Сейчас вот — сидела и вспоминала: и как кузен привез ее сюда на заклание Бурому волку пятнадцать лет назад, и как смотрела на Аргайла вот в это окно первый раз, в майскую грозу на Белтейн, и как едва не погибла через его белых собак, и как любила потом — больше жизни, выше души… но всё в единый миг пошло прахом.

Нет в жизни, прожитой праведно, обещания, что будет она непременно счастлива. Есть только собственное достоинство, которое надлежит сохранить, и правда сердца, которому не солгать. Упрекнуть себя было не в чем, сожалеть… да, конечно.

На стук двери графиня не обернулась, так и осталась сидеть в кресле, по звуку шагов уже понимая, кто это. Сорча вошла, Сорча, еще и вышедшая под старость лет второй раз замуж в Ущелье — за Кривого Алпина. После Кинбейна Алпин приходил честь по чести к графине сватать ее камеристку, наперсницу и родственницу, мол, женщина с такой крепкой рукой крепкого мужа достойна; да только сказала тогда Кэт: как та сама решит, а неволить не стану. Сама же Сорча фыркнула и сказала, что женишок слишком славен поганым своим характером, чтоб она предпочла его собственной вдовьей свободе и службе у госпожи, которую выпестовала с детства. Но Алпин не отступился и отказа сразу не принял, ходил за Сорчей Макдональд с год, а то и поболее, ухаживая за ней в меру своего разумения, пренебрегая и смешками молодых за спиной — то ли в сердце запало, как приложила его Сорча не на словах за сомнение в обожаемой госпоже, то ли доблесть ее, с которой отправилась на Кинтайр с Аргайлом на помощь графине… словом, как-то уговорил. Кэт не верила в счастье того союза, но противиться ему не стала, да и Аргайл посмеялся тогда, сказал ей: пусть жизнь идет своим чередом, ты, мол, Алпина не зря недолюбливаешь, но мужик он бравый, еще увидишь. Холостым после вдовства ходил лет десять, а тут вдруг размяк… значит, такая им судьба — по второму разу пару найти. Что любопытно, с такой женой, как Сорча, и на язык, коли речь шла о женщинах, Алпин после женитьбы поутих и помягчал. Понял ли что — Бог весть, но, вероятно, супруга окоротила. А что Алпин — бравый мужик, стало ясно через девять месяцев после свадьбы, когда Сорча, честно собираясь за тем занятием отдать Богу душу, родила на сорок третьем году жизни здорового парня, конечно же, окрещенного Арчибальдом. А как иначе, если восприемниками у купели стояла чета Аргайлов? Арчи МакАлпин рос живым и смышленым — и рос на руках у бездетной графини, а после стал и пажом Аргайла… Теперь Сорча оставалась в Ущелье с Алпином и Арчи, а Кэт уезжала одна. И большого труда стоило ей уговорить Сорчу, что никакая верность не требует от нее рваться между госпожой и семьей. У госпожи вскоре начнется совсем другая жизнь, ни к чему брать в нее тех, кто вполне устроен в прежней.

Смотрела в окно и уже ни о чем не думала, просто ждала. По кускам, с кровью, отрывалось нажитое за жизнь в Ущелье, у Кемпбеллов, отрывалось ранее, два года назад… а нынче уже отболело и не кровило. Нынче всё решила, всё отринула, стала почти свободна. Проститься с хозяином — и в путь. Сундуки и лари стоят, собранные к отъезду, осталось только дождаться.

Но Сорча вошла — и снова надо было Кэт отбиваться от тех же вопросов: да что, да почему, за зачем, да как так, да отчего графине не остаться вот тут, в Ущелье, где знают ее и любят. Или места в замке так мало, что именно ей не хватит? Пояснение, что вот разведется Аргайл — и другую хозяйку приведет в замок, на Сорчу отчего-то не действовало. Полагала она, что при том почтении, каковое — видно же — Аргайл, несмотря ни на что, испытывает к Кэт, и новая графиня, и прежняя смогут ужиться в замке, при графе. А Кэт — и отчетливо поняла это особенно при разговоре с Сорчей — больше уживаться уже ни с кем не хотела. Не молодая, чай. Да и не только уживаться, ей и в целом не очень хотелось жить, откровенно-то говоря. Мир вокруг стал плоским и блеклым. Плотность жизни ушла, осталось только воспоминание.

Но Сорча вошла, спросила:

— Что, нет его? Как бы не прохватило грозой…

За те пятнадцать лет неприязнь Сорчи к Аргайлу порядком уменьшилась, кое-что простила ему, кое-что решила позабыть. Столько пережили вместе, да так он был чу́ток к госпоже, да так рисковал собой в помощь ей, и никогда не чуждался необходимых услуг, что Сорча понемногу оттаяла, не шпыняла на словах ни в лицо, ни за глаза.

Но теперь и она — ради госпожи — ждала новостей.

Наконец для них, тяжело и долго в молчании ожидающих, ворота замка растворились — то было видно с башни — пропуская во двор

Вернулся! Успел.

И тут громыхнуло вдали, ворчливо, будто бы неуверенно.

2

— Ну, пойду я, вы сами тут как-нибудь без меня, леди…

Не хотела слышать, видно, постаревшая Сорча те принесенные грозой вести, за которыми граф слетал в Эдинбург и вернулся — сам как божья гроза. Аргайл, бывший, как и всегда, во главе верховых, спешился, стремительно пересек двор, при входе в холл скидывая на руки слуге плащ, стелившийся за ним, как крылья… а после, войдя, исчез из виду. Кэтрин выдохнула и перекрестилась: теперь ждать, пока явится к ней, чтоб услышать всё самой. И новости воспоследовали, когда велела она комнатной девушке отворить дверь — заслышав уже иные шаги на лестнице.

Аргайл — весь в черном, как полагалось протестанту, лишь фамильная цепь на шее тускло сияла — вошел, мельком улыбнулся горничной графини, отчего та тут же и поплыла, на приветствие Кэт отвечал коротким кивком, заложил руки за спину, встал, глядя мимо нее в окно, где уже собиралось, темнело небо. Молнии, что ли, ждал, чтоб осветила дальнейшее, грядущее?

Так помолчали.

— Ну, — спросила его наконец, — получил ли?

— Да… — предъявил небрежно несколько бумаг в запечатанном пакете. — Еще бы мне — да не получить. Можешь порадоваться за меня.

— За тебя мне радоваться причины нет… Порадуюсь, когда породишь с сына с новой женой. А прежнюю мне жаль.

— Прежнюю и мне жаль, — согласился Аргайл. — Немного. Но не убивать же… расстаться куда удобней, спаси, Господи, отцов-реформатов за это.

— Нашел ли кого следующей, имеешь ли на примете?

— Пока не приглядывал, — отмахнулся.

— Хочешь, я поищу?

Улыбочка зазмеилась у него на губах, и сразу проклюнулся подлинным сквозь титул и власть, словно помолодел до настоящего возраста — парой лет ее самой старше:

— Ай, маменька! Ты, пожалуй, найдешь… коли прямо перед собой ничего не видишь!

Засмеялась в ответ:

— Арчи! Или здесь кого, в Ущелье, нашел? Или поблизости? Да не может быть! Так говори, не томи.

— После… — отвечал задумчиво Арчибальд Кемпбелл, пятый граф Аргайл, прохаживаясь от стены к стене. — Устал с дороги, леди Кэт. Поужинай со мной, там и расскажу. Да только вели подать ко мне, не в холл. Так устал, что ни единого рыла лишнего видеть не желаю, из своих даже.

— Дорога вышла тяжела?

— Весьма. Да еще Морей, скотина, всю душу вымотал в Эдинбурге… он теперь за развод с сестрой на меня сердит, но это я уж как-то перетерплю со временем. Ежели неплодна она, что дальше-то тянуть. И так долго ждал…

— Ну, ступай к себе, отдохни.

— Так распорядишься об ужине? — глянул на нее с иронией, да и вышел, не дожидаясь ответа.

Кэт овдовела, когда меньше всего была к этому готова. Два года назад не стало Роя «Бурого волка» Кемпбелла, четвертого графа Аргайла. Он умер внезапно, не успев одряхлеть, ничем, в сущности, не болея, и до последнего они были близки. Год прожила как в тумане — не до конца веря, что Роя больше нет. Плотность и плотскость жизни, ощутимые только с ним, ушли безвозвратно. Ей всё время казалось: он просто уехал, вот-вот вернется, вероятно, потому же, что и умер он в отъезде, без нее, не успела проститься и осознать. Мертвым видела на отпевании в Килмуне, в семейном склепе Аргайлов — а всё не верила… Есть люди, своим уходом оставляющие по себе в пространстве зияющую пустоту, таким был и Рой Кемпбелл. Роя на графстве сменил Арчибальд, его старший сын, и сменил успешно. Боец Арчи был первостатейный смолоду, но и к придворным должностям отец его давненько подставлял, как своего сменщика, время от времени, так что переход власти в клане и при дворе от четвертого Аргайла к пятому прошел гладко и почти незаметно… для всех, кроме Кэт, которой теперь предстояло собирать свою жизнь заново. Замуж она не хотела — да и за кого, после Роя? Были бы дети от Роя — осталась бы с ними в Ущелье. А теперь остро чувствовала и чуждость свою здесь, и ненужность. Она была как мать детям Аргайла, кроме двоих старших: с падчерицей Агнесс не сложилось, а этот вот, Арчибальд, никогда и не воспринимал ее мачехой — настолько, что Рою однажды пришлось серьезно поучить сынка, а на другой раз и вовсе чуть его не убил. Арчи поразмыслил, понял кое-что, принял отказ мачехи, и они подружились — настолько возможна была вообще дружба «книжной леди», как он ее называл, с Арчибальдом Кемпбеллом, бабником урожденным, бабником по наследству. Да и плох тот клановый вождь, по которому не сохнут все девки клана. По Арчи сохли, и он не отказывал никому.

Много молилась, много читала — и молилась, и читала больше, чем обычно, и горе отступало, притуплялось, становясь не меньше, но не таким острым. Тосковала по Рою нестерпимо, но правда состояла в том, что его больше нет, а ей с этим чувством потери надо как-то жить дальше. Живут же дальше воины, потеряв в бою руку или ногу… так и у нее: как костыль, на всю жизнь, останется вот это чувство — Роя больше нет… Вот и теперь, при визите графа, посмотрев на совершенно взрослого, окатанного жизнью Арчибальда Кемпбелла, ощутила особенно остро: жизнь уходит вперед, и часть ее не вернется уже никогда. Что ж, пусть она беспечально идет для других.

Перекрестилась, поднялась с кресла, позвала девушку — распорядиться об ужине для милорда.

3

Ужин для милорда ждать себя не заставил, и подан был в покои милорда, расположенные там, куда сама Кэт в бытность свою госпожой Ущелья не особенно-то заходила — в бывшую спальню ее супруга. Рой строго блюл возможность уединения — да, даже и от жены, Арчибальд, напротив, допустил тут устроить всё, как нравилось графине Дженет, от которой с сегодняшнего дня с облегчением стал свободен. И Дженет здесь, как ни странно, больше не припахивало — как и вовсе не было. Дженет Кемпбелл уже с год жила отдельно от своего бедового супруга, и всё, что в Ущелье содержалось в чистоте и порядке, и поныне содержалось руками и распоряжениями вдовой графини Аргайл. Покои протоплены, стол застелен свежим вышитым льняным полотном, пахнущим терпкой летней травой — сегодня

Лугнасад.

Нет, вспоминать не надо. Было и прошло.

Арчибальд расположился в кресле у стола — в кресле отца и деда, старом, почти черном от времени — и сам был весь в черном, сливаясь с мореным дубом, и голову откинул на спинку кресла, и видно было, что и дублет бы расстегнул, душно ему и тяжко, да вежество не дозволяет при даме. Устал, и правда, заметно стало вблизи. Сидел, молчал. Смотрел, как слуги таскают блюда — безо всякого интереса. Сосредоточил взор ясных глаз на мачехе и спросил:

— Что дальше думаешь делать, леди Кэт?

Спрашивал, и не раз, и всякий раз отвечала пасынку одно и то же, что ответила и теперь:

— В Инверери и на Айону. Брат бирлин должен быть прислать… Мать-аббатиса вклад от меня имеет, поживу там немного. Потом, вероятно, в Дуарт. А, быть может, и на Айоне останусь… уже насовсем.

— А надо ли тебе?

Говорено об этом было — не перечесть. Но Арчи сказанное почему-то не достигало. Спрашивал все время занудно одно и то же весь этот год, когда поняла, что без Роя чужая здесь, когда начала отчетливо рваться домой, на острова. А ей все ясней подползала мысль принять на Айоне постриг. На четвертый десяток уже, пожила, что ей теперь искать в миру? Хотела ведь когда-то, до брака, там и остаться, и жалела, что не случилось. Лучше было б вовсе не знать Роя, чем знать и утратить его совсем. А в вечной жизни не свидятся, он так и сам говорил.

А Арчибальд повторил то же, что в последний год:

— Поживи, осмотрись…

Всегда одно и то же «поживи, осмотрись», как будто мало за десяток лет осмотрелась. Два года за тем осмотром прошло. Каждый камень знаком, но чужд. Всё, что могла, вложила и отдала, уже пора уходить.

— Никого не стеснишь. Я тебе только рад…

Может, оно и так, да только, придя в себя из пучины горя, осознав смерть мужа, Кэт больше не ощущала себя ничем связанной с Кемпбеллами. Был Рой, было солнце в небе, была скала, на которой стояло ее гнездо, но скала раскололась, а с тем и гнездо исчезло. А новый Аргайл, тем не менее, смотрел на ее решимость с явным скепсисом:

— На Айону… Ни к чему тебе на Айону, леди Кэт, там ты не усидишь. Ты бедовая, уж я-то знаю… — и улыбается. — Да и, покуда не женат, здесь должна быть хозяйка. А кто, кроме тебя?

— Какая я тут уже хозяйка, Арчи? Женись поскорей.

— Поскорей я уже один раз женился… мало того, что неплодная, так еще и гулящая.

— А сам⁈

— А что я⁈ — возмутился он совершенно искренне. — Я — мужчина!

Кэт захохотала гарпией:

— Ой, молчи, Арчибальд! Ни стыда у тебя, ни совести, папенькин сынок!

— Нет стыда, — согласился с ухмылкой, — весь в отца!

Слуг, поморщась, услал, сам нареза́л куски на блюде, себе и даме, подливал вина.

За окном окончательно стемнело, разразилось и полило. Грохотало на Нагорье, до Ущелья доносило лишь мягкое недовольное ворчание стихий, похожее на далекий рык мифического дракона. Вечерний свет в покоях графа Аргайла угас, горел камин, горел кованный шандал на столе, мягко в свечных тенях обрисовывая лица говоривших, делая черты обоих моложе. Вино в пузатом стекле не было как кровь — в этом свете оно и было кровью. Кэтрин Кемпбелл, опершись подбородком на руку, разглядывала сотрапезника, меж тем сам Аргайл неторопливо ел, но больше пил, чем ел, и больше говорил с ней, чем пил. По тому, как замолкал порой, вперяясь взором в одну точку где-то у нее за плечом, снова понимала — и впрямь устал с дороги.

Смотрела на него и любовалась немного. Помнила ведь совсем молодым, резким в поступках, ярким и дерзким, вот и сравнивала теперь, уже с другого берега жизни. Как на человека из своего прошлого смотрела. Прибавил в теле не толщины, а массы — в плечах и торсе, со спины взглянешь — спутаешь с Роем, да ведь он выше Роя. Выя как у быка, как у того вепря, что на эмблеме Кемпбеллов… кудри, что носил в молодости до плеч, коротко, прилично сану и должностям, состриг, но все равно вьются, как лепестки горной лилии — где мягко, где круто, и седины в них нет. Глаза светлые, острые, как сталь, как скин-ду, как вода в ручье Заботы близ Ущелья, в ручье Печали. Когда улыбается, бегут в них совершенно по-фамильному белые огоньки. Тяжелая отцовская челюсть, оттененная чисто подбритыми усами и бородкой по контуру — и волчьи наглые, острые резцы, открывающиеся в усмешке. Заматерел… и все равно сквозь масть, и манеру, и черты подлинного, урожденного Аргайла, Аргайла уже с королевской кровью, время от времени проглядывал своевольный горский черт, крепко сидевший в прежнем Арчи, молодом и дерзком. И черт этот, что уж скрывать правду, тоже заматерел — как и сам Арчибальд Кемпбелл.

Поймал ее взгляд, поглядел в упор — и Кэтрин поспешно отвела глаза. И вот это тоже как у отца. Кемпбеллам сложно смотреть в глаза, ежели ты не Кемпбелл.

4

Расставаться совсем скоро — вот и сидели предпоследний вечер вдвоем, и перебирали прошлое, вспоминали грустное и смешное за все эти годы. Смешное хотелось вспоминать больше, смерть Роя оба старательно обходили стороной. Смерть Роя до сей поры была как та волчья яма на лесной дороге, только слегка ветвями прикрытая — не удержишься, рухнешь в горе. Вот Кэт и не ходила теми тропами воспоминаний. Вспоминали иное… Как последний раз щенилась Фрейя, и супружеская чета Аргайлов провела ночь на псарне, принимая роды. Как сам Арчи

— А помнишь, как меня, несмышленого, прогнала тогда, в Лугнасад…

Зачин этот очень вдовой графине Аргайл не понравился. Никогда не возвращались они — ни на словах, ни делом — к той ночи, после которой Кэт покинула Ущелье с мужем, направившись в Инверери, а мастер — тогда еще мастер — Аргайл был выкинут отцом ко двору. И всё почему? Потому что оказался, стервец, посреди ночи в спальне у мачехи, разумеется, вовсе без приглашения… И вот теперь вывалилось оно ниоткуда, белье припахивающее, забытое на дне сундука. И зачем понадобилось-то ему? Так и спросила бывшего пасынка:

— Зачем ты теперь о том, Арчи?

Но господина графа Арчибальда скинуть с мысли было непросто, всегда был смышлен. И он продолжил:

— А я помню. За то ведь выгнала, что самого главного не сказал… а после и отец вернулся некстати. А я бы тебя уговорил, веришь?

Кэт верила, на самом-то деле — теперь, с высоты опыта и прожитых лет, и не понимала, каким чудом устояла тогда, но соглашаться не стала. Ни к чему. Но понял и так:

— Веришь, вижу… Начнем сначала.

Совсем не туда сворачивал теплый родственный разговор.

— Закончим, Арчи, — и поднялась с лавки, разом ощутив себя неуютно. Такой вечер испортил! — Разговор этот закончен давным-давно.

И тут только со всей трезвой ясностью внезапно поняла, что ни разу — ни разу за все годы! — не была в покоях Арчи наедине с ним, всегда, если и заходила к нему, к невестке, то кто-либо присутствовал при беседе. Единый раз за все те годы, за день до отъезда, утратила бдительность, а оказалось-то…

Оказалось: просто провёл!

А молодой Аргайл снизу-вверх глянул на нее с прищуром, конкретнейше:

— Разговор тот меж нас еще и не начинался. Прервали… так я повторю.

И тоже поднялся на ноги, разом занимая собой слишком много пространства, чтоб ощущалось то безопасным:

— С того, на чем остановился тогда… Кэт, я люблю тебя.

Гром небесный прозвучал на этих словах для Кэтрин Кемпбелл.

А тем временем пятый граф Аргайл медленно и размеренно опустился на колени перед вдовой графиней четвертого, возложил руки на бедра ей и притянул к себе, приник лицом к низу ее живота. И молчал. Потом поднял к ней лицо и счастливое, и затянутое — до страшного в одержимости — тем самым дурманом, который однажды видела в нем уже, пятнадцать лет назад:

— Не могу без тебя, Кэт. Белый свет не мил. Сжалься, окажи Господню милость…

Хорошо, думала Кэт, что за подколенки перехватил одной рукой, отпустит — я ж упаду тогда. Ноги и впрямь не держали. Надо же, что приберег напоследок… Она и правда думала, что пасынок отринул ту старую блажь. Арчи прожил пятнадцать лет в бездетном браке с дочерью последнего короля, с сестрой регента, графа Морэя, и ни разу, ни словом, ни делом не дал мачехе, вполне счастливой с его отцом, заподозрить неладное — что не оставил мыслей о ней, как о женщине. Арчи был с ней в ее горе по смерти Роя. Арчи умел подставлять руку, телесно не касаясь ни рукой, ни нечистым взором, и вот… Господи, да что же это такое! Неужель не мог выждать два дня, отпустить ее с миром домой на Острова! Зачем ворошить прошлое, да еще такое темное в искушении, больное такое! Она ошиблась пятнадцать лет назад, по неопытности дав ему понять, что задел за живое — юностью и дерзостью своей. Ошиблась, да, и кто бы тогда хоть лицезрением не согрешил! Но он той ошибки, видно, не забыл и не простил. Клановый девиз Кемпбеллов — «Не позабудь!», он в этом — слишком Кемпбелл…

5

А Кемпбелл так и стоял на коленях, стиснув в руках отчаянно ее талию, прижимаясь щекой к шнуровке корсажа. Дышал все тяжелее, дурел… и понимала Кэт, что этого-то — взрослого — не остановит уже никак, попросту сил не хватит, ежели упрется он, и войти сюда некому, никакому Аргайлу не прийти больше вовремя, ибо теперь Аргайл — это он.

Мало стоял, жарко приникнув лбом к ее лону — еще же и говорил, медленно, запинаясь:

— Ах, маменька, пожалей меня, пятнадцать лет ждал этого…

— Смерти отца ждал?

Больно заехала по живому, несправедливо — и нарочно. Но резкость ее отмел, только усмешка и прошла в голосе:

— Нет. Ты-то знаешь, что нет. Иначе бы ничего не сказал тебе — тогда, не послал людей с тобой, выручать его. И всё быстрей бы случилось. Нет. Не стал — потому что видел, что тебе хорошо с ним. Не стал, потому что он мой отец, жить бы спокойно не смог после, наследовать, владеть, чем владею…

— И его женой?

— Кэт, не скупись… ты не жена уже, и никого этим больше не оскорбишь. Ты вдова, я свободен. Вон, на столе, развод.

— А ты мне…

— А я тебе уже никто, — отрезал. — Не пасынок. Можно не кланяться, ручку не целовать, «извольте, леди Кэт»… так, может, сама поцелуешь? Как свободного — не должная никому?

— Пусти меня, Арчи…

— Вот дверь, не держу.

И талию отпустил, правда, руки разжал, и поднялся с колен, но как-то так это сделал, одним долгим движением поднимаясь, всем телом притираясь к ней, что оказалась, тем не менее, на груди у него, близко, в объятиях. Они так близко не были никогда, никогда и не обнимал. И теперь от Арчи шло невыразимое, горячечное тепло вожделения… что он говорил про любовь? Нет, просто хочет, до безумия хочет. А она? А что же она сама не пробует оттолкнуть его и уйти?

— Отпусти,

— Это дело поправимое.

И вовсе оставил ее, шагнув в сторону — и Кэт, чтоб устоять, ухватилась за край стола. Ноги, чтоб сбежать, не бежали. А тот, красавец, запер дверь, накинул засов, показал ей ключ, положил ключ на стол:

— Тогда — согласен, не к месту было, прогнала верно… А теперь-то что? Теперь кому должна? Захочешь — остановишь меня, и сама уйдешь. Сейчас никто не прервет, не войдет никто. Не узнает и слова не скажет после. А кто попытается, тем язык вырежу.

Арчи Кемпбелл как он есть. «А кто попытается…». Ни малейшей лазейки ускользнуть не оставил. Но он, бедняга, не был осведомлен о подробностях ее пленения черным Доналлом, о том, что ей пришлось пережить тогда — и потому изумлен был столь сильно, что даже от вожделения чуть протрезвел, увидав ее вмиг побелевшее лицо:

— Кэт, что с тобой⁈

Тогда именно Арчи и вынес дверь. А сегодня он сам накинул засов.

Очень, очень емкая перемена в человеке. И так тяжело пришлось оно по памяти, которой никак и никогда воскрешать не хотела… Кэтрин Кемпбелл не удержал и край стола, когда поняла — падает. Но Арчибальд успел, подхватил на руки, снова прижал к себе, безвольную, оглушенную, полную тьмы в глазах на белом лице, бормотал ошеломленно:

— Ты… ты боишься, Кэт⁈ Не надо бояться. Ты боишься… меня⁈

Разом помолодел в той тревоге и боли, которую видела сейчас в нем, в том, как обхватил ее, усадил к себе на колени, в лицо заглядывал, гладил по щеке, торопливо, отчаянно уговаривая:

— Не бойся. Силком тогда не мог — и сейчас не стану. Чего бы ты ни боялась, тебе не нужно бояться со мной.

Но ее трясло. На мгновение буквально провалилась в минувший ужас — с того клятого засова на двери, задвинутого им так некстати. Одно хорошо: ужас лечит от похоти, которой сама в себе боялась — к повзрослевшему пасынку. Не только тайна Арчибальда Кемпбелла открылась ей с его признанием, но и собственная — да, не жена больше. А его хотела уже и тогда, молодой, но не понимала толком, что хочет, будучи не искушена, девицей выйдя за Роя. Смутительно и жарко тогда всё было между ними, но не вылилось ни во что, потому что принадлежала другому душой и телом.

Арчи Кемпбелл никогда дураком не был, вот и сейчас, ощутив, что она перестает дрожать, понял, что и в другой раз не выгорит, потому поднялся сам и поставил на ноги Кэт. Ключ в замке повернул, засов был свален на сторону опять. Желваки прошли по скулам, скрипнул зубами и потемнел лицом:

— Ступай! Я не стану… прости меня.

Дурная слабость! Кэт всегда злилась на свое свойство легко падать в обморок. А ноги после таких припадков и вовсе не шли, как бы не подламывались. Двинулась прочь из покоев милорда Аргайла, ощущая только пустоту и бессилие: ну почему, почему промолчать не мог хотя бы сегодня? То, что он и все пятнадцать лет исправно молчал, как-то не приходило ей в голову. То, что пятнадцать лет жил рядом, ходил возле, ни словом, ни делом минувшего не воскрешая, не признаваясь, чтоб ее покой не смущать… Так думала, идя к двери — что тут, всего пять футов, а расстояние словно непреодолимо.

6

Но ведь это Арчи, ставший ей другом, пусть, как и обычно, дурной, но зла не желавший. Надо собраться, обернуться, надо посмотреть на него. Он-то не виноват в том, что с ней сделали в прошлом, он пришел на помощь тогда. И обернулась, и посмотрела, взглянув в лицо, а там… Кэтрин и не думала, что Арчибальд Кемпбелл, пятый Аргайл, бесшабашный Арчи, Арчи «Кто на новенькую?», может до такой степени проникнуться, упасть в душевную боль. Неужели теперь-то и не солгал, и впрямь любит? Но разве можно ждать женщину без любви — уже немолодую — столько лет, единственно чтоб утолить похоть? Похоть Арчи утолял превосходно все эти годы, не дожидаясь именно ее.

А этот стоял у открытой двери, кривилось лицо в усмешке, а в глазах у самого — слезы, хотя стыдится их, увидеть не дает, смотрит на сторону. Рукой только махнул, уходи, мол. И такая лютая бездна одиночества была в нем, что Кэтрин просто положила ладонь на грудь ему, на черный суконный дублет, утешая, в знак того, что не сердится, не в силах молча, безучастно пройти мимо. И понимала, что открытой раны касается зря, а не коснуться уже не могла.

Под дублетом громко и жарко бухало в ладонь сердце, сотрясая Арчи грудную клетку. Ужасное чувство, словно там обезумевшая, запертая птица колотится. Кэтрин так и замерла, ощутив. Он смотрел на нее, как приговоренный на палача — долгое мгновение — а потом, решившись, там же, возле отворенной двери, сперва накрыл ее ладонь своей, а после и вовсе притянул Кэтрин к себе снова на грудь. И другой рукой заново предусмотрительно дверь захлопнул. Снова остались только вдвоем, но Кэт уже не боялась.

Говорил, запинаясь, как пьяный, развезло его — от того только, что мог обнимать, и она не противилась:

— Кэт… я тебя… сейчас поцелую. А после — правда… ступай, коли не хочешь.

От одного поцелуя не обеднею, смутно думала Кэт, ничего не случится. А он, все эти годы бывший с нею таким надежным, добрый друг, разве не заслужил немного нежности? Пусть поцелует, и разойдемся. В таком отчаянии живое сердце видеть невыносимо.

Целовал поначалу, как причащался, как пил из чаши церковной. Медленно, очень бережно, мелким глотком, словно не веря — можно. Целовал ее, и Кэт понимала: всё, пропала, впала в грех, подстерег все-таки дьявол, потому что мало было, и хотелось, чтоб не останавливался, лаская. Вот сейчас, думала, вот сейчас — хватит, остановлю! И опять медлила, и хотелось еще немного. И он продолжал.

Два года у Кэтрин Кемпбелл не было мужчины. И что хуже всего — именно этот был больше всего похож на того, по которому до сих пор тосковала. Потому что и был старшим сыном ее покойного мужа. Потому что, несмотря на все отличия, узнавала она и любила сердцем всё, что в нем было от Роя. А было много, очень много… Очень похож, только моложе, такой, каким Роя ей увидеть не довелось.

Но для Арчи и один поцелуй уже оказался провалом в похоть,

— Позволь… ну, позволь, откройся, душа моя!

И вовсе непристойное сделал, прижавшись колючей щекой к нежной внутренней стороне ее бедра: просто смотрел на сокровенное, прикрыв глаза, ноздри его трепетали… ловил запах, пьянея им — ею — всё больше с каждым ударом сердца:

— Северным морем пахнешь, свежим… я помнил.

— Молчи, Арчи, молчи…

Кэт была с такими ласками знакома, да не была готова к новому их переживанию прямо сейчас и с другим мужчиной, после первого-то, который и обучил. И к тому, что ее другой — сын первого, не готова была тоже. А потом она уже не смогла думать и сравнивать, потому что Арчи взял ее ртом.

Умелым был, сукец — или всегда, или набрался опыта за годы, что ждал ее.

Кэт закусила костяшки пальцев на руке, чтоб не стонать самым пошлым образом, но терпеть было вовсе невозможно. Оттолкнуть его голову, бедра свести — не давал. И только дышала, дышала тяжело, как дышат, чтоб перетерпеть боль, но только тут-то было совсем иное — волнами накатывала от его языка и губ сладостная, тягучая, долгая тьма, накрывая ее с головой, тьма, не оставляющая возможности размышлять о грехе или переживать стыд. И закричала, и выгнулась, уже не владея собой, и раскрылась, жаждущая, шире. Тотчас отстегнул спорран, отбросил, не тратя времени на тряпье:

— Боже! — вскрикнул, и трясло его от волнения, пока примеривался, и принялся входить, торопясь, толчками погружаясь в нее, отвыкшую от мужской твердости, от такого размера, от неуклонности вторжения, от…

И неуместное соображение тут же, одновременно, вторгалось в без того помраченную похотью голову Кэт, что не наврал, соблазняя, те пятнадцать лет назад про тот ей очень подходящий размер. Размер был роскошный. И тело, стыдно сказать, ему радовалось и горячо принимало, как будто только того и ждало. Вот так подлость, полученная от себя самой, натурально, немыслимая!

7

Стыдно было открыть глаза — от того, что происходило с ними — и понимала при том, что ежели солжет себе и не посмотрит на него теперь, сама же себе потом не простит. И смотрела, и смотреть на него было страшно: так мужчина был полон желанием, темен взором… он и не видел, в кого входил, казалось, он был там — пятнадцать лет назад — в том Лугнасаде, когда, двадцатилетний, явился к ней, юной, ощутив в танце ее волнение. Он был в себе самом и в той Кэт, которой уже и не было вовсе, он отдавался не похоти, не женщине, но мечте. И был в этом великолепен. И каждый дюйм несомненного великолепия Арчи Кемпбелла был чувствительно посвящен сейчас именно ей.

— Ах, маменька, какая ж ты на деле горячая… всегда это чуял. Сколько ждал! — выдохнул со стоном, врезаясь глубже, и сам содрогнулся, и ее словно молния пронзила — достал в неназываемое. — И оно того стоило…

— Не надо, Арчи, молчи, — просила беспомощно, ощущая его и внутри, и на себе, и краснела бы, но никакого стыда уже осталось в том, что происходило меж них. И еще это «маменька» его бесстыдное, безобразное… Верно, верно сказала когда-то подлая ключница, убитая на Кинтайре: не сын, не брат. А теперь и возлюбленный, допущенный ближе некуда, познавший некуда глубже.

Когда умер Сомерлед Викинг, первый лорд Островов, его хоронили как христианина, но ранее предок его, вождь, пав, ложился в курган, собранный на корабле, а женщину ему в посмертные жены избирали среди его наложниц или просто девиц, опаивали дурманом, чтоб не понимала и давала, клали на ложе рядом с мертвым телом на тризне, и ее имел каждый из хоронивших. Так и душили ее удавкой под конец на том ложе, залитую семенем многих, и переходила она в вечность — служить господину и там. Кэт слыхала про то мрачные древние россказни на Мэлле и ощущала, словно они с Арчи воскресили давний языческий ритуал, и если бы он убил ее, финально излившись, посчитала бы то достаточной тризной Бурому волку. И посмертное прелюбодеяние, и память о муже, и то, что входил в нее его сын — всё делало происходящее чудовищным и остро переживаемым ею. И уже перед впадением во тьму освобождения взмолилась:

— Убей меня, Арчи!

Но не понял уже ни слова, сам дошедший до грани:

— Сейчас закончим. А вот теперь уже и закончим, Кэт…

И долго содрогнулся всем телом, и лег, задыхаясь, сверху. Шепнул, ловя последние волны в ней:

— Кэт… счастье мое.

Но тут так же стремительно, как разложил на столе, подхватил ее, одурманенную пережитым, уволок за полог, на постель, ни для кого больше не супружескую, совершенно, вопреки словам, завершать не собираясь:

— Никуда теперь тебя не пущу.

Кто бы вас спрашивал, граф Аргайл…

Когда была с мужчиной от сердца, нет смысла делать вид потом, что оскорблена. Ложь нетерпима между своих. В голове так и всплыл тогдашний, давний вопрос Роя: «А было у вас? Тебе понравилось?». Теперь было, да, прости, Рой. Понравилось. И словно воочию увидала ухмылку мужа… все-таки было, было в нем нечто надчеловеческое, какое-то звериное чутье на кровь, на плоть, на женщин. Этот бы понял. А простил бы? Вот неизвестно.

А другой, лежащий рядом, улыбнулся совершенно вот точно так же, как тот, узнаваемо очень, фамильно:

— Прости, я был груб с тобой… Убежишь теперь? Нет? Дай посмотреть на тебя… — и ловко от платья и сорочки и освободил.

И сам выдрался наконец из дублета, из исподнего. Арчибальд Кемпбелл не из тех, кто довольствуется частью, когда можно взять целиком. И было освобождение в том, чтобы лежать обнаженной с молодым обнаженным мужчиной, который более чем очевидно хочет тебя. Как ни странно, это ощущение делало Кэт более живой, чем что-либо еще в последние два года. Смотрела и сама на него,

Убежишь, спросил он? Куда уж бежать-то, если пала — теперь обнимай. Гроза отгрохотала и ушла, в полуотворенное окно спальни Аргайла заходила чистая, отмытая ливнем полночь.

С тем и заснула.

8

На ранней заре, зеленовато ползущей из-за гор, пошевелилась с осторожностью, высвобождаясь из его рук, но тут же только сжал крепче, привлекая к себе обратно:

— Нет… — тотчас усмехнувшись попытке побега. — Не теперь.

И приступил: всё то же самое сначала, неторопливо и уже обстоятельно, без спешки и без волнения. Арчи Кемпбелл действительно мог и умел. И не сказать, что была на него в обиде. Снова закусила костяшки пальцев, снова заставил кричать, снова старалась не думать, что слышно снаружи, да не потеряли ли ее слуги…

Тем временем посадил на себя:

— Сверху, Кэт. Бери меня, объезжай. Да не стыдись, в плечи мне упирайся…

Плечи шелковые, теплые, плотные под ее руками, а грудь поросла темным волосом, постепенно свивающимся в дорожку на животе, упирающуюся указателем туда, куда, уже не стыдясь, смотрела и любовалась. Хорош. Знал, чем хвастаться. Красив нестерпимо в приапической, плодоносящей силе своей, в страсти, в похоти. И охватила рукой, аж скрипнул зубами и толкнулся в ладонь на выдохе, и оседлала, и ввела, допустив до себя жеребца. Пусть хотя бы единый раз, но до полноты освободить себя с ним, не думая, что будет, если наступит завтра. Завтра всё равно наступит, что бы они ни делали, а пока…

Пока под ней самый нежный, самый мощный жеребец из возможных. Похоть, выдержанная годами, вызрела в страсть, выкипела в любовь. Говорить о любви не умел никогда — с нею, по крайней мере — но по тому, какой был сейчас, понимала: нет, не солгал. И вместе быть невозможно, и порознь не остаться никак. Жизнь состоит из мгновений полноты бытия, иногда выпадающих человеку один раз за земную жизнь. Можно и упустить — но тогда и умирать незачем, тогда, считай, уже при жизни мертва. Вчера они и умерли вдвоем, сегодня воскресли — после тризны по Бурому волку. Кэт ощущала себя свободной, как никогда, именно теперь, будучи в полной власти мужчины, до боли сжимавшего ее бедра, насаживающего на себя в исступлении, достающего до самого нежного в ней, трепетного, жаркого, до самой сути ее. Но и этого ему мало, Арчи никогда не мог удержаться на грани, устоять на достигнутом: смял, подхватил, кинул под себя и ускорился, до тех пор, пока и закушенная рука перестала спасать графиню — и руку ту ее, спасительную, отвел на сторону, прижал ей за головой, впиваясь поцелуями в грудь. Ожесточенно молвил, отчаянно, с мольбой почти:

— Нет. Я хочу, чтобы ты кричала, Кэт, не стесняйся… Да ты сейчас и не сможешь стесняться!

И впрямь, так подбавил, что не смогла. И кричала, и он врезался снова и снова, потеряв всякое понимание о месте и времени, пока были друг в друге, провалившись в упущенный ими некогда Лугнасад. Времени не вернешь, молодости не вернешь, воспоминаний не стереть. И в одну воду дважды войти не получится — что в ручей Заботы, что в ручей Печали — ушла та вода. Но можно войти друг в друга… Горлом дрожал безголосо, но держал себя, отпустил только, когда и она сама себя отпустила. Ноги не держали от такой скачки, и давно пора уходить, вот-вот окончательно рассветет — но лежали вдвоем тело к телу.

— Ну вот… и стоило ль столько ждать? Столько лет мучить? — и в голосе его легкий смех.

— Ах, ты ж, сукец… — не выдержала, все же серьезно вцепилась в стриженые кудри.

— Но тебе же понравилось?

И, нет, это не был вопрос, ответ он знал и так.

Обнимал, не отпускал, держал всем собой.

Но, если подождать, когда-то все же заснет и самый лучший любовник.

Ворота Ущелья медленно отворились с первым лучом солнца, павшим на двор. На дворе строился обоз, и верховые, и пешие стражи. Строились они, значит, но очень мягко, без криков, без шума, без походных волынок… молчаливые и сосредоточенные, как будто тишком. Меж них, осматривая кипение людское единым глазом и распоряжаясь погрузкой и построением, возвышался, подобно камню в потоке, Кривой Алпин, в который раз повторяя:

— Леди Кэтрин, ну как так — без него? Непорядок. Не разбужу — шкуру спустит.

— Заткнись, Алпин Кемпбелл, и делай, что я говорю, — привычно отвечала добродетельная графиня Аргайл. — Мы простились еще вчера. Милорд Арчибальд устал с дороги, не стоит его тревожить.

Вдовая графиня Аргайл навсегда покинула Кемпбелл-касл днем раньше, чем предполагала, а спустя полгода вышла замуж в Ирландию. Второй брак Арчибальда Кемпбелла, пятого Аргайла, был столь же неудачен, как первый, и в тысяча пятьсот семьдесят третьем году после его скоропостижной смерти шестым Аргайлом стал брат покойного Колин.