Кармен Мола

Пламя ада

Часть первая

Кармен Мола

Пламя ада

Carmen Mola

El Infierno

Translated from the original edition of Editorial Planeta S.A., Barcelona This edition has been published through the agreement with Hanska Literary&Film Agency, Barcelona, Spain

Ад

Круг первый

– Хочешь быть могущественным, как сама королева, но без дворцов, золота, армии? Ты сможешь этого достичь – обрести такую же власть над людьми. Или еще бóльшую. Отними у кого-нибудь жизнь – у кошки, у оборванца, который даже имени своего не знает… Делай это медленно, не торопясь, пусть существо осознает, что это делаешь с нимименно ты,и по его взгляду ты поймешь: в последние мгновения жизни ты значишь для него гораздо больше, чем королева, и даже чем бог.

Мы сидели на ступеньках церкви Святого Себастьяна, двое детей лет десяти или двенадцати – я не знал точно, в каком году родился, – и дожидались окончания мессы, надеясь выпросить у прихожан парочку монет. Мы мечтали, как избавимся однажды от сиротских лохмотьев и у нас будет не только тарелка горячей еды раз в день, а карета, запряженная красивыми лошадьми, зáмок, а то и целое королевство. Тогда-то мой приятель, пристально посмотрев на меня, поведал, как именно можно стать могущественнее самой королевы. Память много раз возвращала меня и в тот жалкий, грязный Мадрид, задыхавшийся, измученный холерой, пресмыкающийся у ног сильных мира сего, и к тем поразившим меня словам. Прошло немало лет, прежде чем я понял: это были вовсе не безобидные детские фантазии.

Моя беспорядочная и беспутная жизнь увела меня из Мадрида в монастырь в Калатраве, где, несмотря на зверства монахов, которые использовали сначала ребенка, а потом и подростка в качестве вьючного мула, я научился грамоте, а потом набрался смелости, чтобы бежать. Я еще не осознавал, что бегство будет моим вечным спутником – бесполезное бегство, потому что трусу никогда не удается сбежать окончательно. А я и есть трус, которого преследуют страх и чувство вины, подобно неотрывно смотрящим в спину немигающим глазам из жуткой сказки, которую сочинил французский писатель Филарет Шаль.

Я ни в чем не претендую на главную роль – даже в том путешествии в ад, в которое превратилась моя жизнь. Превратности судьбы, которые привели меня на этот остров в Вест-Индии, незачем подробно описывать. Мое имя также не имеет значения.

Столько всего мне хотелось бы забыть, столько имен, а те, что я еще помню, упоминать не буду: я лишен безрассудной храбрости героев, не думающих о последствиях. Упомяну лишь одно, ставшее историей: «Санта Каталина де Баракоа». Так назывался корабль-призрак, в 1852 году обнаруженный в бухте Кочинос на Кубе.

Говорят, его нашли два креольских рыбака из Сьенаги-де-Сапата, Анатаэль и его сын Бардо. Я решил разыскать их и выяснить, существует ли связь между кораблем-призраком и местом, которое разрушило мою жизнь.

Бардо я нашел в грязной хижине. Молодой рыбак поселился вдали от моря и выглядел так, будто проснулся наутро после кошмара. Он рассказал, что страх погубил его отца, а сам он покинул бы Кубу, если бы мог. Любой уголок мира лучше, чем остров, где обитает демон. Я хотел сказать ему, что поздно бежать, если демон преследует тебя по пятам, но пожалел и не стал раздувать ужас, постоянно тлевший в его душе.

На рассвете июньского дня 1852 года Бардо нашел своего отца на пляже Ларга. Анатаэль уже приготовил сети, а сын опоздал, так часто случалось. Вечер накануне Бардо провел, танцуя и попивая агуардьенте в глинобитной хижине, где от свисающих с потолка ветчины и чоризо воздух был густым, как молоко. В то утро, когда солнце еще отказывалось подниматься на небосвод (и, по словам Бардо, так и не взошло, словно не захотело видеть происходящее), он решил не спорить с отцом и молча снес все его упреки.

Не успели они пройти первый риф, как увидели большую лодку под парусом. Она стояла на мели среди кораллов, окаймлявших восточную часть залива, скрытых и опасных для любого, кто не был с ними знаком. Рифы были первым, о чем они подумали, когда добрались до суденышка. Заброшенное, с пробоиной в левом борту, оно, должно быть, потерпело кораблекрушение, а пассажиры прыгнули в море – земля была недалеко, до нее можно было добраться вплавь. Но откуда оно взялось? На корме они прочли надпись: «Санта Каталина». Анатаэль предположил – и совершенно справедливо, – что это вполне могла быть спасательная шлюпка с какого-нибудь клипера, из тех, что под покровом ночи иногда причаливали к пляжам, доставляя контрабанду.

«Нам следовало вернуться обратно», – сожалел Бардо. В деревне они с отцом могли бы разыскать гражданскую гвардию, какое-нибудь должностное лицо, сообщить о находке, и пусть другие разбираются. Но они этого не сделали и пошли дальше, в Антильское море, потому что отец Бардо был полон решимости не возвращаться, пока в сети не попадется достаточно пагрусов или красных тилапий. Силуэт «Санта Каталины» на горизонте походил на трещину в серой стене, на которую в то утро было похоже небо.

Они подплыли к обломкам затонувшего судна – трехмачтового клипера длиной не менее сорока пяти метров, чем-то напоминавшего гончую. Суда с паровыми двигателями уже вовсю заполонили моря, но клиперы все так же бороздили Атлантический океан. Стоило им подобраться ближе, вся красота «Санта Каталины» исчезла. Они увидели сломанную мачту, порванные паруса, которые больше не расправятся на ветру… На борт они поднимались в абсолютной тишине. В гнетущей тишине, пропитанной запахом гнилого мяса.

Едва шагнув на палубу, Бардо закрыл руками нос и рот. Откуда такое зловоние? Даже морской воздух не мог его приглушить. Резкое и всепроникающее, оно навязывало себя всему сущему, въедалось в кожу. Однако Анатаэля это, казалось, не смутило, как и отсутствие экипажа. Он громко звал кого-нибудь, расхаживая по пустынной палубе судна, пострадавшего, как он думал, от шторма.

Паруса, повисшие между грот-мачтами, были красными, и, приподняв их край, Бардо обнаружил источник зловония. За ними были сложены полуголые мужские тела, белые и темнокожие. Бардо сказал, что их было десять, может, больше, он не мог сосчитать. Гниющая плоть, покрытые запекшейся кровью

И почему трупы свалены в одном месте, а не разбросаны по палубе, что было бы логичнее, если все же произошел мятеж? Они искали выживших, правда, без особой надежды. Проверили кубрик, зашли в капитанскую каюту. Кораблекрушение не пощадило не только людей, но и вещи: подзорная труба, карта, стол были готовы погрузиться в воду и оказаться среди кораллов, чтобы служить новым хозяевам – рыбам.

«Не смотри», – сказал отец, но Бардо поступил иначе, как всегда, когда слышал этот приказ.

В кресле, с руками, привязанными к подлокотникам, сидел капитан – так они решили, увидев его одежду. В первый момент Бардо показалось, что тот жив: его открытые глаза и выражение лица были не как у мертвеца, а как у человека, который испытывает страшную боль. По лбу его стекала струйка крови. «Уходи! Быстро иди отсюда!» – приказал Анатаэль. Бардо рад был бы подчиниться, но тело не слушалось. С головы капитана был снят скальп (позже Бардо заметил, что он, обритый, лежал у ног несчастного), как и верхушка черепа, а в мозг (вернее, в кровавое месиво) были воткнуты две тонкие палочки, похожие на веточки кустарника, связанные вместе и напоминавшие распятие. Похоже, истязавший капитана развлекался тем, что вынимал и заново погружал в череп палочки, перемешивая мозг, пока он не превратился в вязкую жижу.

Анатаэль вытолкнул сына из каюты. «Какой демон способен на такое?» – в отчаянии подумал Бардо. Он не помнил, что тогда кричал, но звуки разносились эхом по всему кораблю. Отец подхватил его под руку, точно слепого, и повел к трюму, откуда доносился стук. Он взял нож, который нашел среди трупов, – как знать, что их ждет за небольшой запертой дверцей в полу, в которую стучали изнутри…

Они открыли ее, и на них устремились взгляды сотен глаз на черных лицах. Едва дышавшие изможденные люди смотрели на них, словно из преисподней.

«Но не этот кошмар стал причиной болезни отца, – сказал мне Бардо в той хижине. – Собака. На палубе внезапно не пойми откуда появилась черная собака. Она лаяла и исходила слюной, будто бешеная. Припадала на передние лапы, словно готовилась к нападению. Она смотрела на нас, и, казалось, ее взгляд говорил: „Вам здесь не место. Это мои владения. Навеки проклинаю вас за то, что ступили на мой корабль“».

Истории о «Санта Каталине», которые ходят в этих краях, повествуют об ужасной смерти капитана и умирающих на борту рабах, но ни в одной ни слова о собаке. Животное, которое Бардо и его отец видели на палубе, для обоих превратилось в навязчивую идею. Анатаэль утверждал, что каждую ночь слышит рычание этой собаки, и боялся, проснувшись, обнаружить ее у своей постели. Страх был велик и мучил его год за годом.

Страх тоже умеет убивать.

Мой друг детства, если можно так его назвать, знал о существовании этой собаки, да я и сам ее видел. Вот поэтому он выбрал такое имя – «Санта Каталина де Баракоа». Святая Каталина из города Баракоа, первого испанского поселения на Кубе. В этом названии были заключены история корабля и воспоминание о той ужасной собаке.

– Зал полон?

– Битком.

Леонор Морелл выглядывала из-за кулис Мадридского театра комиков не для того, чтобы, как ее подруга Пили ла Галларда, узнать, много ли собралось зрителей. Комическая опера «Молодой Телемах» композитора Хосе Рохеля и либреттиста Эусебио Бласко, которую они играли уже четыре недели, пользовалась бешеным успехом, так что решено было в субботу играть ее дважды, а в воскресенье дать и третье представление – утром. Нет, Леонор выглядывала в зал, чтобы убедиться: в четвертом ряду, у прохода, как и каждый день, начиная с премьеры, сидит дон Кандидо Серра.

– Не понимаю, почему он так тебя балует, – заметила Пили.

– Так ведь лучше компании, чем моя, в Мадриде не найти.

– И дороже, учитывая, что проку от тебя мало.

…Улыбка Леонор, предназначенная дону Кандидо, погасла: руководитель театра Франсиско Ардериус задернул занавес. Девушкам пора возвращаться в гримерки и готовиться к выходу на сцену. Леонор, Пили и остальные артистки были главной приманкой для публики. Кто мог заранее знать, что они добьются такого успеха, выступая в амплуа с необычным названием:сурипанта,– как называли исполнительниц танцев и куплетов в представлениях театра Ардериуса. Сам Ардериус и не мечтал о подобной популярности. Он приехал из Парижа с намерением не только выступать как актер, но и попробовать себя в качестве антрепренера и импресарио: поставить в Мадриде пьесу, уже получившую признание во французской столице, – но только с испанскими артистами, для чего и основал Мадридскую труппу комиков.

Критики называли комический театр апофеозом пошлости, но кого и когда волновало их мнение? Спектакль, поставленный в небольшом театре «Варьедадес» на улице Магдалены, произвел настоящую революцию: эффектные декорации, легкие музыкальные номера, диалоги, полные намеков и двусмысленностей… Но все же изюминкой представления стали дерзкие сурипанты. Жители Мадрида были от них без ума: молодые хорошенькие танцовщицы выступали в нарядах гораздо более откровенных, чем у актрис в других театрах, – взорам зрителей открывались обнаженные икры, плечи, декольте… Ардериус умело раздувал славу своих артисток: у входа в театр он поместил объявление о том, что беспорядки и обмороки, вызванные красотой танцовщиц, запрещены, а нарушителям грозит штраф в пять дуро.

И вот, вновь выстроившись полукругом, Леонор и другие танцовщицы в облегающих туниках отплясывают, исполняя непонятные, странные куплеты, состоящие из вымышленных слов, и приводя публику в восторг.

Suripanta, la suripanta

Maca trunqui de somatén

Sun fáribum, sun fáriben

Maca trúpitem sangasinén…

Спектакль закончился, но эхо аплодисментов еще звучало в ушах Пили и Леонор, пока они шли по направлению к театральному кафе на улице Капелланов.

– Кто мне объяснит, почему весь Мадрид подпевает этой бессмыслице на несуществующем языке? – возмущался Мигель Рамос Каррион, молодой писатель из Саморы, присоединившийся в этот вечер к своей обычной компании – Франсиско Ардериусу, Пили и Леонор, сопровождавшим дона Кандидо Серру. Последний решал, где они будут ужинать, поскольку он оплачивал счета – как правило, немаленькие.

Усевшись за столик, заказанный заранее, и шевеля усами, отпущенными, чтобы казаться старше, Каррион начал жаловаться на строгость Ардериуса к авторам. В Театре комиков нет места неудачам, и, если пьеса не имеет успеха, спектакль тут же снимают из репертуара. Подобная участь могла постигнуть и комедию Карриона «Un sarao y una soirée» – о том, как испанская буржуазия перенимает французские нравы.

– Милый, не заказать ли нам бутылочку «Перрье Жуэ»? – подала голос Леонор. – Быть может, шампанское подбодрит нашего юного писателя и он сочинит что-нибудь не хуже тех стихов на несуществующем языке, которые выдумал Бласко?

Дон Кандидо Серра не мог отказать Леонор и без лишних слов отправился выполнять ее поручение… Молчаливость его была вызвана застенчивостью, обычно несвойственной мужчинам его возраста – ему ведь уже перевалило за пятьдесят. Итак, без лишних слов, желая угодить возлюбленной, он отправился на поиски официанта. Его стройная фигура разрезала толпу, будто нож. Остальные продолжали потешаться над тем, с каким энтузиазмом зрители подпевали дурацким стишкам.

– Suripanta, la suripanta! Maca trunqui de somatén…

Пение Пили и Леонор привлекло внимание сидевших за соседними столиками – песенка была известна всем, и во многих взглядах вспыхивало желание при виде хорошеньких хористок, которые сидят так близко…

– О, счастье! Счастье и смех! – воскликнул Ардериус при появлении шампанского. – Вот что нужно этому городу. Слишком долго Мадрид сетовал на королеву, невзгоды и нерадивых политиков. Настало время радоваться, ведь вместе с нескончаемым потоком слез утекает и сама жизнь. Прав я или нет, Кандидо, друг мой?

– Я первым начну тосковать по этим вечерам, когда вернусь в Гавану.

– Как, вы уже думаете об отъезде?

– Переговоры с правительством подходят к концу, но это вовсе не значит, что мы, плантаторы, приехавшие с Антильских островов, довольны результатом. Налоги по-прежнему слишком высоки.

– Чтобы получить хоть что-нибудь от нашей королевы, – вмешался Рамос Каррион, – придется переодеться монахиней, как Сор Патросиньо, или отрастить усы, как у сенатора Карлоса Марфори. Правда, в таком случае вы рискуете оказаться в ее постели, а лично я предпочел бы заплатить налоги, чем подвергнуться такому испытанию.

Поставив локти на стол, Леонор подперла щеки кулачками, будто капризная девчонка. Она знала, как привлечь внимание Кандидо, как сделать так, чтобы ему показалось, будто они одни в этом шумном зале, и чтобы он почувствовал, как нужен ей.

За столом все шутили и смеялись, появилась новая бутылка шампанского… Леонор начала опасаться, как бы от обычных шуток о королеве разговор не перешел к более серьезным темам, например, к генералу Приму и его требованиям свободы или к постоянно вспыхивающим мятежам с целью свергнуть Изабеллу II… Однако, к счастью, на сцене вдруг появился Сильверио Франконетти – певец, наполовину цыган, наполовину итальянец, невероятно крепкого сложения. Раньше он зарабатывал на жизнь, выступая пикадором, и, проведя десять лет в Америке, Аргентине и Уругвае, вернулся в Испанию.

Очередная жалоба Ардериуса на королеву стихла при звуках фламенко в драматическом стиле сигирийя.

– Простые песни он возвысил до уровня оперного искусства… – проговорил кто-то за соседним столом.

Шумные посетители кафе почтительно умолкли при звуках голоса, который уносил их в иной мир. Грустное пение, сопровождаемое гитарными переборами, словно невидимой преградой отделило слушателей от повседневной суеты, они будто парили в прозрачном пузыре. Леонор подумала: вот настоящее искусство! Казалось, что все в кафе были охвачены одним и тем же чувством… все, кроме Кандидо Серры. Леонор испытала легкое раздражение, заметив, что он не сводит с нее восхищенного взгляда и улыбается, как тот, кто готов пасть ниц перед Девой Марией. Леонор попыталась отвлечься и наслаждаться музыкой, но ничего не вышло. Покорность, которую Кандидо проявлял с начала их знакомства, заставляла ее чувствовать себя неловко: она играла им, дарила ложную надежду лишь для того, чтобы, пользуясь его положением, посещать лучшие рестораны и пить дорогое шампанское.

Компания покинула кафе около трех часов ночи. Франсиско Ардериус сразу попрощался с ними, но остальным удалось уговорить Франконетти отправиться вместе с ними в «Гранд Отель де Парис», в номер Кандидо Серры. К ним присоединились и другие посетители кафе, соблазнившись возможностью продолжить веселье и еще послушать известного певца, а заодно увидеть интерьеры самой роскошной столичной гостиницы, находившейся на площади Пуэрта-дель-Соль.

В «Гранд Отеле» вино и шампанское продолжили литься рекой, заглушая дурное предчувствие, которое возникло у Леонор в кафе. Но она гнала его прочь, танцевала и смеялась, забравшись на кровать вместе с Пили, рядом с мужчинами, чьих имен даже не знала и которые считали, что им очень повезло, если удавалось подержать ее за талию во время танца. Благодаря Франконетти и его гитаристу номер Кандидо превратился в пещеру, где до рассвета поют и пляшут цыгане.

Начинало светать. Леонор вышла на балкон подышать свежим воздухом. Разгоряченная и немного пьяная, затянулась сигаретой. Внизу раскинулась площадь Пуэрта-дель-Соль. После того как здесь снесли несколько зданий, она стала намного просторнее; струя воды из фонтана в центре площади поднималась на высоту более тридцати метров. Тут и там по ней брели нищие и игроки, возвращаясь домой голодными и без гроша в кармане…

– У нас почти не было возможности поговорить. – Кандидо прислонился к перилам балкона рядом с Леонор.

Несмотря на бессонную ночь, он не выглядел ни уставшим, ни пьяным.

– Да мне и сказать особо нечего…

– Мне бы хотелось больше узнать о твоей жизни. Буду рад и тому немногому, что ты скажешь.

– Я дочь цирюльника и прачки, которая пела как ангел. Благодаря им я полюбила музыку, театр. А еще… – она зловеще понизила голос, – мне нравится держать бритву у чужой шеи!

Леонор беззаботно рассмеялась, зная, что Кандидо не мог долго сердиться на нее, когда слышал ее смех.

– В прошлый раз ты говорила, что твой отец был трактирщиком, а мать умерла при твоем рождении.

– А сегодня мне захотелось стать дочерью цирюльника и прачки-певицы!

Кандидо заметил грусть в ее глазах. Смущенная разоблачением, она перестала смеяться и обхватила себя руками, пытаясь укрыться от холодного предрассветного ветра. Возможно, именно загадочность Леонор и пленила Кандидо, а не только ее красота. Вдалеке что-то прогремело. «Раскат грома, предвестник грозы», – подумала Леонор.

– Я был бы рад прогуляться с тобой по парку, – негромко произнес Кандидо, стоя у нее за спиной. – Чтобы насладиться твоим обществом и при дневном свете.

Пили и Леонор вышли из «Гранд Отеля». Пили ухватилась

– Ну и как им после этого не говорить, что сурипанты ветреные?! Посмотри только, что ты творишь с бедным Серрой! На Кубу он вернется с пустым кошельком, не получив на память даже поцелуя…

– Он старик, Пили, я не собираюсь с ним целоваться. Да и зачем все усложнять? Мы ведь прекрасно проводим время, правда? А это, мне кажется, главное. Счастье и смех, как говорит Ардериус!

По улице Майор галопом промчались лошади. Девушки обернулись на шум… и увидели, что полицейские из гражданской гвардии начали стрелять по людям, столпившимся на другом конце площади. Одни падали замертво, окрашивая своей кровью мостовую, другие тащили откуда-то старую мебель и строили баррикады. Крики и шум сливались с раскатами грома, которые Леонор слышала, стоя на балконе. Грохот повторился, и она поняла, что это не гром, а канонада, и предвещала она не грозу, а ожесточенное уличное сражение.

Он приехал в Мадрид, чтобы спасать жизни… Вот что твердил он себе, вонзая штык в грудь солдата. Изо рта у солдата хлынула кровь, он потянулся к Мауро – не для того, чтобы продолжить бой, а от страха близкой смерти. Солдат был гораздо моложе него, возможно, ему не исполнилось еще и двадцати. Мауро подхватил его и осторожно, как младенца в колыбель, уложил на землю. Солдат дрожал и плакал. От кровопотери его тело холодело, широко раскрытые глаза уже не видели гладко выбритого лица юноши, который в схватке на улице Каньос-дель-Пераль сбил его с лошади и отобрал штык. Перед его взором расстилалась лишь пустота смерти.

«Все не так, как задумано». Произнес ли он эти слова вслух, или они лишь мелькнули в его голове? Мауро сам не знал: посреди захлестнувшего Мадрид хаоса трудно было отличить реальность от вымысла.

– Отступаем! Слышишь?! Хочешь, чтобы тебя убили? Нужно возвращаться на площадь Санто-Доминго!

Рикардо Муньис схватил его за руку и потащил за собой вверх по улице. Они будто поднимались на поверхность после глубокого погружения. Мауро постепенно начал слышать звуки – конское ржание, выстрелы. Подступало осознание происходящего: он убил солдата… мятежники проигрывают. На этой улице, где многие его товарищи испустили последний вздох, человеческая жизнь не стоила ломаного гроша. Мауро придется бросить их здесь, и некому будет закрыть им глаза. Некоторые еще цеплялись за жизнь, но им уже не помочь. Как тот убитый им солдат, они превратятся в цифры потерь, на сухом языке статистики описывающие ужас Мадрида, бьющегося в жестокой, неистовой агонии.

Мауро и Муньис перелезли на другую сторону баррикады на Санто-Доминго, сооруженной из мебели, ящиков, мешков с песком – люди тащили сюда все, что удавалось отыскать, лишь бы защититься от королевских солдат. Окна в окрестных домах были выбиты, стены изрешечены пулями. Отовсюду доносились крики мирных жителей, напуганных и измученных войной – необъявленной, но уже несколько месяцев бушующей в стране и время от времени разгорающейся с новой силой.

– Им не удалось захватить даже казармы Сан-Хиль, – проговорил Муньис, потом крикнул, чтобы дали еще патронов, и стал возиться с ружьем.

«Прим и свобода!» – выкрикивали мятежники, забрасывая солдат камнями, так как оружия не хватало.

– А казармы на Горе? – спросил Мауро.

– Пока неизвестно, но, если они не перейдут на нашу сторону, мы пропали.

К баррикаде подобрался какой-то старик. Судя по одежде, это был буржуа, торговец или один из либеральных интеллектуалов-конспираторов Атенео, ставшего площадкой для публичных дискуссий. Мауро знал далеко не всех, кто участвовал в восстании. Старик сообщил Муньису, что на Пуэрта-дель-Соль собралось больше тысячи человек. Студенты, рабочие и простые граждане вышли на улицы и оказали сопротивление гражданской гвардии, но многие генералы, вроде Серрано и Савалы, остались верны королеве.

– На Пуэрта-дель-Соль долго не продержатся, если не придет помощь. Они там сражаются палками и охотничьими ружьями.

Муньис угрюмо молчал. Он был соратником Прима, его близким другом. За тот месяц, пока в подполье шла подготовка к сражению, он почти поверил, что теперь, после стольких попыток, Бурбонов наконец удастся изгнать из Испании… Но реальность заставила его вернуться на землю. На его лице промелькнуло выражение отчаяния.

– Галисиец, – обратился он к Мауро с решительностью, свойственной ему как бывшему военному. – Отправляйся в дом номер семь по улице Сан-Буэнавентура. На третьем этаже спроси Бенито Сентено, скажи, что от меня. Возьмите ружья, которые у него хранятся, и отнесите на Пуэрта-дель-Соль. Тогда те, кто сражается там, смогут еще некоторое время сдерживать солдат.

Мауро никогда не подвергал сомнению приказы Муньиса. Прячась за парапетами вокруг площади, протискиваясь мимо укрывшихся за ними людей, Мауро добрался до Санто-Доминго и бросился навстречу судьбе.

Он старался ни о чем не думать, но реальность была упряма и отчаяние подступало все ближе. Будет ли польза от оружия, за которым отправил его Муньис? Или оно лишь продлит агонию?

Восстание не случайно вспыхнуло именно сейчас: бо́льшая часть страны была охвачена голодом, на бирже произошел обвал. Даже каталонские текстильные фабрики встали: их владельцы погрязли в склоках и лишились доступа к американскому хлопку. Правительство и королева запятнали себя кровью после убийства студентов в Ночь святого Даниэля, произошедшего чуть больше года назад. На этот раз в противостоянии участвовали не только военные: восстание стало народным, люди были готовы пожертвовать жизнью, чтобы изгнать Бурбонов.

Мауро встретил группу повстанцев, бежавших от Королевского оперного театра. Оттуда хорошо был виден дворец… Если бы все сложилось удачно, они бы сейчас направлялись к нему.

– Военные из казарм на Горе встали на сторону королевы!..

Рассказывать подробнее сил уже не было: повстанцы понимали, что проиграли. Единственное, что теперь оставалось, – попытаться спасти свои жизни. Но Мауро был охвачен слепым идеализмом – тем, что привел его в Мадрид из деревни Суточао, одного из примыкающих к границе с Португалией галисийских приходов; идеализмом, заставившим его бросить изучение медицины, на которое было потрачено столько денег, и присоединиться к заговорщикам. Мауро не собирался останавливаться, как и сержанты из казарм Сан-Хиль, на рассвете зажегшие факел революции; как не остановится и генерал Прим, который, должно быть, уже вошел в Испанию через Байонну. Лучше умереть, чем выполнять прихоти королевы, отобравшей у народа не только хлеб, но и свободу.

Мауро направился вниз по улице Унион. Шум битвы становился тише; дым, поднимавшийся с площадей Санто-Доминго, Пуэрта-дель-Соль, Себада и из казарм Сан-Хиль, улетал все дальше. Мятежным сержантам не удалось взять под контроль казармы, большая их часть осталась верна Изабелле II и правительству генерала О'Доннелла, и это

Подойдя к улице Эспехо, Мауро вдруг услышал душераздирающий крик и увидел солдата на лошади, которая поднялась на дыбы и вот-вот должна была обрушиться на беззащитную женщину, распластавшуюся на земле.

Леонор не могла дышать. В легкие будто вонзались иглы, каждый вздох причинял страдания. Перед глазами все померкло… Солдат на лошади превратился в размытое пятно. Он что, спешился? Леонор казалось, что вокруг растекается густая как смола тьма.

Всего несколько минут назад Леонор вышла из «Гранд Отеля», где всю ночь напролет смеялась и танцевала. Уставшая, опьяненная, счастливая, она мечтала оказаться в своей постели в скромной комнатке на улице Месон-де-Паредес, которую делила с Пили. Весь день она проведет дома, прячась от солнца, пока не наступит вечер и не придет время готовиться к спектаклю.

– Стой! Куда прешь?! – внезапно раздался крик где-то над ее головой.

Солдат, сидевший верхом на лошади, пнул ее ногой в подбородок. А потом начал снимать с плеча ружье со штыком. Леонор почувствовала во рту металлический привкус крови. Нужно было что-то сказать в свою защиту, поклясться, что она не имеет никакого отношения к мятежу, но она могла лишь неразборчиво бормотать.

…Всадники застали их врасплох в начале улицы Майор… Леонор шла, опираясь на руку Пили, они продолжали, смеясь, говорить о Кандидо, о вечеринке в его номере. И вдруг увидели гражданскую гвардию и множество мужчин на баррикаде на улице Пресиадос. Время будто замерло. Уверенность, с которой они вышли на Пуэрта-дель-Соль, сменилась паникой. Оказавшись в самой толчее, они потеряли друг друга. Пили бросилась в сторону улицы Ареналь, хотя Леонор кричала, что туда нельзя, ведь столкновения возле дворца могли быть гораздо более ожесточенными. Но та не слышала ее, и Леонор осталась одна среди тех, кто сражался или бежал с поля боя. Оставаться здесь было опасно, и она побежала по улице Майор. Леонор думала, что сделала правильный выбор, но вдруг увидела приближающийся отряд солдат и свернула на улицу Миланесес. Рядом грохотали выстрелы и раздавались крики, но здесь было тихо. Леонор пошла по улице Эспехо, пытаясь отыскать дверь, за которой можно было бы укрыться. И тут перед ней возник солдат верхом на лошади. Его руки были в крови, а в глазах – Леонор умела читать во взглядах мужчин, – в глазах была растерянность. Она испугалась, когда солдат остановил ее, и не ошиблась, догадавшись, что ему нужно выплеснуть отчаяние, охватившее его из-за гибели товарищей или из-за поражения.

Несмотря на приказ остановиться, Леонор бросилась бежать. Всадник настиг ее, сбил с ног и, пришпорив лошадь, поднял ее на дыбы.

Внезапно откуда-то раздался крик:

– Оставь ее!

Леонор, лежа на земле, пыталась повернуться, будто, оказавшись спиной к солдату, сумела бы избежать смерти. Она пыталась ползти, а крик раздавался снова и снова:

– Я сказал, оставь ее!

Леонор не понимала, слышит ли она его на самом деле, или это лишь игра ее воображения.

– Кем ты себя возомнил, чтобы мне приказывать? – возмутился солдат.

К ним приближался какой-то человек. Он шел, заложив руки за спину, как обычный прохожий – или профессор, читающий лекцию. Леонор видела таких в салонах, куда ее приглашали.

От солдата пахло чем-то кислым, сапоги в стременах были выпачканы грязью. В руке он сжимал штык.

– Ты один из солдат Прима! – воскликнул он, обращаясь к незнакомцу. – Когда вы уже смиритесь с тем, что проиграли?

Спаситель Леонор остановился в паре метров от солдата так спокойно, будто никто не угрожал ему острым штыком. Леонор изо всех сил пыталась приподняться, но тело ее не слушалось. Улыбка, с которой странный прохожий смотрел на нее, казалась грустной. Это был вовсе не профессор, а молодой человек, возможно, ее ровесник – лет двадцати на вид; вопреки моде, у него не было ни бороды, ни усов, ни густых бакенбард; вьющиеся волосы были растрепаны, и больше всего он напоминал поэта-романтика, мечтателя. А это означало, что в схватке ему не победить. Леонор хотела крикнуть: «Уходи! Незачем и тебе тут погибать!»

– Если воюешь за правое дело, поражение не имеет значения, приятель. Рано или поздно мы победим, и ни ты, ни кто-то другой не сможет этому помешать, – проговорил он.

«Это храбрость или безумие?» – подумала Леонор. И вдруг незнакомец взмахнул рукой и швырнул в лицо солдату булыжник. Штык взлетел вверх, рассекая воздух. Леонор удалось отползти в сторону. Мужчины, сцепившись, упали на землю. Незнакомец разбил солдату нос, кровь залила лицо, искаженное яростным оскалом. Ему удалось разоружить солдата, отшвырнуть штык в сторону. Стоя над ним на коленях, прижимая его руки к брусчатке, юноша нанес ему удар головой в лицо. Леонор надеялась, что этого будет достаточно, чтобы солдат потерял сознание, но тот вывернулся, ударил юношу коленом в живот, и вот они уже поменялись местами. Подобно быку, обезумевшему от ударов пикадора, истекающий кровью солдат бил вслепую снова и снова. Юноша пытался защититься, но его шансы на победу таяли на глазах.

Леонор собрала остатки сил, понимая, что ей придется вмешаться. Иглы все глубже вонзались в легкие, из горла при каждом вздохе вырывался хрип. Боль наполняла все ее существо, но она заставляла себя оставаться в сознании. Нужно было продержаться еще немного…

Солдат вытащил нож, собираясь перерезать юноше горло. Тот с трудом удерживал его руку, вцепившись в запястье.

Откуда-то сверху раздался шум. Леонор с надеждой подняла взгляд и увидела на балконе пожилую женщину с седыми волосами, в черной накидке. Может быть, она поймет ее безмолвную мольбу? Поможет? Старуха смотрела прямо на нее и странно облизывалась, а потом так и замерла с открытым ртом, обнажив беззубые десны.

…Времени уже не оставалось. Леонор схватила штык, приблизилась к мужчинам, которые продолжали бороться на мостовой, и вонзила оружие в спину солдата. Она давила на штык до тех пор, пока не перестала чувствовать сопротивление.

Последняя ее мысль была о том, что она никогда больше не выйдет на сцену и не услышит аплодисментов.

И сознание покинуло ее.

– Где я?

Мауро вздохнул с облегчением, услышав голос девушки, дрожавший, как капля росы. Придвинув стул ближе к кровати, он осторожно коснулся ее лба – она по-прежнему горела от жара, лихорадка не прошла.

– Тише, ты в безопасности, но тебе нужно отдохнуть.

Глаза девушки были медового цвета, теперь он видел это, хотя в комнате царил полумрак. Шторы на окнах, выходящих во внутренний двор, пришлось задернуть, чтобы избежать взглядов соседей, которым всегда

Когда Мауро удалось сбросить с себя труп солдата, девушка уже лишилась чувств. Из ее губы сочилась кровь, но его беспокоила не эта ранка, а след от копыт на ее корсаже. Приникнув ухом к ее груди, он услышал, как тяжело она дышит. Мауро взвалил ее на лошадь. Рискуя в любой момент нарваться на отряд королевской гвардии, он все-таки добрался до улицы Сан-Буэнавентура и, взяв девушку на руки, поднялся с ней на третий этаж.

– Ей нужен врач. Муньис сказал, что я могу привести ее сюда, – сказал он.

Ложь Мауро сработала, и Бенито Сентено, очень маленького роста, упитанный и похожий на заводной волчок, засеменил по обшарпанной двухкомнатной квартирке площадью тридцать квадратных метров. Он провел Мауро в спальню. Мария, жена Бенито, помогла уложить девушку на широкую кровать. Бенито попросил принести марлю и горячей воды. Мария, не умолкая ни на минуту, ворчала: «Вот увидишь, добром это не кончится, однажды мы еще горько пожалеем…» – но времени даром не теряла и принесла все необходимое, а также ножницы и бутылку коньяка, который должен был заменить обезболивающее.

– Как тебя зовут? – спросил Мауро девушку.

– Леонор Морелл…

Ее взгляд блуждал по комнате с облезлыми стенами, цинковым тазом и замершими настенными часами, и наконец остановился на деревянном ящике, стоявшем у кровати вместо тумбочки. На ящике стояла фотография элегантно одетых Бенито и его жены. Они успели рассказать Мауро, что потратили все свои сбережения, чтобы сделать этот портрет в студии придворного фотографа Хеберта, но Леонор этого не знала. Как и того, что под кроватью, на которой она лежала, спрятаны двадцать ружей и несколько ящиков с патронами.

– Спасибо, что спасла мне жизнь, Леонор.

Она попыталась улыбнуться, но от боли ее губы лишь искривились в жалкой гримасе.

– Не напрягайся. Поспи. У тебя сломано ребро, поэтому тебе больно.

Веки Леонор опустились, она была благодарна за возможность забыться. Ее рука покоилась на потертом одеяле. Нежная и бледная, она напомнила Мауро белый вереск, который рос у дверей его дома в Галисии.

…Леонор проснулась. Который час? Ее посетило смутное воспоминание о молодом человеке, который спас ее от солдата… Он был здесь, в этой странной комнате, или ей показалось? Красноватый отсвет окрашивал занавески – неужели уже вечер? Она попыталась подняться, но почувствовала колющую боль в груди. Осторожно откинув одеяло, Леонор увидела, что обнажена. У нее мелькнула мысль: а что, если она заложница? Но кто ее похитил и зачем? Образ Пили, бегущей по улице Ареналь, вернулся к ней, четкий, резкий, – словно предвещая беду. Леонор захотелось немедленно покинуть этот дом. На деревянном ящике рядом с портретом неизвестной пары стоял таз с ледяной водой. Леонор почувствовала, что ее грудь влажная и холодная. Увидев, что дверь открывается, она испуганно натянула одеяло, и в комнату со свечой в руке вошел маленький человечек с пышными усами.

– Ты проснулась?

– Кто вы?

Мужчина подошел к кровати – казалось, будто он не переступает ногами, а катится, словно мячик, – сел рядом и улыбнулся. На вид ему было лет пятьдесят, глаза блестели, как у юноши. Леонор заметила, что у него нет одного уха: возможно, поэтому он говорил так громко…

– Бенито Сентено, часовщик и заговорщик.Прим и свобода!Королева все еще во дворце, но мы упорны и будем сражаться до тех пор, пока в стране не останется ни одного Бурбона. Достаточно всего двух либералов из Прогрессистской партии и Прима, чтобы революция продолжилась.

– Бенито, спасибо, что присмотрели за ней.

В комнату вошел молодой человек с вьющимися волосами и осторожно поставил на ящик у кровати какую-то баночку. Он выглядел усталым, как будто давно не спал. Бенито вышел, громко повторяя: «Прим и свобода!» – а Мауро сел на край кровати и обратился к Леонор, указывая на баночку:

– Это из аптеки на улице Толедо. Карболовая мазь! Ее пока используют не очень широко… Однако врачи, что следят за исследованиями хирурга Джозефа Листера – это крупнейший специалист по антисептике, – убеждены: она помогает снизить смертность от инфекций.

– Я умру?..

– Нет, если позволишь помочь тебе. Возможно, твой жар вызван травмой груди. Нельзя допустить, чтобы перелом ребер привел к воспалению легких.

Но Леонор сидела, вцепившись в одеяло, и думала: можно ли доверять этому человеку? Она была настороже: после того, что случилось на улице Эспехо, в ее памяти образовался провал. Леонор не нравилось зависеть от кого-то, чувствовать себя в чужой власти. Ей нужно было хотя бы отчасти вернуть себе контроль над тем, что с ней происходило. Показать молодому человеку: она не из тех, кто станет безропотно подчиняться. Да ему всего лет двадцать, ну может, чуть больше… И он даже не пытается отрастить усы, чтобы казаться старше!

– Я раздета. Кто снял с меня одежду?

– Пришлось разрезать платье ножницами. Я не знал, насколько серьезны твои раны, нужно было обращаться с тобой осторожно.

– Ты врач?

– Я отучился только два курса. Точнее, полтора. Последние несколько месяцев я помогал Приму и Муньису.

– Это вы с Бенито начали бунт?

– Первыми выступили сержанты из казарм Сан-Хиль, но мы с Бенито, да и многие другие тоже были готовы выйти на улицы, чтобы изгнать королеву. У каждого была своя задача. К сожалению, все закончилось не так, как мы планировали… Восстание подавлено. Много задержанных, сержанты из Сан-Хиля…

– Задержанных? Да там одни трупы! – Отчаяние Леонор сменилось яростью.

Она отказывалась понимать тех жителей Мадрида, кто был одержим идеей превратить весь город в ад, подобный тому, что разверзся на Пуэрта-дель-Соль.

– Там груды трупов, и я могла бы оказаться в одной из них! Я даже не знаю, жива ли моя подруга! Удалось ли ей спастись! Ты и подобные тебе ничтожества… Вам наплевать на чужие жизни, вы думаете только о своих интересах, о власти… Убирайся! Ты спятил, если думаешь, что я позволю врачу-недоучке прикасаться к себе.

– Ты обвиняешь меня? Позволь напомнить, я спас тебя от солдата, который служиттвоейкоролеве!

– Мне плевать на королеву! И плевать на тебя. Меня не нужно было бы спасать, если бы вы не взбаламутили весь Мадрид.

– Мы вышли, чтобы защитить граждан этой страны! Или тебе нет дела до того, что люди умирают от голода?

– О, конечно, ты же просто святой! Тогда скажи мне, святой… как тебя там, разве можно быть святым и убийцей одновременно? Потому что я уверена: сегодня ты точно убил человека, а возможно, и нескольких.

– Меня зовут Мауро Москейра, и я вовсе не святой. Я заговорщик, врач-недоучка,

– У меня от тебя голова разболелась. Я хочу уйти отсюда.

– Откинь наконец одеяло и позволь нанести мазь.

– Ты не увидишь меня голой!

– Я уже видел тебя голой, сеньорита Леонор Морелл.

– Если бы я могла повернуть время вспять, я бы вонзила штык в тебя, а не в того солдата.

На лестнице послышались топот и крики соседей. Бледные от страха Бенито и Мария ворвались в комнату:

– Они обыскивают дома! Кто-то донес о лошади того солдата, ее видели без всадника на этой улице…

На середине фразы Бенито нырнул под кровать и вытащил ружья, а его жена вышвырнула их в окно. Мауро сначала солгал доктору, но потом счел своим долгом рассказать правду: как он пытался помочь Леонор, а потом она спасла ему жизнь. Муньис действительно прислал его сюда – но только затем, чтобы забрать оружие и доставить его на Пуэрта-дель-Соль. Но это уже не принесло бы никакой пользы; бой у здания правительства был давно проигран.

– Поднимайтесь на чердак, – сказала им Мария. – Идите по коридору направо, в самом конце есть заброшенная комната. Дверь открывается с трудом, ее нужно хорошенько толкнуть. Там точно искать не станут.

Мауро протянул Леонор руку.

– Пойдешь со мной или подождешь своих друзей-солдат?

Леонор предпочла бы любой другой вариант, но выбора не было. Нужно было прятаться. Леонор понимала, что находится в доме, где тайно хранили оружие. А если кто-то догадается, что она имеет отношение к смерти солдата, ей обеспечено место у стены парка Ретиро, где расстреляли капитана Эспиноса и тех, кто поддержал его во время январского восстания.

– Не смотри.

Мауро повернулся к Леонор спиной. Она встала с кровати и завернулась в одеяло. Каждое движение становилось пыткой. Леонор лишь казалось, что ей уже лучше. Едва она поднялась, как стены вокруг закачались, будто она стояла на хлипком плоту, плывущем по реке. Мауро успел ее подхватить, прежде чем она упала. Как же она ненавидела этого докторишку с растрепанными кудрями и гордым взглядом!

На чердаке было темно и сыро. Слышался шум крысиной возни, время от времени раздавался пронзительный писк. Мауро едва мог разглядеть Леонор – она сидела в противоположном углу комнатушки, среди ящиков и прочего хлама, который непонятно зачем хранился здесь.

Они долго молчали. Во-первых, оба испугались, услышав, как солдаты грохочут сапогами вверх и вниз по лестнице. Сердца Мауро и Леонор замирали всякий раз, когда голоса приближались, но в конце концов солдаты доложили начальству, что никого не нашли. Сначала Мауро и Леонор казалось, что их вот-вот обнаружат – один из солдат хотел заглянуть в каморку, но разбухшая от влажности дверца не поддалась, и вскоре он прекратил попытки и ушел.

Наступила напряженная, неловкая тишина. Ночь заставила исчезнуть даже тот скудный свет, что проникал сквозь маленькое слуховое оконце. Леонор искала повод, чтобы нарушить молчание: она знала, что была слишком резка с Мауро. Дело было в том, что она чувствовала себя беспомощной, потому и сердилась. К ней вернулась ярость, которую она, казалось, навсегда оставила в том городке, где выросла, – в горах Сьерра-де-Камерос. Много лет мысли о родине и семье не посещали ее, но, к счастью, Леонор теперь вспомнилась не горечь, оставшаяся в прошлом, а песенка, которую пели мужчины в местной таверне. Она выучила ее, мечтая стать актрисой:

Даже будучи в неволе,

Не заплачу. Оттого

Если мне не хочешь горя,

То не причиняй его!

Воля – жизни всей основа

Для меня. И потому

Не расстанусь с ней я снова,

Даже если и умру.

– Продолжай.

Леонор удивилась, услышав в темноте голос Мауро. Она и не заметила, как запела.

– Я выучила эту песню много лет назад. Там, где жила…

– Откуда ты родом?

– Монтенегро-де-Камерос, в Сории. Если увидишь его на карте, можешь смело пропустить. Не то место, куда стоит заглянуть.

Леонор показалось, что она видит, как Мауро улыбается. Легкий стук в дверь испугал их. Послышался тихий голос Бенито:

– Солдаты ушли, но продолжают патрулировать окрестности. Лучше подождите до рассвета. Утром на улицах появятся люди, вы сможете затеряться среди них.

Мауро сказал, что они останутся на чердаке, и Бенито ушел.

– Спасибо, – осторожно проговорила Леонор. Мауро не ответил, и она решила, что нужно сказать что-то еще: – Ты не обязан был рисковать собой ради меня. Тот солдат хотел меня убить, и… Если бы не ты, я была бы уже мертва.

– Замерзла?

– Немного.

Леонор услышала шорох. Силуэт выступил из темноты, и Мауро сел рядом с ней.

– Позволишь? – Леонор почувствовала холодную руку у себя на лбу: он снова проверял, есть ли у нее жар. – Я должен нанести тебе мазь. В рану могла попасть инфекция, тут, на чердаке… Скорее всего, прямо сейчас мы сидим среди крысиного помета. Тут ничего не видно, так что можешь быть спокойна за свою честь.

– Ты взял мазь с собой?!

– Да. Я надеялся, что ты одумаешься.

Леонор почувствовала теплое дыхание Мауро. Ей пришлось смириться с тем, что он так близко, с прикосновениями руки, которая нашла рану у нее под грудью. Она ощутила холод мази и уколы ребер, вонзающихся в легкие при каждом глубоком вдохе. Потом Мауро заботливо укутал ее одеялом, обхватил одной рукой и притянул к себе.

– Вместе нам будет теплее.

Удивляясь сама себе, Леонор подчинилась. Она не понимала, куда пропали ее бесстыдство и дерзость. Не понимала она и того, что, сама того не желая, очаровала Мауро. Он тоже не знал, что с ним происходит. Близость женщины, так раздражавшей его у Бенито, теперь будоражила. Мауро боялся, что она заметит, как часто бьется его сердце. Он попытался отвлечься и вспомнил ее пение.

– Ты актриса?

Она удивилась тому, что он догадался.

– Ты слишком хорошо поешь, – пояснил он.

– Ну, утверждать, что я актриса, было бы слишком самоуверенно. Ты когда-нибудь слышал о сурипантах из театра-буфф? Я одна из них. Может, ты даже ходил на «Молодого Телемаха», но меня не запомнил.

Мауро был уверен, что если бы увидел представление, то уж точно запомнил бы Леонор. Ночная темнота скрывала лицо девушки, но ее черты запечатлелись в его памяти: открытая улыбка, глаза цвета меда, белизна кожи.

– У меня не было

– Как же ты развлекаешься?

– На первом месте для меня учеба, и… ну… революция, которую ты так ненавидишь. Это занимает все мое время.

– Неужели? Здесь столько разных театров, представлений, литературных чтений… Это тоже часть Мадрида. Почему некоторые склонны замечать только самые мрачные стороны жизни? Я и сама знаю, что голод и нищета существуют, но разве бедняки не имеют права смеяться и танцевать? Не понимаю, чем ты постоянно был так занят, что ни одного вечера не посвятил удовольствиям…

– Думаю, ты была бы разочарована, если бы узнала. Ты приняла меня за солдата, но я не солдат.

– Ты выполняешь какое-то важное поручение Прима в Мадриде, это я уже поняла.

– Я шифровальщик. Моя задача – писать зашифрованные письма, с помощью которых руководители восстания связываются между собой и с подчиненными.

Мауро не понимал, почему ему захотелось рассказать Леонор о шифре, который он придумал, чтобы никто не смог разобрать переписку повстанцев, даже если письма попадут не в те руки. В первой строке он сдвигал каждую букву на одну дальше по алфавиту. Чтобы никто не мог отследить гласные (их используют чаще всего), код постоянно менялся: во второй строке буквы сдвигались на две, в третьей – на три и так далее.

– Посмотрим, сможешь ли ты расшифровать эту песенку:

Suripanta, la suripanta,

maca trunqui de somatén,

sun fáribum, sun fáriben,

maca trúpitem sangasinén, —

тихо пропела Леонор у самого уха Мауро.

Он пытался сосредоточиться, но это было невозможно. Близость Леонор так его волновала, что он не мог думать. И решил сразу признать себя побежденным. Порой его поступки зависели от переполнявших его эмоций. И сейчас, как бы ни пытался он совладать с собой, это ему не удавалось.

– Я не знаю, что это значит, – проговорил он наконец.

К его удивлению, Леонор рассмеялась.

– Абсолютно ничего это не значит! Эусебио Бласко, который сочинил песенку с набором бессмысленных слов! Понимаешь? Не все в жизниимеет значение,иногда и пустяки приносят радость. Я бы не смогла совсем без них обходиться. Мир будет гореть в огне, а я продолжу петь, смеяться и танцевать до рассвета. Почему бы тебе не присоединиться ко мне? Уж один-то день революция без тебя обойдется. Или доктор-недоучка боится хорошо провести время?

Мауро и Леонор попытались представить себе такой вечер. Она рассказала ему о кафе на улице Капелланов и о певце Франконетти; о драках, которые случались в «Империале»; о колоритных персонажах, расцвечивающих ночную жизнь Мадрида, – о поэтах и негодяях, чьи похождения вызывали столько пересудов на следующий день; о театрах и шампанском; о ресторанах, где подают лучшие блюда. О мире, неведомом Мауро, который проводил дни в мрачных размышлениях о том, что королева присвоила часть наследия Испании; что законы, принятые кортесами, не были демократическими; что страна все больше отдаляется от европейских соседей и будто застряла в прошлом, и выгодно это только богатым и сильным, тем, кто наживается на страданиях слабых.

– Не понимаю, как ты можешь смотреть на мир таким образом? Все равно что проходить круги ада один за другим.

Леонор не осуждала Мауро, но ей стало его жалко – она будто слушала историю путника, вернувшегося из диких мест.

– Кажется, жар у тебя прошел, – пробормотал Мауро, снова коснувшись ее лба.

– Ты и твоя мазь спасли мне жизнь. Снова.

Они замолчали, но эта тишина была уже иного рода. Мягкая, бархатная, она обволакивала их, как ночь, и нарушать ее не хотелось. Обнявшись – Леонор была по-прежнему полуобнаженной, закутанной в одеяло, – они провели вместе несколько часов. Мауро с радостью обнаружил, что Леонор уснула, воспользовавшись тем, что боль отступила. Ему вдруг показалось, что на свете нет ничего важнее, чем охранять ее сон. Он замер и даже не пытался найти другой конец одеяла, чтобы тоже укрыться, боясь потревожить Леонор. Он терпел холод и подумал о том, что этот чердак стал для него уютным прибежищем, которое не хотелось покидать.

Однако время шло, и вот уже бледный луч солнца пробился сквозь тусклое оконце, и тени начали отступать.

Они простились дома у Бенито. Мауро пообещал, что обязательно придет посмотреть на ее выступление, но сейчас его ждут дела. Ночью Бенито получил сообщение от Муньиса: власти ищут участников «сержантады», как уже называли восстание, потому что его возглавили сержанты из казарм Сан-Хиль. Будет безопаснее, если Мауро покинет город. В двенадцать часов с Северного вокзала отправлялся поезд во Францию. Для Мауро нашли форму контролера.

Мария дала Леонор свое платье, но девушке понадобилась помощь обоих супругов, чтобы спуститься по лестнице, – так больно ей еще было. Преодолев первый пролет, Леонор попыталась оглянуться, но боль в ребрах заставила ее отказаться от своих намерений. Она едва успела кивнуть Мауро, стоявшему на пороге.

Леонор вышла на улицу и вскоре растворилась в толпе, среди людей, которые спешили по своим делам. Одни приводили улицы в порядок после вчерашних столкновений, другие как ни в чем не бывало развешивали на балконах свежевыстиранное белье.

Когда Леонор вернулась домой, на Месон-де-Паредес, Пили бросилась ей на шею. Целый день не имея вестей от подруги, она опасалась худшего.

– Не сжимай меня так, иначе я и правда умру!

– О боже, прости!

Леонор рассказывала, как она сломала ребро, и Пили, едва сдерживая рыдания, зажимала рот руками. Потом она помогла подруге лечь на кровать, которую они с ней обычно делили. Ее очень беспокоило тяжелое дыхание Леонор.

– Мы вместе оказались в этом городе и вместе должны добиться успеха! Ты не можешь умереть, пока наши имена не появятся на афишах театра «Принсипаль», – пыталась она шутить, видя бледность подруги, на которую вдруг обрушилась вся усталость последнего дня.

Леонор вспомнила, как много лет назад встретила Пили в Сеговии, на грязном постоялом дворе, где остановилась вместе с труппой комедиантов, сбежав от семьи, которую ненавидела. Леонор мечтала стать другим человеком, как и Пили, у которой тоже не было средств к существованию. Пили уже тогда называла себя Пили ла Галларда, всегда была готова веселиться и тоже была очарована блеском театра и мечтами о другой жизни, весьма далекой от той, которая их окружала. С тех пор они были неразлучны. Проведя несколько трудных и голодных лет в Мадриде, в один прекрасный день они отправились на прослушивание к Ардериусу… и стали частью театральной труппы. Это наконец приблизило их к тому, чего они так жаждали: к развлечениям,

– Как тебе удалось выбраться с Пуэрта-дель-Соль?

Пили повезло: в один из домов по улице Хилерас заходили люди, ей удалось проскочить вместе с ними. Она пряталась несколько часов, пока не смолкли выстрелы, а затем побежала домой через изрешеченный пулями, заваленный трупами и залитый кровью город.

– У меня чуть сердце не остановилось, когда я увидела, что тебя тут нет.

Леонор подробно рассказала ей о том, что с ней было: о том, как ее настиг солдат на лошади, о том, что случилось на улице Эспехо, и о том, как ей пришлось провести ночь, затаившись на чердаке.

– Студент-медик и революционер? – усмехнулась Пили. – Симпатичный?

Боль в ребрах помешала Леонор резко осадить подругу: в ее сердце не было места для любви, и на то имелись причины.

В Мадриде объявили чрезвычайное положение, и Леонор это было только на руку. В записке, которую им принесли от Ардериуса, он сообщал, что спектаклей в ближайшие несколько дней не предвидится. Леонор надеялась, что рана на губе как раз успеет затянуться. Ребра доставляли уже меньше страданий, холодные компрессы облегчали боль. Если повезет, никто и не узнает о том, что ей довелось пережить.

Однако и спустя неделю боль никуда не делась. Ардериус пригласил к Леонор врача, который выписал обезболивающее, надел на нее специальный корсет и пришел к выводу, что у нее всего лишь трещина в ребре: будь оно сломано, она едва ли смогла бы двигаться. Благодаря лечению Леонор стала чувствовать себя значительно лучше, настолько, что решилась отправиться на прогулку. Она позвала с собой Пили, но не сказала, куда они пойдут. Пили просила ее быть осторожной, ведь правительство О'Доннелла, хоть и подавило мятеж, продолжало поиски тех, кто принимал в нем участие. Пили казалось, что Леонор ведет себя слишком легкомысленно. Так и было: той двигало лишь любопытство. Она хотела узнать, что стало с Мауро, и, не имея других зацепок, кроме адреса на улице Сан-Буэнавентура, направилась прямиком туда.

Леонор не успела подойти к дому, на чердаке которого они с Мауро прятались: из-под навеса шляпного магазина на улице Сан-Франциско, точно пушечное ядро, выкатился Бенито Сентено. Увидев Леонор, он тут же повернул в другую сторону. Леонор ускорила шаг, чтобы догнать его.

– Пожалуйста, не останавливай меня! – взмолился Бенито. – С того самого дня полиция не оставляет меня в покое. Они думают, будто мне что-то известно о смерти солдата на улице Эспехо. Ты же видишь, что они творят! И это еще не известно, скольких сержантов они расстреляли у стен арены.

– Я не хочу доставлять вам хлопот, Бенито! Скажите только, удалось ли Мауро спастись?

– Единственное, что я знаю: его не было в поезде, на который он должен был сесть.

– Значит, он остался в Мадриде?

– Либо арестован, либо мертв – этого тоже нельзя исключать. – Бенито притормозил у мебельного магазина и принялся пристально разглядывать плетеный стул, будто намеревался его купить. – Леонор, на улице полно ищеек. И они жаждут крови. Больше крови, чтобы затопило спальню королевы… Надеюсь, она в ней захлебнется! Они действительно напуганы. Чувствуют, что в следующий раз уже не смогут подавить восстание… Вот и решили казнить всех до единого из тех, кто так или иначе участвовал в мятеже, с оружием или без.

– Я больше не буду вас беспокоить.

Леонор помрачнела, почувствовав, что тучи вновь сгущаются. Она ненавидела политику, отравляющую всех вокруг, словно холера – миазмами: одни стремятся удержать власть, другие – захватить ее; и те и другие ослеплены высокомерием и верой в свою правоту; и те и другие убеждены, что знают, каким должен быть мир, и полны решимости навязать свою точку зрения остальным, чего бы это ни стоило. Не меньше мятежей Леонор ненавидела казни, на которых держалась власть недавно назначенного генерала Нарваэса. Очевидно, О'Доннелл казался королеве недостаточно жестким.

– Ты уверена, что та лошадь не ударила тебя копытом по голове? – Пили схватила Леонор за руку и потянула за собой, пытаясь как можно быстрее увести ее подальше от Бенито. Ей было прекрасно известно, что есть люди, рядом с которыми опасно находиться. – Скажи спасибо, что в тот день с тобой не произошло ничего ужасного, и перестань искушать судьбу.

И она была права. За то, что Леонор сделала, ее могли расстрелять. Незачем рисковать только ради того, чтобы произнести несколько слов благодарности или договориться о последнем свидании со студентом-революционером, который спас ей жизнь. И Леонор позволила Пили увести себя.

– Завтра мы вновь открываем театр, – объявил Ардериус. – Уверена, что сможешь танцевать?

Леонор заверила его, что боль уже почти прошла. Ее движения могут быть немного скованными, но она сумеет поднимать ноги достаточно высоко, и все будет в порядке. Немного грима, и зрители не заметят ранку на губе, а петь и танцевать она будет как обычно.

– Там будет Кандидо Серра. Я еще не встречал более верного поклонника «Молодого Телемаха», – заметил Ардериус.

От него, конечно, не ускользнуло, что внимание кубинского плантатора отдано Леонор, а вовсе не пьесе, но он считал это весьма выгодным для себя.

– Я узнал, что в Гаване ему принадлежит театр «Виллануэва», – продолжил он. – С твоей помощью мы могли бы получить там ангажемент.

Всего несколько недель назад это показалось бы Леонор хорошей идеей. Ее удивило, что Кандидо ни разу не говорил ей об этом театре, но в руках Леонор он становился податлив, как глина, и она с легкостью могла бы использовать это: кто же откажется побывать на Антильских островах? Однако воспоминания о солдате с улицы Эспехо лишили ее обычной легкомысленности и склонности к кокетству. Невозможно было себя обманывать: она убила человека. Сделала она это, чтобы спасти студента, бросившегося ей на выручку, или же лишь потому, что в пылу сражения не помнила себя? Она не знала. И теперь, когда она сама оборвала чью-то жизнь, любое насилие казалось ей еще более отвратительным. Ночами, во время приступов боли, перед мысленным взором Леонор возникало окровавленное лицо солдата. Она больше не могла представить себя флиртующей с Кандидо или улыбающейся ему. От подобных мыслей ее тошнило. Далеко не сразу она поняла, что ее терзает чувство вины.

Толпа алчущих зрелища, изголодавшихся и готовых сожрать все, что им ни бросят, собралась на улице Алькала и следила за чередой повозок, в которых к арене по двое подвозили приговоренных к расстрелу. Вокруг бегали и смеялись дети в обносках; неподалеку стояла, едва держась на ногах, женщина в слезах – возможно, будущая

Боль в груди стала для Леонор наказанием за то, что она убила невинного человека. Она едва могла дышать, но все же пробиралась вперед, ближе к арене. Повозки остановились, и солдаты, толкая заключенных в спину, повели их к стене, приказали встать на колени. Появился священник.

Все шестеро осужденных были в синей армейской форме, как и солдаты, которые должны были их казнить. Только один был в гражданской одежде – в грязной коричневой куртке, о которой Леонор почему-то подумала, что Мауро такую бы не надел. Какая-то женщина оттолкнула ее в сторону, стремясь занять место в первом ряду. Солдаты удерживали публику на расстоянии. Двое зевак забрались на дерево, чтобы лучше видеть происходящее. Их волнение в ожидании начала действа странным образом напоминало Леонор оживление, охватывавшее зрителей варьете за несколько секунд до того, как поднимется занавес.

Но происходившее не было игрой. Осужденные стояли на коленях перед палачами. Несколько подвыпивших зевак не поделили место впереди, начали пихаться, сцепились и, не устояв на ногах, покатились по земле, оставляя после себя облако перегара. Место, за которое они дрались, освободилось, и Леонор смогла подойти ближе. Солдаты уже приготовились стрелять, когда единственный гражданский осужденный поднял голову, чтобы посмотреть в глаза тем, кто собирался его убить. Чувство облегчения, охватившее Леонор от того, что это оказался не Мауро, тут же сменилось стыдом. Внезапно она поняла, что спешила на площадь не для того, чтобы признаться в преступлении. Ей лишь хотелось убедиться, что среди тех, кого приговорили к смерти, нет Мауро. Теперь боль в ребрах показалась ей предупреждением: не признавайся в содеянном только для того, чтобы спасти другого человека. Не делай этого! Следуй своим путем, и все еще может сложиться удачно. Утешительная и в то же время ужасная мысль. Как Леонор могла радоваться, что этот человек стоит здесь на коленях в ожидании смерти? Осужденный, словно почувствовав смятение Леонор, взглянул на нее и улыбнулся. Она улыбнулась в ответ – это все, что она могла для него сделать: быть с ним, пусть и оставаясь на расстоянии и поддерживая одним только взглядом.

Прогремел выстрел, а за ним наступила тишина, в которой слышался глухой звук падающих на землю тел. Под ними тут же стала растекаться кровь – красная и неудержимая.

Все умолкли, будто им только что показали невероятный, небывалый фокус.

Леонор пошла прочь, чувствуя вину и отвращение. Она не желала иметь ничего общего с таким Мадридом, с людьми, которые с восторгом наблюдают за расстрелом, а потом с не меньшим восторгом аплодируют в театре. Она хотела уйти, спрятаться, вернуться в мир варьете,быть сурипантой.

– Извините, – сказала она, когда случайно задела полицейского.

– Надеюсь, среди казненных не было ваших знакомых, – ответил он.

Леонор не понравилось выражение его лица. На правой щеке у него растеклось багровое, похожее на лужицу родимое пятно. Полицейский окинул ее взглядом. Так смотрели мужчины, которые не видели разницы между танцовщицами и проститутками.

Будто прицениваясь к куску мяса.

Мауро не сел на поезд, идущий во Францию. Он всегда мечтал побывать в Париже, но уже после того, как станет врачом. Сейчас ему все это представлялось чем-то далеким и чужим. Разве мог он уехать так далеко от Мадрида? Но и оставаться в городе было опрометчиво. В случае ареста Мауро ожидало суровое наказание.

Единственным местом, где он мог бы переждать смутное время в относительной безопасности, была его родная деревня Суточао. Добираться туда пришлось долго. Сперва в повозке с зерном: тот же человек, который ждал его с униформой контролера на Северном вокзале, помог ему с попутчиком. Из-за нынешнего неурожая ехать, зарывшись в мешки с пшеницей и овсом, было опасно. К патрулям на всех дорогах, ведущих из Мадрида, присоединялись аграрные инспекторы.

Тем не менее до Вильяльпандо в провинции Самора они добрались без происшествий. Там попутчики разошлись. Мауро переночевал в деревне – его приютил Лоренцо Кальдерон, друг Рикардо Муньиса. Ночь не принесла спокойствия: во сне Мауро возвращался к Леонор, ему слышался ее певучий голос, и желание быть с ней, отдаться мадридской беззаботной ночи, вместе смеяться и веселиться овладевало им. Проснулся Мауро в замешательстве: чем его приворожила Леонор на чердаке у Бенито? Все, что было главным в его жизни – революция, Прим, свобода и восстание, – вдруг отошло на второй план.

«Воля – жизни всей основа / Для меня. И потому / Не расстанусь с ней я снова, / Даже если и умру», – напевал он, проезжая по дорогам провинции Леон. Неужели Леонор отняла у него волю, свободу? Ну и пусть, Мауро понял, что не тоскует по прежней свободе. Теперь для него быть свободным означало быть с ней.

Мауро было мучительно чувствовать себя беглецом, и он рискнул отказаться от своего одиночества. Отыскал в Асторге почтовую станцию и оттуда в экипаже, в компании священника и изысканно одетой дамы добрался до Верина. Он представился врачом и, когда дама поведала о своих приливах и проблемах с пищеварением, даже позволил себе дать ей совет: немного настойки гибискуса, несколько капель лаванды…

Вести о последствиях «сержантады» настигли его, подобно листьям, принесенным ветром: он узнал о расстрелах, об отставке правительства О'Доннелла, о повторном назначении Нарваэса, который стремился не к ослаблению противостояния, а к подавлению протестов. Новости печатали только в правительственной «Мадридской газете» и после строгой цензуры. Надо полагать, масштаб репрессий был огромен, и Мауро вдруг подумал о Бенито, о том, как боялась Мария, что его участие в восстании принесет им обоим неприятности, и решил, что настало время зализывать раны в ожидании нового шанса.

Июнь закончился, наступал сезон вишни. Мауро приближался к своей окутанной дымкой деревне. Она находилась на границе с Португалией и на протяжении веков не раз переходила из рук в руки. Контрабанда, плотничество, земледелие, садоводство – вот и все занятия, позволявшие людям здесь выживать. Бедность липнет к земле, как плесень к стенам.

Дом его семьи находился у въезда в деревню, недалеко от кладбища Носа-сеньора-дос-Ремедиос. Небольшой огород и каменный домишко, на первом этаже которого находился хлев, а края шиферной крыши подпирали

Когда Мауро показался на дороге, Кармен, его мать, решила, что увидела призрака, душу, явившуюся, чтобы проститься. Она опустила мешок с картошкой на землю и обняла сына.

– Господь послал тебя! – произнесла она, чуть не плача. – Сейчас, когда ты нам нужен больше всего.

Мауро удивился, что его мать, женщина, закаленная тяжелой работой, привыкшая к лишениям и невзгодам и не знавшая в жизни ничего другого, так расчувствовалась. Она не оставила ему времени на расспросы и, поднявшись по каменным ступеням дома, сразу повела в спальню. Его отец, Ксурхо, был прикован к постели; его сильно лягнул мул, и ноги больше не слушались.

– Теперь я здесь. И позабочусь о вишне.

– Ты никогда не умел ее собирать.

Раньше резкий тон отца вызвал бы у Мауро только раздражение. Однако за время разлуки он стал терпимее и попытался спокойно обдумать отцовские слова, словно расшифровывая одно из тех посланий, с которыми ему приходилось иметь дело во время восстания. И понял, что в словах Ксурхо не было презрения – скорее наоборот. Отец имел в виду, что Мауро достоин лучшего, чем в поте лица работать в саду, как он сам. Отец хотел, чтобы сын уехал и не возвращался, пока не получит докторскую степень, а тем временем его родители уж как-нибудь справятся сами, им не привыкать. Мауро не должен чувствовать себя обязанным остаться или виноватым из-за того, что уехал. И Мауро ответил отцу:

– Если не будет получаться, покажешь мне, как правильно.

Сентябрь наступил незаметно, работа в саду закончилась. Каждый день лил дождь, и было так холодно, что казалось, будто уже наступила зима. У садовой ограды цвел вереск. Глядя на его белые цветки, Мауро вспоминал о коже Леонор и каждый день, возвращаясь с работы, нежно проводил по ним рукой, мечтая о том, что далеко в Мадриде Леонор почувствует прикосновение его пальцев.

Ксурхо выздоравливал медленнее, чем ожидалось, и все еще не мог распрямиться. И все же каждый раз, собираясь по вечерам за столом, родители просили Мауро вернуться к изучению медицины. Он не говорил им, почему покинул Мадрид, сказал просто, что тосковал по дому, а задержался из-за болезни отца. Он не хотел беспокоить родителей признанием, что участвовал в заговоре Прима. Забот им и так хватало: за вишню удалось выручить гроши, их едва хватит на ближайшие месяцы.

Мауро не мог понять, почему фрукты теперь стоят так дешево, но всякий раз, когда он начинал возмущаться, родители молча опускали глаза. Казалось, они сдались. Жизнь столько раз наносила им удары, и теперь они были готовы довольствоваться тем, что есть. Мауро не знал, что происходит, пока однажды в деревенской таверне не проговорился старик Ксакобе, который каждый день шутил, что вот-вот умрет.

– Маруган заставил всех продавать ему урожай за полцены. Или так, или никак. Люди уже знают, что будет, если отказаться.

В Суточао бедствовали все, кроме Антона Маругана. Он был хозяином деревни и имел власть не только над землями, но и над людьми, как в прежние времена феодал или священник, торгующий тайной исповеди.

Выйдя из таверны, Мауро направился по тропинке к дому Маругана, стоявшему на лужайке и окруженному дубами, – островку благополучия посреди моря нищеты. В саду, погружавшемся в сумерки, хозяин дома играл со своими собаками.

– Мауро Москейра! Я думал, ты в Мадриде. Говорят, учишься на врача?

– Я пришел за деньгами за вишню.

– Это ты в столице о ценах на вишню узнал?

– Ты задолжал моим родителям, да и всем соседям.

Собаки радостно носились у ног Маругана. Два щенка. Он бросил им палку, и они помчались за ней.

– С твоим образованием ты наверняка сможешь сказать, что не так с коровой, которая у меня в хлеву, она меня беспокоит. – Маруган по-дружески улыбнулся ему. – Не смотри на меня так, Москейра. Осмотри корову, а потом подумаем о вишне.

Хлев Маругана стоял отдельно от жилого дома – не так, как у Мауро и других жителей деревни, которые коров и свиней держали на первом этаже, чтобы тепло их тел и дыхания согревало всех обитателей.

Поодаль несколько человек косили траву, рядом с ними Мауро увидел Нуну, который, как и родители Мауро, выживал только благодаря огороду и паре животных. Ему с трудом удавалось прокормить троих маленьких детей. Мауро подумал: странно, что это Нуну делает на участке Маругана?

Осмотрев корову, которая паслась у конюшни, Мауро сказал:

– Похоже, она ничем не болеет. Чуток тощая, вот и все.

– Ты уверен? Потому что молока она дает вдвое меньше, чем в прошлом году.

И тут Мауро догадался, в чем дело. Он посмотрел на Нуну и заметил, как один из работников Маругана слегка оттолкнул его подальше от себя. Даже издалека он услышал, как тот бормочет: «Этого больше не повторится, клянусь…» Должно быть, он забирал часть молока для своих детей.

– Что ж, если корова не больна и не дает нужного количества молока, она мне больше не нужна. – Маруган достал из-за пояса револьвер, выстрелил в голову коровы, и та с глухим звуком рухнула на землю.

Мауро едва успел отскочить в сторону. Ему не нужно было видеть Нуну, чтобы вообразить себе его отчаяние: тот лишился средств к существованию, и ближайшие месяцы его семье придется голодать, если только кто-то из соседей не сжалится над ними.

– Возвращайся в Мадрид, Москейра. Не буди спящую собаку.

Дожидаться ответа Маруган не стал. Он убрал пистолет и ушел, оставив Мауро рядом с мертвой коровой. Глупо было бы теперь требовать, чтобы Маруган заплатил за вишню. Ему принадлежало здесь все: Нуну, родители Мауро… Они всего лишь арендаторы, которым позволено жить и работать на этой земле, слуги, исполняющие прихоти хозяина. За любую попытку сопротивления грозит немедленная кара. Если они не будут подчиняться, Маруган убьет их скот и уничтожит посевы.

Мауро пошел прочь, его переполняло отчаяние. Он снова стал свидетелем того, что заставило его присоединиться к Приму, стремление бороться только усилилось. Он не мог допустить, чтобы этот мир принадлежал лишь избранным, а другие лишь безропотно склоняли головы перед такими, как Маруган. Пришло время покончить с этим. Покидая Суточао, Мауро чувствовал: все изменилось, и прежде всего он сам. Как это произошло, он не знал, но теперь отчетливо понимал, что готов идти до конца, переступить черту. Теперь он знал, что способен убить человека ради своей цели.

– Все высматриваешь своего революционера? – насмешливо спросила Пили,

Прошло лето, заполненное выступлениями, музыкой и аплодисментами. Постепенно исчезло и волнение первых недель, когда перед каждым представлением Леонор оглядывала зал в поисках Мауро. Зачем она это делала? Неужели поверила обещанию молодого человека, что однажды тот заглянет в театр? Леонор не знала, да ей было, в общем-то, все равно. Желание увидеть Мауро постепенно слабело, как тает сентябрьский свет, когда дни становятся все короче. Леонор старалась сдерживать отчаяние, хотя и читала в газетах, что репрессии из-за «сержантады» продолжаются. Власти разыскивали всех участников восстания, даже тех, кто просто позволил забрать свою мебель на постройку баррикад. Если бы кто-нибудь узнал, что она убила солдата, избежать расстрела было бы невозможно.

Единственным утешением в эти дни стала для Леонор сцена. Быть сурипантой, двигаться, забывшись, будто в трансе, под песню со словами, похожими на заклинание, забыть о том, кто она на самом деле, и вечером, устав после выступления, спокойно уснуть.

В тот день вечернего представления не было, и Леонор не нашла повода отказаться пойти вместе с Ардериусом, Пили и Кандидо Серрой на Елисейские Поля. До сих пор ей удавалось уклоняться от подобных предложений, несмотря на настойчивость Ардериуса, который проявлял все больше интереса к сотрудничеству с Кандидо.

Как ни странно, кубинский плантатор с уважением относился к настроению Леонор. Кандидо безропотно терпел отказы Леонор, принимая их с застенчивой улыбкой, а после каждого представления ее неизменно ждали букет цветов с запиской и приглашение в ресторан или кафе. Он отложил свой отъезд на Кубу: по его словам, из-за последствий «сержантады», которые повлияли на его дела, однако Леонор предполагала, что на самом деле он просто не хотел расставаться с ней.

В греческой мифологии Елисейские Поля – та часть подземного мира, куда попадают герои и все, кто вел праведную жизнь, однако в Париже, Барселоне, Мадриде так назывался парк развлечений. Его открыли два года назад, слева от Арагонской дороги, рядом с ареной для боя быков. Парк стал одним из любимых мест отдыха жителей города. Жемчужиной Елисейских Полей был театр Россини – великолепный концертный зал на две тысячи человек.

– Однажды наш театр даст представление и здесь, – убежденно сказал Ардериус.

– Людям нравится видеть нас вблизи. А здесь с последнего ряда и не поймешь, красивы мы или уродливы, – пошутила Пили.

Леонор хотела бы рассмеяться, как и все остальные, но очертания арены напомнили ей о казни, о крови, обагрившей песок, и прежде всего о грустной улыбке невинно казненного человека. Все в ней сжалось, и она уже не могла получать удовольствие от прогулки.

В парке было несколько огромных каруселей, канал, по которому скользили лодки и даже ходил небольшой пароходик, площадка для гимнастических упражнений и стрельбы из лука, большой круглый танцпол, бильярд, рестораны, кафе… Одной из главных достопримечательностей Елисейских Полей был слон по имени Писарро, которого иногда заставляли сражаться сразу с пятью быками. Но больше всего посетителям нравилось смотреть, как слон открывает бутылки с шампанским и выпивает.

– Осмелитесь прокатиться на американских горках? – спросил Кандидо.

Этот аттракцион впервые появился в Мадриде, его установили рядом с ареной для боя быков. Леонор хотела отказаться, но Пили и Ардериус уже поднимались по лестнице, чтобы занять места в одной из тележек. Выбора не было, и Леонор пришлось сесть вместе рядом с Кандидо в следующую тележку. В гору они поднялись на механической тяге, а оказавшись наверху, быстро покатились вниз под воздействием силы тяжести. Тележка летела с бешеной скоростью, и Леонор закричала – не столько от испуга, сколько воспользовавшись возможностью сбросить все напряжение, которое не давало ей дышать с того июньского утра. Кандидо учтиво взял ее за руку.

– Не бойтесь.

– Я и не боюсь, – довольно резко ответила она, высвободив свою руку.

– Прошу прощения, не хотел показаться навязчивым.

Леонор извинилась, понимая, что повела себя невежливо. Ей трудно было решиться на объяснение с Кандидо и признаться, что встречи с ним больше не доставляют ей удовольствия и она сожалеет о том, что дарила ему надежду. Лучше всего ему уехать на Кубу и забыть о ней.

– Парни из моей деревушки как-то приделали к двухколесной повозке еще пару колес, так она и то была быстрее! – хохотала Пили. – Однажды они налетели на кочку, повозка перевернулась, и один из парней остался без зубов. С тех пор его все звали Размазней, ведь он мог есть только кашу…

Смех Пили ворвался в неловкое молчание, возникшее между Кандидо и Леонор.

Поездка на аттракционе закончилась, Ардериус и Кандидо отошли купить пирожных.

– Может, хоть улыбнешься? Представь: мы с тобой в Гаване, дебютируем в его театре… – Пили пыталась подбодрить Леонор. – Ты должна забыть обо всем, что произошло, – продолжала она.

Леонор хотела ответить, но никак не могла собраться с мыслями. Со дня «сержантады» она впала в оцепенение и никак не могла из него выйти. Чувство вины не покидало ее. Иногда ей казалось, что оно останется с ней на всю жизнь…

Внезапно кто-то положил ей руку на плечо.

– Сеньорита Леонор Морелл?

Повернувшись, она онемела. Она уже видела этого человека раньше, у арены для боя быков: фиолетовое родимое пятно, густые усы.

– Я сержант Викунья из гражданской гвардии. Вы должны пойти со мной.

– Я? Почему?

– Вам все объяснят.

Сержант схватил ее за руку, но между ними встала Пили и принялась кричать:

– Вы не можете вот так просто забрать ее с собой, она ничего не сделала! Это что, новый вид насилия?! Где справедливость? Это жестокое обращение!

Пили добилась своего – ее крики привлекли внимание прохожих. Кандидо Серра подбежал к ним с обеспокоенным видом.

– Прошу, сеньорита, отойдите, – потребовал Викунья, обращаясь к Пили. – Незачем устраивать скандал.

– А вы кто такой? Понимаете ли вы, что совершаете огромную ошибку? – вмешался Кандидо.

– Я сержант Викунья, и нет, ошибки тут быть не может. Эту женщину опознал на улице Сан-Буэнавентура один из участников июньского восстания, сеньор Бенито Сентено. Есть вполне обоснованные подозрения, что она причастна к убийству солдата. А теперь, если позволите…

Викунья потянул Леонор за собой, но Кандидо попытался его задержать.

– Отпустите ее, ведь у вас нет ничего, кроме подозрений! Иначе мне придется поговорить с моим хорошим другом, сеньором Гонсалесом Браво. Уверен, министру внутренних дел будет интересно узнать, как гражданская гвардия обращается с порядочными людьми. Мне сказали, что вас зовут Викунья, верно? Надеюсь, когда вас разжалуют, вы найдете способ себя прокормить.

Повышать голос ему не требовалось – уверенности и хладнокровия, с которыми он говорил, оказалось

– Этот Бенито, видимо, принял ее за кого-то другого, – добавила Пили.

– С сеньором Бенито Сентено произошел… несчастный случай. Вероятно, именно он помог ему ясно вспомнить обо всем, что случилось вечером в день «сержантады». Он указал на заговорщика, Мауро Москейру, и на вас, сеньорита.

– Вы настаиваете? – Кандидо по-прежнему говорил тихо, но его превосходство над сержантом было очевидно: он взглядом поставил его на место, словно профессор студента. – Думаю, вам лучше поискать виновных в другом месте. Леонор Морелл провела день и всю ночь «сержантады» со мной в «Гранд Отеле». Надеюсь, вы не посмеете поставить слова этого Бенито выше моих?

У Викуньи не хватило смелости встретиться с Кандидо взглядом. Он понял: с этим человеком спорить не стоит. Лучше уступить, не нарываться на неприятности. И он ушел вместе с двумя офицерами, исчез в толпе зевак, которая уже начинала редеть.

– Спасибо! Мне так жаль, – пробормотала Леонор, повернувшись к Кандидо.

– Напротив, это я сожалею, что день, который должен был развеселить вас, закончился таким образом.

Он не потребовал объяснений и ни словом не обмолвился о своем лжесвидетельстве, обеспечившем Леонор алиби. Сделав глоток орчаты, которую принес Ардериус, он позволил антрепренеру вернуть разговор в обычное русло. Леонор дала увлечь себя беседой, хотя не могла выбросить из головы сержанта с родимым пятном и «несчастный случай», произошедший с Бенито. Она слышала о методах, к которым иногда прибегали гвардейцы, чтобы добиться желаемого. Никаких сомнений, Викунья применил один из них к Бенито.

А рано или поздно настанет и ее черед.

Ад

Круг второй

С тех пор как мы, два голодных оборванца, без гроша за душой, но с планами на будущее, сидели на ступенях церкви Святого Себастьяна, прошло двадцать четыре года. Это время я и считаю своей настоящей жизнью. Она закончилась, когда мы встретились вновь. От меня остался лишь живой труп. Однако, как я уже писал, эта история не обо мне.

Начинался 1860 год, и я впервые оказался в Гаване. Благодаря рекомендательным письмам, которые я привез с собой, мне удалось быстро завести друзей среди управляющих колонией. Некоторые из них были испанцами, другие – креолами; среди них встречались как политики и коммерсанты, так и врачи. Эти люди точно собирались в кафе, которые ничем не отличались от мадридских. Я прислушивался к их разговорам, пытаясь понять место, где решил покончить со старыми привычками и начать новую жизнь.

Я видел, каконвозник в дыму сигар, пока другие превозносили Прима, героя битвы с марокканцами при Кастильехосе. Генерал Прим казался бесстрашным храбрецом, который освободит Испанию от оков, в которых королева держала страну. Но мое внимание привлек человек с решительным выражением лица и веселым взглядом и то, как уверенно он прошел к скамье, сел и стал молча слушать говоривших. Я задумался, кем мог быть этот человек. В нем мерещилось что-то знакомое, но элегантный костюм и изысканные манеры противоречили моим воспоминаниям. Кусочки мозаики не складывались в единую картину. Я не осмелился с ним заговорить, хотя в течение всего вечера замечал, что и он поглядывает на меня, точно отец, который желает убедиться в хороших манерах сына, впервые представленного в свете.

Многие уже ушли, и я тоже стал собираться. Было почти за полночь, когда я направился к дверям кафе, но тут он неожиданно окликнул меня по имени.

– Ты изменился, но я узнал давнего приятеля, рядом с которым спал на улице и шатался по закоулкам Мадрида. Годы идут, а мы остаемся прежними.

Кусочки мозаики вдруг встали на свои места, и меня охватила радость. Я рос сиротой: моей единственной семьей были беспризорники, с которыми я познакомился в раннем детстве. Мы вместе воровали по мелочи, выпрашивали черствый хлеб, удирали от гвардейцев и пили вино, несмотря на наш юный возраст. Очевидно, по прошествии лет нам обоим посчастливилось осуществить мечты о лучшей жизни, как очевидно было и то, что он поднялся выше меня и лучше скрывает отпечаток, наложенный не самым благополучным началом жизни.

– Здесь неподалеку есть таверна, где мы можем спокойно поговорить.

Я понял, почему он предложил перейти в другое место: в этих краях не стоило показывать, кем ты был прежде. В кафе наше истинное происхождение было бы воспринято как признаки заразной болезни, которые заставили бы окружающих сторониться нас.

Мы покинули это заведение для буржуа, и я последовал вслед за ним по неприглядным переулкам, напоминавшим те, в которых мы встречались детьми неподалеку от порта Мадрида. Мы вошли в таверну, и сидевшие там матросы с любопытством посмотрели на нас, но вскоре потеряли к нам интерес и вернулись к своим делам. Над огнем томился котел, негритянка помешивала содержимое деревянной ложкой, поднимая волну, подобную той, которую Нептун мог бы вызвать в океане.

Взяв бутылку рома и два стакана, мы погрузились в воспоминания. Словно снимая чехлы с мебели в оставленном жильцами доме, мы заговорили о том, каким чудом нам удалось выжить в детстве. Не знаю, что готовила кухарка, но воздух в таверне становился все гуще от аромата похлебки, как и наша беседа, щедро сдобренная ромом. Один из моряков закричал из своего угла: «Carabalí con su maña, mata ngulo día domingo», а после разразился хохотом. Речь африканцев была по-прежнему непонятна для меня. Помнится, в таверну еще забежал петух, удиравший от голого чернокожего мальчишки…

Голос моего спутника притягивал меня точно магнит. Он звучал все ниже и мрачнее. Может, дело было в роме, но у меня создалось ощущение, будто мы вдвоем постепенно опускаемся в бездну, в то время как происходящее в таверне теряет свои очертания. «Когда мы виделись в последний раз?» – спросил я его. «У Пуэрта-де-Моро. Ты отказался идти воровать кошельки на Пуэрта-дель-Соль. В глубине души ты принял верное решение».

Пока мы выпивали, к нам подошла кухарка с чашками горячего бульона. Она настояла, чтобы мы отведали его. Меня обдало жаром, и только тогда я обратил внимание, что матрос, чей крик я слышал ранее, лежал на опилках без сознания, а петуха выпотрошили и повесили над котлом.

Мой спутник не позволил беседе сойти на нет и снова завладел моим вниманием. Он поведал мне, что в тот день, когда мы виделись в последний раз, им с Меченым удалось украсть туго набитый кошелек. Денег хватило на то, чтобы неделю жить как короли: они ели

В детстве мы воспринимали свои несчастья со смехом, хотя прекрасно понимали: если выбраться не удастся, нас ждет смерть в грязи и нищете. Помимо Меченого, с нами были еще Высокий и Битая Губа. Я не знал, что с ними стало – избили их гвардейцы или они умерли от голода? – и спросил о них своего спутника.

«Я встретил Меченого, когда вернулся в Мадрид», – ответил он мне, и голос его звучал теперь иначе: подобно шепоту ветра или, как я потом понял, подобно отдаленному бою африканских барабанов, когда ранним утром они перекликаются с разных концов острова. Меченый сказал, что терпеть не мог зубодера, у которого жил. Тот обращался с ним, как с собакой, да и сам по себе был отвратителен. От него дурно пахло, и Меченый ненавидел впадины под его зашитыми веками. Старик постоянно лупил его своей клюкой… Однажды вечером Меченый выхватил у него клюку и колотил его до тех пор, пока тот не скорчился на полу, умоляя о пощаде. Но Меченый не остановился и нанес ему еще один сильный удар по лбу. Он думал, что убил старика: кровь залила его веки и просочилась между швами, закрывавшими пустые глазницы, но тот продолжал дышать. Тогда Меченый уложил его в кровать, связал и стал полноправным хозяином дома. Исчезновения зубодера почти никто не заметил, а на вопросы соседей Меченый отвечал, что старик простудился и сидит дома. Днем Меченый тратил его деньги и продавал немногочисленные ценные вещи старьевщикам, а по вечерам садился у кровати старика и часами пытал его, срезая куски кожи с лица.

Я помнил Меченого. Половину его лица занимало фиолетовое родимое пятно, из-за которого он и получил прозвище.

В таверне становилось все жарче, и я обливался по́том, будто меня запихнули в печь. Во рту еще стоял металлический привкус бульона, который негритянка заставила нас выпить. Я живо представил себе, как юный Меченый сидит у постели зубодера и методично срезает полоски кожи, обнажая красную плоть и вены, высвобождая то, чем мы являемся на самом деле.

«Мне рассказали, что, когда тело старика обнаружили в пустом доме, на нем почти не осталось кожи, а пальцы и язык валялись рядом на полу. В открытых ранах пировали сонмы насекомых», – закончил свой рассказ мой собеседник.

Ощущение, будто я брел рядом с ним по преисподней, усилилось. Не знаю, в какой момент он ушел, – ром погасил мое сознание. Когда на следующее утро я проснулся, таверна была пуста. Креолка, которую я никогда прежде не видел, предложила вызвать экипаж, чтобы я мог вернуться домой.

Мне не следовало снова искать его компании. Я помнил знаки, которые Бардо заметил, поднявшись на борт «Санта Каталины»: сумрак, тишину, вонь. Однако, как и рыбак, я совершил ошибку, оставшись на борту, хотя все указывало на то, что мне следовало покинуть судно. Я должен был опрометью бежать с острова, но не сделал этого.

С той ночи действительность показала свое истинное лицо. Легенда о корабле под названием «Санта Каталина де Баракоа» будто ожила, и я оказался на его борту. То, что прежде казалось раем, постепенно перестало им быть. Я понял, что попал в ад и обречен.

Ардериус пригласил Леонор выпить горячего шоколада со знаменитыми королевскими абрикосовыми десертами в «Эль Риохано», кафе, которое Дамасо Маса, бывший придворный кондитер, открыл десять лет назад на улице Майор. Все знали, что Франсиско Ардериус не склонен к расточительству: каждый реал, покидавший его кошелек, обычно возвращался с двумя или тремя приятелями. В газете «Саинете» как-то раз даже напечатали стишок:

Удочку Ардериус

Забросил далеко,

Даже у скряги денежки

Он вытащит легко!

Поэтому Леонор удивилась, когда он начал расспрашивать ее о том, чего хотел тот полицейский в парке «Елисейские Поля».

– Это было недоразумение, – ответила Леонор. – Кандидо со всем разобрался на месте.

Две недели подряд Ардериус как попугай задавал ей одни и те же вопросы. Вот и на этот раз Леонор лишь улыбнулась, беззаботно взмахнула рукой и попыталась отшутиться: она-де надеялась, что шоколад в кондитерской означает поздравление с тем, что вскоре она станет настоящей актрисой – Рамос Каррион именно ее видит исполнительницей главной роли в пьесе, которую вот-вот закончит.

– Викунья без устали рыщет вокруг театра. У Серры хорошие связи в правительстве, но даже министр внутренних дел не сможет остановить Нарваэса, если всплывут какие-нибудь неопровержимые доказательства. В правительстве намерены наказать всех причастных к «сержантаде»… И этот полицейский с пятном на лице явно не из тех собак, которые бросают найденную кость.

– Однажды он устанет, Ардериус, у него нет никаких доказательств. Или ты хочешь сказать, что я похожа на убийцу?

На обратном пути на улицу Магдалены Леонор принялась сплетничать о посетителях кафе «Империал», чтобы отвлечь Ардериуса от невеселых мыслей. Она знала – антрепренер опасался и за театр, и за нее саму: мадридская труппа стала для него семьей, и он без колебаний вступился бы за любую танцовщицу, если бы потребовалось. Он любил своих девочек, которых многие называли проститутками. «Сурипанты – прекрасные создания, оклеветанные толпой. Это дочери, содержащие пожилых матерей, или молодые женщины, которые вынуждены зарабатывать на жизнь. Как и многие несчастные люди, они изо всех сил пытаются выбраться из нищеты», – так писал он в своем дневнике, который собирался опубликовать.

Близилось очередное выступление. Суета, царившая в гримерке, позволила Леонор отвлечься от тревоги, которую она постоянно чувствовала и пыталась скрыть от Ардериуса. Ей было не по себе от постоянных визитов Викуньи в театр.

Несколько дней назад, прогуливаясь по улице Сан-Франциско, Леонор свернула на улицу Сан-Буэнавентура и увидела Бенито Сентено. Он двигался не как раньше, словно перекатываясь, а плелся, тяжело опираясь на трость. На его лице были заметны следы побоев. Узнав Леонор, он склонил голову, словно кающийся грешник. Леонор почувствовала, что не держит на него зла: могла ли она требовать от

– Твой Кандидо в четвертом ряду у прохода, – сказала Пили.

Леонор с досадой кивнула и продолжила готовиться к выступлению, репетируя движения танца. Стоило ей оказаться на сцене, как тревожные мысли исчезали. Она с радостью растворялась в «suripanta, la suripanta, maca trunqui de somatén», танцевала и смеялась, поглядывая время от времени в зал. Кандидо получал столько же удовольствия, как и тогда, когда увидел представление впервые. В зале были и супружеские пары, и одинокие мужчины, которые по-страусиному вытягивали шеи, когда хористки выбегали на сцену.

Однако в тот вечер Леонор споткнулась на сцене, сбилась с ритма и отстала от остальных. Пили сразу это заметила и взяла Леонор за руку, чтобы помочь. Театр вращался вокруг Леонор, смеющиеся лица зрителей слились в пятно. Но как только Леонор увиделаее,остальное перестало существовать. Во втором ряду сидела пожилая женщина с редкими седыми волосами и неприятным выражением лица. Время от времени она облизывала губы языком и при этом широко открывала рот, обнажая беззубые десны. Не отрывая взгляда от Леонор, она кивнула мужчине рядом. Викунья, а это был именно он, гордо выпрямился, довольный, что наконец-то сумел загнать добычу в угол.

– Что случилось? – Ардериус подошел к Леонор, как только хористки покинули сцену.

– Дай ей вздохнуть, разве ты не видишь, она вся горит! – вмешалась Пили.

Остальные хористки готовились к следующему выходу. Леонор следовало к ним присоединиться, но она стояла, парализованная, не в силах произнести ни слова.

– Останься. Хор продолжит без тебя, – сказал Ардериус и жестом приказал остальным отправляться на сцену. – А теперь говори, в чем дело.

– Меня расстреляют, Франсиско, – с трудом проговорила Леонор, и на глазах у нее выступили слезы. – Этот полицейский нашел человека, который видел, что тогда случилось.

Ардериус обнял ее, словно хотел укрыть от невзгод. Они вдвоем стояли за кулисами, пока зрители громко аплодировали сурипантам.

– Никто тебя не расстреляет, – пообещал он.

Мауро в последние дни много времени проводил в таверне. Родители настаивали, чтобы он вернулся в Мадрид, и это его огорчало. Отец наконец встал с постели и, превозмогая боль, возобновил работу в поле, чтобы пожинать плоды нищеты. Когда наступит весна и придет время собирать лен, Маруган опять заплатит лишь жалкие гроши, и люди снова будут голодать. Голод преследовал каждую семью в Суточао. Все молодые люди уехали. В деревне не осталось никого, с кем Мауро дружил в детстве.

– Что случилось с Мариньо? Где Саул?

– На Кубе. Разве здесь у них есть будущее? В деревне одни старики. Из консельос, городских округов Галисии, приезжают вербовщики и рассказывают о том, как чудесно живется на Антильских островах. После этого им трудно отказать. Все и повелись, кроме Томасиньо. Верно, Томасиньо? – ответил один из мужчин.

Томасиньо был еще юным – должно быть, ему не исполнилось и двадцати. Его болезненное лицо было гладко выбрито, а кожа цветом напоминала солому. Мауро не мог ничего о нем вспомнить.

– Томасиньо боится волн, поэтому в лодку ни за что не сядет, – усмехнулся другой мужчина.

– Я не сяду в лодку, потому что все, что рассказывают вербовщики, – ложь. Эта компания, «Ромасанта», переправляет людей на Кубу, но там они не получают ничего из обещанного.

– Тебе-то откуда знать? Ты за всю жизнь и на пять шагов от деревни не отошел.

– Не будь трусом, Томасиньо, – засмеялся другой мужчина. – Вербовщики пробудут в порту Ла-Корунья до начала декабря. Отправляйся на Антильские острова, а когда вернешься, твои родители смогут больше не работать.

Томасиньо встал, взял свой стакан орухо и отсел в дальний угол. Мауро промолчал, хотя ему не понравилось, как обошлись с юношей.

Мауро не мог разобраться в своих чувствах. Возможно, он испытывал разочарование от того, что не осмелился открыто противостоять Маругану. С тех пор как Мауро сходил к землевладельцу, он пытался убедить жителей объединиться и оказать сопротивление. Он был убежден, что тогда у Маругана не останется иного выбора, кроме как согласиться на переговоры и отказаться от произвола. Да, он сможет обойтись без одного работника – Мауро помнил, как легко Маруган застрелил корову, – но не без всех же. Однако люди боялись, и с кем бы Мауро ни разговаривал, все отказывались – не только противостоять Маругану, но даже говорить об этом. Да что там – даже собственный отец умолял его прекратить баламутить людей. В Суточао пустил корни страх, передаваемый из поколения в поколение. Хозяева деревни стали для остальных какими-то сверхлюдьми, местными божками, чьего гнева любой старался избежать.

Но в то же время люди осознавали свою трусость и вымещали гнев на самом беззащитном.

– А расскажи-ка Москейре, как ты повстречался со Святой Компанией.

Все засмеялись, а Томасиньо мрачно осушил свой стакан. Перемежая рассказ шутками, Мауро поведали о Святой Компании – шествии мертвых душ, что скитаются по галисийским землям в поисках тех, кто вскоре должен к ним присоединиться. Томасиньо был уверен, что скоро умрет и станет бродить по свету вместе со Святой Компанией.

– Мы будем скучать, когда Святая Компания приберет тебя к рукам!

Мауро понимал, что выпил слишком много. Опасаясь, что может не сдержаться, он ушел до того, как вечер закончился дракой. Закутавшись в меховую куртку, спасающую от пронизывающего холода, он направился к своему дому. Мадрид и Леонор казались ему такими далекими, а революция, о которой говорил Прим, – и вовсе чем-то недостижимым. Он прошел мимо кладбища, где центральное место занимал склеп семьи Маруган. Мир мертвых отражал мир живых. Приблизившись к своему дому, Мауро увидел мать: она стояла у забора и разговаривала с двумя гвардейцами. Отец вышел на крыльцо, но гвардейцы, оттолкнув его, зашли в дом. Ксурхо почувствовал, что Мауро где-то рядом, и резким движением велел ему уйти.

Кто мог его выдать? Раз гвардия появилась на пороге его дома, значит, они связали его с «сержантадой». Все знали, что для властей нет ничего важнее, чем поимка мятежников.

Мауро убежал и спрятался в ближайшей дубовой роще. С тяжелым сердцем он мысленно прощался с родной землей, с дорогами, в пыли которых так любил играть в детстве, с домом и родителями. Он знал, на что шел, когда решил присоединиться к Приму, и сам выбрал эту жизнь. Теперь ему суждено оставаться беглецом до тех пор, пока революция не победит и Бурбоны не будут изгнаны из страны.

Ноги сами вывели Мауро к воротам родового имения Маруган. Он прекрасно понимал, кто́ стоял за приходом гвардейцев, но вовсе не это знание побудило

Комната, в которой Антон Маруган спал со своей женой, находилась в восточной половине дома. По утрам солнечные лучи, должно быть, проникают в нее через то самое окно, в которое Мауро смотрел сейчас на спящих супругов. Конечно, это не было решением всех проблем. Для этого требовалось ввести Прима в состав правительства и изменить баланс сил в стране. То, что собирался сделать Мауро, было всего лишь актом возмездия.

В спальне загорелась керосиновая лампа, и женщина вышла из комнаты. Движения Мауро перестали подчиняться рассудку: он чувствовал, что им овладела та ярость, которую он испытывал на улицах Мадрида, когда еще не знал, что восстание обернется провалом. Он разбил окно ударом локтя и так быстро проник в комнату, что Маруган не успел даже открыть глаза, не то что позвать на помощь. Мауро перерезал ему горло, бросил окровавленный серп на пол и выпрыгнул на улицу. Убегая, он слышал хрип Маругана, который хватал воздух губами, как рыба, выброшенная на берег. Затем раздался отчаянный женский крик: это жена Маругана вернулась в спальню и обнаружила бездыханное тело супруга. Эхо ее крика растворилось в ночной тишине Суточао.

Помимо легенды о Святой Компании, в этих краях были в ходу и другие, в том числе о лобисоме, человеке из Альяриса: поговаривали, будто безудержный гнев обратил его в волка. Покидая деревню, Мауро чувствовал, что с ним происходит нечто подобное. Внезапно он вспомнил о Леонор. Она была подобна лекарству, способному излечить его от любой болезни. Мысли о ней помогли ему сбросить маску существа, несущего смерть, и вновь стать студентом, который мечтает спасать жизни.

Для Мауро было загадкой, как женщина, которую он знал всего день, стала ему необходимой как воздух.

– Я переживаю, Леонор. Викунья как сквозь землю провалился. Мне было спокойнее, когда он слонялся по театру, – сказал Ардериус.

Уже больше двух недель Леонор пряталась в крошечной квартирке Мигеля Рамоса Карриона на улице Кохос, напротив скотобойни Матадеро. Ардериус вывел ее из театра-буфф до окончания представления, чтобы избежать встречи с полицией. Он написал записку, в которой просил принять Леонор в доме драматурга, и приказал извозчику отвезти ее. Сам Ардериус остался в театре, чтобы Викунья ничего не заподозрил. Полицейскому он сказал, что Леонор покинула театр из-за недомогания. Викунья явно ему не поверил, но вопросов задавать не стал.

В первую ночь Рамос Каррион уступил Леонор свою постель, а сам устроился в старом кресле. Однако Леонор почти всю ночь беспокойно ворочалась в постели. Крики животных, забиваемых в Матадеро, доносились до ее слуха и превращали сны в кошмары. Ей снилось, как она снова и снова падает с большой высоты. Ухватиться не за что, а внизу разверзлась темная бездна, похожая на раскрытую пасть зверя. Леонор просыпалась от страха и чувствовала себя беспомощной, как в те времена, когда жила со своей семьей. Она утратила контроль над своей жизнью и, ведомая неумолимой судьбой, мчалась навстречу своему будущему.

В свои восемнадцать Каррион был забавным, но странноватым юношей. Он заканчивал «Un sarao y una soirée», пьесу, которую заказал ему Ардериус, и нарочито низким голосом зачитывал Леонор отрывки, нелепо пританцовывая: «Наконец, сеньоры, я здесь, я пришел! Меня зовут Волосодёр, я парикмахер. Мне известно то, чего никто не знает. Я все вижу, всем интересуюсь, все знаю. Я – посыльный веселых интриг и любовных приключений!» Леонор видела: он старается изо всех сил, лишь бы отвлечь ее от мрачных мыслей. В сложившихся обстоятельствах она была совершенно беспомощна.

Леонор рассказала Ардериусу всю правду – о происшествии с солдатом на улице Эспехо, о помощи Мауро и о том, как он потом врачевал ее раны в доме Бенито Сентено. Она ничего не скрыла, ведь антрепренер рисковал жизнью, чтобы спасти ее, было бы несправедливым его обманывать. Ардериус навещал ее, рассказывал о Пили, обо всем, что они с Кандидо предпринимают, чтобы помочь Леонор. Они всячески старались использовать влияние плантатора.

– Этот мужчина в тебя влюблен. Нет такой двери, в которую бы он не постучался ради твоего спасения. Но, как я уже говорил, Нарваэсу сострадание неведомо. В правительстве твердо намерены избавиться от всех, кто связан с Примом, – сказал Ардериус.

Стоит ли сожалеть о том, что у Леонор нет нужных связей? Она была простой актрисой и в день «сержантады» оказалась не в том месте. Ардериус просил ее набраться терпения. Он знал, как тяжело Леонор сидеть взаперти, хотя она и не жаловалась. Ей не хотелось даже думать о жизни вдали от театра и аплодисментов, о жизни без веселой и смешливой Пили, ее единственной подруги, которая теперь одна, без нее, блистает на сцене. Леонор хотелось забыться и заснуть до тех пор, пока все не прояснится. Она перебирала возможные варианты будущего, и все они одинаково пугали своей туманностью. Судьба вела Леонор в неизвестном направлении, и она чувствовала, что счастливой и беззаботной жизни приходит конец.

Ардериус был осторожен и никогда не уходил через парадную дверь. Он поднимался на крышу, оттуда перебирался на кровлю соседнего здания, а потом спускался и выходил через большие ворота в Аргансуэлу. Это была одна из привычек, которые он приобрел за последние несколько дней, чтобы никто не связал его с Леонор. Встречи с Кандидо всегда происходили в гримерках театра-буфф – единственном месте, где антрепренер чувствовал себя в безопасности. Он строго-настрого запретил Пили навещать Леонор и никому не говорил, где она скрывается. Чем меньше окружающие будут знать – тем лучше.

Ноябрь принес в Мадрид холодный ветер с гор. Переходя улицу Карнеро, Ардериус придерживал цилиндр рукой. Мысли его были сосредоточены на новых номерах, которые он планировал ввести в представление: номер с говорящей головой и канкан, идеально подходящий для сурипант. Сильный удар в поясницу заставил Ардериуса упасть на колени. Сначала он не понял, кто его ударил: улица позади была пуста. Вдруг перед ним возникла тень.

– Ах, простите, я вас не заметил!

Не нужно было видеть лицо с пятном, чтобы понять: это был Викунья. Неприятно дружелюбный, полицейский протянул ему руку, чтобы помочь подняться. Ардериус

– Не волнуйтесь, ничего страшного, – спокойно ответил он, стряхивая пыль с одежды.

– В последнее время вы зачастили в эту часть города, – заметил полицейский.

– В худших кварталах прячутся лучшие красавицы, а я всегда нахожусь в поисках девушек для своего театра.

– Ну конечно! Ваши постановки не похожи на произведения Лопе де Веги, но я поздравляю вас с успехом. Как-нибудь снова приду посмотреть. В последний раз мне очень понравилось.

Викунья попрощался, коснувшись края шляпы. Ардериус улыбался ему до тех пор, пока полицейский не отвернулся. Затем лицо антрепренера исказил страх – удар был лишь предупреждением, но сможет ли Ардериус выстоять, если Викунья посадит его в тюрьму?

«Счастье и смех!» – восклицал Ардериус в свободные от хлопот минуты. Леонор вспоминала беззаботные вечера после выступлений, которые они проводили вместе. Антрепренер уже четыре дня не появлялся в доме Рамоса Карриона, и она опасалась худшего. Она попросила драматурга сходить в театр и разыскать его. Леонор хотела знать, не случилось ли беды. Ее предчувствия подтвердились, когда Ардериус явился посреди ночи, в такое время, когда по улицам Мадрида ходят лишь ночные сторожа. Он рассказал о встрече с Викуньей и о его предупреждении.

– Я сделал все, что мог, но… я комик, а не герой. Если Викунья схватит меня и будет пытать, в конце концов я не выдержу и заговорю, – признался он.

– Ты достаточно для меня сделал, – возразила Леонор. – Я уйду, хотя и не знаю куда… но…

– Он будет тебя преследовать. Тогда, на Елисейских Полях, мы насмехались над ним… не зная, что имеем дело со зверем. Но, Леонор, кажется, выход есть. Я разговаривал с Кандидо, и он… он мог бы дать тебе защиту. Навсегда.

Он печально посмотрел на нее, и Леонор поняла: цена спасения такова, что ему трудно говорить об этом.

По стране гулял ветер репрессий. Двери, обычно распахнутые, теперь были закрыты, люди смотрели друг на друга с подозрением и недоверчивостью. Мауро отказались помогать даже те, ради кого он рисковал жизнью. От товарищей по революции тоже не приходилось ждать поддержки: одних расстреляли, других арестовали, третьи были запуганы. В Леоне его ненадолго приютил пастух и поделился с ним черным хлебом и хамоном. Проезжая через Вальядолид, Мауро заручился поддержкой студента, который знал его по сопротивлению. По городу шныряли ищейки Нарваэса, выслеживавшие мятежников, и Мауро пришлось четыре дня просидеть в подвале.

В Мадрид он прибыл, спрятавшись в товарном вагоне поезда среди мешков с пшеницей. Он вышел за несколько станций до города, чтобы не попасться охранникам. Сперва нужно было привести себя в порядок. Проведя столько дней без сна и возможности вымыться, Мауро стал похож на бродягу. Возвращаться в столицу было безумием, но Мауро чувствовал, что это необходимо. Возможно, придется скрываться или даже покинуть страну, но он должен был сначала повидаться с Леонор. Ему, как ныряльщику, требовался последний вдох перед погружением.

В доме, где Леонор раньше жила вместе с Пили, ее не оказалось. К счастью, сеньора, которая показала Мауро их бывшую комнату, отнеслась к нему с симпатией: она не позволила ему задержаться, но подыскала приличную одежду и разрешила вымыться и привести себя в порядок, а после угостила тарелкой чечевицы.

– Почему ты бросил учебу? – полюбопытствовала она.

Иногда Мауро сожалел об этом решении, но его стремление к борьбе за справедливость одержало верх. То, что он видел по всей стране и сам переживал вместе со своим народом, подтверждало: он сражается на правильной стороне. Мауро был убежден, что изменений можно добиться только силой.

Криспуло Фернандес, бывший однокурсник, с которым Мауро общался ближе всего, тоже был одним из участников восстания в казармах Сан-Хиль. Криспуло оставался единственным человеком, еще способным хоть как-то помочь Мауро.

Когда Мауро пришел к нему домой, в просторную квартиру на улице Сан-Бернардо, мать Криспуло рассказала, что сына взяли под стражу, и попросила больше не приходить: вся семья пыталась вызволить Криспуло, и последнее, что им было нужно, – чтобы гвардейцы связали его с Мауро.

– Его несколько раз спрашивали о тебе. Мой сын всего лишь посетил несколько собраний, а ты… Мауро, это правда, что ты убил солдата?

Мауро все отрицал, хотя и видел, что мать Криспуло ему не верит. Он все отчетливее понимал, что вернуться в город и прийти в этот дом было плохой идеей. Если родители Криспуло сдадут его полиции, это поможет им освободить сына. Любая мать без раздумий поступила бы так.

Мауро следовало немедленно покинуть город, но ноги сами привели его к театру. Там меняли афишу – новая приглашала на пьесу «Un sarao y una soirée» Мигеля Рамоса Карриона в постановке труппы мадридских комиков. Юноша, стоявший на приставной лестнице, сказал Мауро, что сегодня представления не будет, премьера назначена на завтра. Неподалеку от театра улицу переходили три красивые девушки, и Мауро пришло в голову, что они, возможно, хористки. Он подошел к ним.

– Леонор Морелл? Ее давно здесь нет, больше месяца, – ответила одна из них.

– Вы не знаете, где я могу ее найти?

– Понятия не имею. Она просто исчезла.

В этот момент из театра вышла бойкая на вид девушка, и хористка указала в ее сторону:

– Спроси у нее, раньше они жили вместе. Если кто и знает, где искать Леонор, так это Пили.

Они уселись в кафе «Вапор» на площади Прогресо, и Мауро принялся расспрашивать Пили. Где Леонор? Почему она ушла? Что последнее о ней слышали? Однако в ответ получал лишь уклончивые ответы или нервное молчание. Молодая женщина беспокойно оглядывалась по сторонам.

Пианист в кафе исполнял один из ноктюрнов Шопена. Грустная мелодия сливалась с разговорами людей, сидящих за столиками, сигаретным дымом и ароматом кофе.

– Мне нужно ее увидеть, – настаивал Мауро.

Пили постепенно теряла легкомысленный настрой, с которым сперва пыталась общаться с Мауро. Ее глаза наполнились слезами. Она глубоко вздохнула и призналась, что Леонор о нем уже и не вспоминает.

– Поначалу она много о тебе говорила. Не потому, что влюбилась, не подумай, просто она чувствовала себя обязанной – ведь ты ее спас. Она называла тебя доктором-недоучкой.

Мауро улыбнулся, услышав прозвище, которым наградила его Леонор. А может быть, этой улыбкой он пытался смягчить укол в свой адрес, так явно звучавший в словах Пили: Леонор уже перестала о нем говорить. Наверное, она совсем его забыла.

– Она ждала тебя на каждое выступление. Искала среди публики, выглядывая из кулис. Я все спрашивала, зачем она

Мауро заметил, как сквозь облака на пасмурном небе пробились солнечные лучи. Значит, Леонор ждала, что он придет на ее выступление! Как и положено несчастному влюбленному, который радуется любым крохам, Мауро ухватился за эту фразу и представил себе тоскующую Леонор, тайно влюбленную в него так сильно, что она даже не поделилась этим с лучшей подругой.

– Ей тяжело пришлось. Полицейский обвинил ее в убийстве солдата во время «сержантады».

– Пожалуйста, Пили, скажи, где она. Я могу ей помочь.

– Нет, Мауро, ты больше ничем ей не поможешь. – Пили глубоко вздохнула и добавила: – Леонор сейчас на корабле, который плывет на Кубу.

Океан раскинулся вокруг, будто бескрайняя равнина кобальтового цвета. Леонор никогда не видела моря, и теперь ей казалось, будто она на другой планете. Все так быстро изменилось, что она не узнавала саму себя в зеркале каюты, пока горничная застегивала ей платье на спине.

– Вас уже ждут.

Маленькая нервная горничная закончила укладывать волосы Леонор в высокую прическу. С самого отплытия Леонор было комфортнее с ней, чем с пассажирами первого класса парохода «Сьюдад Кондаль», направляющегося в Гавану.

Леонор медленно шла по палубе, наблюдая, как закатное солнце тонет в Атлантике, омывающей судно волнами, в которых сверкали золотые блики. На носу корабля стояли его владелец Энрике Олосага со своей женой Терезой Баньолес и другие плантаторы. Они провели в Мадриде много месяцев, ведя переговоры с правительством. Самому молодому из них, Арсенио Боаде, было около сорока лет. Почти каждый вечер Леонор ужинала в их компании. Разговор за столом почти всегда начинался с королевы Изабеллы II или рассуждений о будущем Кубы, но неумолимо, как слон, предчувствующий свою смерть и следующий по тропинке на слоновье кладбище, скатывался к обсуждению предстоящего на судне события. Под звуки скрипок, исполняющих музыку Бетховена и Бизе, Леонор проследует на бак, и капитан Гамбоа проведет торжественную церемонию. Среди деликатесов, закупленных во время последней остановки, были шампанское, устрицы, куропатки, французские сыры и молочный поросенок…

Все, что так долго планировалось, теперь воплощалось в жизнь. Леонор теребила шлейф бежевого муслинового свадебного платья, которое служанка помогла ей надеть. Кандидо Серра ждал ее, стоя рядом с капитаном. Подтянутый и улыбающийся, он в своем костюме выглядел безупречно.

Кандидо считал, что это самый простой вариант ее спасения. Леонор пошла на это, уверяя себя, что происходящее – выдумка, очередная роль в спектакле. Однако уверенность в том, что никакой другой жизни, кроме этой, у нее больше не осталось, заставляла ее замедлить шаг. Она понимала: это ничего не изменит, – и чувствовала себя заключенной, оттягивающей время казни.

Такова была цена, которую Леонор пришлось заплатить.

Мадрид остался в прошлом. Пили, сурипанты, кафе и смех больше не были частью ее жизни. Той ночью в доме Рамоса Карриона Ардериус передал ей слова Кандидо о том, что обеспечить безопасность Леонор можно только одним способом: он увезет ее на Кубу в качестве жены. Законный брак предотвратит любую попытку арестовать ее. Поначалу это казалось Леонор безумием: как она может выйти замуж за Кандидо? Он был внимателен и относился к ней с уважением, но она не питала к нему никаких романтических чувств. Он был ровесником ее отца, а еще – хотя Ардериусу она об этом не рассказывала – Леонор однажды уже сбежала с собственной свадьбы в местечке, где жила.

Антрепренер не пытался ее переубедить. Он молчал, зная, что жизнь сама вынудит ее согласиться.

Леонор разыскивала полиция. Она не могла оставаться в Мадриде, но и скрываться не было возможности. Даже если бы ей удалось ускользнуть от Викуньи, город пришлось бы покинуть. Лишившись возможности работать в театре, она останется без средств к существованию. Жизнь Леонор превратилась бы в мучительное ожидание момента, когда полиция ее разыщет, ведь рано или поздно это должно было произойти. Единственной альтернативой было решение, предложенное Ардериусом, хоть оно и означало отказ от всего, что было дорого Леонор.

Несмотря на подступающие слезы, Леонор заставила себя улыбнуться. Гамбоа начал краткую заранее подготовленную речь, и Кандидо взял ее за руку. Всем было очевидно, что невеста предпочла бы оказаться где угодно, лишь бы не здесь. Капитан хотел спросить, зачем же она согласилась, но передумал. Не его дело разгадывать тайны чужой жизни или замыслы Господа. Ему и своих забот хватает: нелегкое это дело – вести судно через океан, противостоя мощной и опасной стихии.

Капитан напомнил Кандидо и Леонор, что, когда они прибудут в порт, их союз должен быть подтвержден гражданскими и церковными властями, а затем объявил их мужем и женой.

Солнце уже почти скрылось в океане, когда Кандидо склонился к Леонор. На его коже блестели капельки пота, а глаза были такими светлыми, что казались почти прозрачными. Леонор впервые видела их так близко. Она почувствовала его дыхание, затем прикосновение губ, и по ее телу пробежала дрожь отвращения. Таким был их первый поцелуй.

Во время банкета Леонор с трудом следила за разговором. Собравшиеся за столом вновь обсуждали королеву, налоги и переговоры, которые плантаторы провели с правительством Нарваэса. Некоторые заявляли о своей преданности Испании и верности короне, другие были настроены более пессимистично и требовали изменений в отношениях острова и метрополии. Леонор заметила, что Арсенио Боада тоже почти не участвовал в разговорах. Он улыбался и кивал, будто соглашался со всеми и в то же время ни с кем. У Леонор сложилось впечатление, что Боада, как и она сама, просто коротает время среди всех этих людей, которые жить не могут без споров и бесконечных разговоров. Он только притворялся, что беседа ему интересна; на самом же деле, едва поднявшись из-за стола, он тотчас забывал все, о чем только что говорили.

Почему Леонор не может поступить так же? В глубине души она понимала, что все не так уж плохо: она жена неглупого и богатого человека, владельца двух сахарных заводов на Кубе. Леонор была несправедлива к Кандидо: во время церемонии он показался ей холодным и скользким, как змея, но этот образ не был его истинным лицом. Кандидо заботился о ней, предложил обеспеченное будущее и никогда ни к чему не принуждал. Пили посоветовала бы ей отбросить сомнения и наслаждаться новой жизнью в Гаване. «Я тебе завидую», – сказала она, прощаясь с подругой в Мадриде.

– Я не из тех, кто склонен выражать свои чувства, но сегодня мне хотелось бы это сделать. Леонор, я ни разу не был

Леонор слушала Кандидо в уединении каюты. Сквозь иллюминатор доносился шум Атлантического океана, а она мечтала найти в словах мужа что-то особенное, что заставило бы ее посмотреть на него другими глазами. Однако этого не произошло.

Кандидо старался быть осторожным. Он погасил свет, чтобы Леонор чувствовала себя комфортнее, и медленно раздел ее. Она изо всех сил старалась покинуть свое тело – как выражаются медиумы, – позволить мужу касаться ее кожи, но не души. Пережить брачную ночь как представление в театре. Сначала Леонор думала, что справится. Кандидо ласкал ее грудь и покрывал поцелуями шею, а она была словно не здесь и не замечала склонившегося над ней старого жилистого тела. Представляя, что все происходит понарошку, Леонор чувствовала себя в безопасности, но театральная магия внезапно развеялась.

Словно при вспышке молнии, Леонор увидела Кандидо на себе, проникающего в нее, его прозрачные глаза, его влажную, блестящую кожу. Он удерживал ее за бедра, неистово толкаясь, а его рот раскрылся в хриплом, животном стоне.

Никакие фантазии не могли освободить Леонор оттуда, куда привела ее судьба.

Часть вторая

Ад

Круг третий

Счастье, которое я испытывал в 1861–1862 годах, оказалось обманчивым. То время запечатлено на череде фотографий, на которых я беззаботно улыбаюсь, сидя в кафе или танцуя на фестивале хабанеры на площади Пласа-де-Армас. Сейчас мне очевидно присутствие демона, неустанно меня сопровождавшего, – на заднем плане каждого фотопортрета, на всех пирушках.

Мой друг – как ни больно мне его так называть – и бывший товарищ по детским проделкам в Мадриде не сразу стал моим постоянным спутником. Прошли недели с той странной ночи в портовой таверне, когда он рассказал мне о Меченом и о том, как тот замучил зубодера до смерти.

В следующий раз мы встретились на званом ужине у одного богатого плантатора. Мой друг вежливо поздоровался, но весь вечер держался на расстоянии. Я помнил условия нашего общения: общее прошлое, несчастное и преступное, должно оставаться в тайне, поэтому на людях нам не стоит демонстрировать свою дружбу.

Мы встречались без свидетелей: по вечерам в грязных тавернах или на рассвете у меня дома. Разговоры неизменно велись за бутылкой рома. Мы говорили о Кубе и ее обычаях, я делился с ним своими мыслями о будущем, а он постепенно переводил разговор на тему, которая, как я позже понял, стала его навязчивой идеей.

– Что доставило тебе самое большое удовольствие в жизни? Я сейчас не о бокале прекрасного шампанского или вкусной еде, и даже не о наслаждении, которое могут доставить женщины. Я о том моменте, когда эмоции перехлестывают через край, а сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Когда хочется плакать и смеяться одновременно.

Я был от природы сдержанным и испытывал неловкость при обсуждении столь интимных моментов. Не называя конкретных имен или событий, я ответил: единственное, что близко его описанию, – это любовь. Взрыв эмоций, способный вызвать эйфорию, а потом швырнуть в бездну тоски. Любовь меняет реальность, делает ее ярче и прекраснее.

– Ох уж это великое опьянение любовью! – засмеялся он. – Поверь, есть и другие способы достичь таких эмоций… То, что мы можем испытывать, не идет ни в какое сравнение с любовью.

О каких именно способах шла речь, мой друг не говорил. Он молчал, как ребенок, хранящий секрет, который кажется ему великим, и лишь подначивал меня, чтобы я продолжил описывать свои чувства. В такие моменты я будто становился путешественником, рассказывающим о чудесах, которые повидал в дальних странствиях.

«Ты узнаешь, когда будешь готов», – отвечал он, если я начинал настаивать, чтобы он объяснился.

В то время жизнь казалась мне необычайно простой. Мои успехи на острове, поначалу весьма скромные, становились все более заметными: дела, за которые я брался, шли гладко; вопросы, требующие решения со стороны властей, мгновенно улаживались, будто при моем приближении расступились бы даже воды Мертвого моря. Я быстро разбогател, переехал в новый дом, похожий на дворец, и обзавелся большим количеством рабов.

Мне не хотелось этого признавать, но в глубине души я понимал: за всеми моими успехами стоялон.

Это произошло во время антракта в театре «Такон». Как и в другие вечера, разговор вращался вокруг самой обсуждаемой в Гаване темы: обсуждали роль, которую генерал Прим сыграл в событиях в Мексике, и его противостояние с губернатором Кубы генерал-капитаном Серрано.

Прим действовал решительно, и многие считали его героем. Однако некоторые, особенно Серрано, находили его слишком амбициозным.

– Время покажет, что генерал Прим не ошибся. Как он сам сказал: «Монарх, взошедший на престол при поддержке иностранных штыков, не удержится на нем, когда этих подпорок не станет», – пробормотал мой друг, когда антракт закончился и мы пробирались к нашим местам. Он предпочитал не высказываться о сложившейся ситуации публично, хотя иногда делился со мной мыслями по этому поводу.

– Это правда, что ты с ним виделся?

Об этом поговаривали в салонах Гаваны, и мне было любопытно, правдивы ли эти слухи. Но мой друг лишь улыбнулся и сказал:

– На следующей неделе я собираюсь посетить свой первый сахарный завод на Кубе. Буду рад, если ты поедешь со мной. Очень хочу познакомить тебя с «Санта Каталиной де Баракоа». Думаю, ты готов.

В тот вечер я уже не мог думать о спектакле. Из множества тайн, так и не раскрытых за время нашей дружбы, самым интригующим было то, что мой друг никогда не рассказывал, как добился своего положения. Именно поэтому мне так хотелось увидеть его кофейную плантацию на востоке острова, о которой он упоминал лишь вскользь, и сахарный завод, почти не приносивший дохода. Я думал об этом весь вечер в театре и

Тогда я еще не знал легенды о корабле-призраке, появившемся в бухте Кочинос, и был далек от того, чтобы связать ее с «Санта Каталиной де Баракоа», сахарным заводом моего друга. Тем не менее меня охватило мрачное предчувствие, какое бывает иногда перед болезнью.

Я не знал, что на самом деле уже давно был болен.

Восточной части Кубы можно было достичь только на корабле. Сеть железных дорог острова, несмотря на то что значительно расширилась, не простиралась дальше Матансаса, города на северном побережье Кубы. На пароходе мы добрались до небольшого, но живописного городка Баракоа. Это был старейший из построенных испанцами городов, у подножия величественной горы Эль-Юнке.

Не буду описывать наш путь и сколько дней ушло на то, чтобы добраться до сахарного завода. Не укажу и место, где находятся эти врата в ад, чтобы никто больше не побывал там. Я был бы счастлив, окажись оно вымышленным, как мифическая Атлантида.

Слушая пение птиц самых невероятных расцветок, мы проезжали мимо пейзажей, от которых захватывало дух. Нас окружали джунгли, реки, водопады. Иногда я видел огромных рептилий, напоминавших о богах, которым поклонялись африканцы. А прекрасные цветы, растущие вокруг, будто указывали дорогу к первозданному раю – месту, где властвует природа и которое человек еще не успел испортить.

– Здесь, дорогой друг, нет иных обязанностей, кроме как предаваться удовольствиям, – проговорил мой спутник, когда сквозь густую растительность показались ворота, которые вели на территорию сахарного завода. Я увидел вырезанную на доске надпись: «Санта Каталина де Баракоа».

Я и представить не мог столько роскоши в этом оазисе цивилизации, раскинувшемся посреди джунглей. Пока мы ехали по территории сахарного завода, меня не покидало ощущение, что все это мираж. Впереди возвышался огромный дом с белыми мраморными колоннами. Неподалеку от него были конюшни, где рабы расчесывали гривы и хвосты чистокровным лошадям. На кофейной плантации в нескольких сотнях метров отсюда можно было разглядеть силуэты рабочих. Мы спешились, и он повел меня внутрь дома. Я с восторгом смотрел на мебель из ценных пород дерева. Мой друг рассказал мне, что некоторые предметы были изготовлены итальянскими и французскими мастерами и привезены из Европы. Как и столовые приборы, простыни – и даже картины, висевшие вдоль лестницы, по которой мы поднялись в мою комнату.

– Ты утомлен дорогой. Почему бы тебе не вздремнуть перед ужином? Если что-нибудь понадобится, попроси Эрмелинду.

Я не слышал, как она подошла, но, обернувшись, увидел, что позади меня стоит рабыня. Моим первым порывом было не желание, а восхищение: никогда прежде я не видел женщины такой ошеломляющей красоты. Ее зеленые глаза сияли в темноте коридора, а ритуальные шрамы на лице были похожи на созвездия. Казалось, что на коже Эрмелинды начертана карта звездного неба. Под облегающим платьем легко угадывались округлые формы. Она была черной весталкой, африканской жрицей.

– Она здесь не для того, чтобы ты ей поклонялся, а для того, чтобы прислуживать тебе, – пошутил мой друг, заметив, как я смутился.

Эрмелинда молча взяла у меня багаж и ушла, не дав возможности услышать ее голос.

Я прошел в ванную комнату, где была искусно устроена система подачи горячей воды – она лилась из лейки, установленной над ванной. Невероятно приятные ощущения! Я привел себя в порядок и лег, но уснуть мне не удалось: присутствие Эрмелинды витало в воздухе, и волнение от предстоящей встречи не давало мне закрыть глаза. Лежа в кровати, я вспомнил о взрыве чувств, который описывал своему другу, когда пытался дать определение любви. Однако я уже не был неопытным юношей: годы превратили меня во взрослого мужчину… и мне не хотелось признавать, что я еще способен испытывать столь бурные эмоции.

Лишь за ужином я узнал, что был не единственным гостем. Рядом со своим другом я увидел трех незнакомцев. Они поднялись со своих мест, когда я вошел в гостиную.

– Неужели мы так сильно изменились? – спросил мужчина с фиолетовым пятном на лице.

В моей памяти начали мелькать образы. Нет, это невозможно…

– Меченый?..

– Забудем о прозвищах. Теперь я предпочитаю, чтобы меня называли по имени.

И он представился. Двое других последовали его примеру. Про себя я продолжил звать их Высоким и Битой Губой. Меня охватила невероятная радость, когда я понял, что передо мной друзья детства. Беседа, полная шуток и веселых историй, текла свободно, будто с нашей последней встречи в Мадриде и не прошло столько лет. Каждый рассказал о себе. Так я выяснил, что Битая Губа живет в Америке. Он был в тесных отношениях с Южным правительством, которое боролось за сохранение рабства.

Высокий управлял кофейными плантациями моего друга.

– Не поверишь, – сказал мне Меченый смеясь. – Я теперь полицейский в Мадриде.

Мы весело рассмеялись. Я не задавался вопросом о цели этой встречи или о том, насколько неподходящее место выбрал мой друг, чтобы собрать всех нас за столом. Не вспомнил я и об истории, как Меченый замучил зубодера. Сытный ужин сопровождался большим количеством вина и рома. Нами овладел почти животный восторг от того, что вопреки всему мы выжили, словно вышли живыми из битвы, а другие остались лежать на поле брани. Мой друг улыбался, видя наше оживление. Он сказал, как счастлив, что мы смогли собраться все вместе. Однако это был не единственный подарок, который он для нас приготовил.

Поздно вечером, когда алкоголь уже притупил наши чувства, в зал вошли четыре женщины и трое мужчин: обнаженные, демонстрирующие свои идеальные тела. «Они ваши», – сказал он нам. Раздался смех, и Высокий приказал одной из женщин сесть к нему на колени. Среди них была и Эрмелинда – сияющая, с картой звездного неба на лице. Она села рядом со мной и положила мою руку на одну из своих грудей. Я вздрогнул и сжал пальцы, словно меня ударило током. Мне не хотелось обладать ею таким образом, но вечер совершил поворот, и мне уже было не выбраться. Я видел, как Меченый целовал одну из женщин. Битая Губа стал освобождаться от своей одежды. Высокий стучал по скатерти столовыми приборами, поощряя нас развлекаться. Рабы не оказывали сопротивления; напротив, они сами искали наши рты, нашу наготу.

Помню, тогда я впервые задумался над дилеммой рабства. До этого дня я не видел никаких моральных препятствий тому, чтобы нам прислуживали африканцы или китайцы. У меня самого были слуги: так было принято. Я слышал истории о жестоком обращении с рабами на сахарных заводах, но жил в Гаване и не видел ничего подобного. У меня не

На этом я должен бы закончить свой рассказ, воспоминания причиняют мне боль, но я не хочу, чтобы трусость, сопровождавшая меня всю жизнь, руководила мной и на страницах книги, которую я пишу.

Вот что тогда произошло, вот что я совершил.

В комнате, освещенной мерцающим светом камина, с запотевшими от влажности окнами, разыгралась настоящая вакханалия. Меченый, Высокий и Битая Губа поочередно возлежали с разными женщинами, иногда с несколькими одновременно. Я попытался уйти, но Эрмелинда меня удержала:

– Если ты уйдешь, в этом обвинят меня, – это были первые слова, которые я от нее услышал.

Эрмелинда уселась мне на колени и стала покрывать поцелуями мою шею. Я пытался сопротивляться, но возбуждение взяло верх, и вскоре я ответил на ее поцелуи, позабыв обо всем, что происходило вокруг. О стонах и вздохах удовольствия, заполнявших комнату. До тех пор пока не раздался крик. Я отстранился от Эрмелинды и увидел своего друга в окровавленной рубашке. Его лицо перекосила гримаса ярости. Сперва я подумал, что произошел несчастный случай, но потом заметил в его руке нож.

Он вонзал его снова и снова в грудь мужчины, корчащегося от боли на столе. На его черной коже зияли раны. Кровь заливала стол и стекала на пол. Слова застряли у меня в горле, не в силах вырваться наружу. Я просто не мог закричать. А Высокого, Битую Губу и Меченого будто подхватили волны вспыхнувшего насилия и повлекли за собой. Они подкрепляли удовлетворение своей чувственности яростной злостью, обрушивая на несчастных удары ножей и палок. Одна из женщин упала на пол и поползла, но кто-то стал бить ее по спине отломанной ножкой стула. Другой мужчина взвыл от боли – изо рта его торчала рукоятка ножа. Эрмелинда обняла и поцеловала меня.

– Не оставляй меня, – взмолилась она.

Я понял: от меня зависит ее жизнь. Только я решал, что делать с ее телом.

– Остановитесь! – закричал я товарищам.

Но никто не ответил. Они, точно падальщики, не могли утолить свой голод и продолжали избивать, ранить и унижать находившихся в комнате чернокожих мужчин и женщин. Один из рабов выбежал из зала. Это было несложно, и я удивился, почему другие этого не сделали. Однако, как только раб переступил порог, раздался выстрел. И я понял: они знали, что ждет за дверью. В жестокой оргии у них все же оставался шанс выжить.

Я схватил Эрмелинду за руку, чтобы увести к себе в комнату.

– Отпусти ее.

Обернувшись, я увидел налитые кровью глаза своего друга.

– Я не хочу здесь находиться.

– Однажды захочешь. Однажды ты захочешь узнать, каково это.

– Вы больны! Я не позволю вам причинить ей вред!

– Ты не можешь мне помешать. Твоя жизнь в моих руках: готов ли ты потерять все, что у тебя есть?

Какой-то мужчина схватил меня за руку. Должно быть, он стоял снаружи и следил, чтобы никто не покидал комнату. Он оторвал меня от Эрмелинды и потащил прочь, в мою спальню. Я кричал и пытался вырваться, но бесполезно. Уходя, он закрыл дверь, но я не услышал звука защелки. Это было ни к чему – куда я мог сбежать? Я был на сахарном заводе, затерянном среди джунглей далеко на востоке страны.

Когда первое потрясение улеглось, я вспомнил слова моего друга: «Твоя жизнь в моих руках: готов ли ты потерять все, что у тебя есть?» – и мне вдруг стало предельно ясно: мои достижения на острове – дело его рук. Положение в кубинском обществе, деловые успехи, комфортная жизнь были сотканы им, словно гобелен. Он мог без труда как дать мне все, так и отнять. Кто станет меня слушать в Гаване? Кому поверят: незнакомцу – или одному из самых влиятельных людей на острове?

Крики разносились по всему дому, и я заткнул уши. Истязание рабов и их страдания длились несколько часов. Я и сам кричал, изо всех сил стараясь заглушить голоса людей, которых пытали. Возможно, один из этих переполненных болью голосов принадлежал Эрмелинде, но я трусливо заперся в комнате, оправдываясь сам перед собой: я не мог ни убежать, ни помешать им. Любой из этих людей мог запросто меня застрелить. Все, что оставалось, – слушать отчаянные крики рабов и молчать.

Тем вечером мне стало ясно, что вовсе не Меченый был главным героем истории о зубодере. Именно с нее мой друг начал свой ужасный путь, свое превращение в демона, если только не был им с рождения. Он постарался вовлечь в это и друзей. Меня он одарил богатством, двух других – прекрасным положением и будущим, о котором они прежде не смели и мечтать. Но взамен сделал нас своими соучастниками.

«Что может дать тебе больше могущества, чем возможность отнять чью-то жизнь?» – говорил он, когда мы были детьми. Потом прибавил к сказанному обещание невероятного удовольствия. Сеть была расставлена, и я попался.

На рассвете крики стихли. В тишине дома был слышен только лай разъяренной собаки. Она лаяла до тех пор, пока не выдохлась. Я почти видел, как мой друг превратился в это животное, с пеной на губах и стоящим членом после своего пиршества.

Я не решался выйти из своей комнаты, пока под конец дня ко мне не заглянула служанка. Она сообщила, что сеньор решил вернуться в Гавану, и я стал собирать вещи. У ворот уже ждали несколько лошадей. Он улыбнулся мне и выразил сожаление, что приходится уезжать так скоро: некоторые дела требовали его присутствия в городе. Он ни словом не обмолвился о кошмаре, случившемся прошлым вечером.

Когда мы выезжали с территории завода, я оглянулся, и мне показалось, что я вижу во дворе Эрмелинду. Возможно, это была попытка хоть как-то успокоить свою совесть, заглушить чувство вины за проявленную трусость.

Но это не помогло: чувство вины продолжало расти во мне, словно ядовитое растение.

– Счастливого Рождества!

Леонор не знала, сколько раз уже произнесла эти слова. Кандидо был полон решимости познакомить ее с каждым гостем на званом вечере у губернатора, и она в белом платье из органзы, точно заколдованная, вынуждена была улыбаться и переходить от богатого плантатора к жене маркиза, от графа Лусены к Хулиану Зулуэте, самому крупному плантатору на острове, а затем и к губернатору, Хоакину дель Мансано. Новые имена мгновенно забывались или смешивались с другими.

– Будем надеяться, что следующий, 1867 год будет лучше этого!

Кандидо не стал возражать Грегорио Коллантесу – он дождался, пока тот отойдет, и прошептал Леонор на ухо:

– Коллантес – видный человек в Мемфисе, но до сих пор не может признать, что Юг проиграл войну. В Соединенных Штатах больше не будет рабства, и ему не удастся вернуть свои плантации. Придется ему привыкнуть к жизни на Кубе.

Леонор оглянулась и заметила, что потный, пыхтящий сигарой Коллантес не сводит с нее глаз. Было что-то непристойное в его взгляде: казалось, он мысленно раздевает ее. Он провел языком по губам, и Леонор увидела, что у него битая губа: раньше она не замечала ее под густыми усами.

– Ты не станешь возражать, если я ненадолго оставлю тебя в компании наших друзей? Мне нужно поговорить с Лойнасом. Видишь ли, иногда даже в Рождество приходится обсуждать дела с адвокатом.

Кандидо оставил Леонор с Арсенио Боадой, Энрике Олосагой и его женой Терезой, попутчиками в их морском путешествии и свидетелями на свадьбе. Леонор было трудно следить за разговором. Она еще не привыкла к жаре и влажности Гаваны и понимала, что не сможет долго простоять на ногах. Когда Кандидо отошел, она почувствовала себя потерпевшей кораблекрушение и выброшенной на незнакомый берег. Вскоре Боада заметил ее слабость, проводил к столу и предложил что-нибудь съесть. К счастью, во дворце губернатора не подавали жареные бананы и рис с фасолью, которые стали основными блюдами в меню Леонор. Стол был заставлен куропатками, свининой, бутылками шампанского и всевозможными деликатесами, привезенными из Европы.

– Вас уже представили Пильдайну? – спросил Боада. – Мне казалось, я видел, как он ковыряется в куропатке. Актеры как бродячие кошки: никогда не забывают о голоде, который им пришлось пережить в ранние годы.

Из всех людей, которых Леонор встретила с тех пор, как покинула Мадрид, Боада был единственным, с кем она чувствовала себя спокойно. Леонор убеждала себя, что ее расположение к нему никак не связано с его привлекательностью, добродушием, галантными манерами и ванильным ароматом одеколона. Ей нравились его элегантность и осанка, но именно взгляд Боады на мир – слегка пренебрежительный, веселый, не заостряющий внимания на проблемах, – сближал их. После дней, проведенных вместе на корабле, плантатор навещал ее в доме на улице Беласкоайн – в особняке, где поселилась Леонор.

Боада был рядом, когда Кандидо, словно ценный подарок, вручил Леонор текст пьесы «Королева-рабыня». «Она идеально подходит для твоего дебюта в Гаване», – сказал ей супруг. И тут же начал восхвалять автора, Аквилино Пардиньяса, лучшего писателя на острове, а также ее будущего партнера по сцене, гениального Пабло Пильдайна, чьего имени на афише будет достаточно, чтобы в театре «Виллануэва» был аншлаг. Растерянная Леонор не могла в полной мере разделить энтузиазм Кандидо, который уже мечтал о хвалебных рецензиях, что появятся в газетах, как только критики увидят на сцене привезенную им из Испании драгоценность. У Боады была удивительная способность угадывать настроение Леонор, и он заступился за нее, дав Кандидо понять, что ей нужно время, чтобы привыкнуть ко всему новому, что произошло в ее жизни: к переезду на Кубу, замужеству, возможности исполнить главную роль…

Плантатор убедил Кандидо поумерить свой пыл. «Ты права, спешить некуда», – сказал он, обращаясь к Леонор, и эта фраза определила ее жизнь на острове не только в профессиональном, но и в личном плане. Они спали в разных комнатах, и Кандидо после первой брачной ночи на корабле больше не требовал от нее выполнения супружеского долга. Однако Леонор ни на секунду не забывала, на что он был способен. Их брак был официально зарегистрирован в Гаване, и она стала собственностью мужа, как сахарные заводы или театр «Виллануэва».

Однако Кандидо отступил. Предупредительный и внимательный, он снова стал тем влюбленным, который галантно целовал ее у выхода из театра, перед прогулкой по вечернему Мадриду в компании Ардериуса и Пили. Леонор опасалась, что однажды чаша его терпения переполнится, но другой вариант развития событий – где она его чудесным образом полюбит – казался ей невозможным.

Ей пришлось смириться с тем, что она превратилась в призрак, стала собственным бесцветным отражением, бродящим по улицам Гаваны. Дни проносились мимо, жизнь оставалась где-то там, за оградой, окружавшей сад и дом, и была ей неинтересна. Рабыни, прислуживавшие испанцам, экипажи, чернокожие дворецкие в красных ливреях с золотыми галунами и в высоких сапогах… Веселые мелодии улиц Обиспо и О'Рейли, где находились дорогие ателье; приглушенные голоса, звучавшие в кондитерских и кафе на респектабельной аллее Изабеллы II… Шум рынков, сотканный из громких разговоров чернокожих продавцов и покупателей… Все это доносилось до Леонор словно издалека, будто она была погребена под землей и внешний мир достигал ее лишь едва ощутимыми вибрациями, и чувствовала она лишь холод сырой земли.

– Дата начала репетиций уже назначена? – вопрос Боады вернул Леонор во дворец губернатора, вдаль от которого так упорно уносили ее мысли.

– Да, как только закончатся праздники. С нетерпением жду встречи с автором. Кандидо говорит, в Испании нет писателя, равного Аквилино Пардиньясу.

– Это пойдет вам на пользу. Тут я согласен с вашим мужем: как только вы начнете играть, все в Гаване для вас изменится.

Леонор знала, что Боада говорит не о славе или признании, а о ней самой – о том, как может измениться ее отношение к городу, если она обретет опору, пусть и иллюзорную, в работе. «Нет средства более действенного, чем ложь», – подумала она и улыбнулась: эти слова могли бы принадлежать Ардериусу.

– Прошу меня извинить, – с этими словами Боада встал.

Леонор почувствовала, что атмосфера внезапно переменилась, стала наэлектризованной, как перед бурей. Гости, стоявшие небольшими группками, оживились, пришли в движение и разбрелись по гостиной, словно в поисках более безопасного места.

Боада прошел вперед. Собравшиеся расступались перед ним, словно перед королевским кортежем. Шум голосов постепенно стих, и в зал, приветственно кивая, вошла радостная сеньорита Амалия Бру. Леонор было знакомо это имя, Кандидо предупреждал, что она может появиться на званом вечере. Сеньорита Бру была на несколько лет старше Леонор и в своем небесно-голубом платье вполне могла претендовать на звание королевы бала. Боада шагнул ей навстречу и с поклоном поцеловал руку. Сеньорита Бру рассмеялась – приветствие показалось ей чрезмерно чопорным, – а затем откинула назад густые золотистые волосы. На белой шее сияло золотое колье с драгоценными камнями.

Струнный ансамбль заиграл креольский контрданс, самый популярный танец на званых вечерах, и пары, взявшись за руки, выстроились в ряд. Потом, разбившись на группы, танцующие образовали круги. Музыка играла, фигуры танца становились все сложнее. Тому, кто увидел бы скользящие по паркету пары, это напомнило бы движение шестеренок в часах.

Но вот что удивительно: где бы Амалия Бру ни оказалась – посреди зала или с краю, подчиняясь танцу или же воле ее партнера Боады, – она всегда оставалась в центре внимания танцующих. Как и прочие гости, Леонор не могла отвести от нее глаз. Танец закончился, все разразились аплодисментами, и Амалия смешалась с толпой.

Некоторое время спустя Леонор решила отправиться на поиски Кандидо, но вдруг увидела Амалию, которая шла ей навстречу.

– Тебя не утомили все эти формальности? Мне кажется, я закричу, если мне еще хоть раз придется поздравить кого-то с Рождеством. – Она взяла Леонор за руку и быстро повела к двери, предназначенной для официантов.

Амалия хорошо знала дворец и вскоре вывела Леонор к лестнице, сбросила обувь и стала подниматься, перескакивая через две ступеньки. В ней было что-то дикое, напомнившее Леонор, какой прежде была она сама – в те времена, когда нашла в себе смелость убежать подальше от своей жалкой деревни и от семьи. На самом деле Леонор знала, что они с Амалией совсем не похожи. Кандидо рассказывал, что родители Амалии погибли шесть месяцев назад, когда их корабль потерпел крушение недалеко от побережья Флориды. Она была единственным ребенком в семье и унаследовала огромное состояние: особняк в Гаване и сахарный завод – основу богатства ее родителей.

Амалия толкнула небольшую дверь в самом конце лестницы и вывела Леонор на террасу губернаторского дворца. Вокруг, распростершись у ее ног, раскинулась Гавана. Сеньорита Бру прислонилась к балюстраде и достала золотой портсигар.

– Спасибо. – Леонор взяла протянутую сигарету и закурила.

– Расскажи, кто ты, Леонор Морелл? Почему такая девушка, как ты, вышла замуж за Кандидо Серру?

– Кандидо – хороший человек.

– Прошу, если я однажды решу выйти замуж, не позволяй мне выходить за того, о ком я скажу «хороший человек»!

Леонор улыбнулась, глубоко затянулась сигаретой и устремила взгляд вдаль. С террасы был виден порт. Слышался шум моря, похожий на дыхание животного, легкий ветерок приятно освежал лицо.

– Если мы когда-нибудь узнаем друг друга по-настоящему, может, я расскажу тебе свою историю, – решилась ответить Леонор и почувствовала, что эти слова принадлежат ей, а не тому призраку, которым она чувствовала себя все последнее время.

– Куба может стать раем. Когда я умру, моя душа будет вечно гореть в аду, но пока жива, я хочу жить в Эдеме! – Амалия бросила лукавый взгляд на Леонор. – Думаю, я нашла для этого подходящую компанию.

– Откуда такая уверенность?

– Боада рассказал мне о тебе. И мне нравится, как ты куришь.

Амалия звонко рассмеялась, и этот смех был как глоток свежего воздуха. Возможно, с ее помощью Леонор сумеет вновь обрести власть над своей жизнью. И перестанет быть сорванным с дерева и летящим по ветру листком.

В порт прибыл корабль, море негромко бормотало что-то в тишине засыпающего города, будто делилось секретами на языке, которого никто не понимал.

Засов люка трюма с металлическим скрежетом отодвинулся. Почти восемьдесят человек, запертых в чреве корабля, инстинктивно отпрянули: люк редко открывали ради чего-то хорошего.

– Выходите! – У человека, кричавшего на них, был незнакомый акцент, более мягкий, чем у других членов экипажа. – Или вы не хотите увидеть Гавану?

Корабль встал на якорь несколько часов назад, но люди в трюме не были уверены, что он пришвартовался в порту. Путешествие, обернувшееся пыткой, длилось несколько недель. Они были заперты все вместе, без малейшей возможности уединиться, продрогшие, страдающие от сырости, темноты, духоты, на скудном и редком пайке. Во время шторма их швыряло от перегородки к перегородке, как тюки хлопка. Несколько молодых людей, плывущих из Кашамуиньи в Оренс, попытались протестовать, но стало только хуже: в наказание им два дня не давали еды. Но никто из них не погиб; компания «Ромасанта» умела выбирать людей, способных выдержать мучения на долгом пути к жемчужине Антильских островов.

– Мы прибыли. Не хочешь первым ступить на землю Гаваны?

Томасиньо Каскабелос скорчился в углу трюма: последние несколько дней его так тошнило, что он был едва жив. Мауро встретился с ним в конторе компании в Ла-Корунье. В тот же день они оба подписали контракты и взошли на борт. С тех пор Томасиньо стал тенью Мауро. Он напоминал ребенка, который прячется за юбкой матери: мальчишка боялся не только команды, но и попутчиков.

– Я уезжаю не потому, что нуждаюсь в деньгах или хочу повидать мир. Мне все равно, насколько велик мир. Я бы хотел остаться в деревне, но мне нужно бежать как можно дальше, чтобы не нашла Святая Компания, – поделился он с Мауро.

Томасиньо вызвался работать на кубинском сахарном заводе, потому что был уверен: только это поможет ему избежать смерти за то, что он увидел шествие мертвецов.

– Ох, я знаю, смерть нельзя обмануть, – причитал он в самые мрачные дни путешествия.

Мауро пытался поднять ему настроение, расписывал красоты острова, рассказывал о джунглях и экзотических фруктах, о которых читал в газетах, – правда, названий вспомнить не мог, – об изобилии земель, так не похожих на нищие галисийские деревни, откуда они были родом.

– Ты тоже в бегах, – напомнил ему однажды вечером Томасиньо, словно не хотел увлекаться мечтами о будущем.

Тогда Мауро признался, что ему приходится скрываться из-за того, что он принимал участие в мадридском восстании, а также из-за смерти Маругана: все в деревне, включая гражданскую гвардию, догадывались, что Мауро имел к ней отношение.

– Кроме того, у меня есть цель, – добавил Мауро, а затем, понизив голос, рассказал о Леонор.

Ради встречи с ней он подписал контракт с компанией «Ромасанта»: это был единственный доступный ему способ пересечь Атлантику.

Опираясь на Мауро, Томасиньо Каскабелос поднялся на палубу. Кислый запах трюма остался позади, они будто выбрались из паутины. Человека, который сообщил им о прибытии, звали Рамирес. Это был чернокожий мужчина почти двухметрового роста. Он командовал ими по-военному и выдал новую одежду, чтобы они могли избавиться от вонючего тряпья, в котором сидели в трюме.

– Как думаешь, сегодня Рождество? – спросил Мауро у Томасиньо, глядя на очертания ночной Гаваны,

– Судя по нашим подсчетам, да, – подтвердил он, внимательно посмотрев вверх. – Это те же звезды, что мы видели в Суточао?

Рамирес прервал их разговор, велев поскорее надеть чистую одежду – легкие брюки, белые рубашки и соломенные шляпы. Вскоре всех высадили на берег. Идти по земле, проведя столько дней в трюме, было все равно что идти по натянутому канату. Онемевшие мышцы постепенно разогревались. Рамирес без конца подгонял их. Под его окрики они быстро покинули причал и направились к железнодорожным путям, где стоял поезд. Их разделили на группы по пять-шесть человек, в зависимости от места назначения.

– Те, что на сахарный завод «Магнолия», вон в тот вагон! Живее! – приказал Рамирес.

Мауро, Томасиньо и еще четверо парней запрыгнули в вагон, который больше подходил для перевозки скота, а не людей. Галеа, один из галисийцев, которому было чуть за тридцать, рухнул на пол, как подстреленное животное. А в первую неделю путешествия он был вспыльчивым и ввязывался в драки.

Мауро потрогал свой лоб: потный и горячий. Он надеялся, что справится с лихорадкой до того, как они прибудут на сахарный завод, где им предстоял осмотр врача.

Поезд со скрежетом двинулся с места, изрыгая клубы пара, и через некоторое время покинул территорию порта. Мауро припал к двери и смотрел, как Гавана постепенно растворяется в ночи – как исчезают здания, улицы, по которым, наверное, гуляла Леонор… Представлял себе ее дом, комнату и постель… Прежде чем паровоз успел набрать скорость, Мауро охватило искушение соскочить с поезда и броситься на поиски Леонор. Он готов был стучаться в каждую дверь, пока не отыщет ее, но понимал, что ничем хорошим это не закончится.

Мауро хотел все сделать правильно: явиться на сахарный завод и отработать там стоимость поездки. Возможно, придется усердно потрудиться пару недель, а после он сможет вернуться в город, ускользающий в темноту словно чудесный сон, который после пробуждения и не вспомнить.

Идалина помогла Леонор раздеться. У Леонор никогда не было горничной, и ей по-прежнему было трудно привыкнуть к тому, что ей помогают, будто она сама ни на что не способна.

– Я вполне могу и сама надеть ночную рубашку. Сядь, пожалуйста. Давай лучше поговорим. Мне пока не хочется спать. Ты устала? Может быть, хочешь уйти?

Знакомство с сеньоритой Бру изменило настроение Леонор, которую не покидала грусть с самого отъезда из Испании. Она впервые с интересом смотрела по сторонам и ощущала свою сопричастность к людям и окружавшему ее миру.

Идалина относилась к ней с материнской нежностью – еще с тех пор, как они познакомились на корабле, но Леонор тогда почти не обращала на служанку внимания. Но теперь ее интересовало все. Откуда Идалина родом? Замужем ли она? Чем занимаются слуги в свободное от работы время? Как долго она работает в доме ее мужа?

Леонор решила начать с начала.

– Назови свое полное имя, пожалуйста, – обратилась она к Идалине.

– Меня зовут Идалина Серра, сеньора. Сеньор дал мне свою фамилию, – смущенно ответила служанка.

Ей не было и сорока, хотя в движениях и взгляде уже чувствовался груз прожитых лет. Леонор, не колеблясь, обратилась бы к ней за советом: она была уверена, что многие так и поступали, убежденные в мудрости служанки.

– Он тебя удочерил?

Идалина стала объяснять – осторожно, словно человек, впервые переступавший порог чужого дома. Она была еще ребенком, когда ее забрали на корабль в устье реки Галлинас в Африке. Ее привезли на Кубу и продали, она несколько лет работала на сахарных плантациях в провинции Сьенфуэгос и Карденас, а потом сеньор Кандидо купил ее и сделал служанкой. Он дал ей христианскую фамилию: на острове у господ так принято поступать со своими рабами.

– Мне повезло. Работать на кофейных или тростниковых плантациях тяжело.

– Но ты ведь не все время работаешь? – Леонор чувствовала, служанка чего-то недоговаривает, но не понимала почему: то ли боится, то ли не хочет расстроить белую госпожу. – Не бойся, ты можешь мне доверять. Я жена Кандидо, но, скажу по секрету, я никогда не была сеньорой. Я голодала и сама зарабатывала на жизнь. Так я стала актрисой. Ну, не совсем актрисой, а сурипантой, танцовщицей и певицей, которых в Мадриде часто путают с уличными женщинами. Понимаешь?

Идалине было не по себе от такого внимания. Она ощущала себя домашним питомцем, которому хозяин внезапно решил излить душу. Они были совершенно разными: Леонор – белая, Идалина – черная, их миры различались, как океан и пустыня.

Однако сеньора продолжала расспросы, и пришлось отвечать. Идалина рассказала, что рабы тоже иногда отдыхают, но по-своему: например, ходят танцевать в портовые таверны. Их танцы отличаются от национальных кубинских дансонов и контрдансов на приемах во дворце губернатора, а их вера отличается от той, что проповедуют католические священники.

– Иногда мы используем христианские имена, чтобы влиться в общество, но за ними мы скрываем наши истинные имена, которые поддерживают в нас африканский дух. Он силен, и, когда мы умираем, наши души возвращаются на землю, где мы родились.

Время шло. Волнение, вызванное знакомством с Амалией Бру, улеглось, и Леонор погрузилась в неведомый ей доселе мир, куда Идалина позволила ей заглянуть. Она думала о духах, в которых эти люди верили, и о призраках, которые томятся рядом с нами, но являются немногим, лишь тем, кто способен их видеть. Похоже, для Идалины все это было реально. Леонор пока удалось увидеть лишь малую часть ее мира, но само его существование завораживало.

– Ты так и не сказала, есть ли в твоей жизни мужчина?

– Был, – призналась служанка, но сразу же поднялась на ноги. Она испугалась, что была чересчур откровенной.

– Что с ним стало?

– Он умер. Я была беременна и… родила девочку, но… Они разлучают нас с нашими детьми. Забирают их, чтобы не мешали работать. Потом меня купил сеньор и увез в Гавану.

– А как же твоя дочь?

На черную кожу Идалины упал розоватый отблеск. Неужели они проговорили до рассвета? Но свечение становилось ярче, Леонор подошла к окну и увидела, что дом напротив пылает.

Подобно бойцам, занимающим позиции во время внезапного нападения, слуги покидали свои комнаты на чердаке и бежали вниз по лестнице. У некоторых в руках уже были ведра с водой. Завернувшись в шаль, Леонор вышла вместе с Идалиной на улицу. Из окон стоявшего напротив двухэтажного здания, расположенного рядом с Домом милосердия, вырывалось пламя. Соседи сбежались тушить пожар. Среди них был

– Прошу, вернитесь в дом! – взмолилась Идалина.

Леонор, не обращая внимания на ее слова, подошла к людям, пытавшимся потушить пожар. Огонь мог перекинуться на остальные здания, сжечь весь квартал, в том числе и ее собственный дом. Из черного хода горящего здания выбежала собака. Она тоже была охвачена пламенем, но никто не обращал на бедное животное внимания. Собака выла. Леонор не знала, как ей помочь, и накинула на нее шаль, чтобы сбить пламя. Собака упала на землю, выбившись из сил. Когда Леонор опустилась рядом на колени, она обнаружила, что животное еще дышит. Она попыталась сбросить шаль, но та прилипла к собачьей коже: стоило ей потащить угол ткани, как та стала тянуться, точно смола.

Внезапно в дверном проеме, из которого выбежала собака, Леонор увидела темный силуэт. Там был мужчина! Обнаженный, он шел нетвердыми шагами, казалось, он вот-вот упадет. Мужчина пытался добраться до выхода. Леонор вскочила и стала звать на помощь, но ее голос потонул во всеобщем шуме. Она отыскала взглядом Кандидо – тот помогал носить ведра с водой из Дома милосердия.

Леонор услышала звук, похожий на плач новорожденного, и обернулась. Мужчина в доме сделал еще несколько шагов среди бушевавшего пламени. Леонор приблизилась к двери, пытаясь разглядеть мужчину, и наконец решилась войти. Огонь сожрал его кожу, оставив сплошную рану, но лицо несчастного показалось ей знакомым. Она узнала его по заячьей губе, которую видела всего несколько часов назад, когда была на приеме у губернатора. Коллантес! Имя тут же всплыло в ее памяти. Он был весь в крови, и на несколько секунд Леонор показалось, будто ему оторвало верхнюю часть черепа, на несколько сантиметров выше бровей. От волос мужчины не осталось и следа. По лбу стекала кровавая масса, а сверху в нее было воткнуто нечто, похожее на покосившееся распятие. Леонор собиралась войти в дом, когда чья-то рука схватила ее: Боада остановил ее. Мгновение спустя балки верхнего этажа обрушились и погребли Коллантеса под собой.

Боада успел оттолкнуть Леонор, прежде чем взметнувшееся пламя задело их. Леонор упала на землю рядом с мертвой собакой. Она пыталась описать то, что увидела, но из ее рта вырывались лишь бессвязные звуки.

– Вы едва не совершили непоправимое! – резко сказал Боада.

– Что ты делаешь? – к Леонор подбежал испуганный Кандидо.

Опустившись рядом с Леонор на колени, он обнял ее. Она не могла отвести взгляда от языков постепенно слабеющего пламени. Когда оно наконец погасло, их глазам предстали обугленные руины, похожие на скелет, извлеченный из земли.

– Коллантес, – удалось выговорить Леонор.

– Знаю, это его дом, – кивнул Кандидо.

– Я бы не удивился, если бы узнал, что дом подожгли специально. Коллантеса многие ненавидели… – услышала она бормотание уходящего Боады.

То, что Леонор увидела, наверняка было галлюцинацией, порождением измученного воображения. Чем еще объяснить явившегося ее глазам Коллантеса, блуждавшего по горящему дому с изуродованной головой и стекавшей по его лбу какой-то жуткой массой?

Колокол безжалостно зазвонил в четыре утра, когда вновь прибывшие едва успели сомкнуть глаза.

Только вчера они вышли из поезда на станции Артемиса – Мауро увидел название, написанное краской на стене. Остаток пути до сахарного завода «Магнолия» они вслед за Рамиресом прошли пешком. Они были на Кубе – в неведомом краю. В ночной темноте слышались звуки животных, таившихся в зарослях, и отдаленный ритмичный бой барабанов, который сопровождал их всю дорогу.

– Это рабы, – пояснил Рамирес. – Так переговариваются те, кто находится на разных плантациях.

Томасиньо и Мауро тащили Галею, который сам не мог сделать ни шага. Его лихорадило и рвало водой, которую ему время от времени давали выпить.

Сахарный тростник покачивался на легком ветерке с тем же потрескиванием, какое издает огонь, пожирающий жнивье. На территории сахарного завода «Магнолия» было безлюдно. Они увидели только строения: склады, жилые помещения и бараки, куда Рамирес и отвел их. В бараке, куда зашли шестеро галисийцев, пахло конюшней, но они так устали, что не обратили на это внимания. Наконец-то можно было лечь, пусть и на подстилку из грязной соломы. Прежде чем погрузиться в сон, Мауро подумал о тайном языке барабанов. О чем рабы рассказывают друг другу? Какие истории не дают им покоя всю ночь напролет? Может быть, воспоминания о земле, которую они покинули? И за миг до того, как заснуть, Мауро вспомнил код, который сам использовал, передавая сообщения бунтовщиков.

И вот в четыре утра Рамирес уже выталкивал их из барака, а колокол продолжал звонить.

– Ему нужна помощь. – Мауро сидел на полу, удерживая голову Галеи между его ног, чтобы тот не захлебнулся рвотой. Взгляд мальчика был блуждающим, глаза будто искали помощи.

– Это из-за жары, – отрезал Рамирес. – Через несколько дней все будет в порядке.

– Но это может быть чума. Его рвало черным.

– Кем ты себя возомнил? Ты что, доктор?!

Рамирес рывком поднял Мауро и вышвырнул во двор, где толпились мужчины, готовившиеся к работе. Большинство из них были чернокожими. Со временем Мауро научился их различать: темные и сильные – конго; высокие и горделивые, как Рамирес, – мандинго; самые свирепые – калабари… Было среди них и несколько китайцев – они не обращали внимания на суету африканцев и покидали бараки с тоскливой покорностью вьючных животных.

– Они тебя не укусят, – пошутил Мауро, увидев перепуганного Томасиньо: мальчик испугался еще сильнее, чем при встрече со Святой Компанией.

– Давайте на выход! – Рамирес велел им покинуть барак.

– Что мы здесь будем делать, Мауро? – спросил Томасиньо.

– Работать, – ответил тот. – Заработаем денег, чтобы отправить родителям в Суточао и наладить свою жизнь на острове.

Однако в мыслях у него было совсем другое. Вопрос испуганного мальчишки, который никогда далеко не уезжал из родной деревни, не видел ни чернокожих, ни выходцев с востока и, само собой, испытывал страх перед неизвестностью, заставил Мауро отказаться от прежнего оптимизма. Их поселили в одном бараке с рабами, и Рамиреса нисколько не заботило здоровье Галеи. Никто из испанцев не вышел их встретить. Где обещанные представители компании «Ромасанта», которые должны были их встретить?

Солнце еще не взошло, однако ночное небо постепенно начинало розоветь. Рассвет не заставит себя долго ждать. Работников собрали во дворе. В центре его стояла вышка с колоколом, в который били до тех пор, пока все не отправились на плантацию. По периметру двора находились основные постройки владения. Два убогих барака с крошечными окошками резко контрастировали

– В Большом доме вам делать нечего. Никому туда не ходить без приказа. Ваше дело – море тростника.

Мауро посмотрел в ту сторону, куда указал Рамирес. В нескольких сотнях метров от них раскинулась плантация. Та самая, что несколько часов назад, когда они только приехали, потрескивала от жары, как цикада. Рамирес был прав: плантация и правда напоминала море, поглощавшее срезающих тростник африканцев и китайцев. Стоило работникам приблизиться, как море затягивало их, зеленые волны колыхались под легким ветерком.

– Доктор? Что еще за доктор?!

Мауро понял, что речь идет о нем. Он увидел Рамиреса рядом с худым загорелым испанцем с рыжей бородой, не скрывающей шрама у него на щеке. Рыжий был в кожаном жилете поверх белой рубашки, с повязанным на шее шелковым платком и в странной шляпе с низкой тульей – из черного войлока с красной лентой. Это был Альфонсо Бидаче, он собирался объяснить новоприбывшим правила работы.

– Управляющий сахарным заводом к тебе обращается! – рявкнул Рамирес, глядя на Мауро.

Мауро понимал, что лучше не выделяться среди других галисийцев, но не мог и не хотел отступать.

– Галеа выворачивает с тех пор, как мы ступили на остров. Рвота черная, это может быть признаком чумы.

– Тебе-то откуда знать?

– Я не уверен, сеньор, но однажды я видел больного чумой, и его рвало так же.

Бидаче приблизился к нему, понимая, что одно его присутствие внушает страх. В кобуре на боку виднелся револьвер, а в руках он держал кожаный хлыст, которым поигрывал, с надменной улыбкой оглядывая Мауро с ног до головы.

– Хорошо, доктор, мы отведем вашего друга к врачу. Можешь быть спокоен. – Он снял войлочную шляпу и провел пальцами по сальным волосам, разделяя их на пряди.

Бидаче сразу забыл о Мауро и прошелся перед остальными, будто это был какой-то нелепый военный смотр. Томасиньо уставился в землю, и Мауро понадеялся, что Бидаче не станет вымещать на мальчике свое недовольство.

– Я управляющий на этих плантациях, – наконец заговорил Бидаче. – И здесь только одно правило: слушаться моих приказов. Ясно? Когда я говорю «есть» – вы едите, говорю «спать» – спите, если я сказал «работать» – вы работаете. Если прикажу прыгать с обрыва – прыгнете не задумываясь. Вопросы? Вот и хорошо, вопросы я не люблю. Сегодня вам покажут, как срезать тростник. А завтра начнете работать в том же темпе, что и остальные.

– Сейчас сухой сезон, – объяснил Эмилиано, долговязый африканец, гибкий, как сахарный тростник, который они должны были срезать. Ему было уже больше двадцати лет, но в его лице еще оставалось что-то детское. – Сейчас самое подходящее время для работы. Работаем по шестнадцать часов в сутки. Нужно сре́зать весь тростник до того, как начнется сезон штормов.

Едва рассвело, как все начали страдать от жары. Из-за высокой влажности воздух становился липким и будто сопротивлялся каждому движению. Мауро сомневался, что способен проработать шестнадцать часов в таких условиях.

– Берешь тростник и срезаешь как можно ближе к земле. Будешь срезать слишком высоко – придется иметь дело с Бидаче, от его взгляда ничто не ускользает.

Мауро повторял движения за Эмилиано. Он взял тростник и срезал его серпом. Тростник оказался намного жестче, чем казалось на первый взгляд, некоторые стебли достигали в высоту трех метров. Затем следовало удалить листья – некоторые легко можно было оборвать руками, для других требовался серп. Нужно было постоянно быть бдительным: одно неверное движение – и останешься без пальцев. Оставшиеся без листьев стебли нужно было разрезáть на три части, а потом связывать листьями в снопы по пятьдесят штук.

– Срезанные листья, которые не использовал, оставь на земле, возле корней, так они их защитят, – сказал Эмилиано.

Мауро потерял Томасиньо из вида: к нему приставили в качестве наставника одного из китайцев. Посреди моря сахарного тростника Мауро лишь ощущал присутствие других рабочих и слышал звук опускающихся серпов. Он надеялся, что у Томасиньо не возникнет особых проблем: тот ведь был более привычен к работе в поле, чем он сам.

Внезапно Мауро с удивлением почувствовал на себе чей-то взгляд. В нескольких десятках метров среди тростника стоял седовласый африканец с лицом, покрытым такими глубокими шрамами, что они напоминали складки кожи, и наблюдал за ним. Мауро прекратил работать и почувствовал странную дрожь. Старик исчез. Не успел Мауро обратиться к Эмилиано за объяснением, как тот сам заговорил:

– Не пытайся его найти и в следующий раз не глазей так. Никто не смотрит Колдуну в глаза. Он говорит с духами и может настроить их против тебя. Давай бери серп. Продолжай работать, а то Бидаче увидит, что ты бездельничаешь, и тебе не поздоровится.

Трое мужчин привезли телегу, чтобы погрузить на нее снопы. Пока шла погрузка, работники могли попить воды из кувшинов. Над морем сахарного тростника показался Бидаче верхом на лошади: он пристально следил за работой, словно ребенок, который часами готов наблюдать за суетливой жизнью муравейника.

– Вы когда-нибудь видели владельца завода? – спросил Мауро.

– Господин Боада не имеет дела с рабами. Когда он приезжает, то обычно не выходит из Большого дома, – ответил Эмилиано, вытирая пот.

– С колонистами он тоже не общается? Нам говорили, тут будут представители компании «Ромасанта». Мне нужно обсудить мой контракт… или нужно обратиться к Бидаче?

Эмилиано усмехнулся, словно услышал хорошую шутку, и, продолжая срезать тростник, повторил, что Мауро нужно вернуться к работе. Послышалось ржание лошади управляющего. Затем раздался его голос:

– Ты по-прежнему отстаешь! Все никак не научишься, китаец? Черт бы тебя побрал!

– Что тебя рассмешило? – негромко спросил Мауро у Эмилиано.

– Ты что, еще не понял, где находишься?

Мауро не успел ответить: над плантацией разнесся крик, полный боли. Свистящий звук рассек воздух, и, обернувшись, он увидел, как хлыст Бидаче взмыл над морем тростника, а затем вновь опустился, рассекая воздух подобно молнии. Раздался звук удара, и легко можно было представить, как хлыст рвет кожу. Снова раздался крик.

– Китайцы, как и вы, прибыли сюда по контракту, но на них сразу повесили кучу долгов: за проезд, за еду, за все, что в голову взбредет… Эти долги, доктор, выплатить нельзя. Китайцы уже давно перестали называть себя колонистами. Ты тоже вскоре забудешь об этой глупости и поймешь, где оказался. Мы, черные, себя не обманываем. С первого дня стало ясно, что мы здесь рабы.

Рамирес и еще один мужчина унесли китайца, потерявшего сознание. Его рубаха была разодрана, а спину заливала кровь.

– Тебя

Солнце жгло кожу. Эмилиано улыбался, не выбиваясь при этом из рабочего ритма. Вскоре Бидаче снова поехал между рядов тростника. У Мауро кровь стучала в висках, его тошнило от жары. Оставшиеся часы он работал молча, к концу дня на его руках появились мозоли. Он так устал, что перестал ощущать свое тело. Несмотря на это, ярость и осознание своей наивности росли в нем с каждой секундой, словно ленточный червь, который завелся в желудке и мало-помалу захватывает все место внутри. Этот червь поднимался по пищеводу, чтобы в конце концов выбраться наружу.

Уже стемнело, когда работникам разрешили вернуться в барак. Все внутри Мауро кричало и протестовало против ловушки, в которую он угодил, но вылилось это лишь в мучительный хрип, вырвавшийся из груди, когда он встретился с Томасиньо. У него не было сил даже выслушать рассказ своего друга о прошедшем дне. Он не мог думать ни о чем, кроме очертаний Гаваны прошлой ночью, которые видел из поезда и оставил далеко позади. Леонор. Они с ней могли быть так близко друг от друга, но как Луна никогда не коснется Земли, так и Леонор навсегда останется недостижима для него.

Когда работники зашли в барак, они увидели болтающееся на одной из потолочных балок тело. С рассеченной спины мертвеца еще капала кровь. Мауро понял: это тот китаец, которого высекли на плантации.

– Большинство китайцев в конце концов вешаются, – объяснил Эмилиано, и Мауро испугало то, что тот воспринимал произошедшее как что-то обыденное. – Им здесь невыносимо. Они умирают от голода и жажды, топятся в реке или перерезают себе горло серпом. Иногда даже вешаются на собственных косичках…

– Галеа мертв, – через мгновение сказал Томасиньо.

«Что мы здесь делаем?» Вопрос, который он задал себе, когда их первый раз втолкнули в барак, все еще звучал в голове Мауро. Ответа он не находил, но долгих размышлений себе не позволял: это мешало думать о Гаване. Тем не менее под конец первого рабочего дня ответ стал предельно ясен: «Мы приехали сюда, чтобы умереть».

Но Мауро не решился произнести эти слова вслух.

После той ночи, когда произошел пожар, Леонор не переставали сниться кошмары: обнаженный, охваченный пламенем Коллантес. Ей слышался его по-детски жалобный плач, мерещился вскрытый череп с крестом, воткнутым в мозг. Это была единственная деталь, которую Леонор опустила, рассказывая Амалии о случившемся. Она была уверена, что это ей просто привиделось.

– Как быстро прибыл Боада? – Амалия была заинтригована, узнав, что Леонор с самого начала была на месте событий. – У него дом неподалеку отсюда, на улице Компостела. Не представляю, что он делал в квартале Сан-Лазаро так поздно… – задумалась она, но вскоре уже равнодушно улыбалась.

Сперва Амалия и Леонор зашли в самые дорогие местные магазины – «Рикла», «Обиспо» и «O'Райли», а потом сели за столик в кафе «Ла Доминика». Официант подал им конфеты и лимонад.

– Могу я спросить, что у тебя с Боадой? – поинтересовалась Леонор.

Она заметила, как тот занервничал, когда Амалия появилась на званом вечере во дворце губернатора. Они и танцевали вместе! Кандидо как-то сказал, что сеньорита Бру – одна из самых завидных невест острова: не только красива, но и богата благодаря огромному состоянию, которое она получила от родителей.

– Он сделал мне предложение, – пояснила Амалия, а потом едко добавила: – Он «хороший человек».

Леонор рассмеялась, вспомнив, что такими же словами описала своего мужа. Амалия встала – ей хотелось показать Леонор одно живописное место в городе. Рикардо, домашний раб сеньориты Бру, повсюду ее сопровождавший, насторожился и сделал шаг вперед, будто готовился их защищать. Он нес покупки, держась в нескольких метрах позади, но не спускал глаз со своей госпожи. Леонор заметила, как Рикардо смотрит на Амалию – как на самую прекрасную картину в музее. Он был в парадной одежде, как и все слуги в богатых домах, и был похож не на раба, а на африканского принца, оказавшего честь их сопровождать. Амалия как-то сказала, что Рикардо – калабари, но Леонор еще было трудно различать африканцев, и она все еще путала мулатов с квартеронами, конго, мандинго и ганго…

Рынок «Кристина» на площади Вьеха в Гаване оглушал хором экзотических наречий и поражал изобилием разнообразных плодов. Здесь возвышались груды апельсинов, манго, ананасов и бананов, пирамиды кокосов, которые продавцы вскрывали искусными ударами мачете, чтобы покупатель мог выпить их сок. Некоторые покупали сахарный тростник и сосали его как конфету. Амалия Бру называла Леонор все, что встречалось им по пути: сахарные яблоки, сапота, красные маммеи…

– Кокосовая вода очень сладкая. Дома я дам тебе попробовать ее с бренди, поймешь, как это вкусно…

Торговые ряды занимали большую площадь, вымощенную камнем. В центре находились продуктовые лавки, и продавцы выкрикивали названия своих товаров: овощей, тасаджо – вяленого мяса, которым питались бедняки, бобов, кукурузы и малоха (сухих кукурузных листьев и стеблей, идущих в пищу и на корм скоту). В тени галерей, окружавших площадь по периметру, торговали фруктами.

Леонор пыталась прогнать воспоминания о Коллантесе, заменить их новыми яркими впечатлениями, но картины гибели соседа преследовали ее. А вот Амалия уже обо всем забыла, словно Леонор рассказывала ей о каких-то пустяках. Так же реагировал и Кандидо. Однажды утром она спросила у него, установлена ли причина пожара.

– Если что-то и выяснилось, мне об этом никто не говорил. Но думаю, его смерти кто-то да обрадовался, – рассеянно отозвался муж, имея в виду, что у погибшего было немало врагов.

Вскоре Кандидо уехал к адвокату – разбираться с невыполненными контрактами. Когда Леонор вышла из дома, рабочие убирали последние обуглившиеся доски. Дом Коллантеса все-таки обрушился. Среди обломков наверняка нашли останки хозяина… Леонор надеялась разузнать что-нибудь о состоянии тела, но ни рабочие, ни наблюдавшие за ними солдаты не упоминали ни о каких необычных находках. Смерть Коллантеса нимало их не заботила.

Дни в Гаване потекли своим чередом. По утрам Леонор встречалась с сеньоритой Бру, днем гуляла на Пласа-де-Армас, а потом вместе с Кандидо сидела в кафе «Лувр». Там они часто встречали Боаду или Олосагу с женой. Гавана выглядела современной и ухоженной, настоящая столица метрополии, в отличие от Мадрида, который напоминал какой-нибудь город в колониях, думала Леонор. Ей даже стало казаться, что женщина, прогуливающаяся здесь по рынку, и есть настоящая Леонор, а сурипанта, танцевавшая в театре, – всего лишь копия, подделка.

Наступил 1867 год.

– Когда премьера? – громко спросила Амалия, оглушенная колокольным звоном.

– Кандидо считает, что мне понадобится всего месяц репетиций, но я не знаю, хватит ли этого. В Мадриде я просто пела и танцевала и у меня уж точно никогда не было роли, похожей на королеву-рабыню.

– Пильдайн – отличный актер. Уверена, ты сможешь на него положиться. Если он продолжит питаться рисом и бобами, ты сможешь в прямом смысле лежать на нем, как на диване.

Кандидо познакомил Леонор с Пильдайном пару дней назад в кафе «Лувр». Это был дородный мужчина с тонкими усиками, слишком выделяющимися на его лице. Возможно, когда-то он и был привлекательным, но те времена давно прошли. Леонор он показался больше похожим на шкаф, чем на героя-любовника, – наверное, в этом были виноваты рис и бобы. Ее неприятно поразило и то, что бо́льшую часть разговора за жареными бананами и шампанским он хвастался своим успехом. При этом Пильдайн, казалось, был настроен помочь Леонор – то ли из галантности, то ли из уважения к ее мужу.

– Завидую тебе, – вдруг сказала Амалия, когда они с Леонор вышли из дверей театра «Виллануэва» на улице Морро, построенного у крепостной стены, когда-то защищавшей город. – Мне бы тоже хотелось обладать каким-нибудь талантом.

Кандидо рассказал Леонор, что всего несколько лет назад театр назывался цирком «Хабанеро». В нем шли легкие спектакли, а иногда даже устраивали танцевальные вечера. После смерти графа Виллануэвы, строителя железной дороги на Кубе, театр переименовали в его честь. Именно тогда Кандидо купил его и модернизировал. Леонор в сопровождении сеньориты Бру прошла по проходу, разделявшему партер, и поняла, что ее муж скромничал, описывая театр. Зал вмещал в два раза больше зрителей, чем театр-буфф на улице Магдалены.

– Вон отсюда! Да как вам только в голову могло прийти явиться в храм искусства со своими буржуазными замашками?!

Леонор не сразу поняла, кому были адресованы эти гневные слова. В ее сторону, словно паровоз, мчался среднего роста мужчина с гривой спутанных волос. Казалось, рукава сюртука вот-вот лопнут от напора его мускулистых рук. За ним едва поспевал Пильдайн и, тяжело дыша, пытался его урезонить:

– Сеньор Пардиньяс, прошу, проявите сдержанность! – молился актер, но вскоре он совсем запыхался и отстал.

– Вы Аквилино Пардиньяс? – спросила Леонор, когда автор решительно встал перед ней, скрестив руки на груди. – Позвольте сказать, что «Королева-рабыня» – замечательная пьеса.

– Да, а еще солнце светит! Разумеется, это замечательная пьеса! Именно поэтому вы не будете играть в ее постановке. Уж точно не главную роль.

Вспыльчивость Пардиньяса была обратно пропорциональна его весьма скромному росту. Но говорил он так громко, что это было больше похоже на крик.

– Пардиньяс, – вмешался Пильдайн. – Вы ведь не видели ни одного выступления жены Кандидо Серры, владельца этого театра.

Автор с презрением посмотрел на актера. Ему не понравилось, что Пильдайн подчеркнул положение Леонор.

– Единственное, что имеет значение, Пильдайн, это то, что я вижу прямо перед собой. Эта женщина, без сомнения, красива, но под платьем, которое, разумеется, стоит своих денег, скрывается обыкновенная третьесортная артистка, сурипанта! Думаете, до этого острова не докатилась весть о популярности театра-буфф? Еще как докатилась – вместе с рассказами о пошлости репертуара и весьма посредственной игре актрис. Актрис, которые хорошо поют и танцуют, но выходят на сцену лишь для того, чтобы радовать глаз зрителей, а не служить Мельпомене. Нет нужды демонстрировать, насколько вы плохая актриса, сеньора Леонор. Тот факт, что вы не отказались от роли, говорит сам за себя: вы не только бездарны, но и очень самоуверенны.

– Не знаю, что вам сказал мой муж, – пробормотала Леонор, ошеломленная тирадой, которую Пардиньяс обрушил на нее. – Но, уверяю вас, я пришла со всем смирением и готова учиться.

– Учиться?! Со смирением?! – заревел Пардиньяс, точно его терзал злой дух. В зале была прекрасная акустика, и его голос оглушал. – Как вы собираетесь научиться бытьчерной?! И после этого вы говорите, что читали мою пьесу! Разве вы не заметили, что главная героиня – чернокожая рабыня? Не могли бы вы объяснить мне, как смирение поможет вам почернеть?!

– Да ладно вам, мистер Пардиньяс, – весело вмешалась Амалия. – Можно нанести на лицо сажу, этого будет достаточно. Так делали уже много раз…

Лицо Пардиньяса побагровело. В конце концов он издал хриплый звук, похожий на тот, с каким из трубы паровоза вырывается дым, и ушел, бормоча что-то себе под нос. Леонор готова была сквозь землю провалиться: она и не знала, что ее участие в постановке все еще под вопросом. Из-за столкновения с Пардиньясом она почувствовала себя нелепо.

– Какой характер! – драматично заметила Амалия, выходя вслед за ней из театра, когда Леонор понадобилось срочно глотнуть свежего воздуха.

– Он прав. Как я могу играть чернокожую рабыню?

– Но ведь это театр. Или ты думаешь, что в Гаване есть черные актрисы? Публика не пойдет на постановку, в которой будет участвовать негритянка.

– Но это несправедливо.

– На этом острове полно гораздо бо́льшей несправедливости, уж поверь. Иногда я думаю, что неплохо было бы поставить пьесу о жизни рабов, даже если бы в ней сыграла белая женщина.

Леонор с удивлением посмотрела на Амалию. Она всегда была веселой и беззаботной, но сейчас в ее голосе слышалась грусть – та, что обычно скрывает тяжесть на душе.

– Мы живем в одном из тех мест, где рабство узаконено, – проговорила Амалия. – Есть люди, которые относятся к африканцам как к животным, которых забивают, когда они стареют и больше не могут работать. Некоторые причиняют им боль только потому, что это позволено. Мы очень далеки от того, чтобы видеть чернокожих актрис на сцене.

Внезапно Леонор осенило – будто части целого наконец соединились. Кандидо рассказывал, что Коллантес занимал видное положение в городе на Юге Соединенных Штатов, и люди, которые жили там, не хотели расставаться с рабовладением. «Кто-то наверняка обрадуется его смерти», – сказал Кандидо.

– Коллантес был одним из таких людей, – произнесла Леонор. – Поэтому тебе его не жаль.

– На этом острове тоже идет революция, Леонор. Она мало чем отличается от той, что в

Больше Амалия ничего не говорила на эту тему. Она вернулась к карете, где ждал Рикардо, ее раб. Леонор не хотелось думать, что Амалия имеет какое-то отношение к пожару, но ею снова овладело чувство беспомощности, которое она испытала во время плавания на корабле. Она снова стала игрушкой в руках судьбы. Революция, которая свела ее с Мауро, в конце концов заставила ее покинуть Испанию. Теперь, оказавшись на острове, она чувствовала себя во власти иных сил.

Леонор не знала, почему ей вдруг стало казаться, будто эти силы тоже как-то повлияют на ее жизнь.

Сахарный завод «Магнолия» работал с точностью часового механизма. В четыре часа утра раздавались девять ударов колокола – работники вставали и, съев тарелку риса с бобами, отправлялись на поле, где перед ними простиралось бескрайнее море сахарного тростника. Сколько бы времени они здесь ни провели, сколько бы снопов сахарного тростника ни связали, на следующий день все повторялось снова. Море было бескрайним. В одиннадцать объявляли перерыв, чтобы перекусить вяленым мясом, корнеплодами и хлебом, а после вновь брались за работу.

Никто не отлынивал – кнут Бидаче всегда был готов нанести удар, он поднимался и опускался до самой темноты. Когда в сумерках звучал колокольный звон, измученные работники брели к своим баракам. Их руки были покрыты волдырями и ссадинами от листьев тростника. Как только последний раб заходил в барак, Рамирес задвигал засов, запирая их снаружи. Сон не приносил облегчения, утром люди вставали разбитыми, а впереди их ждал очередной день каторжного труда.

Мауро пытался думать по ночам о Леонор. Он закрывал глаза под неровное дыхание Томасиньо и других галисийцев и вспоминал о ней, но это давалось ему все труднее. Лицо Леонор становилось размытым, как туман, детали постепенно стирались из памяти. Сны превращались в кошмары. В них Мауро бежал с плантации к возвышавшимся за нею горам, Рамирес бросался в погоню, а вслед за ним и Бидаче верхом на лошади. Ударом хлыста или выстрелом управляющий сшибал Мауро с ног и бил кнутом до тех пор, пока тот не терял сознание.

Воскресенье было единственным днем, когда распорядок менялся. Женщины стирали и развешивали на солнце рабочую одежду. Китайцы тихо собирались в своих углах, многие покупали на скудный заработок лотерейные билеты у продавцов, будто выигрыш, который они никогда не получат, сможет вызволить их из рабства. Африканцы возделывали крошечные участки земли, которые хозяин разрешил им засадить неподалеку от сахарного завода. Некоторые даже ухитрялись разводить свиней. Благодаря овощам, которые они выращивали, африканцы болели реже других работников. А еще, и может быть, даже в первую очередь, воскресенье было днем игр и танцев.

Мауро был поражен тем, как легко Томасиньо приспособился к жизни на сахарном заводе. Мальчишка вскоре стал неразлучен с Эмилиано: они часто вдвоем играли в колумбийскую игру тэхо. Когда галисиец выигрывал, сбивая камнем монеты на початке кукурузы, то радостно вскидывал руки к небу, а Эмилиано притворялся расстроенным.

– Нечестно, ты заступил за черту! Отдай монету!

Мауро возмущало то, как быстро люди привыкали к рабскому образу жизни. Они работали, а потом смеялись и танцевали под барабанный бой, будто забывали, кем были и где находились.

– На что уставился, галисиец? – Эмилиано усмехнулся, глядя на Томасиньо, который засмотрелся на домашних рабынь, работающих в саду Большого дома. – Хочешь привести на сахарный завод мулатку?

– Кажется, я влюбился.

– В которую? Может, я сам уже положил на нее глаз и нам придется драться.

– Да какая разница! В первую, кто со мной заговорит.

Томасиньо очаровала красота африканских женщин. Лежа на территории сахарного завода под пальмой, Мауро впервые уловил тень грусти в голосе Эмилиано, когда тот упомянул Росану, одну из служанок, чистящих статуи в саду. Галисийцу она показалась совсем юной – ей было, наверное, не больше шестнадцати лет.

– Она родилась на сахарном заводе, – сказал Эмилиано. – Дон Арсенио Боада взял ее к себе в дом. Все лучше, чем убиваться с этим проклятым тростником… Сегодня вечером до того, как прозвонит колокол, мы встретимся в магазине испанца. Вот уже три года мы не пропускаем ни одного воскресенья.

Магазином испанца называли палатку на окраине завода, где отставной армейский сержант втридорога продавал молоко и чоризо. У рабов не было выбора, и они давно смирились с драконовскими ценами. Вечером Эмилиано собирался встретиться там с Росаной. Они будут говорить о любви и о том, как им не хватает друг друга, может быть, даже помечтают о будущем, целуясь у реки. Потом Эмилиано ляжет спать куда более счастливым, чем обычно. В аду, где они находились, для любви тоже было место.

Мауро вновь охватила ярость. Такая же, как та, что заставила его потерять контроль над собой в Суточао из-за бесчинств Маругана, а до этого – присоединиться к революционерам Прима в Мадриде. Он уже много раз слышал, как ему повезло оказаться именно на заводе «Магнолия». Говорили, что дон Арсенио Боада – лучший плантатор на острове: машины, которые он купил, значительно облегчают переработку сахарного тростника, а у тех, кто усердно работает, никогда не возникает проблем с управляющим. К тому же в мае, после засухи, работать значительно легче…

Томасиньо и другие галисийцы согласились с тем, что сказал им управляющий насчет контрактов: как только транспортные расходы будут покрыты, они получат свободу. Все прекрасно понимали, что это обман, но галисийцы оказались в ловушке, и вскоре возмущение сменилось покорностью. Они, как и многие другие испанцы, отказывались признавать, что с ними нельзя обращаться как с животными. Несправедливо, что лишь немногие по-настоящему свободны и могут наслаждаться жизнью. Но никто не откажется от своих привилегий добровольно, без приставленного к горлу ножа. Исправить это невозможно, не пролив кровь.

В бараке звучали барабаны юка: каха, мула и качимбо.

– Давай, доктор, это не так уж сложно. – Эмилиано пригласил Мауро присоединиться к танцам, но тот предпочел остаться в стороне.

Томасиньо безуспешно пытался подражать движениям Эмилиано: африканец кружился все быстрее, словно лист в воздухе, и, казалось, был готов в любой момент взлететь. Вдруг появился Рамирес, и музыка резко оборвалась. Мауро нахмурился: капризы помощника Бидаче всегда сулили неприятности. Надсмотрщик снял рубашку и потребовал, чтобы музыканты сыграли мани́. Мауро слышал, с каким уважением рабы произносили это слово.

Все встали в круг. Рамирес стал вальяжно прохаживаться в центре круга – высокий, с рельефными мышцами. Очевидно, ему нравилось выставлять себя напоказ. Надсмотрщик ощупывал взглядом людей – казалось, он

Движения Рамиреса стали агрессивнее, он сжал кулаки и начал делать ложные выпады, вынуждая людей отступать и закрываться. Вскоре надсмотрщик выследил в толпе свою жертву и толкнул Эмилиано в плечо. Тому ничего не оставалось, как выйти в центр круга. Хлопанье в ладоши и барабанный бой усилились, среди рабов прокатился вздох облегчения. Эмилиано и Рамирес двигались под музыку, но их движения больше напоминали кулачный бой. Они наносили удары руками и ногами в воздух, демонстрируя свое мастерство. Эмилиано оказался гибким и грациозным, в стремительных движениях Рамиреса чувствовалась сила. Внезапно надсмотрщик ударил Эмилиано кулаком в челюсть. Мауро захотелось броситься вперед и остановить драку, но рабы продолжали бить в ладоши, а барабаны застучали быстрее. Стало понятно, что в этом и заключалась суть жестокого танца. Эмилиано нанес Рамиресу удар в живот, способный уложить любого, но тот даже не сбился с ритма. Они не защищались друг от друга, не пытались уклоняться от ударов. Перед каждым стояла только одна задача: продержаться дольше соперника.

Эмилиано и Рамирес наносили удары по очереди, но каждый выпад управляющего завершался сломанным носом, разбитой губой и другими увечьями раба. Слабые атаки Эмилиано почти не причиняли сопернику вреда. Танец превратился в расправу. Мауро не понимал, почему Эмилиано не покинет круг, почему никто не пытается остановить это варварство. Эмилиано стал промахиваться и бил уже по воздуху. Рамирес врезал ему кулаком в живот, заставил упасть на колени, а затем ударил локтем по голове. Эмилиано повалился на землю без сознания. Из его рта вытекла струйка крови. Рабы ликовали, будто увидели невероятный трюк фокусника. Они продолжали хлопать в ладоши и стучать в барабан. Люди впали в неистовый восторг, будто насилие ввело их в некое подобие транса.

Томасиньо и Мауро унесли Эмилиано в барак. Едва они успели его уложить, как откуда-то появился седой старик, которого Мауро видел на тростниковом поле в свой первый рабочий день.

– Принесите горсть земли с того места, где похоронили вашего галисийца, – сказал Колдун.

– Нам нужны лишь иголка с ниткой, чтобы зашить его раны, – возразил Мауро.

– Нельзя вылечить то, чем занимаются духи Пало Майомбе.

– Я не собираюсь выслушивать твои бредни. Почему это вообще произошло? Это ты убедил их танцевать безумное мани́?

– Мне нужна могильная земля.

Колдун опустился на колени рядом с Эмилиано, положил руку ему на лоб и забормотал на своем наречии, не обращая внимания на Мауро.

– Делай как он говорит… – прошептал Эмилиано, и Томасиньо выбежал из комнаты: он уже знал, что кладбище находилось за бараками.

Там был похоронен не только Галеа, но и многие другие рабы, погибшие за эти годы.

Несмотря на увечья, Эмилиано слегка приподнялся и прислонился головой к стене. Последние лучи заходящего солнца проникали в комнату сквозь маленькое окно. Улыбка раненого была похожа на улыбку грустного клоуна: его глаза начали опухать, скулы побагровели. Он приоткрыл рот, обнажив окровавленные зубы.

– От мани́ нельзя отказаться. Если тебя выберут, ты должен танцевать…

– Вы называете это безумиетанцем?

– Рамирес пришел за мной. – Эмилиано замолчал, будто ждал момента, чтобы сердце вновь забилось и вернуло его к жизни. – Бидаче нужны сильные негры для плантации, и он хочет свести Рамиреса с Росаной. Они хотят от меня избавиться.

Из его глаз хлынули слезы, которые он сдерживал во время боя, несмотря на боль от ударов. Мауро понял: все это было сделано ради того, чтобы Эмилиано не смог увидеться вечером с Росаной в магазине испанца, чтобы помнил свое место – место раба.

– Я больше этого не вынесу, Мауро. – Эмилиано обмяк, как ребенок, который впервые осознал предел своих возможностей. Вскоре вернулся Томасиньо с могильной землей. Колдун плюнул на нее и нанес на раны Эмилиано. – Мне нужно выбраться отсюда. Я уйду в горы, стану беглым рабом, а когда обзаведусь своим жильем, заберу Росану.

Значит, не все рабы на «Магнолии» смирились со своей судьбой, не все принимали новую реальность. Мауро слышал о тех, кто спасается бегством и скрывается в самых труднодоступных районах гор, в пещерах или паленке, деревнях беглых рабов, вдали от пристального взора управляющих вроде Бидаче.

– Мы сбежим, Эмилиано, – пообещал Мауро.

– Примерно год назад несколько конго пытались это сделать. Их убили еще до того, как они добрались до подножия горы, – предупредил их Колдун.

– Мне нужна еще пара дней, – сказал Мауро. – Думаю, я знаю, что можно сделать.

Он давно думал о возможном побеге и хорошо изучил распорядок дня Бидаче, Рамиреса и остальных надсмотрщиков. Приметил он и места, где можно укрыться, придумал, как выиграть немного времени, чтобы их не настигла погоня.

Арсенио Боада воспользовался первой же возможностью, чтобы подсесть к Амалии и Леонор в кафе «Лувр». Девушки были рады его компании, поскольку утомились от бесконечного хихиканья Терезы Баньолес, которая без удержу восхваляла своего мужа, Олосагу. Она ни на минуту не прекращала восхищаться его достижениями, хорошими отношениями с метрополией, а также количеством товаров и пассажиров, прибывающих на его кораблях из Испании.

– Без нас дела на этом острове шли бы совсем не так бойко!

– Никто в этом не сомневается, донья Тереза. Уверен, вскоре в честь Олосаги в этом городе назовут улицу или площадь. Он это заслужил. – После комплимента Боада перестал улыбаться, наклонился и что-то шепнул на ухо сеньоре Баньолес. Она тут же извинилась и с нервной улыбкой покинула их стол.

– Не хочу знать, что ты ей сказал, Арсенио.

– А какие могут быть варианты, Амалия? Я хотел поухаживать за тобой. Ты же знаешь, все с нетерпением ждут объявления о нашей помолвке! Но не волнуйся – завтра в театре мне придется сообщить, что ты снова меня отвергла.

– Твоими стараниями все станут считать меня роковой женщиной.

– Это меньшее из того, чего ты заслуживаешь, – пошутил Боада. – На самом деле я говорю серьезно: ты подумала над предложением провести со мной несколько дней в «Магнолии»?

– С тех пор как я ответила тебе в прошлый раз, ничего не изменилось. К тому же эти дни я намерена провести в Гаване. Составлю компанию Леонор, она вот-вот начнет репетировать новую пьесу. – И она взяла

Амалия не впервые пользовалась этим предлогом, чтобы уклониться от романтических поползновений Боады. Его это никогда не смущало, скорее наоборот – Арсенио наслаждался каждым отказом, будто это была часть танца, в котором все фигуры известны наперед и должны быть непременно исполнены. Он отличался от других плантаторов тем, что не придавал большого значения внешнему виду и не был заложником обычаев, крепко укоренившихся в Гаване, как и в любом испанском городе. Леонор легко могла представить его себе среди актеров театра-буфф, гуляющих по ночному Мадриду.

– На самом деле кое-что изменилось, – поправил он Амалию. – В этот раз я приглашаю не только тебя. Меня обещали посетить две сеньоры, прибывшие из Европы. Возможно, ты слышала о мадам Биссон?

При этих словах напускная строгость исчезла с лица Амалии, оно изменилось, как по волшебству. У нее вдруг загорелись глаза, будто Боада положил перед ней на стол вожделенную игрушку. Леонор извинилась и сказала, что ей нужно вернуться к Кандидо, которого она оставила одного уже довольно давно. На самом деле она поняла: нужно оставить Амалию и Арсенио наедине. Впервые после знакомства с Амалией Леонор почувствовала себя лишней.

Кандидо сидел в компании Лойнаса и еще одного юриста. Их разговоры всегда убаюкивали Леонор. Они, как обычно, обсуждали положение острова по отношению к Испании: кто-то считал, что Куба должна остаться независимой, кто-то мечтал о ее присоединении к Соединенным Штатам. В подобных спорах всегда побеждали те, кто ратовал за сохранение связей с короной. Политика в Гаване была сродни густой лаве – она погребла под собой все разговоры о смерти Коллантеса. Постепенно все пришли к мысли, что пожар произошел из-за несчастного случая, возможно, из-за свечи, которой нетрезвый Коллантес случайно поджег занавески. Говорили, что тем вечером он здорово напился на рождественском балу у губернатора. Эта ложь устроила всех.

– Устала? – спросил Кандидо, заметив состояние Леонор.

– Да. Но ты оставайся. Я попрошу Бернардо отвезти меня домой.

У Леонор вошло в привычку запираться в спальне вдвоем с Идалиной и разговаривать с ней до поздней ночи. Леонор обрела в ней ту мать, какой у нее никогда не было. Ее собственная мать не проявляла к ней столько доброты и участия, сколько дарила ей служанка. Идалина искренне интересовалась душевным состоянием Леонор и всегда давала дельные советы, помогавшие унять тревогу.

– Мы можем говорить об этом снова и снова, но результат всегда будет один: Коллантесу лучше там, где он сейчас, – в который раз повторяла Идалина.

– Говорят, он жестоко обходился со своими рабами, но, возможно, у него были проблемы и с властями? Почему никто даже не рассматривает возможность того, что это могло быть убийство?

– Он был не просто зверь, сеньора Леонор. Он выставлял свои зверства напоказ: многие видели, как на рынке «Кристина» он избивал своих рабов до полусмерти. Это никому не нравилось. Ни чернокожим, ни тем, кто желает, чтобы все оставалось по-прежнему. Верхушке общества выгодно делать вид, что на Кубе с рабами обращаются хорошо… Все, что происходит на тростниковых плантациях, там и остается.

Леонор еще ни разу не была на тростниковой плантации. Ей захотелось съездить к Боаде вместе с Амалией, чтобы посмотреть, как работают сахарные заводы, которые приносят столько денег своим владельцам. Однако стоило ей упомянуть об этом, как Идалина неловко заерзала на стуле, будто хотела сказать, что лучше туда не ездить. Когда же Леонор спросила ее об этом, ответ оказался неожиданным.

– Совсем наоборот, сеньора, – сказала Идалина. – Моя дочь… Вы уже знаете, что нас разлучили. Когда она родилась, я работала в поместье «Магнолия», принадлежавшем дону Арсенио Боаде. Едва моей дочери исполнилось пять, он продал меня господину Серре, а ее оставил работать в доме. Ее зовут Росана, она домашняя рабыня, как и я. Иногда она присылает мне письма, в которых рассказывает о своей жизни. Я не умею читать, но на рынке мулат Кристо за реал читает письмо вслух и пишет ответ под диктовку.

Мать и дочь так далеко друг от друга – и в то же время близко, думала Леонор. Идалина не видела Росану больше десяти лет, будто та жила на другом континенте, хотя до нее всего день езды на поезде. Если бы у Леонор была возможность, они бы без колебаний отправились в «Магнолию», чтобы своими глазами увидеть, как там Росана, но на этой неделе у нее начинались репетиции.

Когда Леонор рассказала Кандидо о своих разногласиях с Аквилино Пардиньясом, муж попросил ее не придавать случившемуся большого значения – всем был хорошо известен вспыльчивый нрав писателя, из-за которого он порой вел себя как сумасшедший. Кандидо обещал все исправить.

– Где сеньор Пардиньяс?

Когда Леонор пришла в театр, ее встретил Пабло Пильдайн. Сопровождавший его мужчина представился:

– Ортис Тапиа! – Это был андалузец с сильным акцентом и телосложением тореадора, хотя ему, должно быть, уже минуло шестьдесят. – Вы донья Леонор Морелл, жена дона Кандидо? Приятно познакомиться, вот ваш экзем-пляр пьесы. Ваш персонаж – Бартола. Сеньор Пильдайн сыграет Пелона.

Леонор взглянула на название: «„Цветок тыквы“, пародия на пьесу „Цветок-однодневка“». И подзаголовок: «Меломимическое, трагикомическое, драматически-бурлескное каприччио в одном действии».

– Вот это да! – удивилась Леонор.

– Настоящий вызов для таких амбициозных актеров, как мы, не правда ли? – попытался приободрить ее Пильдайн.

– А как же «Королева-рабыня»?

– Разве Кандидо Серра вам не сказал? – Пильдайн покраснел и нехотя объяснил: – Аквилино Пардиньяс не хотел, чтобы его произведение исполнялось в «таких условиях»… Но мы от этого только в выигрыше! Вот увидите, «Цветок тыквы» сеньора Ортиса Тапиа – первоклассная комическая пьеса.

Ортис Тапиа не хотел говорить о Пардиньясе: по его мнению, тот был слишком высокомерен. Леонор и Пильдайн уселись в кресла на сцене и начали читать текст. По задумке автора, актеры должны были говорить, имитируя андалузский акцент. Леонор сомневалась, что в Гаване его поймут, но, прочитав несколько страниц, поняла: акцент – наименьшая из проблем. Пьеса оказалась совсем не смешной, текст был откровенно плох.

– Нас ждет провал, – сказал Пильдайн, как только они с Леонор остались вдвоем.

Он не желал ее обманывать.

– Вы великолепный актер: неужели вам хочется играть эту ерунду вместо пьесы Пардиньяса?

– Ябылвеликолепным актером, Леонор. Теперь я лишь его тень, разве вы не видите? Я растолстел и часто бываю нетрезв. Ваш муж платит мне из добрых побуждений, с его стороны это скорее благотворительность. Но кто я такой, чтобы отказывать Кандидо Серре? Да, я мог бы напоследок блеснуть на сцене в «Королеве-рабыне», но Пардиньяс слишком упрям… Из-за этого высокомерного писаки

Улица Сан-Хуан-де-Дьос была очень узкой и короткой: всего в несколько домов. Строения были шаткими и ветхими, окруженные зелеными деревянными заборчиками. Посреди улицы расползлась зловонная лужа, сто лет назад появившаяся в воронке от снаряда, упавшего там, когда англичане вели осаду Гаваны. Местные жители так и называли эту улицу – улицей Бомбы. Среди покосившихся заборов виднелась церквушка, напоминавшая лачугу.

– Здесь не место для сеньоры, – хмуро сказал Бернардо, когда Леонор вышла из экипажа.

– Я ненадолго.

Бернардо был самым преданным слугой Кандидо, одним из тех, кто твердо знал разницу между рабами и господами. Именно поэтому он настаивал на том, чтобы отвезти Леонор обратно во дворец на улицу Беласкоайн. Женщины, встречавшиеся им на пути, бросали на него любопытные взгляды, но Бернардо не обращал на них внимания: род их занятий был очевиден.

Однако Леонор не разделяла опасений Бернардо.

Пильдайн сказал, что Аквилино Пардиньяс живет в пятом доме. Единственная дверь оказалась не заперта, но солнечный свет, заливавший улицу, внутрь не проникал. Войдя, Леонор увидела потертые стулья, засаленное кресло-качалку, стол с остатками пищи и ширму, едва скрывающую кровать с застиранным покрывалом. Стена над кроватью была увешана картинками с изображениями святых. Леонор бросилось в глаза изображение человека, похожего на святого Панкратия. Кожа у него была черной.

– Чего вам надо? Я принимаю только мужчин, – резко сказала ей женщина, выйдя из-за ширмы.

– Я ищу дона Аквилино Пардиньяса.

– Он наверху, но вряд ли вам откроет. К нему приходят только те, кому он должен.

Но тут, вопреки словам незнакомки, Пардиньяс приоткрыл дверь и даже высунул нос наружу.

– А вы еще что здесь делаете?

– Позвольте мне войти, прошу, мне нужно с вами поговорить, – попросила Леонор.

– Мне столько же дела до ваших нужд, сколько до геморроя папы римского!

И Пардиньяс захлопнул дверь. Прислушиваясь к его приглушенному ворчанию, Леонор пыталась придумать, как заставить писателя уделить ей хотя бы несколько минут.

– Я хотела бы заплатить вам за время, потраченное на подготовку спектакля, – внезапно осенило ее.

Леонор не знала, насколько убедительно прозвучали ее слова, но услышала, что Пардиньяс перестал нервно расхаживать по комнате. Через несколько секунд дверь снова приоткрылась.

– Я человек, который во всем ищет справедливости. Будетсправедливо,если я получу компенсацию за разочарование, которое испытал, не найдя ее, – с этими словами он все-таки впустил Леонор внутрь.

Комната, в которой она оказалась, была похожа на сундук, набитый бумагой. Некое подобие лабиринта из книг и рукописей вело к единственному стулу; рядом на расшатанном столе стояла пишущая машинка.

– У меня только один стул, и я бы предпочел оставить его себе. Вам явно нравится демонстрировать свою фигуру, так что позволю себе предположить: вы не откажетесь постоять, пока будете доставать из сумки мои деньги.

– Я вам заплачу, но сначала хочу попросить кое о чем. Вернитесь в театр.

– Пути назад нет. Я высказал вашему мужу все, что о нем думаю: он тщеславный богатый глупец! Мнит себя сеньором, а на деле просто осел, кусок мяса, у которого не больше ума, чем у хамелеона, хотя у обоих одинаково лживая натура!

– А если я поговорю с ним…

– Мне жаль, но Аквилино Пардиньяс ни перед кем пресмыкаться не будет. Вы, конечно, удивлены, что такие люди существуют! Очевидно, вы сами не прочь замараться в грязи, раз вышли замуж за старика вроде Кандидо – и все ради его денег. Но я не такой! Я властвую над своим голодом, а не он надо мной.

– Как вы смеете… Вы меня совсем не знаете, чтобы делать такие заключения!

– Верно! Я позволил себе использовать клише, связанное с проститутками. Разве сурипанты не из их числа?

Из соседней комнаты вдруг донесся хриплый кашель. Дверь в нее была приоткрыта, и Леонор увидела кровать, вокруг которой были разбросаны пустые винные бутылки. Пардиньяс встал и захлопнул дверь.

– Итак, я оценил бы свою печаль из-за сорвавшейся постановки «Королевы-рабыни» не меньше чем в сто песо.

Леонор достала деньги из своей сумочки для подаяний и положила рядом с пишущей машинкой.

– Может, вы и лучший писатель на Кубе, но это не мешает вам быть и самым ужасным человеком на этом острове.

Уходя, она услышала, как Пардиньяс пересчитывает деньги.

– Сеньора, я не рассчитывал на такую щедрость! Уж и не знаю, смогу ли когда-нибудь расплатиться! – крикнул он ей вслед.

Леонор пыталась забыть свой визит к Аквилино Пардиньясу, но насмешки писателя крепко засели у нее в голове. Во время ужина с Кандидо она угрюмо молчала и едва притронулась к еде. Леонор никогда не стеснялась своей работы на сцене и на оскорбления, которые позволяли себе некоторые мадридцы, отвечала с надменностью или с улыбкой. Она думала, что привыкла к насмешкам. Но оставалась ли она той девушкой, которая веселилась с Пили и Ардериусом после каждого выступления? Та Леонор презирала бы нынешнюю, ведь она вышла за богача, который годился ей в отцы, и теперь будет выступать в одном из лучших театров Гаваны лишь благодаря связям мужа. Наслаждаясь роскошью, вышколенной прислугой, беззаботными посиделками в кафе, поездками в экипажах и покупками в дорогих магазинах, Леонор давно перестала задумываться о том, сколько все это стоит.

– Что тебя беспокоит? – спросил Кандидо.

– Тебе не следовало настаивать, чтобы я исполняла главную роль в «Королеве-рабыне». Я говорю о той пьесе, которую должны были ставить в твоем театре, а не о нелепом «Цветке тыквы». В «Королеве-рабыне» главную роль должна исполнять негритянка.

Кандидо положил столовые приборы рядом с тарелкой. Его взгляд блуждал. Он выглядел измученным, будто внезапно лишился сил.

– Что ты хочешь, чтобы я сделал? – жалобно пробормотал он. – Я как могу забочусь о твоем благополучии.

Жестоко было обвинять Кандидо в сложившейся ситуации. Леонор ненавидела себя. Она думала, что сможет жить как продажная женщина, и совесть не будет ее мучить. Так она себя и чувствовала: в плохие дни – содержанкой, а в хорошие – посредственной комической актрисой. Возможно, именно поэтому ее так задели обвинения Пардиньяса.

– Ты прав, твоей вины тут нет. Мне нужно время. В моей жизни произошло слишком много изменений. Все произошло так быстро… Если не возражаешь, я бы хотела съездить с Амалией на плантацию Арсенио Боады. Думаю, несколько дней вдали от Гаваны пойдут мне на пользу. Обещаю: когда вернусь, я стану той женщиной, которой ты заслуживаешь.

– Говорят, он умеет превращаться в собаку.

– Томасиньо, ты действительно

– Ты же видел, что он сделал с ранами Эмилиано. Вылечил его мазью из могильной земли! На следующий день даже отеков не осталось… У этих людей свои боги, Мауро. И слух у них лучше, чем у наших. Они исцеляют их и наказывают их врагов…

– Не приписывай Колдуну лишнего. Оглянись вокруг: какая ему польза от превращения в собаку? Помочиться Бидаче на дверь? Свободным-то он не стал.

Томасиньо угрюмо откусил кусок вяленой говядины. Скоро зазвонит колокол, придется возвращаться на плантацию. Мауро знал, что у друга на уме: Томасиньо уехал далеко от галисийских земель, но по-прежнему боялся, что Святая Компания отыщет его. И, наверное, считал, что боги Пало Майомбе с их непроизносимыми именами сумеют его защитить, воздвигнув вокруг что-то наподобие щита. Как ни странно, парнишка был счастлив в «Магнолии». Работа его тяготила, но не больше, чем остальных; он, как и другие, страдал от недостатка сна, но при этом прекрасно вписался в местную компанию. Африканцы уважали Томасиньо, и это уже было больше того, что он получал от земляков в Суточао.

Звуки гитары нарушили сонную тишину короткой дневной передышки. Один из мулатов стал напевать песню, полную тоски по прошлому.

Нежная баямка! Разве ты забыла,

Как собой мне солнце в небе заменила?

Как, исполненный любви, я плеча касался,

И невинный поцелуй на челе остался?

Разве ты забыла этот миг блаженный?

Как тебя любил я, счастьем вдохновленный?

Как твоей красой покорно восхищался

И к груди твоей восторженно склонялся?

Голос певца стих, когда они подходили к тростниковому полю. Говорили, что эту песню сочинил некий Форнарис, и с тех пор ее поют на всех плантациях острова. Когда Мауро услышал ее впервые, он вспомнил о Леонор и о счастье, которое испытал рядом с ней, когда она пела ему на чердаке. Теперь все это было так далеко, что казалось сном.

Все планы Мауро оказались несбыточными. Он не мог свободно перемещаться и искать Леонор – оставалось только бежать. Он уже несколько дней обдумывал побег. Было нелегко, но Мауро все же удалось убедить Эмилиано и других рабов дождаться подходящего случая. Условия, в которых одни работали годами, а другие и всю жизнь, свидетельствовали о том, что труд рабов ничего не стоит и хозяева ими не дорожат. Однако заводу нужна рабочая сила – кто-то должен срезать сахарный тростник. Мауро был уверен: если поджечь барак, Бидаче и его помощники перепугаются, что останутся без рабочих, и сделают все возможное, чтобы потушить огонь. В этот момент и нужно бежать. Конечно, они не обретут настоящей свободы, станут беглыми рабами, но африканцы рассказывали, что в горах скрывается много беглецов.

Единственный способ сохранить свободу – устраивать убежища в пещерах, вдали от других поселений. Беглые рабы не смели даже приближаться к деревням, ведь на острове полно охотников за головами. Последнее, чего хотело правительство Кубы, – дать рабам надежду, будто они могут стать свободными людьми.

– Что с тобой творится?

Мауро обнаружил Эмилиано посреди тростникового поля: его взгляд был прикован к земле, рука с серпом безвольно опустилась. Он замер, как статуя, и смотрел прямо перед собой. Вопроса он не услышал. Мауро попытался заставить его продолжить работу: если Бидаче увидит, что Эмилиано ничего не делает, ударов хлыстом не миновать.

– Именно этого я и хочу, – решительно ответил Эмилиано, несмотря на предупреждение об опасности.

Его рука сжалась на рукояти серпа, и Мауро понял, о чем он думает.

– Сделать это сейчас – безумие. У нас ничего не получится. Нужно подождать.

– Я не прошу тебя идти со мной.

Возвышаясь на коне над морем тростника, Бидаче направился к ним. Должно быть, заметил, что их ряд отстает от остальных.

– Тогда Росана рисковала напрасно. – Мауро попытался образумить Эмилиано. Рабыня выкрала и передала им коробок спичек из Большого дома, чтобы они могли устроить пожар и сбежать. – Я слышал, через пару дней на завод приедет Боада. Явится из Гаваны со своей компанией. Лучший момент для побега! Надзиратель с помощниками будут слишком заняты, выполняя поручения сеньора и его гостей…

Глаза Эмилиано наполнились слезами. Он оглянулся назад: Бидаче уже начал кричать, приближаясь к ним. Управляющего интересовало, что, черт возьми, происходит и почему они не срезают тростник.

– Я виделся с Росаной в саду Большого дома. У нее разбита губа, а лицо все в синяках… Один слуга рассказал… она сопротивлялась как могла, но Рамирес…

Мауро не нужны были дальнейшие объяснения. Попытки девушки избежать приставаний помощника Бидаче ни к чему не привели. Все знали, что рано или поздно тот своего добьется.

– Я убью их… и сбегу в горы.

И Эмилиано без лишних рассуждений, размахивая серпом, бросился на Бидаче, который уже находился всего в нескольких метрах от них. Внезапность нападения позволила Эмилиано нанести первый удар, но управляющий дернул лошадь за поводья и увернулся от второго. Серп вонзился животному в грудь. Лошадь встала на дыбы и копытами впечатала раба в землю. Бидаче выхватил револьвер из кобуры и позвал своих помощников, которые уже и так направлялись к нему во главе с Рамиресом. Эмилиано пополз между тростником, превозмогая боль от удара лошади, в то время как управляющий спешился и пошел в его сторону.

Мауро понимал: достать спички и воспользоваться ими сейчас означало бы отказаться от вынашиваемого им плана побега. Однако ясно было и другое: если он ничего не предпримет, Эмилиано убьют. Он зажег одну из спичек и поднес ее к сухим тростниковым листьям. Пламя вспыхнуло и в считаные секунды воздвигло стену, защищающую их от Бидаче.

– Бежать можешь?

Мауро поднял раба с земли. Эмилиано было по-прежнему тяжело дышать, но он кивнул, и они бросились через тростник.

Вокруг царил хаос из криков и огня. Некоторые рабы бросились за ведрами с водой. Раздался крик Рамиреса – он приказывал поставить щиты, чтобы пламя не охватило всю плантацию. Мауро с Эмилиано бежали изо всех сил. Они вот-вот должны были выскочить из зарослей тростника около тех ворот сахарного завода, через которые можно выйти к подножию горы, а там уж их будет невозможно отыскать.

Стоило им выбежать на открытое пространство, как они услышали позади тяжелое дыхание гнавшейся за ними лошади. Резкий удар в спину сбил Мауро с ног. Следом за ним упал Эмилиано, получив удар по ногам. Лошадь затормозила, Рамирес спешился и приставил ко лбу Эмилиано дуло револьвера.

– Не стреляй! – Приказ Бидаче помешал ему

Рамирес ударил Эмилиано стволом по подбородку. Несмотря на кровавую рану, Мауро видел, что его друг улыбался.

– Ты упустил свой шанс. Клянусь, в следующий раз я тебя убью, – проговорил Эмилиано.

– Сперва попробуй выбраться из колодок живым.

Солнце садилось по ту сторону тростникового моря. Сквозь фиолетовые облака пробивался розоватый свет. Леонор сидела на террасе дома Арсенио Боады. Когда она отказалась от кокосовой воды, грузная служанка медленно отошла от нее с подносом в руках. Зазвонил колокол, и по двору, видневшемуся сквозь сад, прошли рабы. Освещенные сумеречным светом, они возвращались в свой белый барак после рабочего дня. Боада рассказал, что два дня назад на плантации случился пожар, и сбор урожая приостановили. Управляющий с помощниками продолжали расчищать поле и подсчитывать убытки. Чтобы наверстать упущенное, время работы было увеличено.

Леонор чувствовала, что в поместье «Магнолия», посреди природы, которая была царицей острова задолго до появления здесь первого испанца, жизнь течет с совершенно другой скоростью. Поездка была странной. В поезде Амалия Бру почти не разговаривала с ней, а по прибытии заперлась в своей спальне. Она не находила себе места от беспокойства и только робко улыбалась при каждой попытке завести с ней разговор. Леонор не знала, почему подруга так себя ведет. И это лишь усиливало чувство одиночества, вновь охватившее ее после встречи с Аквилино Пардиньясом.

Леонор чувствовала себя так, будто стоит на сцене, но при этом не имеет ни малейшего представления о пьесе. Все взгляды обращены в ее сторону, а она не знает роли. Все решили другие люди. У Леонор даже не было времени обдумать, хочет ли она стать женой Кандидо Серры со всеми вытекающими из этого решения последствиями. Но думать об этом уже поздно. Леонор лишилась свободы, став пленницей судьбы. Однако, провожая уходящий день в «Магнолии», она почувствовала, что способна снова взять бразды правления в свои руки.

– Ужин скоро будет готов. Если потребуется, служанка поможет со всем необходимым. – Хозяин поместья старался вести себя непринужденно, но чем дольше они находились в его доме, тем напряженнее он становился.

Обходительность, с которой Арсенио Боада старался обращаться с Леонор, постепенно сходила на нет, особенно после прибытия экипажа с гостьями из Европы, которыми так интересовалась Амалия.

Леонор вернулась в дом и поднялась в свою спальню. Она чувствовала, что весь дом замер в предвкушении сегодняшнего вечера – не только освещенные свечами комнаты, но и те, где занавески были задернуты и царила темнота. Ожиданием была пронизана даже тишина, в которой служанки накрывали на стол. В самой атмосфере дома царило предчувствие чего-то очень важного.

У двери в комнату Леонор ожидала служанка, предложившая помочь ей причесаться и переодеться. На вид служанке было лет шестнадцать, не больше. Она стояла, опустив глаза, как будто стеснялась слегка припухшей губы и ссадины на скуле.

– Поскользнулась, пока мыла окна. Я очень неуклюжая, все время спотыкаюсь, – ответила она на вопрос Леонор.

– Ты можешь мне не лгать. Если тебе здесь плохо, я могу поговорить с сеньором Боадой. – Леонор попыталась поймать взгляд девушки, но та отвернулась. – Как тебя зовут?

– Росана. Не беспокойтесь, это и правда пустяк. Хотите, я приготовлю вам ванну? У сеньора Боады есть специальная система, такую мало где можно встретить. Называется «душ». Вы как будто стоите под дождем.

– Я знаю твою мать. Она работает у меня, – сказала Леонор. – Ее зовут Идалина.

При звуках этого имени будто приоткрылись створки ракушки, в которой пряталась Росана. По ее лицу было видно, что у нее тысяча вопросов, накопившихся за годы разлуки, но она еще не доверяла Леонор и боялась их задать.

– С твоей матерью все в порядке, – поспешила успокоить ее Леонор, чуть подавшись вперед. – В моем доме хорошо обращаются со слугами. Можно сказать, она стала одной из моих самых близких подруг с тех пор, как я прибыла на остров. Идалина рассказывала о тебе и о том, что ты иногда посылаешь ей письма. Она думает, что тебе хорошо на заводе Боады, но это ведь не так, верно? Расскажи, в чем дело, я могу помочь.

– Если вы действительно хотите помочь, передайте моей матери, что я счастлива.

– Кто тебя ударил?

– Никто, сеньора. Вы передадите маме, что все хорошо? Скажите, что я влюблена и однажды выйду замуж за раба по имени Эмилиано. Когда мы освободимся, мы ее навестим.

Леонор собиралась добиться от Росаны правдивого ответа, но глаза девушки наполнились слезами, а дыхание стало прерывистым: страх огорчить мать оказался сильнее страданий. Росана не хотела понапрасну тревожить мать, ведь она все равно не сможет помочь.

– Я передам ей твои слова, обещаю, – наконец сдалась Леонор.

Неприятный осадок от короткой беседы с Росаной еще оставался в душе Леонор, когда она вошла в гостиную. Амалия Бру и Арсенио Боада уже были здесь. Наступил вечер, освещение в комнате было приглушенным, и тени окутывали сидевших за круглым столом. Амалия и Боада едва слышно поздоровались с Леонор и продолжили сидеть в тишине. На столе не было посуды, лишь в самом центре стояла незажженная свеча. Но Леонор, погруженная в свои мысли, не обратила на это внимания. Она собиралась сдержать обещание, данное Росане, но, взглянув на Боаду, поняла, что должна поговорить с ним о том, как в его поместье обращаются с рабами. Может, ей даже удастся выкупить у него Росану и увезти с собой в Гавану. Однако Леонор не успела вымолвить и слова, как Боада встал из-за стола.

– А вот и наши гостьи. Леонор, Амалия, позвольте представить вам мадам Биссон и сеньору Клару де Вильяфранка.

Пожилая женщина вошла в гостиную, опираясь на руку спутницы. Женщина была в длинном черном платье, простом, без украшений – лишь на манжетах виднелись кружева. Седые волосы были собраны в пучок, а глаза скрывали черные очки, в которых в полумраке комнаты наверняка ничего не было видно.

–Bonsoir[1], – едва слышно проговорила мадам Биссон.

Клара де Вильяфранка помогла ей сесть за стол. В отличие от мадам Биссон, она была одета как женщина из высших кругов европейского общества, а ее руки и шею украшали драгоценности.

Прислуга ушла, затворив двери в гостиную. Боада достал спичку и зажег свечу. Огонек дрожал на сквозняке, отбрасывая тени на лица сидящих за столом.

– Вы когда-нибудь посещали спиритические сеансы? – спросила Клара, обводя взглядом присутствующих, и улыбнулась, заметив испуг Леонор: та напряженно думала о том, что ей нужно прямо сейчас

Но Амалия удержала ее:

– Знаю, мне следовало тебя предупредить, но я боялась, что ты не захочешь присутствовать, а я в тебе нуждаюсь. Мне нужна подруга. Я так же напугана, как и ты.

– Не хочу показаться невежливой, Амалия… Я слышала, есть люди, которые становились свидетелями разных чудес, но… Я не очень-то во все это верю. Думаю, мне лучше уйти, – ответила Леонор.

– Забудьте обо всем, что слышали раньше или испытали на других сеансах, – предупредила Клара. – Дверь, которую мадам Биссон может открыть, для других заперта. Тебя зовут Леонор, верно? Вот увидишь, то, что произойдет сегодня вечером, связано с фактами, а не с верой.

Леонор собиралась встать из-за стола, но Амалия крепче сжала ее руку, и прежде, чем Леонор нашла слова, чтобы извиниться и уйти, мадам Биссон снова забормотала по-французски. Клара слегка наклонилась к ней, прислушалась и кивнула.

– Мы не будем вызывать призраков тех, кого знали вы, – перевела она, обращаясь к Леонор. – Мы собрались здесь ради сеньориты Амалии Бру и тех, кого она потеряла.

По спине Леонор пробежал холодок. Что это, намек на то, что случилось на улице Эспехо? Могла ли явиться в эту тускло освещенную комнату душа убитого ею солдата, скрываться в тени и ждать, когда Леонор понесет наказание за содеянное? Мадам Биссон сняла очки, и все увидели ее зашитые веки («Она решила ослепнуть в этом мире, чтобы лучше видеть тот, другой», – пояснила Клара), а затем все пятеро взялись за руки, образовав круг.

– Вы их чувствуете? – испуганно спросила Амалия. – Моих родителей?

Ответом ей стала тягостная тишина. Никто не смел произнести ни слова, собравшиеся за столом едва дышали – ни Амалия, ни Боада, ни тем более Леонор, которая чувствовала пульсацию крови в запястье, прижатом к руке подруги. Завеса, разделяющая мир живых и мертвых, будто становилась все тоньше. Леонор показалось, что она видит силуэты умерших мужчин и женщин, столпившихся у стен. Она не знала, были ли среди них родители Амалии, или солдат с улицы Эспехо, или тот человек, которого расстреляли у нее на глазах в Мадриде, или люди, кто много лет назад погиб в этом доме. Шум, который поначалу напоминал гул моря, оказался шепотом множества голосов. Десятки людей что-то говорили, не слушая других, но желая быть услышанными. Мадам Биссон снова начала бормотать. Клара переводила слова, которые слетали с ее губ.

– На море бушует шторм… я вижу корабль. В трюме течь, вода прибывает. Матросы боятся, что корабль затонет… кричат пассажирам, чтобы те поднимались на палубу. Нужно садиться в спасательные шлюпки… но твой отец… он хочет кое-что захватить с собой…

– А мама? Это мама говорит? – спросила Амалия, чуть не плача.

Клара взмахом руки заставила ее замолчать и продолжила переводить поток слов, беспрерывно текущий из уст мадам Биссон. Пожилая женщина пересказывала то, что ей удавалось расслышать в шуме голосов, заполнивших комнату.

– Я напугана, но спускаюсь за ним в каюту.Онов сейфе… Но твой отец так взволнован… Волны захлестывают в каюту через разбитые иллюминаторы… Он никак не может ввести нужную комбинацию. Я кричу, чтобы он оставил сейф, нужно бежать, но он говорит, что мы отправились во Флориду только затем, чтобы передатьэто,и, если погибнем, а сейф окажется на дне океана, наша жертва будет напрасной…

– А что, что в сейфе?! – спросила Амалия.

– Корабль начинает крениться, и я поскальзываюсь, – продолжала переводить Клара, будто не услышав вопроса. – Поскальзываюсь и падаю на пол, хотя твой отец пытается меня подхватить. Не помню, чтобы мне было больно, но вода, заливающая каюту, окрасилась в красный. Твой отец начал кричать и плакать, и больше я ничего не помню…

– Амалия. Дочка.

Все повернулись к мадам Биссон. Она шевелила губами, но слова, вылетавшие у нее изо рта, произносила не она. Это был голос женщины в самом расцвете сил, говорившей на идеальном испанском.

– Мама? – пробормотала Амалия, желая и вместе с тем боясь услышать ответ.

– Я не хотела оставлять тебя одну, ты так молода… Но твой отец… Мы оба погибли в тот вечер. То, что от нас осталось, покоится глубоко на дне океана, у побережья Флориды. Неважно, что станет с нашими телами, но то, что мы везли в сейфе… тоже никто не найдет. И вода сотрет буквы с бумаги…

– Что это были за бумаги?

В комнате снова воцарилась тишина. Вопрос Амалии остался без ответа. Голоса, которые прежде доносились из окружавшей стол темноты, тоже умолкли.

– Возвращайся домой, – внезапно произнесла мадам Биссон. Ее голос вновь изменился, он звучало устало, с ними теперь говорил немолодой мужчина. – Ты найдешь копию в алом секретере. Сделай то, что должна. Мы с твоей мамой знаем, каким человеком ты стала, и очень тобой гордимся. Не бойся последствий, какими бы они ни были. Нет такого адского пламени, которого ты не смогла бы потушить.

– Отец!

Не успела Амалия опомниться, как мадам Биссон вдруг резко выпрямилась, а потом повалилась на стол. Клара успела заботливо придержать ей голову. Она попросила Боаду распахнуть окна: пожилая женщина задыхалась. Хозяин дома бросился исполнять ее просьбу, в комнату вошли слуги. Двое из них помогли Кларе поднять потерявшую сознание мадам Биссон.

Амалия, заливаясь слезами, выбежала из комнаты. Слуги зажгли свечи, сумрак потустороннего мира, сгустившийся вокруг собравшихся, рассеялся.

Ближе к ночи зазвучали африканские барабаны. Леонор пояснили: так между собой общаются рабы соседних сахарных заводов, но ей не было до этого дела – то, что случилось в гостиной, потрясло ее до глубины души. Она не могла ни спать, ни есть и решила прогуляться в саду у Большого дома. Воздух был теплым, и она старалась сосредоточиться на том, что было перед глазами, – на листьях деревьев и цветах, которых она касалась кончиками пальцев. Это помогало вернуться из мира, вход в который приоткрыла мадам Биссон, в реальность.

Леонор думала, что осталась одна, но внезапно ощутила чье-то невидимое присутствие.

– Победить страх нелегко, но иногда удается. Тогда человек учится жить иначе и смотрит на мир другими глазами. Следует признать: люди способны видеть и слышать лишь малую часть того, что существует на самом деле.

Леонор обернулась и увидела Клару, которая шла по дорожке с сигаретой в руке. Она сказала, что мадам Биссон уснула – восстановление сил после сеанса займет несколько дней. С годами ей все труднее быть медиумом и слушать голоса с другой стороны. Но она готова на это ради тех,

– Если бы не она, я бы сейчас перед тобой не стояла, – призналась Клара. – В раннем детстве я потеряла свою сестру Люсию. Трудно описать, что ей пришлось вынести, прежде чем болезнь забрала ее. – Хотя Клара говорила о том, что случилось давно, на ее глазах показались слезы. – Однажды Люсия ненадолго вернулась, чтобы спасти меня. И с тех пор мне не нужно бороться с миром, который всегда более жесток к нам, женщинам, чем к мужчинам. С несправедливым миром, который определяет твою судьбу в зависимости от происхождения: родившись в бедности, в ней ты, скорее всего, и умрешь. Как видишь, я стала одним из редких исключений.

– Ты смогла поговорить с сестрой?

– Мадам Биссон связалась с Люсией и дала ей возможность попрощаться, а мне – поблагодарить сестру за все, что она для меня сделала. Какой бы путь мы ни избрали, однажды возникает потребность в последний раз поговорить с теми, кто ушел от нас.

Леонор молчала, думая обо всех своих неудачах, и вдруг вспомнила Мауро: что стало со студентом-революционером? Вдруг ему так и не удалось покинуть Мадрид? Что, если его призрак сейчас рядом с ней, пришел, чтобы они смогли попрощаться?

– Порой мы обвиняем судьбу, нам кажется, будто мы марионетки в ее руках. Но это не так: есть скрытые силы, которые мы в состоянии понять, если научиться. Нужно открыть глаза и смело посмотреть на то, что происходит на самом деле, а после жить, уже принимая свои собственные решения.

– Ты так и поступила?

– Мне тоже было страшно, но это меня не остановило.

Леонор покинула сад поздно вечером. Она надеялась, что эта поездка поможет ей смириться со своим новым местом в мире, но испытывала совершенно противоположные чувства. Возможно, она была слишком покорной. Пришло время воспрянуть духом и сбросить оковы страха, снова стать по-настоящему свободной. На полпути в свою комнату, расположенную в конце коридора, ведущего к кухне, Леонор заметила Росану. Девушка что-то заворачивала в тряпицу.

– Ты уходишь? – спросила ее Леонор.

– Вода, еда и мазь… Это не для меня, – призналась Росана. – Эмилиано в колодках. Они там уже три дня, им почти не дают еды и воды. Они умрут.

– Что такое колодки?

Мауро уже давно перестал чувствовать свои руки. Он стоял на коленях, его запястья и шея были зажаты в выемках двух досок, скрепленных между собой. Мауро находился в таком положении с тех пор, как спас Эмилиано и они вместе попытались бежать с плантации.

Когда силы их покидали, деревяшки начинали давить на шею, перекрывая доступ к кислороду, и приходилось снова выпрямлять спину и продолжать стоять на коленях, удерживая голову. Они ослабли, но не смыкали глаз, потому что сон убил бы их.

Мауро и Эмилиано не разговаривали уже несколько часов, больно было даже дышать. Воняло дерьмом. Губы пересохли, живот сводило судорогой от голода. За эти дни Рамирес пару раз давал им рис, а воду выплескивал в лицо из ведра, и они жадно слизывали капли.

– Может, оседлать твою Росану прямо здесь, у тебя на глазах? Хочешь, разверну ее лицом к тебе, пока буду брать сзади? – спросил Рамирес Эмилиано.

Сколько часов прошло с тех пор? Они горели словно в лихорадке и потеряли представление о времени и реальности. Мауро изо всех сил цеплялся за мысль: мертвые не могут резать тростник. Наказание рано или поздно закончится, и они вернутся к работе.

Бидаче приходил и осыпал их оскорблениями: «Эй, чертов черномазый, и ты, проклятый галисиец, жалкий докторишка, кем вы себя возомнили, чтобы жечь тростник сеньора Боады?»

Удар сапогом для верховой езды сломал Мауро нос: возможно, в тот самый момент, когда он бился в колодках и кричал, чтобы кто-нибудь помог Эмилиано. Тот будто сошел с ума и все твердил, что рядом с ним собака: рычит и хочет загрызть его. Одним ударом Бидаче заставил Мауро умолкнуть, вторым дал понять, что его лучше не злить. А потом оставил одних.

Что, если управляющий забыл о них, сидящих в колодках в сарае рядом с бараком? Мауро казалось, что дни превратились в вечность.

Стемнело, в сумерках послышался звук барабанов. Ветер приносил с гор аромат цветущих растений, напоминая о том, какой могла быть жизнь Мауро, если бы ему удалось сбежать.

Вдруг Мауро показалось, что он слышит, как кто-то еле слышно напевает. Он подумал, что сходит с ума. Однако вскоре уже можно было разобрать слова:

– Даже будучи в неволе… не заплачу…

Леонор? Ее теплое дыхание на его шее в ту ночь, в Мадриде, охваченном мятежами, в ту ночь, когда чердак старого дома вместил в себя целую вселенную…

– Воля – жизни всей основа для меня, и потому не расстанусь с ней я снова, даже если и умру.

Песня стихла, точно ветерок задул пламя свечи, и лишь дымок вьется в воздухе…

Похоже, Мауро и правда спятил, но что́, если судьба и правда подарит ему шанс снова увидеть Леонор?..

– Что вы здесь делаете? Сеньора, отойдите, прошу вас…

Голос Бидаче звучал уверенно. Пораженный, Мауро смотрел в небольшое окошко рядом с дверью сарая и успел заметить, как за стеклом блеснули чьи-то глаза. Неужели это Леонор?

– Кто там? Я хочу их увидеть.

Не снится ли ему это? Мауро слышал приглушенный голос Леонор. Ему хотелось закричать, но горло обжигало пламенем, и он смог лишь застонать.

– Сеньор Боада вам все объяснит.

Все закончилось – будто схлынула морская волна, – унеслись прочь и голос Леонор, и ее песня, а вместе с ними и надежда вновь ее увидеть… Измученное тело Эмилиано обмякло, он больше не мог стоять на коленях. Деревянные колодки хрустнули, когда он уронил голову.

Сумерки сгустились. Барабаны рабов, доносившиеся с других сахарных заводов, задавали ритм их агонии.

Мауро не знал, суждено ли ему проснуться, увидит ли он снова солнечный свет. Если это его последняя ночь, он просто закроет глаза и попытается еще раз хотя бы мысленно услышать пение Леонор, воспоминание о котором он хранил, как сокровище: «Не расстанусь с ней я снова, даже если и умру…»

Ад

Круг четвертый

Нет хуже наказания для труса, чем муки совести. Они ледяной водой затапливают душу, каждую минуту напоминая, кто ты и что должен был сделать, но не сделал.

Вернувшись с сахарного завода в Гавану, я страдал от бессонницы. После захода

Если бы мне хватило мужества, я бы покончил с собой, но – несмотря на револьвер у виска и яд в стакане – страх всегда сильнее. Бесконечные метания труса… Разве муки загробной жизни могут быть хуже?

Пока я оплакивал себя, Эрмелинда, рабыня со шрамами-созвездиями на лице, по-прежнему оставалась на сахарном заводе «Санта Каталина де Баракоа». Я не знал, в какой момент ее жизнь, как и жизнь любого из рабов, станет игрушкой Меченого, Битой Губы или Высокого…

Что я мог сделать? Что я должен был сделать, чтобы это остановить?

На эти вопросы я находил ответы, которые оправдывали мое бездействие. Сдобренные щедрой порцией спиртного, они казались мне приемлемыми.

Я был никем и ничего не мог изменить.

Я забросил свою работу, но не стал беднее. Мои дела были как фруктовый сад, что плодоносит, даже если заброшен.

За этим всем стоял мой друг. Мне не требовались доказательства, чтобы знать это наверняка.

Я избегал его: перестал появляться на светских мероприятиях, не посещал театры и кафе. Я сидел в портовых тавернах и пил, пока не переставал различать день и ночь. Однако мне так и не удалось полностью стереть свою личность и перестать узнавать себя в зеркале. Я не мог сжечь свое прошлое и возродиться другим человеком.

У каждого есть история, которая его преследует.

Однажды вечером я шатался по улице Инквизидор. Почуяв тепло таверны, я поспешил в ее сторону, точно мотылек на свет. Изнутри таверна показалась мне знакомой: в ней мы сидели с моим другом, когда впервые встретились в Гаване. Я попросил бутылку рома и стакан. Мне принесли бутылку янтарного напитка без торговой марки – одну из многих, что незаконно производят на Кубе. К моему столу подошел мужчина. В районе, где находилась таверна, в основном жили негры, там редко можно было встретить белого человека.

– Не угостишь меня выпивкой, приятель?

Я указал ему на скамейку напротив, и он сел. Трактирщик принес второй стакан, и незнакомец налил себе рома.

– Я не впервые вижу тебя в подобных заведениях, – сказал он. От звука его глубокого голоса неожиданно мне стало спокойнее. Я промолчал, и он уточнил: – Испанец?

Я кивнул и снова наполнил наши стаканы. Говорить не хотелось, но компания мне точно не помешала бы. В обществе этого человека было что-то целебное, будто я лежал в лихорадке, а ко мне вдруг подошел врач и чудесной микстурой избавил от кошмаров. Незнакомец поведал мне, что он креол, а потом рассказал про свое детство в Гаване и о годах жизни в Барселоне, где ему посчастливилось получить образование. Однако обосновался он именно на Кубе – она очаровала его не своим фальшивым блеском, а историей: религией, которую привнесли африканцы, легендами о рабах и коренных жителях, которых испанцы почти истребили…

В тот вечер он рассказал мне несколько легенд, а потом, когда наши встречи в портовой таверне стали регулярными, я услышал и многие другие. Его истории были подобны паутине, в которую я неизменно попадался. Ровным голосом он рассказывал о приключениях пирата-англичанина на острове или о жизни негра на своем клочке земли, о попавшем в плен африканском принце… Пока я слушал его, тиски вины разжимались – гораздо легче, чем тогда, когда я пил.

Мне бы хотелось, чтобы наши пути никогда не пересекались, а дружба не зарождалась. Он был хорошим человеком, на которого перекинулось мое несчастье. Он заслуживал другого места в мире – не рядом со мной. Но он заботился обо мне с любовью и по-настоящему сочувствовал мне.

– Это произошло в 1852 году, в бухте залива Кочинос, – начал он очередной рассказ. К тому времени мы были знакомы недели две, не больше. – На рассвете два рыбака вышли в море. Говорят, их звали Анатаэль и Бардо.

Он понятия не имел, какую дверь приоткрыл. Для него история рыбаков из Сьенаги-де-Сапата была очередной байкой, но не для меня. Эта история объясняла ужас, свидетелем которого я стал на сахарном заводе. «Санта Каталина», корабль-призрак…

Меня насторожило название судна – так назывался сахарный завод моего друга. Пытки, которым подвергся капитан, напомнили мне страдания зубодера, которого замучил Меченый. Именно эта хорошо известная на острове легенда убедила меня в том, что «Санта Каталина» как-то связана с прибытием моего друга в Гавану.

– Говорят, на том корабле прибыл демон, – заметил мой новый знакомый.

Я постарался, чтобы он не увидел, какой ужас вызвала во мне эта история, но на следующий день отправился в Сьенагу-де-Сапата и бродил по улицам до тех пор, пока не нашел Бардо. Его рассказ потряс меня, особенно когда он описал собаку, которую они с отцом видели на палубе: «Она смотрела на нас и, казалось, говорила: „Вам здесь не место. Это мое место. Вы будете навеки прокляты за то, что ступили на борт моего корабля“».

Я тут же вспомнил собаку, лай которой слышал на сахарном заводе.

Во мне постепенно крепла мысль, что мой друг сам становился той черной собакой. Под человеческим обликом скрывался демон, а мои бывшие товарищи детства превратились в его слуг.

Я твердо верил, что безумства, творившиеся на сахарном заводе «Санта Каталина де Баракоа», вскоре распространятся по всей Кубе.

В Гавану я вернулся в ужасе. Я не появлялся дома, опасаясь, что он придет туда за мной; не появлялся в портовых тавернах. Мне не хотелось, чтобы мое несчастье коснулось и человека, которого я там встретил и чьи рассказы отвлекали меня от душевных терзаний. Я не назову здесь его имени и не стану описывать его внешность и обстоятельства нашей удивительной дружбы. Укажу лишь, что его близость, бескорыстие и преданность были для меня единственным проблеском света в те дни. Думаю, последним в моей жизни.

Как я уже писал, после возвращения из Сьенаги я оставил все, что имел: ночевал в трущобах, в заброшенных хижинах, держался только за счет выпивки, которую воровал в тавернах, и ожидал, когда Господь сделает то, на что я не решался сам: убьет меня.

– Как, по-твоему, я должен себя чувствовать? Я дал тебе все, распахнул двери своего завода, и чем ты мне отплатил?

Я приоткрыл глаза, грязный и больной. Рассветное солнце проникло в

– Я дал тебе время в надежде, что ты сумеешь оценить все, что я тебе предлагаю. И чем ты ответил? Стал расспрашивать того рыбака из Сьенаги!

Я не знал, откуда он узнал о моей поездке к Бардо и уж тем более о чем мы с ним говорили.

– Не волнуйся, я не держу на тебя зла, однако настало время возвращаться на сахарный завод. Пора тебе стать частью того, чему я тебя научил. Чтобы ты почувствовал, каково это – лишить кого-то жизни… Не смотри на меня так, не бойся. Ты станешь богом.

– Но я не хочу!

Он поставил меня на ноги и потащил к повозке, намереваясь отвезти к себе домой, чтобы привести в порядок.

– Я знаю, твоя слабость, как и у многих мужчин, в любовной страсти. Или я не прав? Тебе было трудно держать себя в руках рядом с Эрмелиндой. Уверен, тебе хотелось ею овладеть. Я прав? Возможно, с тех пор ты только и мечтал об этой рабыне, – сказал он мне однажды, когда мы уже собирались отправиться в порт, чтобы сесть на корабль. – Плотские удовольствия, любовь, все эти страсти – ничто по сравнению с тем, что я хочу тебе подарить. Полагаю, ты уже догадался, что с тем зубодером жил вовсе не Меченый. Не он открыл для себя удовольствие чужой боли. Это я с помощью старых инструментов для удаления зубов снимал с него полоски кожи. Это я испытывал ни с чем не сравнимое возбуждение, когда обнажал его плоть. Но тогда я был молод и лишь учился играть. Прошли годы. Я изменился и усовершенствовал свои навыки.

Он рассмеялся. Страх парализовал меня, я не смел ни возразить, ни уйти. Судно покинуло гавань. Волны ласкали корпус корабля, а я не переставал думать о клипере-призраке в заливе Кочинос. О замученном до смерти капитане. О собаке.

– Если действовать осторожно, верх черепа можно снять, не лишая человека жизни. Прилив кислорода усыпляет – люди начинают видеть галлюцинации и становятся послушными, как куклы… Их зрение, способность говорить – все в твоих руках. Я использую палочки, связываю их вместе на манер кинжала или креста, чтобы не испачкаться. От каждого погружения этих палочек в мозг они теряют частичку человечности. Того немногого, что у них было.

Было ясно: отнимая чужую жизнь, мой друг становился в своих глазах богом.

– Ты никогда не станешь богом, – осмелился сказать я ему, когда мы уже проделали половину пути. – Ты просто демон.

Мауро и Эмилиано освободили из колодок, они, как тюки, повалились на пол и поползли к выходу, к обжигающему глаза свету. Наказание было бы сносным, если бы после него их ждали постель и несколько часов отдыха. Однако обоих повели к тростниковому полю. Они знали, что должны держаться на ногах, даже если силы на исходе. Суставы болели, язвы на теле чесались, плечи ныли. У обоих от слабости кружилась голова. Они были не в состоянии работать, но знали, что другого выхода не было.

Бидаче внимательно следил за ними, с нетерпением ожидая повода снова отправить их в колодки. Мауро щурился каждый раз, когда поднимал серп к небу и солнечные лучи отражались от металла. Он срезал тростник, как машина. Единственное, что его поддерживало, – воспоминание о голосе Леонор по ту сторону двери, о блеске ее глаз. Эмилиано поддерживала ненависть. С каждым новым ударом в нем становилось все больше ярости. Он был раненым зверем, ждущим возможности отомстить, бомбой, готовой взорваться. Согнувшись, он избегал взгляда Бидаче, будто знал: если их глаза встретятся, он с собой не совладает.

Усердие, с которым работали оба наказанных, произвело впечатление на управляющего. От людей, которые провели неделю в колодках, такого обычно ждать не приходилось. И вскоре он уехал на другой конец плантации, будто не хотел больше быть свидетелем их мужества.

– Колодки и правда так ужасны, как о них говорят? – к бледному, похожему на призрак Мауро приблизился Томасиньо.

– Я чувствовал, что она там.

– Что?..

– Леонор. Я чувствовал ее присутствие. Думаю, она была там.

Томасиньо вопросительно посмотрел на мокрого от пота Эмилиано, будто спрашивал, не спятил ли Мауро, но тот лишь молча разделил его удивление. Оба подумали, что Мауро что-то привиделось. Вряд ли Леонор Морелл ночью заглядывала к ним в сарай.

– Возможно, это был сон. Не придавай ему большого значения, Мауро, это лишь обман, чтобы мы не осознавали всего ужаса жизни… – пробормотал Томасиньо.

– И это говоришь ты, прибывший на остров, чтобы избежать встречи со Святой Компанией? А если бы тебе сказали, что и она – всего лишь сон? Ты бы не поверил. Вот и я не верю. Леонор стояла по ту сторону двери, и никто не убедит меня в обратном.

Томасиньо и другие рабы отдали Мауро и Эмилиано свои порции риса с бобами. Те быстро поели и без сил упали в тени. У них оставалось еще несколько минут отдыха. Оба были настолько измотаны, что не могли спать. К ним подошла рабыня и сказала, что Росана будет ждать их до отбоя у реки, по пути к лавке испанца. Мауро не думал о том, что их могут поймать и снова заключить в колодки. Он хотел доказать друзьям, что Леонор ему не приснилась. Это жгучее желание было так же сильно, как боль от ран и горечь унижения.

Наконец день, полный мучений, подошел к концу, и воды реки принесли пусть слабое, но все же утешение. Эмилиано ломал пальцами веточку, глядя на быстрое течение. Мауро сидел, опустив ноги в воду.

– Идет, – вдруг насторожился Эмилиано.

Росана подошла к ним, и они увидели на ее лице следы побоев. Рабыня, как могла, старалась их успокоить, но Эмилиано знал: угрозы Рамиреса не были пустыми, и он осуществил их, пока они с Мауро страдали в колодках.

– Он снова тебя изнасиловал? Я хочу знать.

Росана отвела взгляд: ей не хотелось вспоминать об этом.

– Я убью их, его и Бидаче, – прорычал Эмилиано.

– Нужно уходить отсюда, – сказала рабыня. – Я этого не вынесу. Рафаэль-Колдун дал мне снадобье, чтобы во мне ничего не проросло, но… я не очень ему доверяю.

– Мы уйдем, Росана. Очень скоро. Я выберусь отсюда, а потом приду за тобой.

– Когда? Мы только говорим об этом…

– Во время карнавала, как и было решено. Встретимся в первое воскресенье карнавала в

Росана улыбнулась, услышав его пылкие слова, но по ее лицу пробежала тень. Она думала о том, как ей самой сбежать с завода. Эмилиано увидел сомнения на ее лице. Ему хотелось развеять их, утешить ее словами или объятиями, но он не мог.

– Мой друг-галисиец хочет кое о чем тебя спросить, – сказал он.

– Белая девушка. Я хочу знать, гостила ли на сахарном заводе белая девушка, пока мы были в колодках.

– К сеньору Боаде приезжали гости. Француженка и испанка из Европы, и еще две сеньоры из Гаваны. Сеньорита Бру и ее подруга. Я слышала, что она актриса.

– Леонор Морелл? – уточнил Мауро, задержав дыхание, будто ступил на опасную территорию.

– Да, так ее звали…

Мауро замолчал, не в силах вымолвить ни слова. Его глаза наполнились слезами. Узнала ли она его? Нет, конечно нет; если бы Леонор его узнала, она бы заговорила с ним, помогла ему. Или, может быть, она его забыла, ведь с той их встречи в Мадриде прошло несколько месяцев…

– Леонор, – пробормотал он.

Ее имя слетело с губ, словно птица. Это был не сон: она правда стояла по ту сторону двери, он видел ее глаза, а ее голос напевал беззаботную песенку.

– Она очень милая женщина, новая хозяйка моей матери. Рассказала, как у мамы дела…

– Ты не могла бы передать ей записку? – спросил Мауро.

– Завтра испанец из магазина поедет в Гавану покупать вино на рынке «Кристина». Я всегда отправляю письма маме через него. Но ты должен передать мне свое послание до наступления темноты.

– И где ты возьмешь бумагу и карандаш, докторишка? – спросил Эмилиано.

– Я пришлю их с Аурелией, – решила Росана. – Никто не удивится, увидев ее у бараков.

Мулатке, работающей на кухне в Большом доме, сам Бидаче разрешил ходить среди рабов. Он знал: мужчинам время от времени нужна женская компания, и не раз посылал Аурелию в качестве награды к рабам, исправно выполнявшим его приказы.

Эмилиано и Росана прощались, а Мауро побрел вдоль берега реки: он решил написать письмо, используя шифр, который показал Леонор тогда, на чердаке. Но что он мог ей написать? За время разлуки он не только не забыл ее, но и полюбил, и эта любовь была необходима ему как воздух. Каждый день она придавала ему сил. Но, как бы ни было важно рассказать о любви, прежде всего он должен был сообщить о том, что происходит с галисийцами на заводе «Магнолия». Это было важнее всего.

Аурелия сделала то, о чем Мауро договорился с Росаной. Рабыня говорила по-испански с французским акцентом, но Мауро прекрасно ее понимал. Она принесла бумагу и карандаш и теперь ждала, когда он отдаст ей письмо.

Когда Мауро дрожащей рукой протянул ей листок, она спрятала его под нижнюю юбку.

– Спасибо, дорогой. Хочешь, я попрошу, чтобы Бидаче отправил меня к тебе как-нибудь?

– Не нужно.

– Ты кого-то любишь?

– Да.

– Скоро ты ее забудешь. Здесь обо всем забывают…

Аурелия ушла с письмом, в которое Мауро вложил все свои надежды. Он думал о том, как на следующий день послание окажется в руках Леонор. Наступила ночь, и почти все работники спали, изнуренные тяжким трудом. Томасиньо и Эмилиано принесли Мауро миску с едой.

– Думаешь, нам это поможет?

– Не знаю. Я даже не знаю, какое положение занимает Леонор на Кубе. Росана сказала, что она новая хозяйка ее матери. Никогда не представлял себе Леонор в роли рабовладелицы, она была простой сурипантой…

–«Suripanta, la suripanta, maca trunqui de somatén»,как-то так, да ведь? – Томасиньо вспомнил припев, которому его научил Мауро, пока они плыли на корабле.

– Что это значит? – рассмеялся Эмилиано. – Это на испанском?

Мауро и Томасиньо объяснили ему, кто такие сурипанты. На мгновение они забыли, что были рабами, что наказание за неподчинение Бидаче – колодки, и в любой момент их могут высечь ни за что.

Томасиньо рассказал, что, пока Мауро и Эмилиано сидели в колодках, еще двое китайцев покончили с собой. Наверняка даже управляющий «Магнолии» должен был кому-то отчитываться о самоубийствах среди рабочих. Правда, подобные происшествия ему, скорее всего, ничем не грозят, и Бидаче прикажет закопать тела на кладбище, там, где хоронят всех, кто пал духом. Томасиньо вспомнил Галеа, умершего от болезни, и китайца, который в первый день на плантации обучал его работе, а вечером повесился в бараке.

– Иногда я думаю, что китайцы храбрее нас, – задумчиво пробормотал Эмилиано. – Их невозможно унизить. Отнять свободу или жизнь – да, но не унизить. Меня разлучили с матерью, со мной всю жизнь плохо обращались, меня наказывали, оскорбляли Росану, но я продолжаю рубить тростник… У китайцев больше достоинства.

– Мы будем бороться, – пообещал Мауро.

– Я хочу убить Бидаче и Рамиреса, сбежать отсюда и жить с Росаной.

– Сначала нужно сбежать, а потом вернуться и убить их.

– Давайте поторопимся с побегом. Нам выдают серпы и мачете, когда ведут рубить тростник. Охранников намного меньше, чем нас…

– Но у них есть револьверы. Из «смит-и-вессона», которые они носят за поясом, можно выстрелить семь раз без перезарядки. Пуль хватит на всех.

– Они не могут перебить всех. Ты же сам говорил.

– Не всех, но многих. А что, если и нас тоже? Подождем, пока Леонор не получит письмо. Она может нам помочь.

Томасиньо молчал, Мауро и Эмилиано мечтали о бегстве. От мыслей о свободе возвращались силы, которые они потеряли в колодках. Время шло, вдалеке звучали барабаны с других заводов.

– Пало Майомбе проводят ритуалы.

– Зачем им это?

– Для храбрости, вот для чего. Так они поддерживают жажду свободы.

– Я не хочу бежать, – вдруг признался Томасиньо.

Мауро удивленно на него посмотрел:

– Хочешь быть рабом?

– Я всегда был рабом, просто не понимал этого.

– Не говори глупостей. В деревне ты не был рабом.

– Мне здесь неплохо, Мауро. Никто надо мной не смеется, у меня есть работа. К тому же в долине очень красиво, с этим ты спорить не будешь.

Никто не стал ему возражать. Мальчишка впервые почувствовал себя на своем месте, пусть даже это место и оказалось заводом, который принадлежал рабовладельцу.

– Я буду очень по вас скучать, – пробормотал Томасиньо, а потом отвернулся к стене и натянул одеяло повыше.

– Вам удалось поговорить с моей дочерью? – Идалина придерживала над Леонор зонтик, защищавший от солнечных лучей.

В этот час солнце нещадно жгло все, до чего дотягивалось, фрукты и овощи на

На обратном пути в Гавану Леонор хотела поделиться своими тревогами с Амалией, но сеньорита Бру была сама не своя. Она еще не оправилась после сеанса с мадам Биссон; голос отца, словно когти, терзал ее душу, призывая найти алый секретер.

– Сеньора… вы ее видели? Мою дочь…

– Да, я видела ее, Идалина, и она показалась мне очень счастливой, – соврала Леонор. Она помнила синяки на лице Росаны, и ей было не по себе от того, что приходится лгать, но она не забыла и обещание обмануть ее мать. – Она влюблена в одного из рабов на сахарном заводе. Сказала, его зовут Эмилиано.

– Вы это серьезно? – От волнения Идалина не удержала зонтик, и Леонор пришлось вернуть его в прежнее положение, чтобы защититься от невыносимой жары.

Когда поезд из Карденаса высадил их в Гаване, Кандидо уже ждал ее. Она сразу же рассказала мужу о том, что видела на «Магнолии».

– Физические наказания рабов уже давно запрещены, – поморщился он.

– Хочешь сказать, мне показалось? Та рабыня все отрицала, но я точно знаю, что ее избили, – возразила Леонор.

– Ты упомянула кое-что гораздо более серьезное: колодки.

Леонор старалась говорить убедительно, хотя на самом деле не была уверена в том, что видела. Она поверила Росане на слово, но потом заметила, как разволновался управляющий, когда она подошла к сараю. Он нервничал и с трудом держал себя в руках, пока Леонор не ушла.

– Кандидо, я не сумасшедшая. В колодках было двое рабов.

– Боада всегда был известен своим стремлением к улучшению условий труда. Колодки на его заводе больше не используют… Но я с ним поговорю. Тебе станет от этого спокойнее?

Леонор услышала нотки снисходительности в словах мужа, но в тот же вечер Кандидо рассказал ей, что встретил Боаду в кафе «Лувр».

– Почему ты не сказала, что присутствовала на спиритическом сеансе?! – Кандидо не скрывал гнева.

Ему действительно было неловко, когда он передал Боаде слова жены, а тот рассказал ему о мадам Биссон и смятении, в котором находились все участники после встречи с медиумом. Леонор могла стать свидетельницей какого-то ритуала африканских рабов и неправильно его истолковать. Боада не мог придумать другого объяснения, поскольку на его сахарном заводе вообще запрещалось применять силу, не то что сажать рабов в колодки.

– Мне было очень неловко, – добавил Кандидо, сердито глядя на жену. – К счастью, я не успел его ни в чем обвинить.

– Прости, – сдалась Леонор. – Полагаю, Боада прав. Наверное, я была под влиянием спиритического сеанса.

Но Леонор не могла выбросить случившееся из головы. Вернувшись с рынка, она легла в постель, чтобы немного отдохнуть.

В комнате было прохладно. Леонор попросила Идалину принести ей кокосовой воды, но, когда рабыня вернулась, она выглядела взволнованной. Идалина тихо закрыла за собой дверь в спальню, и Леонор увидела у нее в руках не воду, а листок бумаги. Грязной бумаги, исписанной карандашом.

– Я получила письмо. Моя дочь пересылает мне их через испанца, который время от времени приезжает в Гавану. Внутри письма был еще и другой листок. Посыльный сказал, это вам, сеньора. Вы должны знать, как это прочесть.

Леонор почувствовала волнение при виде листка бумаги, хотя и не могла бы сказать почему. Это было скорее предчувствие… Текст на бумажке оказался ей непонятен. Буквы никак не складывались в слова. Послание было зашифровано… И тут Леонор вспомнила, что Мауро рассказывал ей о шифре, с помощью которого общались революционеры.

– Благодарю, Идалина. Теперь оставь меня одну.

Леонор чувствовала, как сжимается ее желудок. Она села на кровать и попыталась вспомнить, чему Мауро научил ее той ночью. Надо было сдвинуть каждую букву на одну по алфавиту в первой строке, а во второй на две. В третьей строке – на три, по алфавиту, и так далее. Леонор понадобилось всего несколько минут, чтобы расшифровать послание.

Прочтя первую строчку, она едва не упала в обморок. Мауро на Кубе! Он отправился сюда, чтобы встретиться с ней, но, по несчастью, стал узником на сахарном заводе «Магнолия». Леонор приложила руку к груди и почувствовала, как сильно бьется ее сердце. Она бы не удивилась, если бы оно даже выпрыгнуло из груди. Леонор не понимала, почему появление человека, о котором она почти забыла, произвело на нее такое впечатление.

Строка за строкой, стараясь не ошибиться, Леонор разобрала письмо Мауро. На сахарном заводе были рабы из галисийцев и астурийцев: их вербуют на родине, предлагают работу на Кубе, заставляют подписать контракт, но в итоге они оказываются в рабстве. Их называют наемными поселенцами, но на самом деле они в рабстве. На невольничьем рынке есть компании, которые специально ищут наиболее обездоленных испанцев. Мауро сразу предполагал, что вербовщики, разъезжающие по деревням, не вполне честны, но другого способа пересечь Атлантику у него не было, и он согласился подписать контракт. Ему пришлось это сделать, когда он узнал, что Леонор отправилась на Кубу. Он жалел, что не появился в театре раньше и не смог помешать ее отъезду. Он опоздал, но время, проведенное в разлуке, укрепило чувства, зародившиеся той ночью в Мадриде. Мауро не знал – и не мог знать, – взаимны ли они… Ему казалось, что он стал жертвой проклятия. В письме он спрашивал ее: скучает ли она по нему так же сильно, как он по ней? Потому что единственным, что помогло ему вынести наказания, была мечта увидеть Леонор снова. Ее лицо и кожу, похожую на белый вереск. Услышать ее смех, насладиться ее запахом и голосом, который во время пыток слышал по ту сторону двери. Леонор напевала песенку, которую пела ему в Мадриде. «Не расстанусь с ней я снова, даже если и умру». Вот и я не хочу больше расставаться с тобой, – приписал Мауро в самом конце.

Леонор перечла письмо во второй, третий, четвертый раз. Ей хотелось показать его Кандидо, чтобы убедить мужа, что Боада лжет. На сахарном заводе действительно держат рабов в колодках, и один из них был галисийцем. Леонор могла бы не говорить, что галисийца зовут Мауро Москейра и при каких обстоятельствах они познакомились в Мадриде. Возможно, стоило рассказать

– Идалина, скажи, чтобы мне подали экипаж.

– На нем уехал ваш муж.

– Что ж, найми другой. Поторопись, пожалуйста…

Леонор назвала кучеру адрес Амалии Бру. У дома Амалии ее встретила пожилая и коренастая чернокожая рабыня.

– Сеньорита Бру отдыхает…

– Скажите ей, что это Леонор Морелл.

– Она просила, чтобы ее никто не беспокоил.

Не обращая внимания на рабыню, Леонор ворвалась в дом.

– Сеньорита Морелл! Сеньорита Морелл! Вы не можете вот так войти!

Женщина была грузной – она, должно быть, весила вдвое больше Леонор и была на голову выше, – и не могла угнаться за ней. Леонор ринулась вверх по лестнице. Она знала, где находится спальня, и направилась прямо туда, хотя рабыня продолжала кричать ей вслед:

– Туда нельзя, донья Леонор!

Ворвавшись в спальню подруги, Леонор застыла на пороге от удивления. На кровати лежали Амалия и Рикардо, слуга, который повсюду ее сопровождал. Оба были обнажены.

– Леонор?.. Рикардо, не мог бы ты принести мне халат? – Взяв себя в руки, Амалия заговорила таким тоном, будто ничего особенного в том, что она занималась любовью с рабом, не было.

Рикардо встал, совершенно не стесняясь своей наготы. Прежде чем отдать халат своей хозяйке, он улыбнулся Леонор.

– Простите, что принимаю вас в таком виде. Мы не ждали гостей…

– Оставь нас одних, ступай, – попросила его Амалия.

Рикардо покинул спальню в тот момент, когда тучная рабыня взобралась вверх по лестнице.

– Простите, сеньорита, я говорила ей, что к вам нельзя…

– Не беспокойся, Хесуса. Можешь идти.

Леонор молчала. Она не знала, как вести себя в подобной ситуации.

Амалия Бру, однако, держалась как ни в чем не бывало. Она подсела к туалетному столику, чтобы поправить прическу, и достала из портсигара сигарету. Улыбнувшись, предложила сигарету и Леонор.

– Как тебе Рикардо? Красивый, правда?

– Прости… Мне не стоило вот так врываться. – Леонор затянулась сигаретой и села на диванчик рядом с Амалией.

– Все в порядке. Так в чем причина такой спешки? Подожди, я попрошу принести нам кофе и печенье. И да, Рикардо – мой любовник, уже много лет. Он не раб, а свободный человек, я вернула ему свободу несколько месяцев назад, когда умерли мои родители. Однако я прошу тебя никому об этом не говорить. Сама знаешь, как поступили бы наши друзья, узнай они, что мужчина, который меня сопровождает, не мой раб, а любовник. Даже больше – Рикардо мне как муж. Порой на Кубе, чтобы быть в безопасности, правду приходится скрывать. А теперь скажи мне, что привело тебя сюда.

Леонор принялась сбивчиво пересказывать письмо, которое принесла Идалина. Она рассказала о встрече с Мауро, доктором-недоучкой, с которым познакомилась во время революции в Мадриде. О том, как он отправился за ней на Кубу, и об обмане, который сделал его рабом вместе с остальными прибывшими на остров галисийцами. И о том, что Кандидо не поверил ее рассказу.

– «Хороший человек», – усмехнулась Амалия, вспоминая, как Леонор описывала ей своего мужа. – Что заставило тебя сбежать из Мадрида и выйти за него замуж?

Перед мысленным взором Леонор, будто сцены из ночных кошмаров, возникли солдат на улице Эспехо и полицейский с фиолетовым пятном на лице. Она не хотела впускать их в свою жизнь, только не сейчас… И не хотела признавать, что ее брак основан на лжи.

– Итак, они снова взялись за старое, – заговорила Амалия. Леонор поняла: подруга заметила, что ей не по себе, и решила сменить тему разговора. – И снова привозят сюда галисийцев.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты когда-нибудь слышала об Урбано Фейхо де Сотомайоре?

– Нет, ни разу.

– Он был знатным галисийцем, разбогател на сахаре и кофе. Более десяти лет назад он столкнулся с трудностями, когда искал чернокожих для работы на своих плантациях, и решил заменить их галисийцами.

– Но почему галисийцами?

– Сотомайор говорил, что галисиец выполняет вдвое больше работы, чем негр, – пожала плечами Амалия. – Создал компанию, чтобы доставлять их сюда на законных основаниях. И прежде чем его осудили и закрыли его контору, сюда успели переправить около двух тысяч галисийцев.

– Но ты сказала, что это произошло больше десяти лет назад!

– Разве Мауро не написал, с какой компанией они подписали контракт? – Леонор помнила каждую строчку, но в письме не было названия компании, хотя Мауро и упомянул о некоторых подробностях контракта. – Работорговцы нашли новый способ добывать живую силу. Теперь рабов называют наемными поселенцами, но сути дела это не меняет.

– Об этом надо рассказать, Амалия. Немедленно!

– Тише, не стоит торопиться.

– Эти люди попали в рабство, мы должны поговорить с губернатором!

– Да, так оставлять это нельзя, но стоит нам совершить хоть один неверный шаг, и мы ничего не добьемся.

Леонор растерянно посмотрела на подругу. Она не понимала, почему Амалия отказывалась действовать.

– Послушай, на сахарном заводе Боады работают люди из Галисии, а ты ничего не хочешь делать?

– Ты думаешь, что я не хочу все исправить? Я хочу этого так же сильно, как идти по улице рука об руку с Рикардо и целовать его, когда захочется. Я мечтаю во всеуслышание объявить, что люблю этого мужчину! Думаешь, мне никогда не хотелось сказать об этом Арсенио Боаде в лицо, чтобы он наконец перестал со мной флиртовать? Но я не могу так поступить. Не сейчас. В этом мире нужно действовать осмотрительно. Уверяю тебя, обращение к Хоакину дель Мансано ни к чему хорошему не приведет.

– Но что же делать?

– Нужно выждать. Перемены неотвратимы, – загадочно ответила сеньорита Бру.

– Я не могу сидеть сложа руки.

– Прошу тебя, наберись терпения. Начнешь действовать сейчас – все испортишь.

– Испорчу что?

– Доверься мне, Леонор.

– Человек, который спас мне жизнь в Мадриде, находится в рабстве. Амалия, я пришла сюда, потому что думала – ты сможешь помочь, а ты просишь меня подождать! Чего мне ждать, чего? А если он умрет в колодках или его до смерти запорют кнутом?!

– Я не хочу тебе лгать… Надеюсь, мне и не придется. Я уже говорила тебе: на острове идет война, и у нее особые правила. На любой войне есть жертвы. Ты должна понимать: всех не спасти.

– Какое мне дело до всех? – возмутилась Леонор. – Я вытащу Мауро из этого ада, даже если это будет последнее, что

Сеньорита Бру плотнее запахнула халат, ее начало знобить от сквозняка.

Томасиньо не мог отвести взгляда от котла, в котором булькала густая смесь. Некоторые рабы окружали себя кучками земли, другие били в барабаны, монотонно читая заклинания. Ночь была полна тревожных предчувствий.

– Что мы здесь делаем? – спросил он с опаской.

– Мы будем свидетелями обряда, – объяснил Эмилиано.

– Но нам нельзя здесь находиться! Это запрещено.

Мауро велел ему замолчать. Появился Колдун, он нес большую корзину с палками, землей, камнями и костями, которые показались Томасиньо человеческими; были здесь и крысиные хвосты, панцири черепах, улитки, петушиные перья и завернутая в тряпку еще кровоточащая голова черной собаки. Несколько часов назад Мауро видел, как Колдун роется в мусоре возле барака.

– Зачем это класть в котел? Кости человеческие? – Томасиньо было трудно относиться к африканским обрядам отстраненно. Он считал, что они так же реальны, как и шествие Святой Компании.

– То, что ты называешь котлом, – это нганга, – пояснил Эмилиано. – И да, это человеческие кости, но мы никого не убивали. Кости взяли на кладбище, как и землю в тех кучках. Осталось добавить любую металлическую вещь, взятую у Бидаче. У нас есть пуля, достать ее было нелегко… Но самое важное – раздобыть кровь и напитать ею нгангу.

– Человеческую кровь?

– Да, галисиец. Но не твою, не волнуйся.

– И это причинит Бидаче какой-то вред?

– Может быть, но не сразу. Когда он умрет, тот, кто умер до него, – человек, чьи кости лежат в нганге, – будет вечно его преследовать. Его душа никогда не обретет покоя.

Барабаны зазвучали громче, сливаясь с боем, доносившимся с других сахарных заводов.

– Нам не следует здесь находиться. – Томасиньо оглядел рабов, чьи лица освещал огонь, пылающий под котлом.

– С нами ничего не случится. Разве вы не проводили обряд кеймада в деревне? Это то же самое. Вызов духов. Просто здесь его проводят немного иначе, – проговорил Мауро.

Он понимал, что не до конца убедил друга, но тот, завороженный происходящим, все же остался. Мауро не хотел говорить Томасиньо, что на эту ночь назначен побег. Эмилиано отказался ждать вестей от Леонор: ему хотелось как можно скорее сбежать с сахарного завода. Поэтому и было решено провести обряд Пало Майомбе: рабы собирались заманить сюда Бидаче и его помощников, расчистив тем самым путь к горе. Мауро был уверен, что Томасиньо сам на побег не решится, и собирался увести его с собой, вытащить из этого ада. Первая часть плана удалась: они подсыпали добытые Колдуном семена дурмана в питье охранникам, и те уже спали мертвецким сном.

К сидевшим вокруг костра вышел мужчина в одной набедренной повязке. Его глаза были завязаны платком. По бокам от него стояли два раба. Мужчина вошел в круг и встал напротив котла.

– Это Эусебио, вы его знаете. Он пройдет инициацию.

Рафаэль-Колдун, маэстро палеро или, как его еще называли, Тата Энкисе, начал читать заклинание, нанося ножом небольшие порезы на руках, предплечьях и груди Эусебио. Кровью, выступившей из ран, он смочил палку и опустил ее в котел, где уже находились остальные предметы, которые он принес.

– Все мы умрем, но по-разному. Смерть – это начало новой части пути. Готовьтесь к ней…

Присутствующие сопровождали слова Колдуна песнопениями, которые должны были очистить их души, если ночь побега, который все собравшиеся были готовы совершить, станет последней в их жизни.

К грохоту барабанов вдруг присоединился топот копыт и звук взводимых курков. Из темноты показался Бидаче. Мауро схватил Томасиньо за руку: нужно было покинуть круг и скрыться, пока другие завершают обряд. Рабы, согласившиеся стать участниками отвлекающего маневра, создадут достаточно шума, чтобы их собратьям по несчастью удалось бежать.

Однако они не учли жестокости и кровожадности управляющего. В темноте без предупреждения прозвучал выстрел, пуля попала Эусебио в грудь. Раб, который должен был очиститься, повалился в костер и закричал, когда на него опрокинулась нганга со всем содержимым – костями, головой собаки и прочим… Мауро успел заметить улыбку одного из главных помощников Бидаче – Рамиреса. Бидаче пришпорил лошадь, копыта застучали по земле.

Началась давка. Томасиньо побежал к горе, не осознавая, что это Мауро тянет его за собой. Они неслись с такой скоростью, будто за ними гнался демон. Сейчас или никогда! С десяток чернокожих рабов, участвовавших в обряде, разбежались, но большинству не удалось вырваться из западни, устроенной Бидаче.

Повсюду слышались звуки ударов, ржание лошадей, выстрелы и крики, эхом разносящиеся под луной. Мауро увидел, как упал бегущий за ними негр. Он слышал отчаянный плач Томасиньо, но не знал, стоит ли отпустить его: что, если парнишка не продолжит бежать, а замрет от испуга? Однако Мауро все-таки пришлось выпустить его руку: один из помощников Бидаче внезапно возник перед ними с револьвером в руке. Мауро сбил его с ног и обезоружил.

– Беги к горе! – закричал он Томасиньо, который остановился и широко раскрытыми глазами смотрел на схватку. Он ждал Мауро, как ребенок – отца.

Услышав окрик, Томасиньо рванул с места и выбежал с сахарного завода. Он бросился в море подсолнухов, отделявшее завод от горы. Мауро пытался избавиться от своего соперника. Помощник Бидаче вцепился ему в горло, но Мауро наносил ему удар за ударом, и тот наконец потерял сознание. В воздухе засвистели пули, Мауро бросился на землю. Он видел, как фигура Томасиньо уменьшалась, и уже представил, как она скроется в лесу, но этого не произошло. Томасиньо вдруг словно исчез, и Мауро бросился за ним, туда, где только что видел его. Томасиньо лежал ничком, на спине у него распускался кровавый цветок.

Мауро перевернул Томасиньо, попытался нащупать пульс, но тщетно. На губах мальчишки застыла улыбка, одной рукой он указывал в сторону леса, будто оттуда к нему приближалась Святая Компания.

– Давай, давай!

Руки Эмилиано заколотили Мауро по спине, заставляя выйти из оцепенения. Негр, петляя, помчался к первым деревьям у подножия горы, зовя Мауро за собой. Мауро опустил Томасиньо веки и побежал. За спиной раздавались крики и выстрелы – и он удивлялся, что стрелявшие все никак в него не попадут. Вскоре он достиг леса.

Святой Компании пришлось довольствоваться тем, что она уже получила.

Леонор еле сдерживала нетерпение, пока поезд, стуча колесами, мчался в сторону сахарного завода «Магнолия». Она ехала вместе с Кандидо и адвокатом Лойнасом, которого отправил с ними гражданский губернатор острова Хоакин дель Мансано. Благодаря

Сама возможность того, что на сахарном заводе Боады находятся рабы-галисийцы, серьезно обеспокоила губернатора. Он был уверен, что подобная практика была искоренена еще во времена Фейхо де Сотомайора. Леонор знала – губернатор не поверил ей до конца, – но решила не показывать ему письмо Мауро. Она ограничилась рассказом о своем опыте, подкрепив его сведениями, полученными от Росаны, но имени рабыни не назвала. Несмотря на недостаточно убедительные доказательства, губернатор разрешил совершить официальный визит на сахарный завод «Магнолия», чтобы все прояснить. Лойнасу, адвокату Кандидо, было поручено составить отчет. Абсолютный дипломатический успех сеньоры Морелл, который разделил с ней и ее муж, хотя он первым усомнился в ее словах.

– Не уверен, что эта поездка принесет пользу. Я надеюсь, что все это большая ошибка. Не хочется верить, что Боада поощряет такое, – проговорил Кандидо.

– Как ты думаешь, губернатор возьмется за это дело, если мои слова подтвердятся?

– На этом острове интересы многих людей тесно переплетены, Леонор. Арсенио не только богат, он еще и водит дружбу со многими высокопоставленными лицами.

– Я наводил справки, – вмешался Лойнас. – Одна компания привозит галисийцев на Кубу под видом наемных поселенцев. Как только несчастные оказываются на острове, у них отбирают документы и требуют отработать деньги за проезд, питание и жилье… Об этом рассказывают некоторые домашние рабы в Гаване. С каждым днем долг «поселенцев» растет, и, несмотря на все их усилия, им никогда не удается выплатить его.

– Не могу поверить, что Арсенио Боада мог такое допустить, – сказал Кандидо. – Я просто в это не верю, Лойнас.

– Не знаю, не знаю… Однако не все зависит только от помещика. Многое находится в руках управляющего плантацией и надсмотрщиков. Арсенио мог не знать о том, что творится у него под носом.

«Что за человек Арсенио Боада?» – задавалась вопросом Леонор, когда плантатор с предельно серьезным выражением лица встретил их у своего сахарного завода. Его явно предупредили о визите.

Боада и не думал скрывать своего раздражения, будто его оскорбляло одно только подозрение. Куда делся тот Арсенио, с которым было так легко разговаривать и который старался держаться в стороне от бесконечных политических дискуссий? Арсенио, который так нежно относился к Амалии… Которого Леонор представляла весело проводящим вечера в Мадриде с артистами театра-буфф… Мужчина, который с тех пор, как они познакомились на корабле, как никто другой понимал ее страхи и сумел заставить Кандидо прекратить требовать от нее – актрисы и жены – больше, чем она могла дать? Человек, которого она считала другом, превратился в незнакомца, будто во время сеанса мадам Биссон в него вселился чей-то дух. Или это и был настоящий Боада?

Плантатор угрюмо приказал надсмотрщику в шляпе – испанцу по имени Бидаче с совершенно бандитской внешностью – выстроить всех работников во дворе сахарного завода.

Леонор помнила, что Арсенио обладал даром перевоплощения, которому позавидовал бы и хороший актер. В обществе других плантаторов он становился настоящим плантатором, но это было лишь притворством, а не его истинной натурой. Она даже завидовала ему, поскольку и сама бы не отказалась от такого таланта. Теперь у Леонор появилось ощущение, что настоящая личность, которую Боада так старательно скрывал под маской прогрессивного плантатора, вызвала бы у нее отвращение.

Боада властно отдавал приказы, не теряя при этом своего обычного спокойствия и вежливости. По тому, как работники торопились выполнять его указания, было ясно: они боялись наказания. Леонор знала, что Боада родился на полуострове, годами руководил этим и другими сахарными заводами и привык иметь дело с рабами, управляющими и помощниками.

Четверть часа спустя все работники выстроились перед сахарным заводом. Всего там собрались человек восемьдесят, в том числе двенадцать китайцев и трое галисийцев. В каждом из трех испанских лиц Леонор на долю секунды мерещились черты Мауро, но иллюзия быстро растаяла: Мауро среди них не оказалось. Неужели он по-прежнему в колодках?

– Как давно здесь галисийцы? – спросил Боада.

– Их наняли на сбор урожая. – Леонор уловила в голосе управляющего насмешливые нотки. – Это наемные поселенцы.

Бидаче смущенно пожал плечами, но вышло неубедительно. Управляющего задевал тон Арсенио, а еще больше то, что допрос происходил публично, во дворе сахарного завода, на глазах у всех рабов.

– Почему меня не поставили в известность? – продолжил Боада.

– Я не хотел вас беспокоить, сеньор, – ответил Бидаче.

– Здесь не все, – вдруг сказала Леонор.

– Почему ты так считаешь, дорогая? – мягко осведомился Кандидо.

– Здесь нет галисийца, который неделю назад был в колодках.

Боада подошел к Леонор.

– Хочешь сказать, что на моем заводе используют орудия пыток?

Леонор отметила, что он впервые обратился к ней на «ты», и это больше походило на угрозу, чем на доверительный тон.

– Арсенио, не пойми нас неправильно… – начал Кандидо.

– Я бы хотела заглянуть в сарай рядом с бараком. Возможно, там находятся колодки.

Леонор направилась в ту сторону, но Кандидо ее удержал, вытирая пот со лба носовым платком.

Глаза Бидаче пылали гневом. Он прочистил горло, прежде чем заговорить:

– Нет необходимости осматривать сарай. В нем только сельскохозяйственная утварь. Кроме того, у меня есть объяснение касательно пропавшего галисийца. Вчера с завода сбежали несколько рабов. Он был среди них.

– Почему вы не сообщили об этом раньше? – взорвался Боада. – Почему у меня на заводе вообще есть галисийцы, Бидаче?! Немедленно освободите их!

– Это не так просто, сеньор. Они подписали контракт и должны выполнить свою часть сделки, как и китайцы.

Лойнас шагнул вперед и показал бумагу, которую вручил ему губернатор.

– С этим проблем не будет. У меня с собой распоряжение губернатора. Галисийцы могут стать свободными, если пожелают. А те, кто согласится продолжить работу, подпишут новые контракты на достойных условиях. Положение африканских рабов и китайских поселенцев мы обсудим в ближайшие дни. Уверяю вас, и это уже дело моей чести, с физическими наказаниями будет покончено. Мы намерены сдержать данное губернатору слово и

Среди рабов послышался ропот. Галисийцы начали рассказывать о своих злоключениях. Когда их обрывочные рассказы слились воедино, прояснилась ужасная картина: несчастных поймали в их деревнях, погрузили на корабль, как скот, и высадили на Кубе в Рождество. На других кораблях, неизвестно, в каких условиях, перевезли по меньшей мере еще пару сотен испанцев. В порту Гаваны их разделили на несколько групп. Болезнь и отсутствие врачебной помощи унесли жизнь Галеа, одного из прибывших галисийцев. Все мечтали бежать, но боялись, и на то были причины: во время последнего побега одного из галисийцев, Томасиньо Каскабелоса, застрелили. Другому, доктору, скорее всего, удалось бежать в горы. Работники надеялись, что он нашел одну из хижин, о которых рассказывают беглые рабы.

– Вы помните название компании, с которой подписали контракт? – спросил Лойнас.

– «Ромасанта». Нас привезли на корабле, который назывался «Вирхен-де-лос-Ремедиос».

Леонор все время боялась, что кто-то из галисийцев скажет: Мауро застрелили. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, какими серьезными стали Лойнас, Кандидо и Боада. Они будто напали на след, ведущий к зарытому кладу.

– Полагаю, вы оба знаете, кто владелец этого корабля, – пробормотал Лойнас.

– Знаю… Энрике Олосага, – сказал Кандидо.

Арсенио приказал работникам вернуться в бараки. Он на секунду остановился перед управляющим и сказал, чтобы тот собирал вещи и убирался. Арсенио не желал больше видеть его в «Магнолии». Затем он пригласил гостей к себе в особняк. Кандидо в последний раз оглянулся на Бидаче, который стоял, понурив голову в низкой фетровой шляпе с красной лентой. Его военная выправка вдруг исчезла, он выглядел как бандит, у которого отобрали оружие.

Кандидо заметил довольную улыбку Леонор и вдруг, словно желая сгладить остроту момента и не позволить ей в полной мере насладиться триумфом, попросил у друга снисхождения к управляющему:

– Арсенио, возможно, разумнее сделать ему выговор, а не прогонять.

Леонор с удивлением посмотрела на мужа. Боада же медленно кивнул и пообещал подумать.

Вечером, когда волнение немного улеглось, Леонор спросила за ужином, почему нельзя освободить и негров, и китайцев – так же, как поступили с галисийцами. Арсенио, не съевший ни кусочка, отпил немного вина, прежде чем ответить.

– Ты не представляешь, сколько усилий на протяжении многих лет я прикладывал, чтобы улучшить жизнь рабочих на сахарных заводах, внедрить технику, модернизировать производство и покончить с рабским трудом…

– Так освободи их!

– Именно так я бы и поступил, но мы не можем просто отпустить тысячи людей, не имеющих средств к существованию, бродить по острову. И в Африку их не можем вернуть – они больше не принадлежат тому миру.

– Пусть сами решают. Вернуться домой или…

– Многие родились уже здесь и ни разу не были на том континенте. Куда им возвращаться, Леонор? Пойми же наконец, им некуда идти.

– Хочешь сказать, что решения нет?

– Если увеличить производительность заводов, можно поднять плату за труд.

– С тех пор как я приехала на Кубу, я видела столько роскоши! Думаю, плантации приносят достаточно денег. У тебя на заводах происходит то же самое? – обратилась Леонор к Кандидо.

Ее насторожила его снисходительность к Бидаче, жестоко обращавшемуся с рабами. Важно было выяснить, одобряет ли супруг подобное насилие. По его лицу она поняла: Кандидо пытается справиться со своим недовольством, а возможно, и с гневом.

– Я тоже заинтересован в улучшении жизни рабов. Ты хоть раз видела, чтобы я с кем-нибудь плохо обращался?

– В Гаване нет, но, как я понимаю, в глубине острова дела обстоят иначе. Ты собираешься искать сбежавших? – Леонор опять обратилась к Боаде.

Арсенио медленно отложил салфетку в сторону. Весь его вид говорил о том, как ему тяжело, но Леонор не могла понять, правда ли это или всего лишь игра на публику. Она сама видела, как из сарая достали колодки, и потом из окна Большого дома наблюдала, как их разрубали на части. Гнев Боады по отношению к Бидаче, казалось, был подлинным: он не колеблясь хотел избавиться от управляющего, по крайней мере до тех пор, пока не вмешался Кандидо. Однако Леонор мучил вопрос: был ли его поступок продиктован искренним негодованием или же он просто играл роль справедливо разгневанного хозяина.

– Есть несколько человек, которые занимаются поисками беглых рабов, – ответил вместо Боады Лойнас. – Своего рода охотники за головами. Уверяю вас, беглым рабам лучше не попадаться им на глаза. Еще одна порочная практика, которую следует искоренить, но против этого станет возражать любой владелец сахарного завода. Пока существуют охотники за рабами, невольники знают: бежать хуже, чем оставаться. Я прав, сеньор Боада?

– Да. Охотники за рабами обычно жестоки, но большинство владельцев заводов убеждены, что, пока рабство существует, их услуги необходимы.

– А ты как считаешь? – бесстрашно спросила Леонор.

– Единственное, что могу тебе обещать, – я не буду платить охотникам за рабами за поимку тех, кто сбежал с моего сахарного завода, – сказал Боада.

– Но это не означает, что их не будут искать, не так ли? На этом острове нельзя допустить, чтобы рабы поверили, будто свобода возможна. Если не заплатишь ты, это сделает другой плантатор.

– Боюсь, моя жена слишком чувствительна, Арсенио. Я понимаю, ты и так делаешь все, что в твоих силах.

Боада не успел ответить Леонор. Они оба знали, что Кандидо прав. Даже если Арсенио сдержит обещание, это ни к чему не приведет. Охотники за рабами уже отправились в горы по следу Мауро и других беглецов.

– У меня к тебе просьба, Арсенио, – сказала ему Леонор, когда они встали, чтобы уйти отдыхать в свои комнаты. – Я бы хотела купить одну из твоих домашних рабынь, Росану. Или лучше, чтобы ты дал ей свободу, и она пошла бы со мной как свободная женщина.

– На это есть причина?

– Она дочь Идалины, нашей домашней рабыни в Гаване. Я хочу, чтобы они были вместе.

– Дорогая, ты просишь о невозможном… – начал Кандидо.

Леонор не обратила внимания на слова мужа. Она не сводила глаз с Боады, пока тот молчал, обдумывая просьбу.

– Даже если ты не веришь в мою искренность, Леонор, я перед тобой в долгу. Ты открыла мне глаза на то, что происходило в моем собственном доме, и дала возможность все исправить. Если ты хочешь Росане свободы – она ее получит. Завтра же Лойнас подготовит документы, чтобы она могла уехать с тобой в Гавану.

Кандидо молчал, когда они с Леонор остались наедине. Он был опечален тем, что обнаружилось на сахарном заводе «Магнолия», и беспокоился, что ответственность за

Леонор тоже не могла заснуть. Из окна спальни она видела территорию сахарного завода и обломки колодок, в которых держали Мауро. За оградой возвышался густой лес. Ощущение, что они с Мауро теперь видят одни и те же звезды, длилось всего несколько секунд – ровно столько времени потребовалось рассудку, чтобы подавить зарождающееся волнение, которое Леонор сочла абсурдным. Со студентом-революционером они провели всего один день, неразумно так переживать за его судьбу. Леонор следовало вернуться к своим делам, вновь накинув покров забвения на воспоминания. Желая помочь Мауро, она уделила его судьбе достаточно времени. Разум постепенно брал верх над эмоциями, и влечение к галисийцу угасло.

Но затем Леонор почувствовала страх, который не могла контролировать. Страх, который с каждой минутой лишь усиливался: она вспомнила об охотниках за рабами. Они выслеживают Мауро прямо сейчас. Леонор знала, что они уходят в горы с собаками, обученными брать след беглых рабов. Охотники получали по унции золота за каждого возвращенного владельцу раба. Неважно, живым его вернут или мертвым. А ведь труп перевозить куда менее хлопотно – он не пытается сбежать.

Беглые рабы поднимались на гору, пробираясь сквозь заросли. Они избегали тропинок и, затаив дыхание, пригибались к земле, стоило услышать топот лошадей. Бидаче выкрикивал приказы, но вскоре его голос стих позади, вокруг стало тихо.

Из пятнадцати рабов, пытавшихся сбежать, выжили только трое: Эмилиано, Рафаэль-Колдун и Мауро, который сам удивлялся тому, что еще не сошел с ума от ярости и горя. Он терзался из-за гибели Томасиньо и знал: позже на него обрушится чувство вины. Бедняга даже не хотел бежать, обретя некое подобие счастья в суровой жизни сахарного завода. Мауро потащил его за собой, твердо веря, что спасает друга и помогает ему победить трусость. И вот теперь Томасиньо мертв. Встретил Смерть, от которой бежал из Галисии. Мауро придется сообщить об этом его семье. Он напишет им о достоинствах Томасиньо, это будет несложно, ведь он был хорошим другом и на него всегда можно было положиться. Мауро сомневался, что может сказать то же самое о себе. Ему вспомнились слова Леонор в том далеком доме на улице Сан-Буэнавентура и ярость, с которой она говорила о тех, кто принимает решения за других, будто люди сами не в состоянии о себе позаботиться. Мауро придется покаяться в грехе гордыни и признать, что в смерти Томасиньо есть и его вина.

Они прятались два дня и почти не говорили между собой – приходилось быть очень осторожными, поскольку охотники за рабами не прекращали поиски. Питались они лишь тем, что удавалось найти в лесу. Эмилиано иногда шепотом давал указания или предупреждал об опасности. Рафаэль-Колдун хранил молчание и шел впереди, будто проводник, знающий путь. Они взбирались на холмы, переходили реки вброд, карабкались по скалам.

На третий день беглецы наткнулись на паленке, которое поразило их размерами: это было довольно крупное поселение, в нем жило примерно пятьдесят беглых рабов, все африканцы, сбежавшие с сахарных заводов, – в основном мужчины, но было там и пять или шесть женщин. На склонах гор стояли палатки, защищающие от солнца, неподалеку виднелись небольшие огороды и конуко, участки пахотной земли. Рядом в пещере устроили склад, там хранились небольшой запас провизии и кое-какие ценные вещи.

Беглецов встретил Педро – мандинго, уроженец Кубы. Высокий и сильный, он был здесь главным. Педро жил в паленке уже больше трех лет, с тех пор как сбежал с сахарной плантации «Подсолнухи», расположенной в долине.

– Если хотите остаться, вы должны знать правила. Мы не рабы, мы свободные люди. У нас нет ни цепей, ни кнутов, но есть два наказания: изгнание для тех, кто не помогает, и смерть для тех, кто подвергнет нас опасности.

Колдун не сводил с Педро глаз, а затем повернулся к своим товарищам и сказал:

– Пойдемте отсюда, это не наше место.

Мауро с Эмилиано с недоумением переглянулись, но послушали старика. Колдун негласно стал в их компании главным. Но когда они поднялись к пещерам в самой высокой скале, Эмилиано потребовал объяснений.

– Нас ищут охотники за рабами, – ответил Колдун. – И каждый раз, как их заметят в окрестностях паленке, на нас станут косо смотреть. Однажды этот мандинго перережет нам глотки во сне или сдаст охотникам. Лучше держаться подальше от них. Одним всегда лучше.

Они проводили дни, мастеря циновки из листьев и веток, собирая ягоды, травы и семена – таков был их скудный рацион. Однажды Колдун принес грызуна, насаженного на ветку. Это был пака, обитатель тропических лесов, его мясо высоко ценилось. Они приготовили его на костре и съели с большим удовольствием.

Когда еды совсем не хватало, на ее поиски отправлялся Эмилиано. В этот раз он решил наведаться в паленке Педро. Это было уже не впервые: с ним и раньше делились там разными вещами; как-то раз даже отдали два старых мачете. На случай, если по пути встретится дикий зверь, Эмилиано взял с собой заостренную палку.

Мауро коротал день с мрачным Колдуном. В тот день у него не было сил нарушить тягостное молчание: чувство вины за смерть Томасиньо душило его, лишало воли к жизни. А еще он с удивлением обнаружил, что жизнь в паленке похожа на жизнь в тюрьме, и это разочаровывало его еще сильнее. Леонор была все так же далеко. Что, если бы они дождались от нее ответа на письмо? Могло ли все тогда сложиться иначе? Или ждать ответа было глупо? Разве Леонор обязана чувствовать то же, что и он? Мауро огорчался всякий раз, представляя, как Леонор у себя дома в Гаване расшифровала письмо, а потом сожгла его… в пепельнице. Перед его мысленным взором вновь и вновь возникало безжизненное лицо Томасиньо – его широко распахнутые глаза, обращенные в темноту.

– Ты был к нему привязан?

Мауро поднял взгляд, пораженный хриплым голосом Колдуна, который отвлек его от размышлений.

– К тому галисийцу, – добавил старик. – Ты любил его?

– Любил, да.

– Значит, тебе больно.

– Он не хотел бежать, это я потащил его за собой.

– Потому что ты более решительный. Послушай меня: никого нельзя любить. Это приносит страдания.

– Ты правда так думаешь? Я не такой. Я бы не смог жить без любви.

– Все так думают, но когда на твоих глазах умирает столько людей, когда постоянно видишь жестокость

– На скольких сахарных заводах ты бывал? – спросил Мауро.

– На пяти. И не встречал ни одного плантатора, который не был бы демоном. – Рафаэль на мгновение задержал взгляд на зарослях, словно заметил какое-то движение среди ветвей. – Это проклятие. Его принес корабль-призрак, прибывший на остров много лет назад. Ты знаешь эту историю?

Солнце садилось. В последних его лучах роилась мошкара и поблескивала пыльца. Мауро не слышал ничьих шагов, но ему казалось, что Колдуну внимают даже горные животные. Трогоны и другие звери жаждали узнать тайны острова.

– Двое рыбаков нашли дрейфующее судно. На палубе они увидели множество трупов, а в трюме были заперты негры. Некоторые были еще живы. Никто не знает, что там на самом деле произошло. Говорят, на корабле вспыхнул бунт – среди трупов были не только негры, но и члены экипажа. Возможно, корабль попал в шторм, поскольку паруса были порваны. Единственное, что точно известно, – на этом корабле на остров прибыл демон. Такое сильное проклятие даже Пало Майомбе не могут снять. Должно быть, капитан корабля увидел этого демона перед смертью… До того как демон вскрыл ему череп и воткнул в мозг две палочки, соединенные на манер креста. Ваш демон насмехается над нашим богом.

Рафаэль почувствовал холодок, будто ощутив руку демона на своем плече. Мауро с уважением относился к африканским верованиям, но сам придерживался здорового скептицизма. Однако Колдун внушал ему некоторое почтение, а тот, в свою очередь, заметил, как Мауро отреагировал на историю о корабле-призраке.

Колдун поднял взгляд к небу, будто о чем-то просил. Солнце почти скрылось за горизонтом. Вдруг из кустов выскочила свинья и помчалась к пещере. За ней гнался Эмилиано, и на секунду Мауро почудилось, будто это Колдун их призвал.

– Поросенок! – послышался крик Эмилиано в темноте. – Я украл его из дома на поляне.

Мауро достал нож, чтобы забить свинью – это обеспечит их едой на неделю! – однако Колдун его остановил:

– Убери нож. Надо уходить. – Он указал на склон горы, где через кустарники пробирались охотники за рабами. Их тени угадывались среди зелени. С охотниками шли собаки, а во главе безошибочно угадывался силуэт Бидаче в шляпе с низкой тульей. Управляющий счел поимку беглецов вызовом, брошенным лично ему, и решил возглавить экспедицию. Он собирался своими руками прикончить беглых работников.

Обвинять Эмилиано уже не имело смысла, но, скорее всего, именно его похождения привлекли внимание охотников и помогли выследить беглецов. Преследователи заметили их еще издали, когда те были у входа в пещеру. Теперь нужно было как можно быстрее спуститься по другому склону, пересечь реку, добраться до джунглей и затеряться в зарослях, пробираться сквозь которые лошадям не так-то просто.

Колдун с удивительной скоростью мчался вниз по склону, в то время как Мауро с Эмилиано спускались медленнее, то и дело оскальзываясь. На поляне у подножия горы беглецов могли обстрелять, но им удалось выиграть немного времени. Собачий лай слышался все ближе. Эмилиано был уже на берегу, когда одна из собак догнала его и вцепилась ему в лодыжку. Размахивая мачете, Мауро бросился ему на помощь, но африканец справился сам и задушил собаку.

Рафаэль тем временем уже пересек реку, отделяющую их от джунглей. Всадники показались на гребне горы и галопом помчались вниз. Раздались выстрелы. Срикошетив от камня, пуля задела плечо Мауро. Эмилиано бросился в реку и поплыл, уворачиваясь от выстрелов. Мауро спрятался за большим камнем на берегу. Он задыхался и лихорадочно пытался сообразить, что делать. Река в этом месте была бурная, переправиться будет трудно, но если он выйдет из укрытия и начнет искать место получше, его тут же застрелят. Мауро еще не придумал, что будет делать, когда услышал слева щелчок и, обернувшись, увидел охотника за рабами, который, улыбаясь в густые усы, целился в него из ружья.

Однако не успел Мауро подумать, что все кончено, как грянул выстрел, и охотник с лицом залитым кровью вдруг упал на колени. Пока Мауро терялся в догадках, откуда пришла помощь, рядом вновь прозвучали выстрелы, заглушая шум реки. Мауро вышел из своего укрытия и увидел Педро, а с ним несколько вооруженных беглых рабов, которые пришли ему на помощь. Охотники за рабами отступили, а у Мауро появился шанс пересечь реку и скрыться в джунглях.

Эмилиано и Рафаэль дождались его, а потом все вместе стали пробираться сквозь заросли, среди пауков и лягушек, ядовитых растений и грязи. Через некоторое время они достигли поляны у подножия другой горы. Пещер тут не было, но им удалось найти нишу в скалистом выступе, в ней они и устроились на ночь. Неужели отныне их жизнь будет такой? Вечное бегство от преследователей, которые ни перед чем не остановятся, лишь бы получить вознаграждение…

– Я должен выбраться отсюда. Нужно добраться до Матансаса и встретиться с Росаной. Я пообещал ей, что буду там в первое воскресенье карнавала, – вздохнул Эмилиано.

– Как она туда попадет? Она же рабыня, – резонно спросил Мауро.

– Я знаю, она будет там. – Эмилиано кивал сам себе, будто помешанный, одержимый навязчивой идеей.

– И как ты собираешься туда добираться? – спросил Мауро.

– Это недалеко.

– Два дня пути, – уточнил Колдун.

– Не так уж и много для того, кто влюблен, – ответил Эмилиано.

Мауро было интересно, что на это скажет Колдун, который ни к кому не испытывал привязанности, но тот хранил угрюмое молчание, как и всегда, когда ему было лень объяснять очевидные вещи. Мауро хотелось рассказать о Педро, который, не колеблясь и отчаянно рискуя, пришел к ним на помощь. Наверняка мандинго теперь придется искать новое место для паленке…

Не найдя ничего, что можно было бы съесть, беглецы легли спать голодными. Поросенок, которого украл Эмилиано, остался в воспоминаниях.

Дни шли, а Леонор не находила себе места. Солнечный свет на улице не мог разогнать мрак, окутавший ее сердце. Она тяжело переносила отсутствие новостей о Мауро. Леонор почти перестала есть, у нее постоянно болел живот. Единственным проблеском в этой тьме стала встреча Росаны с матерью.

– Ты не узнаешь ее, Идалина?

Росана с Идалиной смотрели друг на друга, словно две незнакомки, ни одна не решалась сделать первый шаг. Они знали о существовании друг друга и переписывались, но не виделись с тех пор, как Росана была

– Росана?

– Ты Идалина, моя мать?

Наконец, преодолев себя, они обнялись.

– Дочка, я думала, что никогда тебя не увижу…

Леонор решила оставить их наедине, чтобы они могли хоть как-то наверстать упущенное за годы разлуки, и вдруг… впервые с прибытия на Кубу почувствовала отголосок настоящего счастья, пусть и чужого.

Росана осталась в особняке на улице Беласкоайн, и Леонор часто приходила к ней, чтобы послушать истории о Мауро.

– Его прозвали доктором. Он отличался от остальных галисийцев. Они с Томасиньо очень сдружились с Эмилиано. Томасиньо не повезло, но Эмилиано и Мауро удалось сбежать. Они смогли оторваться от Бидаче и его людей. Надеюсь, с ними все в порядке…

Леонор желала этого всей душой. Мауро, ее доктор-недоучка… Уже несколько дней она так называла его про себя. Леонор задавалась вопросом: то, что она чувствует к нему, – это любовь или просто фантазия, которая начала обретать реальные очертания, после того как она прочитала его страстное письмо? Они виделись всего раз в жизни, провели вместе одну ночь, прячась от погони на чердаке. Теперь Леонор казалось, что та ночь была полна нежности. К тому же никто не совершал ради нее ничего подобного: Мауро пересек океан, лишь бы ее увидеть. Поступок, продиктованный страстью, трогательный, безрассудный и в то же время отважный. Поступок героя какого-нибудь романа. Конечно, Леонор идеализировала Мауро, при встрече она может его и не узнать, как и случилось на сахарном заводе… Но таковы законы любви – ей свойственны пылкость чувств и опрометчивость действий.

Леонор было трудно сосредоточиться на репетициях с Пильдайном – ей снова все стало безразлично, она впала в болезненную меланхолию и даже не пыталась бороться с ней. Одиночество лишь подпитывало это состояние. Леонор так и не решилась навестить Амалию Бру после их последней ссоры и не могла рассказать Кандидо о причине своей грусти. Однако ее отсутствующий вид и мрачный взгляд не остались незамеченными.

– Разве ты не заметила, что в Гаване все веселятся? Это карнавальная неделя, твой первый бал-маскарад в цирке Альбису. Почему ты не радуешься? – спросил ее Кандидо. – Хочу снова увидеть ту Леонор, которая пела и танцевала на моей кровати в «Гранд-Отеле» в Мадриде.

– Я делаю все, что в моих силах.

– Расскажи мне, в чем дело. Ты знаешь, я желаю тебе счастья: мой театр в твоем распоряжении, у тебя главная роль в спектакле. Я сделал все возможное, чтобы освободить тех галисийцев, несмотря на свою дружбу с Арсенио Боадой. Я даже принял в дом дочь Идалины, но ничего не помогает… Ты почти не улыбаешься, не выходишь из дома, не появляешься на репетициях. Что не так?

Леонор не говорила Кандидо, как ненавидит «Цветок тыквы» и что главной роли в нем она бы предпочла второстепенную в пьесе Аквилино Пардиньяса. Но Аквилино был упрям как мул и не позволил бы ей появиться в его спектакле: стоило Леонор повстречаться с ним, как на нее обрушивался поток оскорблений. И все же порой ее посещало желание навестить этого ворчуна. Леонор не знала, чего именно искала в его обществе – понимания или наказания за свои проступки.

Улица Бомбы уже стала Леонор знакомой – сутенеры, проститутки с погасшим взглядом и мужчины, незаметно выскальзывающие из дверей. В этот раз Леонор впервые увидела детей, играющих на булыжной мостовой. Им было не больше пяти-шести лет, и они были совсем одни. Леонор не удивилась бы, узнав, что их мама обслуживает очередного клиента, оставив детей на улице под присмотром соседок… Ее детство прошло в деревне, и она знала: за вполне милыми бытовыми сценками скрывается суровая, а подчас и жестокая, тяжелая жизнь бедняков. Ей стоило некоторых усилий прогнать непрошеные воспоминания о своей семье, оставшейся в Монтенегро-де-Камерос. Леонор давно их всех мысленно похоронила и удивлялась, если они воскресали в ее сознании, будто привидения.

Пардиньяс открыл ей дверь. На нем были короткие брюки и старая рубашка.

– Какая муха вас укусила? Зачем вы опять пришли? – недовольно спросил он.

– Хочу поговорить с вами и узнать, не нужно ли вам чего-нибудь.

– Я жажду справедливости! Но вряд ли танцовщица сможет мне ее дать. Еще вопросы будут?

– Неужели вы никогда не перестанете относиться ко мне с презрением?

– С вами тут все и так предельно вежливы. Всем известно, что вы замужем за работорговцем. Уверен, вам здесь даже кланяются. И вашему мужу тоже кланялись бы. А должны бы посадить его в колодки – да обратятся орудия угнетения против их создателей! Вот что сделает меня счастливым!

– Мой муж вовсе не работорговец… Напротив, он способствовал освобождению нескольких галисийцев, попавших в рабство. Он сообщил о них губернатору. Но я хотела поговорить не об этом. Объясните мне, как получилось, что пьеса «Цветок тыквы», премьера которой состоится в театре «Виллануэва», настолько плоха?

Пардиньяс довольно усмехнулся, будто Леонор наконец сказала что-то, достойное его слуха, и впустил ее в квартиру. Леонор стала читать ему отрывки из той ерунды, которую они репетировали:«Вазможныа, это от любимой, но ревность сдесь неотвратима: я вырву ейный клок волос…»Настроение Пардиньяса становилось все лучше, и наконец он расхохотался.

– Это еще и в стихах?!

– Местами. И они просто ужасны… Прошу, прочтите что-нибудь из своего.

Пардиньяс быстро вошел во вкус, и уже ничто не могло его остановить: в своей пьесе он рассказывал историю знатной африканской невольницы, которую лишили свободы и привезли на Кубу. Хозяин плантации оказывал ей знаки внимания, но она полюбила раба…

Рядом с печатной машинкой лежало несколько листков бумаги. Перебирая их, Пардиньяс признался, что переработал текст и теперь он отличается от первоначального варианта.

– Это и прежде был шедевр, но теперь… Теперь стихи Лопе де Веги или Шекспира выглядят на его фоне жалко и бледно!

– Вы позволите? – Леонор потянулась к страницам. Пардиньяс метнул в ее сторону предупреждающий взгляд. – Если текст таков, как вы утверждаете, то останется хорош даже в исполнении такой плохой актрисы, как я.

Пардиньяс никогда бы не признался в этом даже себе, но постепенно он проникся необъяснимой симпатией к этой танцовщице. Он протянул ей свою пьесу. Леонор прочла вслух монолог королевы-рабыни, где героиня признается, что не может разлюбить раба и преодолеть желание

– Так читать может только влюбленная женщина. Признайтесь, я прав? – В голосе Пардиньяса больше не было и намека на насмешку.

Леонор с готовностью рассказала ему свою историю: и о той ночи, когда встретила Мауро в Мадриде, и о возникших потом проблемах, и о том, как она решила их, выйдя замуж. Рассказала она и о том, как увидела Мауро в колодках, о жалобе губернатору, о проверке сахарного завода и о побеге галисийца, которого она, сама того не ожидая, полюбила.

– Если бы я не был уверен в полном отсутствии у вас воображения, я бы сказал, что вы первоклассно сочиняете.

Леонор удивилась – в тоне Пардиньяса проскользнуло нечто, похожее на симпатию.

– Вы перестали казаться мне безвольной куклой, Леонор, и стали человеком. Более того, теперь я вижу, какой актрисой вы могли бы стать.

– Любой бы справился с таким текстом, как ваш. Нечасто встретишь столь точное описание мук любви.

– Нечасто? Да вообще никогда! Мне жаль жителей Гаваны, которым не доведется услышать эти слова со сцены!

– Но почему? Я не претендую на главную роль и понимаю: ее должна исполнить чернокожая актриса… И я могла бы убедить Кандидо вернуться к вашей пьесе. А сама я могла бы сыграть кого-то из второстепенных персонажей. Возможно, жену плантатора… Уверяю, я сумею влезть в ее шкуру…

Их разговор прервал звон стекла: в соседней комнате что-то упало на пол и разбилось. Сквозь закрытую дверь донесся хриплый кашель и нетвердые шаги. Аквилино встревожился и встал.

– Кто это? – спросила Леонор. – Я не знала, что у вас гости. Почему вы не сказали?..

– Сейчас неподходящее время. Поговорим в другой раз. Мы хорошо провели время вместе. Обещаю, я подумаю над возможностью вернуться в «Виллануэву».

Заинтригованная, Леонор распрощалась с автором и спустилась вниз, чтобы поговорить с Карминой, живущей на первом этаже. Она оставила ей немного денег – для нее и для Пардиньяса, а потом спросила о таинственном госте писателя.

– Это его приятель, – сказала Кармина, пряча деньги в кошелек. – Живет у него.

Возвращаясь на улицу Беласкоайн, Леонор полностью ушла в свои мысли. Ее поразила перемена в отношении автора к ней, после того как она прочла монолог.

Город готовился к празднованию карнавала, но Леонор не обращала на это внимания. Она вспоминала случившееся только что и переживала все эмоции заново. Африканцы шествовали по площадям и вдоль набережных с барабанами и в одежде, которую они, должно быть, носили у себя на родине. На один день они снова стали конго, мандинго, калабари… Свободными людьми, как остальные на празднике. Белые и черные люди в масках пели, кричали, нелепо пританцовывали и разыгрывали прохожих.

Вечером должен был состояться грандиозный бал, а пока он не начался, представители высшего общества Гаваны прогуливались в маскарадных костюмах по Камасада-де-ла-Рейна, Аламеда-де-Паула или Пасео-де-Марти. Жители выходили на балконы и бросали дамам цветы. Позже простой люд отправлялся на танцы, например, в Тиволи; другие шли в «Диораму», где для мужчин вход был платным, а для женщин – свободным. Многие предпочитали самое людное место – театр «Такон», но лишь избранные могли попасть в цирк Альбису и увидеть его потрясающие представления. Пикантности великолепным карнавальным вечерам придавала традиция скрывать лица под масками. Леонор выбрала белую – как платье, которое ей подарил Кандидо.

Бернардо, раб и главный конюший ее мужа, тоже был в маске – скорее для красоты, чем для интриги, ведь его алая ливрея с золотыми галунами оставалась неизменной. Кандидо надел черную маску.

Амалию Бру в красном платье и такой же маске, с распущенными волосами легко было заметить среди гостей цирка Альбису. Казалось, она думает только о собственном удовольствии, ничуть не заботясь, насколько вызы-вающе выглядит ее наряд в чопорном гаванском обществе. Музыканты, среди которых было несколько чернокожих, исполняли зажигательные африканские мелодии.

– Тебе нравится музыка? – спросила Амалия, обращаясь к Леонор. – Такое на улицах Гаваны обычно не услышишь… Ты должна потанцевать со мной, прежде чем явится какая-нибудь злобная старуха и назовет это музыкой рабов. Она точно заставит музыкантов играть что-нибудь скучное, вроде полонеза или экосеза!

Амалия вела себя так, будто они и не ссорились, и Леонор была ей за это благодарна. Она нуждалась в ее дружбе и боялась, что потеряла ее. Несмотря на хорошее настроение Амалии, Леонор не могла заставить себя кружиться в танце, радоваться и смеяться – это казалось предательством по отношению к Мауро.

– Что с тобой?

– Сама не знаю. У меня тяжело на душе после поездки в «Магнолию».

– Именно поэтому ты должна хорошенько повеселиться: я знаю, это ты заставила разбить колодки на заводе Арсенио и добилась свободы для галисийцев. У Энрике Олосаги теперь серьезные проблемы с губернатором, ведь именно на его корабле галисийцев доставили на остров.

– Знаю. Но по сути ничего не изменилось, – пробормотала Леонор, оглядываясь на танцующие пары в масках. Теперь ей стала понятна пассивность Амалии: как бы ты ни старался, все оставалось по-прежнему.

– Это не так. Теперь ты знаешь, что скрывается под масками и красивой одеждой. – Амалия указала на окружавших их людей: на музыкантов, на официантов в форме, снующих туда-сюда с подносами; на хорошо одетых белых мужчин, беседующих с хорошо одетыми белыми женщинами… Все они были в масках, изображающих счастье.

Радостное лицо Амалии вдруг посерьезнело. Она извинилась и покинула Леонор. У входа в цирк к ней подошел высокий статный мужчина. Искусно сделанная маска, изображающая морду тигра, полностью закрывала его лицо. Они говорили не более минуты, со стороны казалось, что они напряжены, возможно, даже о чем-то спорят. Потом сеньорита Бру отмахнулась от человека в маске тигра и ушла.

Леонор хотелось выяснить, кто же этот «человек-тигр», но он больше не попадался ей на глаза. Больше ее ничего здесь не удерживало, поэтому, извинившись перед Кандидо и сославшись на недомогание, она вернулась домой.

В полумраке кухни она обнаружила Росану. Рабыня собирала котомку для поездки в Матансас – она хотела оказаться там в первое воскресенье карнавала. Росана призналась, что у нее назначено свидание с Эмилиано. Впрочем, она сомневалась в том, что он сможет прийти. Но она все равно поедет, потому что живет только мыслью об этой встрече. От этого искреннего признания

В тот же вечер Леонор попросила у Кандидо разрешения отправиться в путешествие. Она сказала, что хочет проникнуться духом простого народа, чтобы лучше сыграть в «Цветке тыквы», ведь ее героиня жила среди креолов. Кандидо эта причина не показалась достаточно веской – зачем ехать куда-то за сотню километров, ведь креолов полно и в Гаване.

– Мне кажется, я чувствую вдохновение, Кандидо. Мне хочется добиться успеха, чтобы ты гордился, когда увидишь меня на сцене. Пильдайн сказал, что матансасский акцент не встретишь на улицах Гаваны, так не говорят больше нигде на острове, поэтому я хотела бы съездить туда на карнавал.

Эти слова смягчили Кандидо – он был готов на все, лишь бы снова увидеть ту веселую беззаботную Леонор, с которой познакомился в театре-варьете. Ему показалось, что он уловил знакомый блеск в ее глазах – тот самый, который привел его в восторг, когда он смотрел «Молодого Телемаха». Леонор поцеловала его – впервые за долгое время, и он с улыбкой ушел в свою спальню, надеясь, что меланхолия жены наконец останется в прошлом.

Той ночью Леонор так и не сомкнула глаз…

Матансас, второй по значимости город на острове, был красивым. За несколько миль до него беглецы вышли на дорогу и встретили группы гуахиро, крестьян, которые тоже направлялись в город на карнавал. На сельских жителях были самодельные маски из листьев, веток и глины, раскрашенные природными красителями.

Мауро с Эмилиано разделились и смешались с толпой, чтобы не привлекать ненужного внимания. Мауро старался не терять Эмилиано из виду. Он решился пойти с ним в Матансас в отчаянной надежде встретиться с Леонор или хоть что-нибудь о ней разузнать. Получила ли она письмо, которое он отправил через Росану? От раба, сбежавшего с другого завода, они узнали, что в «Магнолию» приезжала проверка и галисийцев освободили. Если бы Мауро там остался, то тоже был бы на свободе…

По дороге к Мауро и Эмилиано присоединились шестеро рабов из паленке Педро, с которыми они подружились после стычки с охотниками за головами. Все они знали, что подвергают себя опасности, направляясь в город. Сначала беглецы передвигались под покровом леса, но потом пришлось выйти на равнину, и они оказались значительно более населенной местности. Полагаясь только на удачу, они надеялись избежать встречи с Бидаче или охотниками за рабами. Им повезло – всем восьмерым удалось без происшествий добраться до города.

В Матансасе Мауро стал замечать смятение своих товарищей: в паленке они находились в изгнании, вдалеке от городов и деревень. Теперь, вновь оказавшись среди свободных людей, они чувствовали себя узниками, вышедшими из темницы. Но за какое преступление они несут наказание? За то, что, будучи неграми, решили избежать рабства и унижения и вырвались на свободу?

Мауро знал, что он чужой среди беглых рабов. Белая кожа давала ему шанс сохранить жизнь и самому выбрать свою судьбу. Он мог зайти в один из постоялых дворов в Матансасе, остановиться там, найти работу и, возможно, избавиться от преследования охотников за рабами. Но смог бы он спокойно жить дальше, вычеркнув из памяти все, что видел? Он узнал слишком много о тяжелой, полной лишений жизни, которую беглым рабам приходится вести в горах. Разве можно забыть море, даже если видел его всего раз? Об этом думал Мауро, когда оказался среди смеющихся и танцующих людей в масках. Теперь, зная, что скрывается за великолепием Гаваны, он больше не мог притворяться, заглушать голос совести и жить дальше, эгоистично заботясь лишь о собственном благополучии.

– У нас есть план? – Мауро приходилось кричать, чтобы его было слышно среди музыки и шума карнавала.

– Будем ходить по Матансасу, – ответил Эмилиано. – Попробуем слиться с толпой, будем осторожны. Пить нам нельзя, иначе можем потеряться и потом не найдем друг друга. Нужно во что бы то ни стало отыскать Росану, иначе все было напрасно.

На этот раз Леонор путешествовала не по суше, а по воде. Она села на пароход на пристани, расположенной неподалеку от улицы Луз. Не самый респектабельный способ передвижения, зато самый быстрый. На этих судах не было роскошных кают первого класса, в которых привыкли ездить владельцы плантаций. Им с Росаной пришлось сидеть рядом со стариком, напевающим гимн Кубы «Баямесу», и с мужчинами, которые везли в клетках бойцовых петухов: во время карнавала в Матансасе проводились петушиные бои.

– Вы когда-нибудь видели петушиные бои, донья Леонор? – спросила Росана.

– Ни разу в жизни, – ответила Леонор.

– Это захватывает, но мне всегда жаль проигравшего. Впрочем, победителя тоже… Перед тем как наброситься друг на друга, птицы кружат по арене, это похоже на танец мани.

Росана рассказала Леонор об этом танце. Она вспомнила о мани, когда Рамирес вызвал Эмилиано на танцевальный поединок, хоть и старалась об этом забыть. Рамирес был правой рукой Бидаче – после произошедшего он ударил ее и изнасиловал. Неудивительно, что Эмилиано, узнав о случившемся, не выдержал еще одной ночи на сахарном заводе. Но об этом Росана умолчала: облеченная в слова, история будто вновь повторялась, а она хотела оставить ее далеко в прошлом.

– Мауро тоже участвовал в мани? – спросила Леонор.

Леонор обрадовалась, когда Росана ответила, что подобные игры – удел африканцев, и они бы не разрешили участвовать в них белому человеку, пусть и относились к нему с симпатией. Со временем Мауро заслужил их уважение и приязнь, ему даже было позволено присутствовать на ритуале Пало Майомбе. Рафаэль-Колдун редко удостаивал кого-то такой чести – особенно испанцев.

Пароход пришвартовался в гавани Матансаса. Леонор пыталась представить, как Мауро жил вместе с рабами, деля с ними страдания и надежды, участвуя в обрядах. Это было странно: она представляла его в разных обстоятельствах, будто персонажа книги. Мауро – революционер на чердаке дома на улице Сан-Буэнавентура. Мауро – студент, изучает медицину и мечтает о лучшем устройстве мира. Мауро – мужчина с растрепанными кудрями и печальным взглядом. Внезапно Леонор охватило необъяснимое желание. Желание, которого она не испытывала той ночью на чердаке. Оно было настолько сильным, что она почти почувствовала, как руки Мауро врачуют рану на ее груди, ощутила его близкое дыхание и вкус так и не случившихся тогда поцелуев.

Улицы Матансаса наполнялись шумными толпами, лица были скрыты под масками: одни были выполнены в африканском стиле, другие напоминали венецианские. Кандидо посоветовал Леонор отправиться на танцы в Лисео, но ей хотелось побыть среди людей, посмотреть на веселье и

– Остерегайтесь воришек. Здесь их полным-полно, – предупредила она.

Но Леонор это не волновало. Ценные вещи остались в номере отеля «Золотой лев» на улице Ховельянос. Она решила остановиться там, а не в «Золотом олене» на улице Рикла, как советовал муж. Леонор не захватила атмосфера праздника – от всеобщего веселья, опьянения, танцев и суеты ее будто отделяла невидимая стена. С того момента, как она шагнула на сушу, внутри нее разгоралось пламя. Оно согревало ее, пока они с Росаной бродили по городу. В толпе Леонор заметила двух мужчин – белого и черного. Они то и дело поворачивались, будто танцуя контрданс. Вот только они не танцевали, а постоянно оглядывались, то ли с опаской, то ли кого-то разыскивая. Лица их были скрыты африканскими масками, которые Леонор показались жуткими – застывшие лики разгневанных мстительных божеств. Что-то в белом мужчине показалось ей смутно знакомым – манера двигаться, неспособность устоять на месте, словно его постоянно куда-то влекла потребность действовать и жажда нового. Пламя, тлевшее в груди Леонор, вдруг ярко вспыхнуло.

Мауро беспокоило поведение Эмилиано – он не танцевал и не веселился, лишь без конца кружился на месте, оглядываясь по сторонам. Да, они здесь, чтобы отыскать Росану, но не стоит привлекать к себе внимание, ведь они по-прежнему в бегах. Возможно, лучше выпить немного рома и присоединиться к общему веселью. Мауро не замечал, как, задумавшись, он точно так же кружил по площади, пристально всматриваясь в лица женщин. Площадь Пласа-де-Армас была переполнена, и лишь чудо помогло бы ему отыскать здесь Леонор.

Когда Мауро предложил Эмилиано поискать таверну, чтобы выпить рома или орухо, его поразил грустный и полный отчаяния взгляд раба – для него покинуть толпу означало сдаться. Африканец что-то прошептал, но Мауро его не расслышал: на площади было слишком шумно. Но вдруг до него долетела фраза:

– Это вы – доктор-недоучка?

Мауро сошел с ума, или кто-то действительно это сказал? Он в замешательстве огляделся и вдруг заметил Леонор. Это была она, сурипанта! Такая же красивая, какой запомнилась ему.

Он стал пробираться к ней – созданной его воображением или же настоящей?.. Приблизился к ней, и чудо произошло: та, о ком он мечтал, стояла прямо перед ним. Они бросились друг к другу и крепко обнялись.

– Леонор… – бормотал Мауро, гладя ее по волосам.

– Это ты! Это ведь ты был там, в колодках!.. А я не сразу поняла… Я должна была вытащить тебя оттуда… – шептала Леонор.

– Я отправился искать тебя, но вот, ты сама меня нашла.

– Я думала, что больше никогда тебя не увижу! Я ждала тебя в театре, высматривала в зале, стоя за кулисами…

– Я пришел в театр, но тебя там уже не было. Поэтому я и отправился на Кубу, но все пошло не так, как я хотел. До этого дня.

– До этого дня, – кивнула Леонор.

Эмилиано и Росана рядом с ними обнимались и целовались, забыв обо всем на свете. Леонор наклонилась к уху Мауро:

– Нужно уходить отсюда…

Мауро вопросительно на нее посмотрел. Что она задумала? Леонор крепко взяла его за руку и потянула за собой сквозь толпу. Она вела его мягко, но уверенно. Все вокруг будто исчезло. Остались только они.

Когда Леонор и Мауро подошли к двери отеля, она сняла с него маску и увидела на его лице ожидание того, что должно было вскоре произойти, – он был похож на зверя, преследовавшего жертву. Его лицо было почти таким же страшным, как маска африканского бога, но Леонор не испугалась.

Она привела Мауро в свою комнату, закрыла ставни. Веселый шум карнавала превратился в неразборчивый гул, и они уже не слышали его, отдавшись желанию. Следуя за отчаянно бившимся сердцем, повинуясь невыносимому томлению, они принялись раздевать друг друга, то целуя, то кусая. Леонор окружало облако духов, от Мауро тянуло по́том и другими запахами бродячей жизни, но они вдыхали запахи друг друга, словно любимые ароматы. Руки Мауро, грубые и мозолистые от работы на плантации, блуждали по гладкой и нежной коже Леонор. Отросшая борода Мауро царапала ее щеки, грудь, живот… Оказавшись у Леонор между ног, Мауро почувствовал опьянение, словно выпил стакан рома. Ему нравилось слышать ее стоны, нравилось, как она притягивала его ближе за волосы.

Им показалось, что они насытились друг другом, не осознавая, что это лишь самое начало. Леонор захотела оказаться сверху, чтобы избавиться от воспоминаний о том, как муж неловко овладел ею тогда на корабле. Ей хотелось контролировать происходящее, она обхватила Мауро ногами и, перевернув на спину, оказалась сверху. Мауро тоже захотелось свободы, позабыть о жизни раба. Он без труда перевернулся обратно, но ненадолго – вскоре Леонор снова оседлала его с легкостью сурипанты. Глядя на него сверху вниз, она удерживала его за запястья, чтобы он видел ее влюбленный взгляд и не смущался ее дерзостью.

Они так давно не виделись, столько всего нужно было рассказать друг другу, но пока они общались на языке поцелуев и прикосновений, которые с каждой минутой становились все нежнее.

Мауро не знал, заснула Леонор или нет, но продолжал гладить ее алебастровую кожу, покрытую капельками пота. Она мурлыкала что-то в его объятиях – уже во сне или еще покачиваясь на волнах наслаждения. Мауро молчал. Жизнь на сахарном заводе, а затем в паленке сделала его немногословным. Революционер, призывавший людей к борьбе – в мадридском университете, в кафе, среди других заговорщиков, – вдруг перестал видеть смысл в разговорах. А Леонор молчала от переполнявших ее чувств.

– Больше не хочу с тобой расставаться, – наконец хрипло проговорил Мауро.

Леонор крепче прижалась к его плечу. Реальность начала потихоньку возвращаться в номер «Золотого льва». Леонор отстранилась, чтобы заглянуть Мауро в глаза. Он ожидал увидеть счастливый взгляд, но с удивлением заметил грусть в ее глазах.

– Когда твоя подруга из театра сказала, что ты уехала на Кубу, мое сердце было разбито. Я думал, что больше никогда тебя не увижу.

– Поэтому ты отправился так далеко? – спросила Леонор.

– Я бы пересек весь мир, чтобы найти тебя.

– Ты сумасшедший.

– Я не собираюсь снова расставаться с тобой, Леонор. Никогда больше. Почему ты покинула Мадрид?

– Меня обвинили в смерти того солдата. Полицейский с фиолетовым пятном на лице преследовал меня, точно дичь.

– Но почему именно Куба? Кто помог тебе бежать из Испании?

Леонор повернулась на спину и посмотрела вверх. По потолку ползла трещина, будто река, разделяющая берега. Пришло время рассказать Мауро правду – о той ужасной цене, которую ей пришлось заплатить, чтобы избежать расстрела. Леонор молчала, зная, что признание положит конец счастью последних часов. Она ненавидела себя и за то, что слова застряли в горле, и за то, что не могла ответить на любовные излияния Мауро. Леонор ненавидела себя за боль, которую собиралась ему причинить, и за несчастье, на которое обрекла себя.

– В чем дело, Леонор? Расскажи мне, – попросил Мауро.

Леонор нежно поцеловала его в губы, будто просила прощения.

Мауро приподнялся и удивленно на нее посмотрел.

– Что случилось? – взволнованно спросил он.

Леонор грустно улыбнулась, сморгнула слезы… И вдруг праздничный уличный шум сменился грохотом ружейных выстрелов, и Мауро бросился к окну. На площади началась давка. Отряд всадников под командованием Бидаче открыл огонь, и один человек упал. Люди в масках начали разбегаться, танцы превратились в пляску смерти. Мауро разглядел лицо упавшего африканца – это был один из беглецов из паленке Педро.

– Здесь управляющий «Магнолией». Одевайся, быстро, – скомандовал Мауро.

Сам он натянул штаны, а Леонор спрыгнула с кровати и начала искать среди простыней свое нижнее белье. Крики снаружи слились в жуткий хор, прерываемый грохотом выстрелов. Запахло порохом.

Когда Мауро и Леонор оделись, кто-то постучал в дверь. Они в панике переглянулись.

– Это Эмилиано, – раздался шепот за дверью.

Мауро открыл другу дверь. Эмилиано и Росана поспешно зашли внутрь.

– Он здесь, он нас нашел! – выдохнул Эмилиано.

– Как такое возможно? – спросил Мауро. – Как они вышли на этот отель?

– Он увидел меня в толпе, но я убежал. Думаю, он потерял след… Не знаю, откуда ему стало известно, что мы в Матансасе, но клянусь тебе: он пришел за нами.

Росана обняла дрожащую от страха Леонор. Она не понимала, что происходит.

– Должно быть, это сеньор! Других вариантов нет… Это он приказал следовать за нами из Гаваны, – прошептала Росана.

Леонор нечего было возразить. Внезапно она вспомнила лица всех пассажиров парохода – старика, напевавшего «Баямесу», мужчин, которые везли петухов, – любой из этих людей мог оказаться на службе у Кандидо. Кто угодно мог сдать их Бидаче в Матансасе, но ее волновало другое. Она взглянула на Мауро с гордостью и грустью, ожидая приговора. Он горько улыбнулся.

– Ты замужем?

– У меня не было другого способа бежать. – У Леонор появилось смутное чувство, что эти слова могут стать прощальными.

Эмилиано, выглядывающий из окна, в смятении подошел к ним.

– Нет времени, Мауро, они заходят в отель.

Мауро заметил, что рубашка Эмилиано, как и его руки, перепачкана кровью.

– Ты ранен!

– Пуля меня только задела.

– Покажи.

Эмилиано обнажил живот. Рана напоминала небольшой кратер вулкана: кожа вокруг вздыбилась, а из отверстия текла кровь.

– Она не просто задела тебя, Эмилиано. Она осталась внутри. Рафаэль должен тебя осмотреть.

– Зачем ты подобрался к нему так близко? – упрекнула его Росана. – Почему не спрятался?

– Они схватили Фаустино. Я хотел помешать ему выдать остальных, но не смог. Он рассказал охотникам за рабами, где находится новое паленке. Там Педро и Колдун! К сожалению, это не спасло Фаустино от пули.

– Мы должны их предупредить, – сказал Мауро.

Громкий шум заставил всех вздрогнуть. Леонор выглянула наружу и увидела, что Бидаче ломится в «Золотой лев».

– Они сейчас вышибут дверь. Нам пора идти.

И тут же внизу послышался шум, по лестнице загрохотали шаги. Все четверо поспешно выбежали из комнаты.

– Встретимся у моста, – сказал Мауро перед тем, как Эмилиано с Росаной поднялись на верхний лестничный пролет, откуда можно было через чердак выбраться на крышу.

Мауро и Леонор спрятались в кладовке с ведрами и метлами. Тесная комнатка, в которой они оказались, напомнила им чердак в доме Бенито Сентено. Охотники за головами быстро и бесцеремонно обыскивали гостиницу, этаж за этажом. Они зашли в несколько номеров, допросили пьяного мужчину, всю ночь провалявшегося в кровати: он честно ответил, что не видел никаких негров, и белого мужчину с вьющимися волосами тоже не видел. Несколько пар сапог загрохотали по лестнице вниз. Охотники за рабами вышли на улицу, чтобы продолжить свои поиски.

Мауро и Леонор вышли из кладовки и пробрались на крышу. Она была пуста. По водосточным желобам можно спуститься на улицу, осторожно перебираясь с этажа на этаж. Скорее всего, Эмилиано с Росаной так и сделали. Внизу на улице метались люди, слышались крики. Мелькали отблески факелов и костров, пылающих на площадях, сверкали маски. Ночь была ясной, виднелись очертания гор, светлеющее небо над ними предвещало скорый рассвет.

Леонор обняла Мауро сзади.

– Не ходи с ними. Ты свободен, они отменили контракты со всеми галисийцами.

Мауро высвободился из объятий.

– Ты замужем.

– Да.

– Кто твой муж?

– Это неважно.

– Я хочу знать.

– Кандидо Серра, плантатор.

– Рабовладелец.

– Мауро, сейчас это не имеет значения! – в отчаянии воскликнула Леонор. – Если ты вернешься в горы, тебя убьют. В Гаване ты сможешь сохранить свою жизнь.

– Ты же слышала Эмилиано – мои друзья в опасности. Я должен их предупредить.

– Они рабы, ты не принадлежишь их миру.

– А какому миру я принадлежу? Миру твоих влиятельных друзей? Миру твоего мужа и его дружков-работорговцев, которые наказывают и убивают чернокожих, когда им только захочется? Я не хочу быть частью этого мира, Леонор.

– Эмилиано их предупредит. Пойдем со мной. Хочешь, я встану на колени? – взмолилась Леонор.

– Он ранен, а Росана не знает, как добраться до паленке. Я должен идти.

– Не будь таким упрямым, прошу! Мне было нелегко сюда добраться, но я сделала это, чтобы сообщить, что ты свободен.

– Почему нелегко? Ты не рабыня, а свободная женщина.

– Нет, я далеко не свободна. Я замужем. Думаешь, для меня все просто и ты единственный, кто страдает?

– Ты сама согласилась выйти за этого человека.

– Если бы я этого не сделала, меня бы убили.

– И ты уверена, что приняла лучшее решение?

Леонор больше не могла сдерживать рыдания. Каждое слово Мауро было пропитано презрением.

– Благодаря этому решению освобождены галисийцы, которых держали на заводе, – сказала она. – И ты тоже получил свободу. Благодаря этому решению у нас с тобой появился шанс быть вместе, или тебе уже все равно? Неужели все, что ты написал, было ложью?

На лице Мауро мелькнула слабая улыбка, будто он

– Как ты уговорила мужа разрешить тебе поехать в Матансас? Заключила с ним сделку? Моя свобода в обмен на сбежавших рабов? Поэтому Бидаче нас нашел? – его подозрения ошеломили Леонор. – Отвечай!

– Неужели ты думаешь, что это я вас выдала?

– Ты способна на все, чтобы добиться своего. Ты утверждаешь, что ты актриса, но ты сурипанта. Все в Испании знают, кто такие сурипанты. Ты вышла замуж за нужного человека, чтобы сбежать из Мадрида. Откуда я знаю, какая ты на самом деле?..

Леонор ударила Мауро по щеке.

– Не смей так думать обо мне! Особенно после ночи, которую мы провели вместе!

Мауро коснулся покрасневшей щеки и попытался обуздать гнев.

– Не понимаю, как ты можешь просить меня поехать с тобой в Гавану, если знаешь, что мои друзья в опасности и только я могу им помочь.

– Я хочу, чтобы ты жил для себя, для нас, а не для других!

– Это самые эгоистичные слова, которые я когда-либо слышал! Хотя чему я удивляюсь? В Мадриде ты тоже говорила нечто подобное, когда мы впервые встретились. Ты думаешь только о себе, Леонор. Не понимаю, как я мог полюбить такую женщину… Думаю, в глубине души мы оба знаем: ты оказалась совсем не такой, какой я тебя представлял, а я – не тот мужчина, который тебе нужен.

– Не решай за меня.

– Так докажи, что я ошибаюсь. Пойдем со мной в паленке.

– Мы не можем этого сделать, нас убьют. Если мы хотим быть вместе, нужно найти другое решение!

– Иного пути нет. Решай здесь и сейчас, Леонор.

Леонор молча смотрела на него, задыхаясь от тревоги и отчаяния. Мауро подошел к желобу, прикидывая, как спускаться дальше.

– Не уходи. Останься со мной, – повторила Леонор. – Поцелуй меня. Мы найдем способ быть вместе в Гаване.

– На поцелуи нет времени, – это были последние слова Мауро, прежде чем он спрыгнул вниз и исчез из виду.

Леонор осталась одна – в слезах, с пустотой в душе. Внизу раздался ружейный залп. Должно быть, это расстреливали последних беглецов, пойманных Бидаче.

И вскоре снова зазвучали карнавальные барабаны.

Путешествие на пароходе походило на крестный путь. Все прекрасные ощущения ночи в отеле улетучились, уничтоженные ненавидящим взглядом Мауро, его недоверием и отказом от последнего поцелуя. Леонор, которую он, должно быть, нарисовал в своих мыслях, оказалась эгоистичной легкодоступной женщиной, способной продать жизни беглых рабов в обмен на собственное счастье.

Когда пароход пришвартовался в порту Гаваны, Леонор не вставала до тех пор, пока ей не напомнили, что пора высаживаться. Она с трудом поднялась, преодолевая головокружение. Она была погружена в свое горе, внутри ее как будто все умерло. На набережной выстроилась череда экипажей. Ехать к Кандидо не хотелось, но ей пришлось назвать кучеру улицу Беласкоайн, вполне осознавая, что тем самым она признает свое поражение. Неужели ее ждет только это – до конца своих дней оставаться с Кандидо?

Уже наступил вечер, когда Леонор вошла в дом. Гостиную освещал кровавый закатный свет. На фоне окна вырисовывался сгорбленный силуэт ее мужа. Кандидо был похож на горгулью, и Леонор не знала, будет ли он ругаться или просто посмеется над ее неудачей. Ей хотелось исчезнуть, забыться и прийти в себя лишь тогда, когда жизнь станет хоть сколько-нибудь сносной. Кандидо, пошатываясь, подошел к ней. Стакан в его руках искрился в лучах заходящего солнца.

– Похоже, поездка в Матансас не принесла ожидаемой пользы, дорогая. Никогда не видел тебя такой бледной.

По его хриплому голосу, рассеянному взгляду и запаху алкоголя Леонор поняла, что Кандидо пьян. На столике неподалеку стояла открытая бутылка виски.

– Я устала и хочу лечь спать.

– Я еще не закончил, Леонор. Знаешь, я ведь тебе верил. Я и вправду думал, что ты хотела поехать в Матансас, чтобы лучше понять героиню, роль которой тебе предстоит сыграть. И вспоминать-то смешно, я даже гордился тобой.

– Так и есть, для этого я и уезжала.

– Где та рабыня?

– Она не рабыня, а свободная женщина.

– Ты уезжала с ней. Где она? Это она отвела тебя к галисийцу с сахарного завода? Да?

– Не знаю, о чем ты говоришь. Ты пьян.

– На этом острове ничего невозможно утаить, тем более от меня. Я заподозрил неладное, когда в «Магнолии» заметил твое волнение при новости о пропаже одного из галисийцев. Арсенио сказал мне, что ты слишком печешься о его судьбе, но я ответил, что это просто абсурд! Сказал: «Моя жена верна мне, я полностью ей доверяю». Да, я так ему и сказал, а что теперь? Ты бросилась в объятия этого парня, словно какая-то профурсетка!

– Я не собираюсь выслушивать подобные оскорбления! – возмутилась Леонор. – Спокойной ночи.

Леонор поднялась в свою спальню и попыталась отдышаться. Распахнув окно, вздохнула полной грудью. Ночь сгущалась, и Сан-Ласаро постепенно погружался в тень. Она чувствовала тяжесть в груди и была смутно благодарна Кандидо за то, что он был груб и дал ей повод уединиться. Однако стоило Леонор раздеться и лечь в постель, как дверь в спальню распахнулась.

– Я требую, чтобы ты рассказала мне правду! – резко сказал Кандидо. В руках он по-прежнему держал стакан виски. – Думаю, я ее заслужил. Я пошел на огромный риск, спасая тебя от того полицейского и от тюрьмы в Испании. Я предложил тебе все, что у меня было, лишь бы ты стала здесь счастлива: театр, чтобы ты могла играть на сцене, деньги, чтобы ты ни в чем себе не отказывала, мое положение в обществе, наконец…

– Я благодарна тебе за это.

– Но сейчас я думаю, что ты с самого начала смеялась надо мной! Я требую правды, Леонор!

Кандидо пошатнулся на пороге, с трудом удержав стакан. Леонор стало его жаль: с момента их встречи в Мадриде она использовала Кандидо ради его богатства, а после свадьбы – ради защиты. Возможно, Мауро отчасти был прав – Леонор на Кубу привела не судьба, а ее собственные решения. Она слишком долго играла роль, которую ненавидела. Пришло время снять маску, какими бы ни были последствия.

– Я думала, что смогу стать твоей женой. Я старалась, но не смогла.

– Ты любишь другого.

– Нет… Думаю, нет. Не с самого начала. Но не стану лгать – сейчас я влюблена в другого мужчину.

– В того галисийца?

– Да.

Кандидо кивнул и с такой силой сжал стакан, что тот чудом не разлетелся на множество осколков.

– Я не позволю, чтобы вся Гавана узнала, что ты спишь с беглецом! – Он швырнул

Кандидо начал расстегивать ремень. Леонор гордо на него посмотрела:

– Собираешься меня избить?

– Раздевайся.

– Я хочу спать, Кандидо. Я устала.

– Будешь выполнять супружеский долг.

Лучше бы Кандидо ее ударил. Она покорно лежала в постели, понимая, что лучше не сопротивляться. Она пыталась смягчить яростные толчки своего мужа, вспоминая только что пережитую ночь с Мауро. Ночь, которая подвела итог ее жизни: радость, пусть даже мимолетная, всегда влечет за собой разочарование, боль и печаль. Леонор не понимала, почему так уверенно вела себя на крыше, почему предлагала Мауро вернуться с ней в Гавану вместо того, чтобы сбежать с ним в паленке. Они бы могли сейчас вместе взбираться на гору – теперь это уже не казалось ей таким ужасным: двое влюбленных против всего мира, в борьбе за совместное будущее.

Но Леонор сделала выбор – покорно лежать под жилистым телом Кандидо, от которого разило спиртным. То, что он делал с ней сейчас, было продиктовано жаждой мести, а не стремлением получить удовольствие. Его глаза снова стали как у рептилии, как тогда, когда она так испугалась на корабле. Они снова сверкали – пьяные, полные стыда и беспомощности, будто насилие над женой могло восстановить его попранную честь.

Когда Кандидо ушел, Леонор попыталась забыться, но не смогла. Ей казалось, что ее жизнь кончена. Она закрыла глаза, как будто этого было достаточно, чтобы умереть. Она засунула руку под подушку и вдруг почувствовала укол: в указательный палец впился крошечный осколок разбитого стакана. На коже выступила капелька крови. Леонор промыла ранку, забинтовала палец. И как ни странно, но это пустяковое событие вернуло ее к жизни…

Леонор вдруг ощутила потребность уйти отсюда, поговорить с кем-нибудь. Ей стало не по себе в этом огромном доме. Она быстро оделась, незаметно выскользнула из дома и направилась к сеньорите Бру. Дружба между ними была выше любых разногласий, Амалия доказала это на танцах в цирке Альбису. Леонор думала о том, что расскажет подруге – о встрече с Мауро, о вспыхнувшей между ними страсти, о последовавшем разрыве и о жестоком наказании Кандидо. Амалия наверняка найдет слова утешения и даст мудрый совет, и Леонор уйдет от нее, немного воспрянув духом.

Она так отчаянно нуждалась в этом разговоре, что не обратила внимания, что дверь дома Амалии приоткрыта. Леонор прошла по комнатам в поисках прислуги, но никого не нашла. Рикардо тоже нигде не было видно – возможно, он был в постели с Амалией. Леонор заметила выдвинутые пустые ящики, будто кто-то вломился в дом и забрал все ценное. Окна были распахнуты, словно кто-то хотел проветрить комнаты… Сквозняк покачивал кисточки на уголках скатертей, шевелил бахрому подушек, гобелены на стенах. Леонор с опаской поднялась по лестнице, остановилась у двери в спальню Амалии и прислушалась – на случай, если подруга все-таки была со своим любовником. За дверью было тихо.

Леонор робко постучала в дверь, позвала Амалию по имени и, не дождавшись ответа, открыла дверь. Ее глазам предстало ужасное зрелище: сеньорита Бру сидела, прислонившись к спинке кровати. Простыни под ней превратились в кровавое, еще не высохшее море. Глаза были широко распахнуты, и в них читалось невыносимое страдание. На полу у кровати лежали ее светлые волосы вместе с верхушкой черепа, который кто-то вскрыл, чтобы вставить ей в мозг две палочки, соединенные в форме креста. По лбу сеньориты Бру стекало красное желеобразное месиво.

Часть третья

Ад

Круг пятый

Вскоре после того, как мы высадились в Баракоа, разразился чудовищный шторм. Он сопровождал нас всю дорогу до сахарного завода. Природа, как и мой друг, перестала притворяться: она извергала воду, посылала ураганный ветер с небес, затянутых тьмой. Потоки воды обрушивались на деревья и землю, на склоны горы Эль-Юнке с грохотом, который, подумал я, напоминал грохот адских кузниц. Струи дождя хлестали нас, в завывании ветра слышались крики боли приговоренных. Молот дьявола обрушился на мир. Лошади с трудом пробирались сквозь густые джунгли, а я, как никогда прежде, желал лишиться рассудка. Мне хотелось, чтобы хаос проник в мою голову и свел с ума, заставив забыть обо всем, что я пережил.

Вскоре перед нами появились ворота «Санта Каталины де Баракоа», и я увидел знакомую деревянную вывеску с названием. Земля на территории завода из-за дождя превратилась в грязь, потоки воды стекали по стенам бараков, будто пот – по телу, охваченному лихорадкой…

– Где остальные? – негромко спросил я у моего друга, как только мы расположились в гостиной.

Высокий подбросил в камин полено, рабыни принесли нам сухую одежду. Ставни были закрыты, но я слышал, как ветер стучит в окна.

– Выпей немного, чтобы согреться. – Друг протянул мне бутылку вина, которую я жадно осушил: не столько от жажды, сколько в надежде притупить рассудок. – Все меняется, – продолжил он, когда Высокий вышел из гостиной. – Не только на Кубе, но и в Испании и Америке… Я не люблю проигрывать. Мы вытерпели немало лишений, когда были детьми, помнишь? Я не готов снова пройти через это. Неважно, какой стороной упадет монета, лишь бы мне это было выгодно. Меченый в Испании работает в полиции у королевы. Битая Губа в Мемфисе, занимает видное место среди командующих Южной армией. Я расставил их, как пешки в шахматной партии, и надеюсь найти место и для тебя. Тебя будет легко внедрить в ряды сторонников отмены рабства на Кубе. Кто знает, не рухнет ли со временем этот режим? В таком случае мне будет полезно, если ты окажешься среди победителей.

– Как можно быть таким циничным? – изумился я. – Ты говоришь об отмене рабства, в то время как здесь творятся такие вещи! То, что ты делаешь с рабами…

– Похоже, ты не хочешь меня понять. Дело вовсе не в идеалах – оставь их буржуям, которые никогда не страдали, как мы с тобой. Дело в силе. Высокий, приведи кого-нибудь!

Мой друг сходил за кожаным портфелем, который лежал у камина. Отсвет пламени скрыл его лицо, но голос, которым он обратился к Высокому, был совершенно бесцветным: ни разочарования, вызванного моим сопротивлением, ни тревоги, ни гнева. Дверь распахнулась, и в гостиную втолкнули негра. Он спотыкался, его руки были связаны за спиной. Следом за ним шел Высокий.

Обнаженный и с израненной спиной, еще кровоточившей из-за недавних ударов плетью, негр упал на пол. Мне послышалось, будто он что-то бормочет сквозь рыдания – молитву

– Представь свинью, – снова подал голос мой друг. – А теперь то, как ее убивают. Тебе жаль это животное? Вовсе нет. Ее мясо… Поверь, если бы свинья могла, она поступила бы так же, как этот негр, – попыталась бы убить тебя. Сожрать. Но у рабов нет власти, власть принадлежит нам. – Он открыл портфель, достал бритву и, усевшись верхом на спину раба, схватил его за вьющиеся волосы и приподнял голову.

Я с ужасом смотрел на запрокинутое лицо и беззащитное горло раба. Он был еще подростком, и по его лицу катились слезы. Буря снаружи продолжала биться о защищающие нас стены. Мне казалось, я слышал хохот в ее завывании.

– Я хочу, чтобы ты научился владеть силой. – Мой друг поднес бритву к волосам раба и начал их сбривать.

На пол падали пряди окровавленных волос. Возможно, из-за охватившего его ужаса раб не чувствовал боли. Он словно пребывал не здесь и просто позволял делать все это с собой, хотя бритва оставляла на коже порезы и кровь текла по его лицу.

– Мне не нужна такая сила, – сказал я. – Позволь мне уйти. Я тебе не нужен.

– Почему ты не хочешь принять этот дар? Ты был моим другом!

– Ты не способен на сочувствие и уж тем более на дружбу. Ты делаешь это, чтобы доказать, будто ты выше меня.

– Ты же понимаешь, что покинешь «Санта Каталину» только в том случае, если сделаешь то, что я тебе скажу.

– Я согласен умереть.

На долю секунды надежда, что сейчас я умру, подарила мне иллюзию покоя, которого я не испытывал с того момента, как впервые посетил этот сахарный завод. Трусость мешала мне оборвать свою жизнь, но я был готов позволить своему другу отнять ее у меня, положить конец чувству вины и стыда, избавиться от пристального взгляда недремлющего ока. Как мог я быть таким наивным?

– Ты не умрешь, – сказал он мне и затем что-то приказал Высокому, и тот, будто тень, выскользнул из гостиной.

Мой друг порылся в своем портфеле и извлек оттуда металлический инструмент, похожий на сверлильный станок. Затем насадил на него сверло.

– Именно они, негры, познакомили меня с этим. Ранее я играл с другими инструментами. Помнишь, я рассказывал тебе о зубодере? Как-то я экспериментировал с проститутками. Всего-то нужно было увести их подальше из города, а затем наблюдать, сколько они протянут. Я думал, мне нравится растягивать пытку, а потом понял, что дело не во времени, а в контроле…

Голова чернокожего была почти обрита, оставалось лишь несколько прядей, и мой друг сбрил их, продолжая говорить:

– Мне приходилось самому зарабатывать на жизнь. Я скитался и наконец оказался в Кадисе. Там я нанялся на корабль, который совершал рейсы в устье реки Галлинас на Атлантическом побережье Африки. Оттуда возили рабов на Кубу, но сперва нужно было ловить их в джунглях, охотиться… И там, у коренных народов, я и познакомился с этими… играми, хотя дикари использовали другие, более примитивные инструменты. Они называли это лечением, но мы-то с тобой знаем, что это все обман. Неважно. В Европе мы тоже когда-то называли подобные вещи лечением. Я увидел, что они делают, и тоже захотел попробовать. И не ошибся – ощущение власти было всепоглощающим: негр, животное, – неважно, с кем ты это делаешь, главное, что существо полностью в твоих руках. Ты чувствуешь себя его хозяином. Скоро ты поймешь, о чем я. Видишь это сверло? Оно используется для трепанации. Осталось лишь вонзить его в череп, что я обрил для тебя. У коронки алмазные наконечники, она безо всяких усилий прорезает кость. Я покажу, как сделать, чтобы потом можно было приподнять крышку и увидеть мембрану, защищающую мозг.

– Ты спятил, если и вправду думаешь, что я стану это делать, – прошептал я.

– Это не предложение. Я говорю тебе, что так будет.

Я не заметил, как Высокий вернулся в гостиную. В тенях, отбрасываемых огнем в камине, я увидел его отекшее от выпивки лицо, водянистые, желтоватые глаза и пересохшие тонкие губы. Во взгляде Высокого не было души, только покорность прирученного зверя. А у его ног, свернувшись в позе эмбриона, – может быть, он успел ее ударить, не знаю, – лежала она. Эрмелинда. Рабыня со шрамами-созвездиями на лице.

Я старался не вспоминать об Эрмелинде с нашей последней встречи. Боялся, что, если начну о ней думать, о ее существовании вспомнят и на сахарном заводе. Не знаю, откуда взялись такие наивные мысли, но мне казалось, что таким образом я ее защищаю. Но теперь, увидев, как она свернулась у ног Высокого, я понял, что не найду в себе сил посмотреть в ее полное звезд лицо, а мой друг заставит меня сделать то, чего мне удалось избежать во время предыдущего визита. Он бы не проявил к ней сочувствия.

– Возьми его, не бойся. – Мой друг протянул мне бур.

Я стоял неподвижно. Тропический шторм усилился. Снаружи ливень с ветром наверняка вырывали деревья с корнем.

– Если ты не сделаешь этого с негром, я сделаю это с Эрмелиндой. Выбирай.

Мне хочется думать, что это был акт мужества. Если раньше я мог мечтать об искуплении, то после знал наверняка: моя душа никогда не обретет покой. Мне пришлось выбрать, и я до сих пор несу тяжесть этого выбора, совершенного в обмен на жизнь Эрмелинды. Я мог бы спастись, если бы не взял сверло, но она бы умерла. Мне не хотелось смотреть, как смерть сотрет красоту этой женщины, навсегда заставив побледнеть звезды на ее коже.

Мой друг зажал рабу голову. Наверное, чернокожий продолжил плакать и молиться на своем языке; вскоре я перестал различать его голос. До меня доносился лишь шум воды и ветра, набрасывавшихся на дом. Сверло дрожало у меня в руке, когда я приставил его к голове негра – туда, куда указал мой друг. По моей коже струился ледяной пот. Эрмелинда что-то сказала, возможно, попросила меня не делать этого. Никто не хочет напрасных жертв ради себя, этого требуют лишь боги и короли.

– Я помогу тебе стать смелее, – услышал я шепот друга.

Я вспомнил святую Каталину, мученицу, в честь которой назвали сахарный завод и корабль, доставивший демона на остров. Ее приговорили к смерти на колесе, усеянном лезвиями, которые сломались от прикосновения руки Создателя и не успели причинить ей вред.

Но в тот вечер чуда не произошло.

Сверло вошло в кожу раба. Я перемещал

Огонь в камине шипел, дрова плевались искрами, когда из них наружу выходила вода.

Эрмелинда плакала, а я повторял:

– Я хочу, чтобы ты жила…

Я поместил сверло в другую точку на голове чернокожего и продолжил сверлить, проделывая небольшие отверстия в черепе. Мой друг и Высокий удерживали невольника, пока по его коже тонкими струйками текла кровь.

Ставни дрожали под натиском урагана. Я представлял себе сахарный завод «Санта Каталина»: снаружи пальмы и джунгли, согнувшиеся под ветром и дождем. Сломанные стволы деревьев, вздыбленная земля, вышедшие из берегов реки и мертвые животные – и все из-за разрушительного шторма.

Остальные рабы, как животные, забились в бараки, ожидая своей смерти; дня, когда мой друг или Высокий вновь проголодаются.

Мой друг показал мне, как вставить пальцы в проделанные отверстия и отделить кость от мембраны, защищающей мозг. Это было похоже на размыкание сухих губ после поцелуя.

Высокий спустил штаны и мастурбировал на глазах у негра, который, несмотря на боль, еще пребывал в сознании.

Я открыл дверь в другую реальность.

В моих руках была чужая жизнь.

Мой друг смеялся.

В камине трещал огонь.

Мой друг схватил меня за запястье и заставил погрузить руку в мозг раба. Желеобразная текстура расступалась под давлением моих пальцев. Я подумал, что это похоже на то, как нож входит в печень. По мере погружения моей руки в организме чернокожего что-то умирало. Его лицо дергалось, искажалось жуткими гримасами, глаза были широко распахнуты, будто он смотрел в кромешную тьму.

– Прочувствуй это, – сказал мой друг. – Его жизнь в твоей руке. Сожми ее, потяни наверх. Ты увидишь, как его душа растворяется между твоими пальцами.

Реальность походила на кошмар. Стоны удовольствия Высокого, когда он кончил, крики Эрмелинды, бессмысленные вопли раба… Казалось, дом разрушается под ударами бури, а пламя вырвалось из камина и поглотило нас.

Я сомкнул пальцы, стиснул мозг раба в кулаке. Масса поддалась и просочилась между пальцами.

До меня донесся собачий лай.

Рядом не осталось ни Высокого, ни Эрмелинды. Мой друг тоже исчез, как и стены дома. На месте, где прежде был сахарный завод, расстилались джунгли.

Слышался лай.

Неподалеку лежало животное, грязное и пускающее слюни. Его лапы покоились на земле, а желтые глаза сверкали.

Я подумал: это он, мой друг. Поездка в Африку навсегда его изменила. В него вселился какой-то древний демон.

Возможно, я воображал себе это, потому что предпочитал верить: случившееся только что было делом рук призрака, больного существа, а не человека. Не моего друга. Не меня самого.

– С левой стороны можно увидеть замок Морро, а справа – город. Может, вам удастся разглядеть форт Пунта? Отсюда видны его крепостные стены…

Пили смотрела по сторонам во все глаза, будто маленькая девочка, которую пустили в королевский дворец. С каждой минутой желание прибыть в порт все возрастало. В середине октября она получила письмо от Леонор Морелл с приглашением в Гавану. Оно пришло как раз в тот момент, когда актерская карьера Пили зашла в тупик. Благодаря дружбе с Ардериусом ей удалось покинуть хор сурипант и сыграть второстепенную роль в одной пьесе, однако та не имела успеха и положительных отзывов от критиков тоже не дождалась. Единственным выходом для Пили оставалось снова стать сурипантой, но она понимала: вскоре на смену ей придут новые девушки – моложе и красивее. Ардериус тоже это понимал, поэтому и посоветовал принять приглашение Леонор и отправиться на Антильские острова.

Путешествие на корабле, за исключением одного дня, когда Пили укачало во время шторма, оказалось весьма приятным. 20 января 1868 года она наконец достигла места назначения. Капитан, влюбленный в нее с тех пор, как однажды увидел в театре-варьете, показывал ей город, к которому они приближались.

– Теперь я должен проститься с вами, – наконец сказал он. – Мы входим в порт, я должен руководить командой. Желаю прекрасно провести время в Гаване!

– Спасибо, капитан, – улыбнулась Пили. – В день моего дебюта надеюсь увидеть вас в партере.

– Если я буду на Кубе, то непременно, сеньорита Галларда. Был рад видеть вас на моем корабле.

Через несколько минут началась суматоха: таможенники поднимались на борт, чтобы проверить паспорта; пассажиры, сдружившиеся за время путешествия, прощались; носильщики выгружали багаж.

– Осторожнее с моим чемоданом. Пусть я и путешествовала первым классом, но бедна, как церковная мышь, – предупредила Пили мандинго, который нес ее чемодан. – Если я потеряю эти вещи, у меня не останется даже запасного бюстгальтера.

Оказавшись на суше, Пили стала с волнением высматривать Леонор. Ее не было ни в толпе встречающих, ни дальше, под навесом кондитерской, где она могла бы укрыться от толпы и спокойно ждать с зонтиком или букетом цветов в руках, чтобы ее было легче узнать. Вскоре к Пили подошла миловидная чернокожая женщина.

– Донья Пили Галларда? Меня зовут Идалина, я к вашим услугам. Вы именно такая, как моя сеньора вас описывала. Донья Леонор сожалеет, что не смогла лично за вами приехать, – сказала служанка.

Моя сеньора.Пили отметила про себя, какое положение в обществе теперь занимает ее подруга, бывшая сурипантка. Не спуская глаз со своих вещей, которые слуга вез на тележке, она последовала за Идалиной к экипажу. Бернардо, сидевший на козлах, в красной ливрее с золотыми галунами, приветствовал ее кивком.

Пили все казалось удивительным, невероятным. Сотни людей заходили и выходили из порта, шли по своим делам… Пестрая толпа слуг и кучеров будто перенесла ее в давние времена. Возле прилавка очень крупная чернокожая женщина в ослепительно-белой одежде продавала фрукты всех цветов радуги, многие из которых Пили видела впервые.

Было жарко, солнце заливало ярким светом гудящие улицы – толпы белых, черных и даже китайцев двигались во всех направлениях. Их невозможно было остановить – люди бросались прямо под экипаж, то и дело заставляя Бернардо притормаживать. В окно экипажа заглянул мальчик и попросил монету, но кучер прогнал его. Мальчик улыбнулся ему беззубой улыбкой, позабавив Пили.

– В другой раз обязательно дам тебе монету, – пообещала она.

Несколько минут спустя экипаж остановился перед дворцом на улице Беласкоайн. Неужели Леонор живет в таком шикарном месте?

– Ваш багаж отнесут в комнату, но вы, наверное, сперва захотите поздороваться с сеньорой, – сказала Идалина и повела Пили к входной двери.

Зайдя внутрь, Пили оказалась в огромном вестибюле. По бокам от входа стояли две большие вазы с цветами, на стенах висели внушительные картины маслом. Слева находилась гостиная, а прямо перед ней на

Пили прикрыла рот рукой, потрясенная увиденным: освещенная волшебным сиянием солнечных лучей, проникавших в окно, Леонор была похожа на Мадонну с картины. Пили счастливо рассмеялась и воскликнула:

– Кто же эта красавица?!

– Познакомься с Лопе, моим сыном, – улыбнулась ей Леонор.

Чувствуя переизбыток новизны, Пили покачала головой, выражая переполняющие ее эмоции. Она не могла подобрать слов и радостно вздыхала и охала, особенно когда Леонор протянула ей младенца.

– Смотри, Лопе, это Пили, моя лучшая подруга. Ты даже не представляешь, сколько всего мы пережили вместе!

– Но… Какая неожиданность, Леонор. Я даже не знала, что ты была беременна.

– Мне не хотелось сообщать об этом в письме. Нравилось представлять твое счастливое лицо, когда ты увидишь все своими глазами.

– Я и правда счастлива!

– Мы назвали сына в честь Лопе де Веги.

– Я так и поняла…

– Как прошло путешествие?

– Хорошо, но это совсем не важно. Главное – твой сын. Сколько ему?

– Два месяца. Он ужасный обжора и очень плохо спит, но я его обожаю.

– Неудивительно, он такой хорошенький! – Пили скорчила малышу рожицу, и он поморщился.

– Давай уложим его в кроватку… – Леонор осторожно опустила сына в колыбель, и он постепенно погрузился в сон. – Все, спи! – шепнула она и, услышав покашливание, повернулась к двери. – А вот и Кандидо. Помнишь его?

– Конечно, всегда у прохода в четвертом ряду.

В комнату зашел Кандидо Серра. Всего год прошел с тех пор, как Пили в последний раз видела его в Мадриде, но ей сразу бросилось в глаза, как сильно он постарел.

– Добро пожаловать, – сказал он. – Мы с нетерпением ждали твоего приезда. Расскажи, что нового при дворе.

– Все как всегда: Ардериус почивает на лаврах, Прим пытается свергнуть королеву, смерть О'Доннелла в прошлом ноябре вызвала много шума. Говорят, его отравили…

– Очень жаль, конечно. Но не будем о грустном – как видишь, с ребенком все в порядке, а твоя подруга чувствует себя лучше, чем когда-либо. У тебя еще будет время рассказать нам о мадридских друзьях.

– Там все очень рады за Леонор. Слава «Цветка тыквы» дошла и до Мадрида. Об этом даже писали в газете «Беспристрастный», а в Испании только ее воспринимают всерьез. «Талантливая актриса, великолепная сеньорита Леонор Морелл, исполнила свою роль с изысканным изяществом и правдивостью в театре „Виллануэва“, что находится на жемчужине Антильских островов».

– Ты что, вызубрила это наизусть? – рассмеялась Леонор.

– Да, и вовсе не потому, что хвасталась дружбой с известной актрисой…

– Я не верю газетам. Пьеса кажется мне ужасной, – призналась Леонор.

– И все-таки хорошо, что ты дебютировала в ней, а не в пьесе Аквилино Пардиньяса. Людям на Кубе нужны «счастье и смех», как говорил Ардериус, – пошутил Кандидо, сев на кровать рядом с Леонор.

Пили подумала, что в их браке возникла если не любовь, то дружба, понимание и взаимное уважение. Кандидо казался измученным, но его привязанность к жене и сыну доказывала, что он высоко ценит счастье своей семьи.

– Надеюсь, я оправдаю надежды и буду достойна заменить тебя, – сказала Пили.

– Ты станешь сенсацией нового сезона в театре «Виллануэва», – заверила ее Леонор. – Публика сразу забудет обо мне. Кто захочет смотреть на женщину, которая только что родила, когда на сцену выйдет одна из прекраснейших мадридских сурипант?

Подруги засмеялись. Пили только что прибыла в Гавану, но уже с нетерпением ожидала встречи со своим партнером по сцене Пабло Пильдайном. Ей хотелось поскорее посетить театр «Виллануэва» и увидеть афишу со своим именем. Конечно, ей грустно было занимать место Леонор, но подруга и ее супруг уверяли, что Пильдайн тепло примет новую актрису. Ортису Тапиа, автору текста, уже сообщили, что она идеально подходит на эту роль. Нужно прийти в себя, отдохнуть, и можно будет приступать к репетициям.

Кандидо оставил Пили и Леонор наедине, и они бросились друг другу на шею и начали со смехом вспоминать прошлое. Леонор была удивлена легкостью, с которой они возобновили общение: их дружба будто и не прерывалась. Все вернулось – пикировки, насмешки, гримасы и абсолютная, граничащая с вульгарностью свобода в обращении друг с другом. Никуда не делось и чувство взаимной поддержки, которое помогало им справляться с невзгодами, пусть даже весь последний год каждая и шла своей дорогой.

– Леонор, здесь просто рай, – восторженно выдохнула Пили.

– Не верь, внешность бывает обманчива. – Леонор была бы рада не омрачать первый день Пили на острове, но поддерживать иллюзии подруги считала нечестным.

Окружавшие их красивые декорации в любой момент могли рухнуть, обнажив грязную, горькую реальность. Рабство, издевательства над африканцами, которых насильно привозят сюда, – вот с чего она начала свой рассказ, а закончила его смертью единственной подруги, которую нашла здесь. Амалия Бру ненавидела правила, по которым жили на острове, и жестоко за это поплатилась.

– Но это значит, что… Что по Гаване бродит убийца? Или его уже схватили? – спросила Пили, в ужасе глядя на нее.

– Гвардейцы ищут Рикардо: он исчез в ту же ночь, когда умерла Амалия, – сказала Леонор. – Рикардо был одним из ее домашних рабов. Во всяком случае, все так думают. На самом деле Амалия считала его своим мужем.

– Какой ужас! Умерла от рук любовника… да еще так страшно…

– Все считают, что он убийца, но… Пили, я видела их вместе. Они любили друг друга. Рикардо бы так не поступил.

– А кто тогда?

– Амалия – не единственная жертва. Несколько месяцев назад точно так же погиб плантатор, приехавший из Соединенных Штатов, Грегорио Коллантес. Я видела его труп… Но мне никто не верит. Его убийство даже не расследовали.

– Может быть, мне лучше вернуться в Мадрид?.. Там, конечно, неспокойно, но ведь и здесь происходят жестокие убийства! Я этого не знала…

– Вот бы я могла поехать с тобой! С тобой и сыном.

Леонор понимала, что свободной может оставаться только на Кубе. Если она вернется в Испанию, то рискует попасться на глаза тому полицейскому с фиолетовым пятном на лице. Но, оказавшись на этом острове и в браке с Кандидо Серрой, она попала в ловушку. Проверив, что никто не подслушивает под дверью, Леонор рассказала Пили о странных условиях, на которых держатся ее отношения с мужем: Кандидо согласился, чтобы они жили вместе, пусть и без любви, но поддерживая дружеские отношения. Он больше не требовал близости, но Леонор должна была

– А как же любовь? – спросила Пили, не в силах скрыть грусть от того, как изменились взгляды Леонор на брак. – Как ты будешь счастлива без любви?

– Полагаю, любовь – это не для меня.

– Помнишь, как мы жили в съемной комнате на улице Месон-де-Паредес?

– Лучшее время в моей жизни, – честно ответила Леонор. – Театр-буфф, сурипанты, орчата на бульваре Прадо… Как жаль, что все закончилось.

– Однажды в театр пришел тот доктор-недоучка, галисиец-революционер, он искал тебя, но ты тогда уже уехала. Он-то тебе по-настоящему нравился.

Леонор вздохнула: это была открытая рана, которую во время беременности она старалась не бередить. После рождения сына она заставила себя думать только о нем и не вспоминать о том, что произошло между ней и Мауро. Однако стоило Пили напомнить, и Леонор снова почувствовала душевную боль.

– Он здесь, – призналась она шепотом.

– Как это – здесь? Доктор-недоучка в Гаване?

Леонор торопливо пересказала свою историю с Мауро: как случайно увидела его, когда он был в колодках, как старалась освободить галисийцев, как нечаянно влюбилась и, главное, о той полной страсти ночи во время карнавала в Матансасе…

– Получается, отец Лопе?.. – негромко спросила Пили.

– Не имеет значения, кто это, Мауро или Кандидо. Один бежал в горы, вместо того чтобы быть со мной; другой здесь и дает все, что нужно Лопе, но… – тщательно воздвигаемая дамба дала течь, из глаз Леонор хлынули слезы. – Ни один из них меня не волнует. Лопе – единственное утешение, которое у меня осталось. Ну, пока ты не приехала в Гавану…

– Леонор, не говори так. Ты не можешь просто взять и отказаться от счастья… Когда я только приехала, мне казалось…

– Сейчас я счастлива, потому что мы вместе. И потому что мой сын придает смысл каждому прожитому дню.

Пили взволнованно улыбнулась, Леонор взяла ее за руки.

– Понимаешь? Единственные два человека, которых я люблю, находятся в этой комнате.

От студента-медика, который жил когда-то в Мадриде и играл в революцию, почти ничего не осталось. Тот здоровый, подтянутый молодой человек стал худым и жилистым, с неопрятной косматой бородой и потемневшей от жаркого тропического солнца кожей. Взгляд Мауро давно утратил невинность, ведь он убил нескольких человек. Это началось во время «сержантады» в Мадриде, продолжилось в Суточао, а потом и на Кубе. Беглецы прикончили трех охотников за рабами, поэтому их не поймали, хотя и продолжали преследовать на протяжении целого года. Это не позволяло им забыть, что вынесенный им приговор был пожизненным: беглые рабы ни на минуту не могли расслабиться, в любой момент ожидая нападения. Безумная логика испытаний, выпавших на их долю, была такова: за поимку любого из них обещали гораздо больше, чем за обычного беглого раба. Арсенио Боада был в бешенстве. Плантатору не терпелось наказать беглецов за побег и за убийство охотников за рабами, каждый день он повышал награду за их головы.

За это время изменилось многое, но не идеалы Мауро. Напротив, они окрепли, как одна из тех сейб, что на протяжении столетий росли на Кубе, превращаясь в исполинские деревья с огромными корнями, выступающими из земли и простирающимися далеко вокруг. Для африканцев сейба была священным деревом, столь же священным оставалось для Мауро желание бороться за свободу. Он похоронил сомнения, терзавшие молодого студента-медика, когда в Мадриде ему впервые пришлось прибегнуть к насилию. Но теперь ничто больше не сдерживало его внутреннего волка. Убивая, он больше не чувствовал вины – он мстил за дни рабства, пытки и безграничную жестокость по отношению к рабам. На Кубе царила смерть, а плантаторы, оставаясь поразительно безнаказанными, усердствовали в жестокости, словно выполняли обязательства, обеспечивавшие членство в элитном клубе. Так почему же Мауро должен испытывать сожаление, убивая их? Он лишь использовал то же оружие, что и его враги. Было очевидно: лишь смерть может свергнуть этих монстров. Освобождение Кубы, как и Испании, не могло произойти без кровопролития.

Два десятка беглых рабов уже несколько месяцев жили в пещере на холме Лома-дель-Хакан. Они вспахали небольшой участок земли, завели кур и свинью. Но все понимали: рано или поздно придется искать новое место.

Одним из тех, кто скрывался на холме, был Рикардо, бывший домашний раб сеньориты Бру. Он отправился в горы в тот же день, когда была убита его хозяйка. Сам он никогда так ее не называл: Амалия была ему женой – и от других беглых рабов не нужно было скрывать, как сильно они друг друга любили. Никто в новом окружении Рикардо не сомневался, что такое чувство могло возникнуть, – но эта любовь была заранее обречена, как и любые теплые чувства между черными и белыми, между рабами и хозяевами. Рикардо приняли сразу, не придав никакого значения слухам о том, что это он убил Амалию Бру. День ее смерти до сих пор снился ему в кошмарах. Когда Рикардо увидел убитую Амалию и понял, что никто не будет расследовать это дело и уж тем более не поверит в его невиновность, он сбежал. И не ошибся: Арсенио Боада вел себя так, будто после смерти сеньориты Бру остался вдовцом, и назначил большую награду за голову Рикардо. Никто не говорил этого вслух, но все знали: гнев плантатора был направлен не на беглого раба, а на любовника женщины, за которой он ухаживал и которая его отвергла. С тех пор как все узнали об отношениях Рикардо и Амалии, пренебрежение, с которым она отнеслась к своему ухажеру, стало темой постоянных пересудов в кафе Гаваны, и это лишь сильнее распаляло ненависть Боады.

Среди беглых рабов был Рикардо, поэтому их поимка стала для Бидаче самым важным делом. Он чувствовал себя как раненый зверь… Ему было жизненно необходимо добиться расположения владельца «Магнолии», особенно после побега галисийцев.

Несмотря на это, никто из беглецов не отвернулся от Рикардо. Напротив – порой с ним обращались лучше, чем с другими, чтобы он не боялся, не чувствовал себя виноватым и верил в лучшее будущее.

Той ночью Мауро стоял на страже, жевал травинку и думал, что никогда не встречал такой мощной солидарности, как у беглых рабов. Он вспоминал, как его предали товарищи-революционеры в Мадриде, вспоминал

– Говорят, с вами человек, убивший белую, владелицу сахарного завода «Санта Роса». Из-за него преследуют всех нас.

– Это я, – сказал Рикардо. – Если хотите, чтобы я ушел, – я уйду. Но я ее не убивал.

– Мы здесь никого не бросаем, не говоря уже о невиновных, – возразил Мауро.

Никто не стал с ним спорить. Только что прибывший был удивлен тем, какое влияние белый человек имел среди беглых рабов. Не зря в долине и в городе их прозвали группой галисийца.

– А что случилось? – полюбопытствовал новенький, отыскав глазами Рикардо. – Кто ее убил?

– Амалия мечтала покончить с рабством, чтобы все мы, мужчины и женщины, были свободны, независимо от нашего цвета кожи. Поэтому ее и убили. Я хотел быть с ней в ту карнавальную ночь, чтобы защитить, но она попросила меня уйти и не возвращаться до следующего утра. Она ожидала важных гостей. Это было как-то связано с освобождением рабов. Но… ее жестоко убили.

– Как?

– Вскрыли череп и перемешали мозги…

– Отпусти это, – посоветовал Колдун. – Мы знаем, что это был не ты. Ту женщину убил демон, который прибыл на «Санта Каталине». Я слышал это от разных конго… Он убил многих наших людей и весь экипаж. Капитану вскрыли череп, как и сеньорите Бру. Это демон, и сейчас он правит на Кубе. Островом управляет злой Лунгамбе, и изгнать его может только Нзамби, добрый бог Пало Майомбе.

– Хватит историй о демонах, – отрезал Эмилиано. – Это просто слова, от них никакой пользы.

Эмилиано отошел от остальных, и Мауро последовал за ним, встревоженный: друг еще ни разу не отвечал так пренебрежительно на слова Колдуна про Пало Майомбе. Но его опередила Росана: она подсела к Эмилиано и заговорила с ним.

– Нервничаешь? – негромко спросила Росана.

– Я устал, – ответил Эмилиано. – Как будто недостаточно испанцев, охотящихся на нас, Колдун еще решил запугивать всех демонами, пожирающими мозги. Я больше не могу, Росана. Я хочу нормальной жизни для нас с тобой. Я хочу перестать убегать, хочу, чтобы у нас с тобой была семья.

Росана притянула голову Эмилиано к своей груди, и они оба замолчали. Мауро с тяжелым сердцем наблюдал за друзьями. Это могли быть они с Леонор – сидели бы на их месте и делились друг с другом переживаниями и страхами…

И вот спустя несколько месяцев после того, как новоприбывший беглец расспрашивал Рикардо, а Эмилиано дал слабину, Мауро стоял на страже и жевал травинку. Давно уже он не думал о Леонор с такой грустью. Он вытеснил ее из своих мыслей и теперь чувствовал себя ближе к Рафаэлю-Колдуну, к человеку, который превратил свое сердце в пустыню.

Когда рассвело и солнце коснулось верхушек деревьев, Мауро различил силуэты трех всадников – на холм поднимались гуахиро в белых льняных рубашках, таких же широких, как и штаны. На шее у всадников были повязаны красные платки, шляпы из пальмовых листьев скрывали смуглые лица. На кожаных поясах, которыми были подвязаны их рубашки, виднелись револьверы. Это было странно – гуахиро обычно не носили оружие.

– Вы – группа галисийца, верно? – заговорил один из гуахиро, по-видимому, главный среди них. – Мы пришли с предупреждением: Бидаче и его люди знают, где вы. Вам следует уехать до полудня.

– Кто тебе это сказал? – спросил Колдун.

Он дремал, держа один глаз открытым, и заметил приближение всадников одновременно с Мауро.

– Тот же человек, который просил меня передать сообщение галисийцу, – ответил гуахиро, порылся в сумке и достал из нее лист бумаги.

Мауро посмотрел на Рафаэля, и тот кивнул. Они оба поняли, кто был информатором. К ним подошел Эмилиано.

– Опять? – равнодушно спросил он.

– Нужно уходить, – сказал Колдун. – Разбуди остальных. Через полчаса все должно быть собрано.

Эмилиано обреченно кивнул. Росана проснулась и беспокойно на него посмотрела.

– Найдем место получше, – сказал он ей.

Однако Росана уже не верила его словам. Беглых рабов одолевало уныние. Они скрывались уже год и прекрасно знали, где будет их следующая остановка: в Сьенаге-де-Сапата на западной оконечности острова, в самом засушливом и непригодном для жизни районе. Там почти ничего не было – ни сахарных заводов, ни кофейных плантаций; только реки, болота и грязь. Выжить в Сьенаге-де-Сапата было непросто, но там они точно будут в безопасности. Чтобы подбодрить группу, Колдун рассказал, что, по словам беглого раба, которого он однажды встретил в лесу, там есть паленке. Он был уверен, что они его отыщут, и им позволят остаться. Беглецы были измотаны, но принялись покорно собирать вещи.

Мауро не пошел вместе с ними. В послании, которое ему передали, говорилось о встрече в поместье «Ла Геррера», в дне пути от стоянки беглецов. Один из гуахиро должен был отвезти его на своей лошади, а остальные охранять их в пути. Эти сильные и вооруженные люди, одетые как крестьяне, очевидно, на самом деле ими не являлись. Мауро попрощался с Эмилиано и Росаной, пообещав, что нагонит их по пути в Сьенагу-де-Сапата. Он с тревогой смотрел на друга, который, казалось, готов был отказаться от борьбы, его решимость будто вытекала наружу сквозь каждую клеточку кожи.

– Я позабочусь о нем, – заверила Мауро Росана, от которой тоже не укрылось состояние возлюбленного.

Эмилиано улыбнулся, но Мауро видел, что он пытается сдержать слезы. Он утешал себя мыслью, что в прощаниях всегда есть что-то печальное, а кроме того, они внушают излишнюю тревогу. Скоро он снова увидит счастливого Эмилиано, который так ловко кружится в танце, что кажется, будто он летает.

Мауро обнял Колдуна – тот шепнул ему на ухо слова прощания, будто знал, что больше они не увидятся.

В гаванском обществе с нетерпением ждали встречи с Освальдом Пайком, наследником сеньориты Бру. Он прибыл из Соединенных Штатов всего неделю назад и поселился во дворце на Пласа-де-Армас. О нем ходило много разных слухов: дескать, родом он из Южной Каролины и по материнской линии – двоюродный брат богатой владелицы сахарного завода; в чине полковника в составе армии южан принимал участие в Гражданской войне; трижды был женат и на родине выращивает хлопок… На самом деле про Освальда

В годовщину смерти Амалии Бру в соборе Гаваны отслужили поминальную мессу, и весь город начал готовиться к карнавалу. Через пару недель танцы и маски снова захватят улицы, наполняя их буйным весельем. Именно таким Леонор запомнился прошлый карнавал – вакханалия хохочущих монстров, сметающих на своем пути все правила. Тот карнавал оставил ей два трупа, и она до сих пор таскала их за собой: ее погибшая любовь к Мауро, ее погибшая подруга Амалия.

Под барочными сводами собора собрался цвет креольской аристократии во главе с генералом Дульче-и-Гараем и его женой, графиней Сантовени. Арсенио Боада, хмурый и всклокоченный, сидел в первом ряду. Время не облегчило его страданий. Со дня смерти Амалии он нес на себе груз траура, как будто и в самом деле потерял свою вторую половину. Всеобщее внимание привлек и Олосага, судовладелец, обвиненный в том, что привозил на Кубу молодых людей из Северной Испании, заключая с ними поддельные контракты и превращая их в рабов. С тех пор как это стало известно, ему пришлось закрыть все свои предприятия. Говорили, что он на грани разорения. В последние месяцы он редко появлялся в обществе – его не видели ни в кафе, ни на званых вечерах. Думали даже, что он решил вернуться в Испанию, в родной Бильбао, но сейчас бывший судовладелец был здесь – такой же элегантный, как и всегда, хотя седых волос у него за последний год прибавилось. Рядом с ним сидела Тереза Баньолес, его жена. Привыкшая хвастаться успехами мужа, она, должно быть, ужасно страдала от презрения, с которым к ним теперь относилось гаванское общество. Взгляд ее бегал, губы были напряженно поджаты. Она явно предпочла бы оказаться в любом другом месте, а не в соборе, где все сверлили ее взглядами.

Во втором ряду начала мессы ожидали Леонор, Кандидо и Пили. Все обернулись, когда в собор вошел высокий рыжеволосый мужчина с голубыми глазами и в безупречном костюме. Держа в руке шляпу, он окинул собравшихся печальным взглядом. Это и был Освальд Пайк. Едва он занял место в первом ряду, как началась месса.

Леонор не хотела поддаваться грусти и предаваться в этот день печальным воспоминаниям о подруге, поэтому каждый раз, когда епископ Хасинто Мария Мартинес упоминал Амалию, старалась вспоминать ее с улыбкой на лице. Амалия была прекрасна в своей дерзости. Последний раз Леонор видела ее живой на балу в цирке Альбису, в красном платье и в такой же маске. Звучала ритмичная кубинская музыка, Амалия танцевала. Леонор вспомнила и человека в маске тигра, к которому ее подруга тогда подошла. Он что-то прошептал ей на ухо, она напряглась, и они начали спорить. Леонор гадала, о чем же они могли говорить. Имел ли этот спор отношение к убийству Амалии? Этого Леонор не знала и узнать не могла. Невероятно, но полиция так ничего и не выяснила, хотя прошел уже год. Никого до сих пор не обвинили, существовала только эта глупая версия о Рикардо, ее рабе и любовнике, которую усиленно распространял Боада. Целый год прошел с тех пор, как Леонор потеряла любимую подругу. Целый год ей снились кошмары.

Месса затянулась. Жара и тоска были одинаково невыносимы. Шум вееров заглушал слова епископа, которые эхом разносились в тишине собора. Леонор вдруг с содроганием подумала, что убийца Амалии находится среди присутствующих. «Теперь ты знаешь, что скрывается за этим обществом», – это были последние слова, которые Амалия ей сказала. Она имела в виду всех тех, кто танцевал в цирке Альбису, пряча лица под масками. Карнавал давно закончился, а аристократия Гаваны не переставала притворяться: работорговцы и жестокие убийцы слушали проповедь со скорбными, полными ложного сострадания лицами.

После мессы Освальд Пайк пригласил всех в свой дворец на угощение, приготовленное кондитерами из «Доминики». Пришло время познакомиться с наследником, который хотел представиться гаванскому обществу и отдать дань уважения сеньорите Бру. Плантаторы расспрашивали американца, чтобы узнать, что он думает об отмене рабства – это был главный вопрос в эти неспокойные времена. Военный южанин, сколотивший состояние на хлопковых плантациях, мог бы стать хорошим союзником против сторонников отмены рабства, которых становилось все больше. Слова Пайка их поразили: он пережил отмену рабства в Америке, и за прошедшие с тех пор четыре года с фермерскими хозяйствами южных штатов ничего ужасного не произошло. По его словам, переходный период занял целый год, он был трудным, а порой и болезненным. Однако теперь, когда механизм новой, более гуманной системы аграрной эксплуатации был отлажен, оставалось лишь стыдиться прежнего жестокого отношения к рабам.

Собравшиеся в саду, окружавшем особняк, начали неловко перешептываться. Ходили слухи, что после смерти О'Доннелла политика на острове изменится. По мнению Кандидо, новый губернатор Франсиско Лерсунди был непреклонным человеком, который упрямо гнул свою линию, и это лишь разжигало стремление к независимости. Леонор удивилась, что ее муж стал подвергать сомнению решения метрополии. Возможно, это объяснялось его стремлением добиться расположения Освальда Пайка? Арсенио Боада, который обычно не участвовал в таких разговорах, ворвался в круг плантаторов и принялся доказывать, что экономика острова построена на добыче сахара, табака и кофе.

– В основном на добыче сахара. Ни один сахарный завод не будет прибыльным без рабского труда. Мы, плантаторы, должны держаться вместе в этот решающий миг. Поймите, Куба – не Соединенные Штаты, – горячился он.

– Двоюродная сестра время от времени присылала мне письма и рассказывала о своей жизни на острове, так что ваша реальность отчасти мне знакома, – ответил Пайк.

– К счастью, – ответил Боада, поднимая бокал.

Напряженность между ними бросалась в глаза. Тем более что ни один не прилагал особых усилий, чтобы скрыть ее за хорошими манерами.

– Амалия также писала, что ее ближайшей целью было освобождение рабов с сахарного завода, – добавил Освальд.

– От нее я ничего подобного не слышал. – Боада всегда говорил об Амалии так, будто хорошо ее знал. Будто она принадлежала ему так же, как и наследство, доставшееся Пайку. – Если она хотела это сделать, то почему не сделала?

– Возможно, дожидалась подходящего момента.

– Который явно наступит нескоро. Освобождение рабов уничтожит плантации и разорит плантаторов.

– За последний год на острове произошло много перемен, – вмешался Кандидо. Он хотел разрядить обстановку, опасаясь, что разговор закончится ссорой. – Не только сторонники отмены рабства добились успеха, но и те,

– Наш долг – если не остановить катастрофу, то хотя бы отсрочить ее, насколько это возможно, – стоял на своем Боада. Его взгляд потемнел, он говорил, будто превозмогая боль. – Мы прекрасно знаем, на что способны негры, стоит спустить их с цепи. Они превращаются в диких зверей, вроде этого Рикардо. Знаете ли вы, что он сделал с вашей кузиной? Вам известно, при каких обстоятельствах умерла Амалия? Этого, кажется, достаточно, чтобы вы изменили свое мнение.

– Изменить мнение может лишь неуверенный человек, а я приехал в Гавану с уже принятым решением. – Пайк огляделся с таким видом, будто стоял на сцене и готовился произнести главный монолог в пьесе. – Через две недели я отправлюсь на сахарный завод «Санта Роса», который теперь принадлежит мне, и освобожу рабов. Вы все приглашены. Думаю, этот день войдет в историю острова.

Освальд Пайк подозвал официантов и попросил наполнить бокалы собравшихся. Плантаторы, политики, военные чокались с застывшими улыбками на губах, а в душе у них бушевала буря. Все пытались представить себе последствия громкого решения Освальда. Возможно, остров ожидает потрясение. На заводах начнутся бунты, в казармах зазвенят сабли, в газетах станут печатать призывы последовать примеру Пайка… Отмена рабства и независимость – время от времени это глубинное течение вырывалось на поверхность. В последнее время оно стало набирать силу, игнорировать его становилось все труднее. Правительство будет вынуждено дать жесткий отпор. Начнется война.

Пили наскучили разговоры. Она соглашалась, что грядущая неделя станет исторической, но лишь потому, что «Цветок тыквы» должен был вернуться на сцену «Виллануэвы» с новым составом. Ее знакомство с Пабло Пильдайном прошло прекрасно – актер ей очень понравился. Они встретились на званом обеде у Леонор и Кандидо, куда был приглашен и Ортис Тапиа, автор пьесы. Пили уже несколько дней усердно репетировала, но волнение не проходило.

– Почему бы нам не сбежать с этого ужасного вечера? – предложила Леонор, уведя подругу подальше от спорящих мужчин.

– Отлично! Покажи мне место повеселее. Наверняка здесь такие есть. Мне будет полезно выпить немного рома и потанцевать, чтобы забыть о премьере.

– Есть идея получше: я отвезу тебя к моему другу. Правда, не уверена, что могу его так называть – он оскорбляет меня при каждой встрече…

– Звучит не очень весело…

– Он все время ворчит, но, думаю, мои визиты его развлекают. Он великий драматург. Я приглашу его на твою премьеру. Думаю, он сможет дать тебе какой-нибудь полезный совет.

Леонор отыскала Кандидо взглядом: ее муж был увлечен разговором с Боадой и другими плантаторами. Мужчины собрались в круг и выглядели так, будто что-то задумали. Направляясь к выходу, девушки прошли мимо греческой скульптуры, и Леонор вдруг с удивлением заметила за ней Освальда Пайка. Он курил, улыбался, а его маленькие голубые глазки перебегали от одной из групп, беседовавших в саду, к другой.

– А этот писатель точно здесь живет? – уточнила Пили.

Атмосфера на улице Бомбы нисколько ее не испугала. Они уже столкнулись с двумя вызывающе одетыми женщинами, которые вели за собой мужчин. Какой-то незнакомец, стоящий на углу, грубо приказал им подойти ближе, на что получил от Пили не менее грубый жест. Леонор поспешно увела подругу прочь, пока дело не приняло серьезный оборот. Она толкнула дверь в дом Пардиньяса и провела Пили вверх по лестнице.

Леонор не терпелось снова увидеть писателя – она не навещала его с последних месяцев беременности.

– Аквилино очень своеобразный человек, – предупредила она Пили. – Он мог бы занимать более выгодное положение, но предпочел жить в грязи, чем продавать свой талант.

Пили шагала за ней по узким кривым ступеням. Леонор постучала в дверь, но ей никто не ответил.

– Он должен быть там. Странно, что он оставил Тимотео одного.

От проститутки, живущей на первом этаже, Леонор узнала, что друга Пардиньяса зовут Тимотео и что он очень болен: Аквилино посвящал свои дни не только писательству, но и заботе о нем.

Продолжать стучать в дверь было бесполезно, поэтому подруги спустились к Кармине. Странная скорбная атмосфера, царящая на первом этаже, насторожила Леонор. Кармина уклонилась от ответов на вопросы об Аквилино и пригласила их войти. Пили не скрывала своей неприязни – квартира проститутки была столь грязная и неопрятная, что в ней было трудно отыскать место, чтобы присесть. Кармина налила им слабый кофе и предложила ром, от которого они обе отказались. Кармина же сделала большой глоток прямо из бутылки.

– Тимотео умер несколько месяцев назад, – в конце концов сказала она. – Этого следовало ожидать, он был на пороге смерти, но… Аквилино потерял голову. Я никогда не видела его пьяным, но с тех пор он пил не просыхая и редко бывал трезв… Мне показалось, бедняга спятил и начал видеть призраков. Я слышала, как он кричал по ночам, будто разговаривал с духами… Твердил, что они придут за ним и убьют. Что ему вскроют голову и вынут мозг…

– Ему? – переспросила Леонор.

– Он потерял рассудок. Тимотео… думаю, он был последним важным для Пардиньяса человеком. – Кармина впилась в них взглядом. – Любовь может приносить страдания… Я вот никого не люблю, потому что знаю: если у тебя отнимут того, кого ты любишь, ты заболеешь, как Аквилино, – сказала Кармина. – Ему все время казалось, что его преследуют… Мне было за него страшно. Однажды утром он пришел сюда, принес стопку бумаги и сказал, что у него хотят это украсть, но кому нужно красть пьесу? Хотите взглянуть? – Она встала и выдвинула ящик стола.

Леонор взяла из ее рук пьесу, которую Пардиньяс писал: «Королева-рабыня». Примерно шестьдесят страниц, напечатанных на машинке и перевязанных шпагатом. Леонор с грустью смотрела на них. Однажды она читала вслух сцену из этого текста. Ее чтение понравилось автору, и тогда это показалось Леонор чудом.

– Могу я оставить ее себе? – спросила она.

– Да… Если Аквилино вернется за ней, я скажу, что ты ее забрала. У тебя она будет в большей безопасности, чем здесь, со мной. Сюда в любой момент может зайти кто угодно.

– Не беспокойся. Ты знаешь, куда мог пойти Аквилино? Я бы хотела поговорить с ним.

– Куда угодно! Он же пьян. Поищи в тавернах, в трущобах, в любых захудалых притонах. У него проблемы, это точно…

Пили глубоко вздохнула, когда они с Леонор вышли на улицу.

– Ты же не хочешь, чтобы мы пошли в таверну в порту?

Леонор понимала: разыскивать писателя на дне гаванской жизни бесполезно. Она не знала трущоб, о которых говорила

– Мне больше нравится «Цветок тыквы». А это скучно. – Пили хватило двух страниц, чтобы вынести приговор пьесе.

– Ты и правда так думаешь? – спросила Леонор.

– Ага. И читать неудобно – буква «д» на пишущей машинке едва пропечатывается и похожа на «др».

– Какое это имеет значение?

– Трудно читать.

– Ладно, отдай ее мне. Я попытаюсь ее поставить. Это меньшее, что Аквилино заслуживает.

– Его соседка не сказала, что он мертв. Он еще может найтись.

– Он считал, что ему собираются вскрыть череп, Пили. Это не бред сумасшедшего. Я уже рассказывала тебе об Амалии. То же самое произошло здесь, в Гаване… – сказала Леонор. Ее взгляд скользнул в сторону окна, за которым виднелось оранжевое небо. Оно напомнило ей о пожаре, в котором сгорел дом Коллантеса, первой жертвы этих жестоких убийств. – Что же творится в этом городе?

Плантация «Ла Геррера» была небольшой и не очень плодородной. Расположенная в долине между скалистыми горами, она была открыта всем ветрам и ливням. На затопленных полях выращивали только рис. Белый дом едва проглядывал сквозь густую зелень. Он почти утонул в растительности. Мауро обратил внимание на запущенную крышу, а также на пропитавшую дом сырость. Сад зарос сорняками, в нем давно никто не гулял, кроме владельца плантации – пожилого креола, который так и не сумел извлечь никакой пользы из этой земли. Одним словом, плантация выглядела заброшенной.

На крыльце дома в колониальном стиле рядом с креолом стоял человек в безупречном кремовом костюме, над которым деревенская грязь не имела власти. Увидев Мауро, он шагнул ему навстречу.

– Спасибо, что приехал.

– В чем дело, Лойнас?

Они не стали тратить драгоценные минуты на приветствия и пустую болтовню. Времени всегда не хватало, поэтому Мауро Москейра и Мигель Лойнас сразу переходили к делу – так повелось с самого начала, с тех пор, когда Мауро еще не знал, можно ли доверять адвокату Кандидо Серры и сеньориты Бру.

Однажды неподалеку от Сьенфуэгоса Мауро встретил нескольких мужчин, переодетых крестьянами, похожих на тех, кто отыскал его на Лома-дель-Хакан. Они пообещали ему оружие, чтобы беглецы могли защищаться от охотников за рабами. Мауро прошел с ними до хижины, в которой обнаружил не только несколько ружей и ящик с патронами, но и Мигеля Лойнаса. Это была их первая встреча. Прошел всего месяц после убийства Амалии Бру, и адвокат хотел поговорить с Рикардо. Лойнас считал, что показания раба могут пролить свет на случившееся и привести к убийце сеньориты Бру. Однако Мауро не спешил доверять тому, кто был на службе у работорговцев: он взял оружие и ушел, не подтвердив, что Рикардо находится с ними.

С тех пор они с Лойнасом виделись еще несколько раз. Адвокат больше не настаивал на разговоре с Рикардо, лишь предупреждал Мауро, если в окрестностях замечали Бидаче или другую группу охотников за головами. Благодаря этому беглецам не раз удавалось избежать ареста, и постепенно Лойнас завоевал доверие Мауро. Возможно, слова, которые адвокат сказал ему в день их знакомства неподалеку от Сьенфуэгоса, были правдой: «Моя официальная работа – вести дела нескольких плантаторов, то есть работорговцев, как вы их называете. А настоящая работа – это борьба за отмену рабства и независимость Кубы».

Теперь, когда они вдвоем прогуливались по полузаброшенной плантации «Ла Геррера», Мауро задался вопросом, что стало поводом для этой встречи. Ему уже передали, что Бидаче отыскал их паленке, а с Рикардо адвокат говорил несколько месяцев назад. Впрочем, этот разговор не принес никакой пользы: Амалия не посвящала любовника в дела, связанные с борьбой за отмену рабства, а именно из-за этих дел ее и убили – Лойнас был в этом уверен.

– Я должен идти, Лойнас, – сказал Мауро. – Мои товарищи уже на пути к Сьенаге. Не знаю, сможешь ли ты дать нам больше патронов…

– У меня с собой коробка патронов и два ружья. Забери их.

– Мне также понадобится лошадь.

– Ты ее получишь.

Токороро, как называют в народе кубинского трогона, запел, заполняя повисшую между ними тишину. Птица в красно-сине-белом оперенье цветов кубинского флага перелетала с ветки на ветку и продолжала петь. Мауро не знал, куда пропали гуахиро или владелец плантации.

– Однако эта лошадь тебе не понадобится, – продолжил адвокат. – Гуахиро могут передать оружие беглецам. Для тебя есть другое дело, куда более важное. Я бы хотел, чтобы ты вернулся в Гавану. – Мауро недоверчиво усмехнулся, но Лойнас не дал ему возразить: он хорошо подготовил свою речь. – Несколько месяцев назад был решен вопрос о галисийцах, которых Олосага привез на Кубу. Контракты аннулированы, ты свободен.

– Спасибо за заботу, адвокат, но стоит ли мне напомнить вам о том, что мы пережили в паленке? На мне несколько смертей.

– Ты вернешься под другим именем. – Лойнас достал из своей сумки бумаги. – Теперь твое имя – Мануэль Сантоме, и родом ты из Годельи, деревушки неподалеку от Понтеведры.

– Я помню этого человека, он был на корабле со мной и Томасиньо.

– Он умер почти сразу после прибытия на Кубу. Никто не сможет тебя опознать, ведь они не знают, как ты выглядишь. Разве что Бидаче… Но он не сунется в Гавану. Даже Арсенио Боада никогда тебя не видел. Мауро, ты можешь сыграть ключевую роль в отмене рабства. Неразумно отказываться от силы, которой ты обладаешь.

– Какая у меня может быть сила? Когда я в горах, со своими, от меня действительно есть польза. В Гаване я никто.

Лойнас оставил документы Мануэля Сантоме себе. Они подошли к краю рисового поля. Поднялся свежий ветерок, и солнце перестало припекать, дав людям передышку от жары. Мауро подумал, что скоро стемнеет и бо́льшую часть пути до Сьенаги придется проделать ночью.

– Родители Амалии Бру были убежденными противниками рабства, – заговорил Лойнас, не глядя на него. – Они верили, что конец рабства близок, потому что собирались вызвать международный скандал. У них была рукопись… Рассказ об ужасах на сахарном заводе на востоке Кубы. Жестокие пытки рабов, изнасилования, убийства… Это рассказ свидетеля, готового назвать имена и фамилии. Амалия Бру могла передать материалы

– Это большая потеря. Но при чем здесь я?

– Вскрыв завещание сеньориты Бру, я обнаружил, что существует копия этих бумаг. Она спрятана в алом секретере. Амалия знала, как все это опасно, поэтому и написала обо всем в завещании. Она хотела довести дело своих родителей до конца. И это…

– …стоило ей жизни.

– Последние несколько месяцев я обыскивал ее дом и сахарный завод, но не нашел никакого алого секретера. Возможно, Амалия перепрятала бумаги… Я не знаю, где они! Но их нужно отыскать. Через две недели на острове произойдет то, что полностью все изменит. Идеальное время, чтобы предать огласке то, о чем говорится в рукописи.

– Это ничего не меняет, адвокат. Люди постоянно говорят о плантаторах, которые собираются освободить рабов, и о политиках, которые вот-вот примут новые законы… Но проходят месяцы, а все остается по-прежнему. Да, на некоторых сахарных заводах произошли беспорядки, но беглецы в горах голодают. Мы ждем. Время идет, но ничего не меняется.

– Наследник Амалии Бру – настоящий американец с юга Соединенных Штатов. Его зовут Освальд Пайк. Он собирается освободить рабов «Санта Росы», как этого хотела Амалия. Это произойдет через две недели и вызовет огромный переполох. Если мы воспользуемся случаем, чтобы раскрыть злодеяния на восточном сахарном заводе, все изменится. Но для этого нужно найти рукопись. У нас мало времени.

– Как ты думаешь, где она?

– Мне приходит в голову только одно имя. Леонор Морелл, лучшая подруга Амалии Бру.

Имя Леонор прозвучало так, словно адвокат под конец игры выложил козыри на стол. Мауро хотел бы, чтобы одна из птиц, щебечущих на дереве, ухватила это имя клювом и улетела прочь, далеко-далеко.

– Ты адвокат ее мужа, вряд ли тебе так уж сложно с ней связаться.

– Так именно поэтому она мне и не доверяет. Я борюсь за независимость Кубы, но Леонор об этом не знает и должна оставаться в неведении. Так безопаснее. Но если кому и известно, где рукопись, то только ей.

– Я наименее подходящий для этого человек. Даже не проси.

– Я знаю подробности. Ты не единственный, с кем я говорил о твоей группе беглецов.

– Эмилиано?

– Однажды он спросил меня о Леонор. Думал, ты захочешь узнать, как она…

Если Лойнас и рассказывал Эмилиано о жизни Леонор, то Мауро об этом ничего не знал. Возможно, друг не захотел бередить рану, которую Мауро так упорно пытался залечить.

– Я не собираюсь возвращаться в Гавану. Ни малейшего желания видеться с этой женщиной. Ты хоть что-нибудь смыслишь в сердечных делах?

– Да, но сейчас не время для любовных историй. На карту поставлена свобода рабов. Если на следующий день после того, как Освальд Пайк освободит рабов, мы опубликуем эту рукопись в газете, эта новость дойдет даже до королевы. Это будут первые реальные шаги к независимости острова. Есть вещи гораздо важнее, чем переживания из-за разбитого сердца.

– Обратитесь к автору рукописи. Я тебе для этого не нужен. А если потребуются истории о пытках, то у беглых рабов их будет с избытком. Хватит, чтобы заполнить страницы всех газет на свете.

– Ты знаешь, что это бесполезно: слова чернокожих рабов не окажут нужного воздействия. Что касается автора рукописи… Полагаю, он человек, достойный доверия, иначе Амалия не стала бы иметь с ним дело, но я не знаю, кто он. А Леонор Морелл может знать, если сеньорита Бру ей рассказала.

Мауро молча смотрел на раскинувшиеся перед ним рисовые поля. Вокруг пели птицы, ветер шелестел в листве. Наконец, не глядя на адвоката, он заговорил:

– Спасибо за помощь и за оружие, Лойнас, но я не смогу смириться с тем, чтобы ты рылся в истории моей жизни, будто в мешке с фасолью. А теперь, если не возражаешь, где лошадь, которую ты мне обещал? Мне пора ехать в Сьенага-де-Сапата.

Адвокат направился к конюшне. Он не собирался заставлять Мауро или упрашивать его. Вскоре один из гуахиро принес им коробку с патронами и два ружья. Мауро на мгновение остановился, глядя на пышный и благоухающий сад за оградой «Ла Герреры». Лойнас подвел к нему лошадь – коричневого пинто в яблоках, с белой гривой. Лошадь выглядела дикой, и Мауро это понравилось.

– Когда ты улыбаешься, у тебя появляются ямочки на щеках… Мауро, это невероятно, – вдруг сказал Лойнас.

– Что именно?

– И то, как ты хмуришься, когда волнуешься… Сын Леонор так похож на тебя.

Внутри у Мауро будто затянулся узел.

– Сын?

– Прелестный малыш, ему всего три месяца.

Мауро почувствовал болезненный укол. Он стоял на вершине муравейника, и по его ноге ползла цепочка красных муравьев.

Леонор вышла на улицу Эгидо, которая тянулась параллельно старой городской стене. Она провела несколько утренних часов на рынке на площади Вапор. В ее голове еще звучали крики продавцов майолы, которую покупали на корм лошадям, а в носу стоял гнилостный запах от мясных и рыбных повозок. Леонор ничего не купила и не собиралась посещать ни один кабильдо, сенат, где в разгар карнавала, который уже закончился, пели и танцевали чернокожие. Мир разворачивался вокруг нее, но она не могла прорваться сквозь пелену своего одиночества. Она надеялась проводить больше времени с Пили, но подруга была занята репетициями и все свободное время отдавала Пильдайну. Они уже дважды ужинали во французском ресторане на улице Кубы. Пили наслаждалась флиртом с актером. В Гаване ее хорошо приняли, и она предвкушала премьеру «Цветка тыквы». За нее оставалось лишь порадоваться.

Леонор часами нянчилась с Лопе или просто наблюдала за ним, радуясь каждой улыбке и позволяя маленькой ручке обхватывать свои пальцы. Она решила, что, кроме сына, ей больше никто не нужен. Кандидо перестал предлагать ей прогулки и даже не настаивал, чтобы она сопровождала его на танцах. Он был доволен ролью, которую жена взяла на себя: Леонор сделалась тихой домохозяйкой и занималась только сыном. Она больше не выражала недовольства, не заводила неудобных разговоров и стала призраком себя прежней.

Но бывали дни, подобные этому, когда Леонор бесцельно бродила по улицам Гаваны. Шаг за шагом – пока не почувствует, что устала, и можно вернуться во дворец, и поток мыслей, толкавших ее к краю пропасти, не будет ее преследовать. Леонор не хотела думать о том, кем она стала. Иногда во время своих одиноких блужданий она заходила в таверны в порту.

Леонор хотелось поговорить с Пардиньясом. Рассказать, что каждый вечер она перечитывает «Королеву-рабыню», и с каждым разом пьеса все лучше и лучше. Леонор брела по улице Ла Флорида и думала о том, что хотела бы помочь писателю. В глубине души, которая угасла, точно костер, и ожидала, когда же на холодном кострище вспыхнет новое пламя, Леонор знала: ей были нужны его оскорбления, может быть, даже проклятия, чтобы встряхнуться и проснуться от кошмара, в который превратилась ее жизнь.

Однако, стоило Леонор свернуть на улицу Пуэрто Серрада, судьба столкнула ее не с Пардиньясом, а с двумя женщинами, которых она не ожидала увидеть в городе. Это были Клара де Вильяфранка и мадам Биссон. Африканский мальчик придерживал перед ними дверь с облезлой табличкой «Гостевой дом». Леонор ускорила шаг и поздоровалась с ними. Клара встретила ее улыбкой, а слепая мадам Биссон вздрогнула и повернулась к ней с таким видом, будто учуяла запах серы.

–Sors d'ici, ne t'approche pas[2], – пробормотала она хрипло. Ее голос звучал скорее испуганно, чем сердито.

– Это Леонор, мы с вами познакомились на сахарном заводе «Магнолия». Вы меня не помните?

–J'ai besoin de respirer, Clara[3].

Мадам Биссон, опираясь на плечо мальчика, вошла в дом. Клара поспешила извиниться:

– Мы только что прибыли из Сантьяго и очень устали. Простите… Мне нужно идти, но… надеюсь, мы еще увидимся здесь, в Гаване.

Женщины явно напряглись, их поспешный уход оставил у Леонор горькое чувство. Она хотела уже завершить прогулку и вернуться домой, но остановилась. Двухэтажное здание с облупленными стенами и грозившими вот-вот рухнуть балконами, в котором скрылись ее знакомые… Не так она представляла место, где должна жить мадам Биссон со своей помощницей. Дверь была приоткрыта, и Леонор проскользнула внутрь. Она оказалась в холле, заставленном бочками, как в винном погребе. Мадам Биссон и Клара уже успели пройти через заросший внутренний дворик. Медиум, опираясь о руку мальчика, стала тяжело подниматься по каменной лестнице. У подножия первого пролета Клара достала портсигар и закурила. Увидев приближающуюся Леонор, она смутилась, будто не успела надеть маску.

– У мадам Биссон не было сил проводить другие сеансы с тех пор, как она побывала на сахарном заводе «Магнолия», и… мы и туда добрались, можно сказать, налегке. – Клара окинула взглядом буйную растительность во внутреннем дворике. – Миссис Тренент, хозяйка этого дома, любезно предоставила нам кровать и крышу над головой.

– Почему ты не попросила меня о помощи? – спросила Леонор. – Мой муж, Кандидо Серра, может предоставить вам несколько комнат или поселить в каком-нибудь отеле…

– Мадам Биссон не желает видеть никого из участников того спиритического сеанса.

– Поэтому она так себя ведет…

– Она чувствует ответственность за смерть сеньориты Бру.

– То, что там произошло, произвело сильное впечатление на Амалию. Мы все были потрясены, услышав, как ее родители заговорили о тех бумагах, но не это стало причиной ее смерти.

Клара грустно улыбнулась. Наверху, в коридоре, выходящем во двор, стояла мадам Биссон, вцепившись в перила, словно ворона в ветку. Несмотря на расстояние, Леонор была уверена, что пожилая женщина их слышит.

– Это все было ложью, – вдруг сказала Клара, справившись с рыданиями. – Стыдно признаться, но это был единственный раз, когда мы взяли деньги, чтобы провести фальшивый сеанс. Мы были в затруднительном положении, и нам хорошо заплатили, так что… Мы это сделали.

– Кто-то заплатил вам, чтобы вы инсценировали появление родителей Амалии? Но кто? Арсенио Боада?

Клара покачала головой. Она молчала, пока мальчик не спустился по лестнице и не исчез из виду.

– Это должно остаться между нами. – Клара потушила сигару о глиняный горшок. – Нам заплатил Мигель Лойнас, адвокат сеньориты Бру. Это он попросил нас рассказать об этих бумагах.

Леонор молчала, пытаясь собрать все факты воедино. Лойнас, адвокат Кандидо и Амалии? Зачем ему это было нужно? Какое значение имеют бумаги, спрятанные в алом секретере?

– Лойнас хотел, чтобы сеньорита Бру нашла бумаги и передала ему, – объяснила Клара. – Но мадам Биссон в тот вечер… действительно слышала голоса родителей Амалии. Они кричали, чтобы сеньорита была осторожна с этими бумагами, в них таилась опасность… Но вслух пришлось сказать другое: чтобы она их разыскала. А потом мы узнали, что произошло в ее поместье на сахарном заводе «Санта Роса». Сеньорита Бру посетила нас в Сантьяго, чтобы спросить, как ей поступить. Мадам Биссон просила ее оставить бумаги на месте, не отдавать их Лойнасу… Мы даже признались ей, что сеанс был фальшивым.

– Но мадам Биссон все равно считает, что сделала недостаточно, – добавила Леонор.

– Она говорит, что Лойнас – демон.

– А что это были за бумаги? Амалия рассказала вам о них?

– Ты не хочешь этого знать.

–Clara! C'est mieux que tu ne parles plus. Viens ici![4]

Мадам Биссон не стала дожидаться Клару – она нащупала стену и исчезла в темноте коридора, который вел в их комнату.

– Тебе лучше забыть все, что я рассказала. И о нас тоже. Амалия мертва, ей уже ничем не поможешь. А мы… Надеюсь, скоро мы будем уже далеко от этого острова. Может, и тебе стоит поступить так же, – сказала Клара и поднялась по лестнице.

Леонор прошла через двор и вновь оказалась на улице под палящим солнцем. Она чувствовала, будто ее снова преследует чей-то пристальный взгляд. Ей хотелось разложить по полочкам все, о чем ей рассказала Клара, но вдруг кто-то потянул ее вниз – темнокожий мальчик сорвал с нее жемчужное ожерелье и побежал вниз по улице. Леонор знала, что гнаться за ним бесполезно. Она поднесла руку к шее – на коже осталась царапина, и кончики пальцев окрасились красным.

– Конечно, все будет прекрасно, – повторила Леонор. – Ты много репетировала и прекрасно поладила с Пильдайном. Жители Гаваны влюбятся в тебя по уши. Это будет громкая премьера. Даже в «Беспристрастном» о ней напишут, вот увидишь.

Пили поправила парик и внимательно посмотрела на себя в зеркало. Она сходила с ума от волнения, а Леонор пыталась ее подбодрить.

Автор пьесы был доволен, зал полон зрителей, но Пили вдруг охватила неуверенность. Она боялась оглушительного провала, освистывания и яростной критики в газетах, в том числе и в мадридском «Беспристрастном». Пили уже потерпела неудачу в испанской столице и опасалась, что в

– Прекрати говорить ерунду и начни уже гримироваться – велела Леонор, которой надоело выслушивать опасения подруги.

– Я не вернусь в Испанию, даже если у меня ничего не получится, – сказала Пили. – Останусь здесь и найду себе мужа. Что скажешь о Пильдайне? Он мне подходит? Придется ограничить его в выпивке и сладостях, чтобы он совсем не растолстел… Но разве он не душка?

– Говорят, Освальд Пайк, американец, очень богат. Он бы тебе подошел.

– Леонор, а как же романтика, которая имела для тебя такое значение?

– Пусть остается для успешных актрис вроде тебя.

Несмотря на волнение, Пили была счастлива и хотела, чтобы Леонор тоже обрела счастье, о котором всегда мечтала и которое потеряла в Мадриде.

– Пойду в свою ложу, чтобы насладиться премьерой моей лучшей подруги. Удачи, Пили!

Они расцеловались, и Пили робко улыбнулась. Леонор направилась в буфет и встретила там своего мужа, занятого беседой.

– Как твоя подруга? – дружелюбно поинтересовался он.

– Очень волнуется. Я оставила ее в гримерке, пусть приходит в себя.

Освальд Пайк был в ярком пиджаке в крупную клетку. Ни одному испанцу или кубинцу не пришло бы в голову такое надеть. Однако высокий рост, голубые глаза, светлые волосы и аккуратно подстриженные усики делали его весьма привлекательным.

– Рад приветствовать вас, донья Леонор, – поздоровался он. – Хотелось бы увидеть вас в главной роли. Говорят, вы имели большой успех.

Пайк неплохо говорил по-испански, но в его речи слышался легкий американский акцент.

– Такой же успех будет у Пили ла Галларда. Она великолепная актриса. Как вам Гавана? Вы бывали здесь раньше? – поинтересовалась Леонор.

– Я проводил здесь каждое лето, когда был ребенком. Впервые я приехал сюда на конфирмацию моей кузины Амалии.

Звонок возвестил о начале спектакля. Публика оживилась, но разговоры постепенно стихли по мере того, как все расселись по местам. В ложе Кандидо, помимо Леонор с мужем, сидели Арсенио Боада и Освальд Пайк.

Когда открылся занавес, в зале еще слышалось шуршание платьев дам, занимающих свои места. Леонор прошлась взглядом по рядам – пришел ли на премьеру Лойнас? У нее не было возможности встретиться с ним после разговора с Кларой: Кандидо сказал, что адвокат уехал из города. Леонор не знала, как противостоять мужчине, который, возможно, имеет отношение к смерти Амалии. Однако тяжелые мысли покинули ее, стоило Пили появиться на сцене. Она выглядела великолепно и мастерски владела голосом. От недавних волнений не осталось и следа. Пили подавала Пабло Пильдайну реплики, и казалось, его слава ее нисколько не смущает. Она прекрасно знала текст, который казался Леонор таким слабым… хотя пьеса имела успех.

Вскоре в зале начали смеяться. У Пили обнаружился комический талант, которого Леонор в ней не подозревала. В ее выступлении было все – свежесть, дерзость, красота… При этом она обладала природной грацией, и это окончательно покорило сердца зрителей. Пили без труда завладела вниманием зала. Строки пьесы, в устах Леонор оставшиеся незамеченными, она произносила так, что зрители слушали затаив дыхание. Леонор вдруг поняла, что присутствует при рождении новой звезды. Кто бы мог подумать, что в сурипанте из театра-буфф скрывался такой талант? Даже Пабло Пильдайн померк на фоне Пили.

Леонор окинула взглядом партер. Теперь в зале царила тишина, и казалось, ее можно коснуться рукой. Каждая сцена была полна драматизма и заставляла зрителей напряженно следить за актерами. А потом вновь звучала шутка, и публика взрывалась смехом, словно хлопушка, из которой разлетается конфетти. Полный триумф! Зрители были в восторге, смеялись, ерзали на стульях и дружно замолкали, следя за поворотами сюжета – и все это в полном единодушии. Лишь один зритель – в восьмом ряду у прохода – не разделял общего энтузиазма. Вьющиеся волосы и бакенбарды отросли, но Леонор где угодно узнала бы этот острый подбородок и нос с горбинкой, которые видела, когда молодой человек поворачивался к ее ложе. Никаких сомнений: это был Мауро, и он смотрел прямо на нее.

Кандидо, должно быть, заметил его пристальные взгляды: он взял с колен Леонор лорнет и посмотрел в сторону восьмого ряда. Мауро успел отвернуться, и вскоре Кандидо вернул лорнет жене. Леонор натянуто улыбнулась и заставила себя не отрываясь смотреть на ужимки Пили, вызывающие смех у зрителей. Но она больше не могла сосредоточиться на пьесе. Желудок сжимался, грудь сдавило, уши и щеки покраснели. Она не хотела встречаться взглядом с Мауро, но снова посмотрела в его сторону. Кресло, в котором он сидел, опустело. Как он мог уйти посреди представления? Кандидо негромко кашлянул, и Леонор опомнилась. Она не могла покинуть ложу, не вызвав подозрений.

Пили продолжала свой монолог. Наконец объявили антракт, и публика взорвалась аплодисментами. Все говорили об ошеломительном успехе новой актрисы. В завтрашних газетах будет множество хвалебных статей. Леонор не увидела Мауро среди зрителей, толпившихся в буфете, она могла думать лишь об одном: он прибыл в Гавану.

Мауро понял, что ему не следовало приходить в театр. Он шел по набережной и повторял себе это снова и снова. Эти слова звучали в его голове набатом:не следовало приходить в театр. В этот раз было даже страшнее, чем тогда, когда за ним гнались охотники за рабами. Это не могло быть любовью – Мауро похоронил ее в самой глубине своего сердца. Но что же это тогда? Сидящая в ложе, вся в черном, с золотой подвеской в вырезе платья и двумя гребнями в волосах, Леонор казалась богиней. Мауро не должен был уходить, ведь ему нужно было с ней поговорить, но он ничего не мог с собой поделать. Пока он пробирался к выходу, ноги у него подкашивались. Нужно было глотнуть свежего воздуха и уйти как можно дальше от театра, будто в нем обитала его погибель.

Можно сказать Лойнасу, что он не справился. Адвокат все спланировал: он забронировал Мауро номер в отеле «Сан-Фелипе», где галисиец нашел записку с четкими инструкциями:«Отправляйся сегодня вечером в театр „Виллануэва“, посмотри „Цветок тыквы“. Там будет Леонор. Поговори с ней, но о рукописи пока не рассказывай».

Теперь Мауро жалел, что позволил себя уговорить и вернулся в Гавану. В поместье «Ла Геррера» Лойнас говорил, что от него потребуется, но как-то расплывчато, мешая факты с вымыслом и не раскрывая всего замысла. Сегодня вечером он ожидал Мауро, собирался познакомить его с кем-то важным, с тем, кто тоже выступал за отмену рабства. Но Лойнас не сказал, о ком идет речь. Мауро пора было привыкнуть, что у всех на

Почему Мауро согласился вернуться? Он вспомнил то восхитительное чувство, когда принял на плантации теплую ванну с мылом и тщательно побрился, а служанка подстригла ему волосы. Ему передали два костюма Лойнаса. Мауро уже год провел в бегах и чувствовал стыд от того, что хорошая одежда доставила ему столько удовольствия.

Ему пришлось довериться адвокату, хоть это было и непросто. Кто бы поверил, что Лойнас, который вел дела многих работорговцев, окажется противником рабства? Информацию, к которой у него был доступ, он использовал, чтобы помочь Кубе обрести независимость. По его словам, людей вроде него было очень много – они вели двойную жизнь, будто в тайной ложе, чтобы кошмар, называемый рабством, поскорее закончился.

Мауро поужинал с ним в «Ла Геррере» и даже выпил стакан хорошего рома. Именно тогда адвокат протянул ему документы, подтверждающие его статус свободного человека. Мауро превратился в Мануэля Сантоме. Кроме того, Лойнас дал Мауро денег и лошадь, чтобы добраться до Гаваны. Мауро выставил свои условия: он хотел спасти Эмилиано и Росану. Он знал: силы Эмилиано на исходе, он не сможет долго прятаться в зарослях. Знал он и то, что друг никуда не поедет без Росаны. Лойнас обещал помочь, хотя и заметил, что Эмилиано не сможет свободно передвигаться по городу. Придется подумать о том, как достать для него документ о полном освобождении.

Мауро шел на встречу с адвокатом, пребывая в уверенности, что скоро вернется к своей группе беглых рабов, но уже через пару часов, пожав Лойнасу руку, сменил горы на город. Почему он это сделал? Захотел увидеть сына? Или Леонор? Может быть, ему просто нравилось чувствовать себя в центре происходящего и находиться среди заговорщиков, добивающихся отмены рабства? В этом ли заключается главная цель его жизни? Мауро не думал об этом: поток событий слишком его захватил.

До встречи с Лойнасом еще оставалось время, и он решил прогуляться по Кампо-де-Марте и Кальсада-де-ла-Рейна, зажиточным районам, через которые он шел с пролетарским презрением, не останавливаясь. Через некоторое время здания стали менее величественными, а прохожие уже были не так изысканно одеты. Ноги сами привели его в бедные кварталы.

Мауро нашел то, что искал, на улице Эгидо, внутри крепостной стены. Беглые рабы не раз рассказывали ему о местах, где, как презрительно выражались белые, проходили «негритянские танцульки». Он зашел в кабильдо и сел. Все заметили цвет его кожи, но никто ничего ему не сказал. Через пару минут перед Мауро уже стоял стакан рома, и он смотрел, как танцуют под гитару. Этот танец сильно отличался от тех, что исполняют в гостиных, куда приглашают только белых людей. Движения танцующих, следовавших за горячим ритмом, были полны страсти. Помещение гудело от боя барабанов, хлопков в ладоши, смеха и пения. Мауро, поначалу чувствовавший себя несколько неловко, постепенно примкнул ко всеобщему веселью. Он так долго жил среди чернокожих, что чувствовал себя одним из них.

Несколько часов спустя Мауро покинул кабильдо и отправился на встречу с Лойнасом. По пути он видел ночного сторожа, который стучал о мостовую древком пики и тянул свое вечное: «Полночь, все тихо…» На Теньенте Рей он встретил проституток и вспомнил улицу Церера в Мадриде. Некоторые женщины непристойными жестами заманивали клиентов из окон нижних этажей.

Подойдя к зданию на улице Обиспо неподалеку от площади Армас, в котором находилась контора Лойнаса, Мауро вдруг увидел, как из дверей дома выбежал мужчина. Было темно, и Мауро не разглядел, кто это, заметил лишь, что это был хорошо одетый белый мужчина. Он подошел ближе и подождал – вдруг в доме был еще кто-нибудь… Убедившись, что все тихо, Мауро поднялся по лестнице на первый этаж. В приемной его беспокойство усилилось, когда он обнаружил, что дверь в кабинет приоткрыта.

Внутри было темно.

Мауро зашел в квартиру, где вдоль стен тянулись полки с книгами в кожаных переплетах. У него мелькнула мысль: хорошо бы иметь при себе пистолет или хотя бы мачете, который всегда был под рукой на горе. Пройдя дальше, Мауро заметил впереди тусклый свет масляной лампы. Он негромко позвал адвоката по имени, потом повторил – чуть громче. Ответа не последовало.

Мауро вошел в комнату и увидел Лойнаса за столом.

Адвокат молчал, вся сцена казалась неестественной, жуткой. Лойнас сидел, откинувшись на спинку кресла, Из его головы, плохо различимой в колеблющемся свете лампы, что-то вытекало. Мауро подошел ближе и увидел, что адвокат мертв. Его лицо было искажено страданием. Верхушка черепа лежала на полу, будто срезанная пилой. Две палочки, связанные крестом, были воткнуты в мозг, который выглядел так, будто его перемешали.

Мауро старался сохранять спокойствие. Признаков борьбы в комнате не было – значит, Лойнас знал убийцу. Он доверял этому человеку и разрешил ему войти в кабинет. Возможно, это был тот самый мужчина, с которым он собирался познакомить Мауро? Не его ли он видел выбегающим из дома несколько минут назад?

Оставшись в квартире адвоката, Мауро ничего не сумел бы выяснить. Более того, если его там обнаружат, то обвинят в убийстве. Поэтому он решил немедленно покинуть дом – так же осторожно, как вошел в него. Держась за стену, чтобы не оступиться в темноте, он спускался по ступенькам, но в тот самый момент, когда он уже собирался выйти на улицу, кто-то набросился на него сзади и зажал нос и рот платком. Мауро узнал запах – давным-давно, когда он еще был студентом, так пахло на медицинском факультете… Платок был пропитан эфиром, который хирурги используют в качестве наркоза. Однако, несмотря на то что эфир в медицине применяли уже больше десяти лет, мало кому из обычных людей было о нем известно.

Мауро знал о действии эфира: человек терял сознание, если вдыхал его несколько секунд. Он пытался сопротивляться, но удерживавшие его сильные руки не разжимались.

На следующий день Пили проснулась поздно. Овации после спектакля длились не меньше четверти часа. Пабло Пильдайн был на седьмом небе от счастья: он тщеславно полагал, что аплодисменты предназначались ему. После выступления они вместе с Ортисом Тапиа, автором пьесы, отправились праздновать успех. Писатель так ликовал, что не попадал в рукава пиджака. Во время ужина к ним то и дело кто-то подходил, чтобы выразить восхищение.

Идалина принесла Пили завтрак в постель. На подносе, помимо кофе, сока и сладостей, оказалось несколько писем от зрителей, и Пили сперва взялась за них. Леонор принесла свежие газеты, в которых писали о рождении новой театральной

Леонор было приятно, что триумф Пили, сыгравшей в театре героиню, которую сама она не смогла понять, вызывал у нее не зависть, а только искреннюю радость.

– Да они все с ума сошли! Ничего не понимаю… – признавалась Пили.

– Ты их околдовала! И меня тоже, – призналась Леонор. – От тебя было глаз не отвести.

– Это все благодаря тебе.

– Я тут ни при чем, все дело в твоем таланте.

Пили радостно взбрыкнула ногами под одеялом.

– Вчера вечером Пабло Пильдайн сделал мне предложение.

– Правда? Смотри, как быстро он запрыгнул на подножку успеха… И что ты ответила?

– Я хотела не торопиться, правда, но… Он был так настойчив!

– Пили…

– Мне здесь одиноко, а этот мужчина и правда мне нравится. А когда похудеет, понравится еще больше!

– После такого успеха у тебя будет полно женихов.

Разговор прервала Идалина: она принесла множество букетов – больше, чем Пили получала за всю свою жизнь.

– Сеньора, ваш муж просит вас пройти в гостиную, – обратилась служанка к Леонор. – Кажется, случилось что-то серьезное.

Подруги обеспокоенно переглянулись.

– Скажи, что я сейчас спущусь, – ответила Леонор.

– Что могло произойти? – спросила Пили.

– Не волнуйся. Читай газеты, завтракай, наслаждайся. Я потом все тебе расскажу. – Она взяла подругу за руку, звонко поцеловала в щеку и несколько секунд смотрела ей в лицо.

Освещенная солнцем, проникающим в окно, и залитая румянцем, Пили казалась совсем другой женщиной. Ее черты смягчились, она казалась необыкновенно привлекательной. Трудно было представить, что это была та же самая Пили – ее любимая подруга и соратница, с которой они делили авантюры, мечты, страдания и голод. Самая дерзкая из сурипант стала звездой.

– Мигель Лойнас? Не может быть. – Леонор поднесла руки к похолодевшим щекам.

Эта новость обрушилась на дом Серра, словно удар молнии. Рано утром один из помощников Мигеля Лойнаса вошел в его кабинет и обнаружил труп адвоката.

– Его убили так же, как и Амалию Бру, – сказал Кандидо. – Голова вскрыта, в мозг воткнут крест…

Он было необычно напряженным. Налил себе виски, хотя день только начался. Этим же виски Кандидо подпитывал свой гнев в тот вечер, когда Леонор вернулась из Матансаса. Тогда он сказал, что она может позволить себе все, кроме неверности. Ревность превратила его в испуганное опасное животное – бродячую собаку, которая кусает и убивает от страха.

– Он был моим адвокатом. Возможно, это предупреждение для меня, – добавил Кандидо.

– Какое предупреждение? – спросила Леонор.

Кандидо сделал большой глоток виски, избегая смотреть на Леонор, словно он не мог доверять даже своей жене.

– Сперва Амалия Бру, теперь Мигель Лойнас. Ни один из них не был тем, кем казался. Сама знаешь – Амалия хотела покончить с рабством. Ты ведь слышала Освальда Пайка? Этот американец хочет исполнить желание своей кузины! Можно подумать, кто-то на этом острове может стать свободным…

– Думаешь, Лойнас разделял взгляды Амалии?

Кандидо снова замолчал и глотнул виски, обдумывая, что можно рассказать жене. У Леонор не выходил из головы разговор с Кларой, после которого она решила, что адвокат причастен к смерти Амалии. Однако теперь, когда он сам оказался убит таким же образом, стало ясно, что ее подозрения были беспочвенны.

– Ты уже больше года в этом городе, – заговорил Кандидо, – и должна знать: здесь все преследуют свои интересы, с той или иной степенью настойчивости. Некоторые сделают что угодно, лишь бы получить желаемое, – проговорил он, откинувшись на спинку кресла в темном углу гостиной. Его страх утих, но голос по-прежнему звучал так, будто он исповедовался в грехах. – Думаешь, почему сеньорита Бру так и не решилась освободить рабов? Она боялась. В Гаване можно умереть даже из-за своих слов, не говоря уже о поступках.

– Ты говоришь о сторонниках отмены рабства, но… как же Коллантес? Он ведь тоже погиб. – Леонор подошла к окну, из которого открывался вид на пустырь, где некогда стоял его дом. Она вспомнила пожар и зверски убитого человека… – Все говорят, что он был жестоким работорговцем и не был связан с Амалией или Лойнасом, если адвокат и правда поддерживал отмену рабства.

– Ты что-то скрываешь от меня? – Кандидо заметил в рассуждениях жены неизвестные элементы, как в математической задаче. – Я могу быть в опасности. Если тебе что-то известно, я тоже должен узнать.

На мгновение Леонор почувствовала соблазн рассказать ему о бумагах, спрятанных в алом секретере на сахарном заводе «Санта Роса», о спиритическом сеансе, который подстроил Лойнас, об ужасе, которым, по словам Клары, пропитана рукопись, и о том, что скоро, возможно, эти записи будут преданы огласке. Однако в самый последний момент Леонор решила этого не делать – она не доверяла мужу.

– Ты никогда не говорил, что поддерживаешь движение против рабства, – заметила она. – До сих пор ты, как и вся Гавана, утверждал, что Амалию убил Рикардо. Ты говорил, что так убить мог только африканец.

– Ты когда-нибудь пыталась узнать меня по-настоящему, Леонор? – Кандидо сказал это как-то беспомощно, словно признавая себя побежденным, и она почувствовала себя виноватой. Она знала, что муж прав.

– Я старалась быть лучшей матерью для Лопе.

– И ты прекрасно справилась. Но я бы хотел, чтобы ты попыталась стать еще и моей женой, и партнером, на которого можно положиться.

– Кандидо, ты можешь мне доверять.

– Уверена? Ты перестала думать о том галисийце, Мауро?.. Или по-прежнему влюблена в него?

– Та история закончилась больше года назад. Думаю, я уже доказала, что хочу остаться с тобой.

Леонор не смогла посмотреть Кандидо в глаза и отвернулась, испугавшись, что ее ложь была слишком явной. Всего день назад эти слова прозвучали бы иначе. Ее голос не дрогнул бы, она бы не почувствовала, как по телу пробежал электрический ток при мысли о Мауро. Все изменилось прошлым вечером, когда Леонор увидела его в партере: пламя, едва тлевшее в ее душе, вспыхнуло снова – неистово, неудержимо. Кандидо встал, налил себе еще виски, залпом выпил и глубоко вздохнул. Казалось, алкоголь помог ему успокоиться, по крайней мере на время.

– Я думал, ты поймешь, что я думаю насчет рабства, когда помог тебе освободить галисийцев, которых привез Олосага. Тех, что были на сахарном заводе «Магнолия», и тех, что разбросаны по всему острову… Думал, ты знаешь, что, обвиняя Рикардо в убийстве, я просто отводил от себя подозрения других рабовладельцев. В любом случае… если этот человек сейчас с беглецами, возможно, его оправдают.

– Это было бы справедливо.

– Полагаю, Идалина общается со своей

Леонор подавила искушение поправить мужа. Способ общения Идалины с дочерью изменился. Теперь они пользовались объявлениями в «Гаванской газете». Леонор сама помогала им оплачивать зашифрованные объявления, в которых они сообщали друг другу, все ли у них в порядке и не нужно ли им чего-нибудь. Так она узнала, что Мауро и Рикардо тоже в паленке. Леонор не могла понять почему, но чувствовала, что спокойствие в голосе Кандидо было обманчивым – он заманивал ее в ловушку.

– Идалина ничего мне не говорила, – сказала она.

– Очень жаль. Ведь если бы мы предоставили эти письма властям, можно было бы доказать невиновность Рикардо.

– Я поговорю с ней. Это все, что я могу сделать.

Кандидо в ответ кивнул и грустно улыбнулся. Он поставил стакан на стол и, сгорбившись, как будто на его плечи навалился груз всех прожитых лет, направился прочь из гостиной. Леонор остановила его, когда он уже был на пороге.

– Кандидо, кого ты подозреваешь? Кто убийца?

– Не знаю, Леонор, – вздохнул он. – Правда не знаю. Это может быть белый человек, который не хочет перемен. Или африканец, которому надоели невыполненные обещания… Единственное, что могу сказать, – кем бы он ни был, это самый настоящий дикарь. Помолимся, чтобы никогда не встретиться с ним лицом к лицу.

Мауро проснулся и осмотрел комнату, в которой его оставили. Окон в ней не было, дверь оказалась прочно заперта. Мебели тоже не было, только соломенный матрас, на который его уложили. Мауро удивился, увидев хорошее постельное белье и поднос с водой и нарезанными фруктами, ведь сама комната была похожа на грязную кладовую.

Через некоторое время дверь открылась и в комнату степенно вошел мужчина с редеющими волосами. За ним следовал вооруженный мулат – чтобы у Мауро не возникло искушения попытаться сбежать.

– Кто вы? – спросил Мауро.

– Энрике Олосага, владелец судна, доставившего вас на Кубу, – представился незнакомец.

– Рабовладелец, который обманул галисийцев.

– Может, и так, а может, и нет.

– Что вам нужно?

– Всему свое время, – твердо, но вежливо ответил Энрике. – Вы видели труп Лойнаса?

– Видел.

– Клянусь, это не я его убил. Я пришел к нему, чтобы познакомиться с вами. Лойнас был уже мертв.

– Это с вами я должен был встретиться?

– Именно так.

Мауро нахмурился: Олосага и был той тенью, которую он видел. Тем человеком, что убегал из дома Лойнаса. От всех ужасных событий, которые Мауро пережил на Кубе, нити тянулись на корабль Олосаги.

– Лойнас был хорошим другом, – грустно проговорил судовладелец. – Это большая потеря для меня и для нашего дела.

– Почему вы убежали из его дома?

– Вероятно, по той же причине, что и вы: чтобы меня не обвинили в убийстве. Иногда страх сильнее принципов.

– Страх – достаточный повод, чтобы обвинить Рикардо в смерти сеньориты Бру? Вы теперь назначите его виновным и в смерти Лойнаса?

– Вы правы в том, что убийство Мигеля Лойнаса не первое. Но ошибаетесь, если думаете, что это мы подставили Рикардо. Нам сразу было ясно, что это не его рук дело. Однако, как вы понимаете, мы были очень встревожены и… напуганы. Послушайте, сейчас мы с вами гребем в одном направлении: Лойнас был моим другом, и я хочу выяснить, кто его убил. А еще я намерен продолжать его дело и бороться с рабством. Вы мне доверяете?

– Человеку, который сделал меня рабом? Тому, кто меня похитил? Думаю, вы не удивитесь, если я скажу «нет».

– Идемте со мной. У меня нет причин держать вас в этом неприятном месте. Я хочу познакомить вас еще кое с кем.

Мауро вышел из комнаты и обнаружил, что находился в подвале большого особняка. Он поднялся по лестнице вслед за Олосагой. Олосага провел его в гостиную, полную книг и дорогой мебели. Там, с бокалом бренди в руке, развалившись в кресле, сидел мужчина лет шестидесяти в коричневом пиджаке. У него были густые бакенбарды, а на носу – маленькие круглые очки, придававшие ему сходство с испанским писателем Франсиско де Кеведо.

– Я Висенте Антонио де Кастро, врач, – представился он, вставая. – Насколько мне известно, вы тоже изучали медицину.

– Я не доучился, – коротко ответил Мауро.

– Возможно, мое имя вам ничего не говорит, но на Кубе я довольно известен. Больше двадцати лет я боролся за отмену рабства, десять лет провел в изгнании в Соединенных Штатах и вернулся сюда всего несколько месяцев назад. Я был первым не североамериканским врачом, который использовал эфир в качестве анестетика еще до того, как он появился в Европе. Я доказал это, усыпив вас. Надеюсь, голова не болит?

– Вы друг судовладельца, торгующего рабами.

– Так меня называют, – смиренно пояснил Олосага. – Говорят, я судовладелец, который доставил вас и других галисийцев на Кубу. В этом меня обвинили, потом начали преследовать, и я лишился своего дела. Вот только это неправда. Все, что я сделал, – последние пятнадцать или двадцать лет арендовал судно у компании в Лондоне. Я не знал, чем они занимались, и не интересовался, что они перевозили…

– Незнание не освобождает от ответственности, – отрезал Мауро.

– Это ваша точка зрения на случившееся. Я же считаю себя невиновным. Однако важно другое…

– Важно название компании, у которой вы арендовали судно.

– «Ромасанта».

– Верно, но «Ромасанта» – это один из филиалов интересующей нас компании «Санта Каталина де Баракоа», – уточнил Кастро. – Знакомое название?

– «Санта Каталина»? Мне рассказывали о корабле, который так назывался, – вспомнил Мауро. – Рабы говорят, что на нем на остров прибыл демон. Не знаю, что тут правда, а что – часть легенды, но слышал, будто на корабле нашли много трупов, а капитана запытали до смерти – так же, как Лойнаса и Амалию Бру.

– Порой факты переплетаются с вымыслом так тесно, что уже не различить, где начинается одно и заканчивается другое. Так вышло и с «Санта Каталиной». Тем не менее одно можно сказать наверняка: на этом корабле действительно прибыл демон. Есть рукопись, в которой рассказывается о его зверствах на восточной кофейной плантации.

– Лойнас рассказывал мне о рукописи. Он думал, я смогу ее раздобыть.

– И вам необходимо это сделать, Мауро, – кивнул Олосага.

– Вы считаете, что Лойнас и сеньорита Бру погибли из-за нее?

– Возможно, хотя здесь у нас есть существенное расхождение, – вмешался доктор Кастро. – Мне кажется, убийца устраняет людей, которые боролись за отмену рабства. Он хочет,

– Но только мы знали, что Бру и Лойнас были сторонниками отмены рабства, – возразил Олосага. – Для остальных она была обычной владелицей плантаций, а он – адвокатом, защищавшим плантаторов. Следовательно, в глазах общества оба они были сторонниками рабства. Убийцей может быть, например, африканец, раб. Власти быстро скрыли тело, но есть основания полагать, что была еще одна жертва – Коллантес, работорговец, приехавший из Соединенных Штатов. Здесь, на острове, он жестоко обращался со своими рабами… Демон, о котором идет речь в рукописи, белый или черный, устроил настоящий ад на восточной кофейной плантации. Это глухое место, будто остров внутри острова.

– Если это так, Рикардо следует исключить из числа виновных, – заметил Мауро.

– Об этом напишут в завтрашних газетах. Некоторые охотники за рабами подтвердили, что он в вашей группе беглецов. – Кастро налил себе еще немного бренди. – Рикардо будет оправдан и сможет наслаждаться свободой, которую подарила ему сеньорита Бру.

– Вместе со своей семьей, – добавил Олосага. – В следующий четверг Освальд Пайк объявит об освобождении всех рабов на сахарном заводе «Санта Роса». Насколько мне известно, у Рикардо там мать и брат.

– Он заслужил хоть немного радости после всего, что произошло, – сказал Мауро. – Я был бы рад присутствовать при воссоединении их семьи.

– Возможно, вам это удастся. Мы хотим, чтобы вы отправились в «Санта Росу» и были там в этот исторический день, – сказал Олосага.

– Но зачем?

– Сеньорита Бру спрятала рукопись у себя дома, в алом секретере. А если ее там нет, возможно, Леонор Морелл знает, где она. Может быть, бумаги уже у нее.

– Но меня никто не приглашал в «Санта Росу»…

– Я добуду приглашение на имя Мануэля Сантоме, – сказал Кастро. Очевидно, врач был в курсе сделки, которую Мауро заключил с Лойнасом. – Мы понимаем, что это очень опасно… Что, если кто-нибудь раскроет вашу настоящую личность? Но я представлю вас обществу как моего протеже. Мануэль Сантоме вне подозрений, никому не будет дела до того, что он работает у меня консультантом.

– Больше всего меня беспокоит другое, – признался Мауро. – Эта рукопись… Кажется, все, кто пытался ее найти, теперь мертвы.

– Значит, Леонор Морелл тоже в опасности.

Мауро не нужно было слышать слова Кастро. Тревога и так не давала ему покоя. Он думал о том, как слова, написанные на бумаге, могут таить в себе столько опасностей. В рукописи содержалось описание зверств демона, который, говорят, прибыл откуда-то на остров и создал царство ужаса на восточном сахарном заводе. Мауро был уверен, что кожа у демона белая. И возможно, он прямо сейчас выслеживает Леонор. Мауро знал, что отыщет ее, хотя и не мог бы сказать, делает он это ради освобождения рабов или потому что испытывает острую потребность защитить Леонор, снова быть с ней. Коснуться ее белой, как вереск, кожи.

– Покончить с рабством – значит покончить с Кубой, с производством кофе, сахара, какао… Это приведет к разорению колонии!

Арсенио Боада говорил это по привычке – он знал, что именно этого от него все и ждут. Мало кто воспринимал его слова всерьез, не говоря уже об Освальде Пайке, который созвал гостей, чтобы они увидели освобождение рабов. Наступил вечер. В саду, окружавшем особняк, устроили небольшой банкет с прохладительными напитками, соками и выдержанным ромом, в котором чувствовались нотки шоколада, дерева и кожи. В этом роме Боада находил убежище, когда меланхолия охватывала его.

– Если без рабов дело перестанет приносить прибыль, самое время задуматься о переменах, – заметил Пайк. – Оно не может быть основано на эксплуатации. Зарплата должна выплачиваться из прибыли. Если это невозможно, значит, дело плохо продумано. Мы все знаем, что в состоянии платить за работу, наша прибыль просто возмутительно высока.

– А что черные станут делать с этими деньгами? – возразил Боада. – Похоже, все быстро забыли о смерти Амалии и Лойнаса! Всем известно, что рабы – дикари, мы видели их на наших плантациях… Освободить их – все равно что спустить с цепи стаю бешеных псов. Это самоубийство!

Кандидо Серра предпочитал избегать споров и расистских речей. Их слышит слишком много людей, которые навешивают на говорящих ярлыки, подобно детям, которые, готовясь к игрушечному сражению, расставляют солдатиков по разные стороны поля боя. Кандидо молчал, когда Мигель де Альдама, креол, обладатель одного из крупнейших состояний на Кубе, завел разговор об испанской политике. После смерти О'Доннелла партия Либерального союза сблизилась с партиями демократов и прогрессистов и по инициативе генерала Прима подписала Остендский пакт с целью свержения монархии Изабеллы II – после событий «сержантады» в Сан-Хиле.

– И вы уже знаете, каков первый пункт этого договора, – напомнил им Альдама. – Свергнуть монархию и разрушить ее политическую структуру. То, что генерал Серрано похоронил свои проблемы вместе с Примом, означает лишь одно: времена меняются, сеньор Боада. Пора смириться с тем, что старое умирает, а на его место приходит новое.

– Какое еще «новое»? В Испании люди убивают друг друга, а американцы и англичане приезжают на Кубу и навязывают нам свои законы, как будто мы – неразумные дикари в набедренных повязках! – запротестовал Боада.

– Вы заговорили как истинный сторонник независимости, – с нотками сарказма заметил Освальд Пайк.

Стоя неподалеку от них, Леонор пила сок и беседовала с женой одного из плантаторов. Она посмотрела на своего мужа: Кандидо явно было не по себе – он все еще переживал из-за смерти своего адвоката. Привязанность Леонор к нему возросла, когда она узнала, что он разделяет идеалы борьбы за освобождение рабов. Привязанность, которой, как она думала, никогда не будет места в ее душе, тем более после того, как он обошелся с ней. Кандидо не раскаялся, но взял на себя часть вины, хотя в этом браке он отдал ей все, что у него было, а взамен не получил ничего, кроме отстраненности, молчания и поводов для ревности. Появление маленького Лопе стало поводом для перемирия, в котором они оба нуждались, а тот факт, что за суровой внешностью Кандидо скрывался борец за свободу, мог стать первым камнем, заложенным в основание моста между ними.

Атмосфера накалялась. Арсенио Боада не соглашался с доводами Пайка и Альдамы, повышал голос и продолжал выпады против отмены рабства. Леонор дождалась момента, когда спор стал совсем жарким, и решила незаметно уйти.

– Прошу прощения, я поднимусь в свою комнату за шалью, – обратилась она к жене плантатора, с которой разговаривала.

– В такую жару? – удивилась та.

– Я часто зябну после наступления сумерек.

Когда Леонор зашла в

– Пожалуйста, продолжайте заниматься своими делами, – ответила она на их вопрос, не нужна ли ей какая-нибудь помощь.

Леонор понимала, что кухня – не самое подходящее место для секретера, но решила не исключать эту возможность, ведь в других комнатах она его не обнаружила. Затем она прошла в находившуюся рядом со столовой библиотеку. Это была самая роскошная комната в доме – со столами из американского дуба, кожаными креслами, старинными картами и гобеленами с народными орнаментами. В окна, создавая волшебную атмосферу, струился неяркий свет. Посреди комнаты, притягивая взгляд вошедшего, возвышалась средневековая кафедра, на которой лежал старинный фолиант. Множество полок с книгами в кожаных переплетах свидетельствовали о любви хозяев к чтению. Родители сеньориты Бру, очевидно, были очень образованными людьми. Алый секретер вписался бы сюда как нельзя лучше – простой, но изящный предмет мебели добавил бы оригинальности книжному уголку. Однако его там не было.

Леонор решила подняться на второй этаж. Она осматривала комнаты затаив дыхание, понимая, что вторгается в частную жизнь гостей и самого хозяина дома – в его комнату она тоже заглянула, но и там ничего не нашла.

Единственный вариант, который пришел Леонор в голову перед тем, как сдаться, – спуститься в подвал. Возможно, Освальду Пайку не понравился секретер, и он отправил его вниз к остальному хламу. Лестница, которая вела на нижний этаж, поскрипывала при каждом шаге, будто хотела выдать злоумышленницу. В подвале оказался склад ветхой мебели: стулья, кресла-качалки, диваны, лампы и даже древний бюст, созданный индейцами майя. И никаких красных предметов. Леонор с разочарованием поняла: чтобы найти секретер, ей не хватает какой-то детали… Рукопись, к которой мадам Биссон столь явно привлекала внимание во время сеанса, так и осталась загадкой. Вылазка Леонор оказалась безуспешной. Пора возвращаться в сад, прежде чем Кандидо заметит, что ее давно нет.

Как только она вышла из дома, к ней подошел Освальд Пайк.

– Сеньорита Морелл, хочу представить вам двух новых гостей. – Он повел ее к новым гостям, которых окружили плантаторы.

Леонор почувствовала, что у нее подкашиваются ноги, когда увидела среди них Мауро.

– Позвольте представить вам сеньориту Морелл, супругу Кандидо Серры. Это Мануэль Сантоме, он прибыл на остров на злополучном корабле Энрике Олосаги. К счастью, вскоре он обнаружил, что на этом острове живут не только эксплуататоры. Теперь Мануэль работает у выдающегося доктора Висенте Антонио де Кастро.

Мауро улыбнулся и поцеловал Леонор руку, будто они и правда только что познакомились. У Леонор застыла кровь в жилах: думая о встрече с ним, не такой поцелуй она себе представляла. Ей хотелось повторения того, что было между ними в Матансасе, и теперь, когда она призналась в этом себе, будто это было главной истиной во Вселенной, огонь, который вспыхнул в душе, когда она увидела Мауро в театре «Виллануэва», разгорался все ярче…

Волевым усилием Леонор взяла себя в руки. Как ей представили Мауро? Мануэль Сантоме? Почему он появился под вымышленным именем? Что произошло с тех пор, как они встретились на карнавале?

– Как поживаете, дон Висенте? – к ужасу Леонор, к ним подошел Кандидо. – Давно я вас не видел.

– Как всегда, много работы. Кандидо, вы знаете Мануэля Сантоме? Он начал изучать медицину в Испании, но затем оказался жертвой работорговли. Я имею в виду ту безобразную историю с перевозкой сюда галисийцев. Вы понимаете, о чем я говорю… Теперь он мой новый помощник, – сказал доктор.

– Приятно познакомиться. Надеюсь, Куба с лихвой компенсирует вам те страдания, что доставила в первые месяцы…

– Если это случится, то лишь благодаря вам, сеньор Серра. Если бы не вы, я по-прежнему оставался бы рабом, – сказал Мауро.

– Это не только моя заслуга. Тревогу подняла моя жена.

Кандидо слегка обнял Леонор за талию – потому что гордился женой или, возможно, желая обозначить свои права на нее. Леонор опустила взгляд и, когда гостей пригласили в дом, чтобы отдать должное ужину, воспользовалась возможностью оставить мужчин, прежде чем ее нервы сдадут.

Освальд Пайк решил порадовать гостей сочетанием блюд кубинской и американской кухни. Ужин подавали те же рабы, которые должны были быть освобождены на следующий день. Вина были французскими. Леонор пыталась улыбаться и любезно отвечать любому, кто заговаривал с ней. Она сохраняла самообладание, хотя внутри у нее извергался вулкан. Ей казалось, что все присутствующие видят, как она взволнована, и от этого кожа ее покрылась мурашками. Мауро же оставался спокойным. Казалось, присутствие Леонор не вызывает в нем никаких эмоций. Он ни разу на нее не взглянул. Перед тем как подали десерт, Пайк поднял тост за Амалию Бру, и все охотно к нему присоединились. После десерта Леонор наконец представилась возможность выйти из-за стола.

– Кандидо, я пойду отдыхать. Я устала, – сказала Леонор.

– Я бы с удовольствием проводил тебя, дорогая, но, кажется, мне придется выкурить сигару с остальными плантаторами и продолжить разговор о политике.

Вернувшись в комнату, Леонор надела ночную сорочку и улеглась в постель. Ей не спалось. Мысли кружили вокруг заново разгоревшегося желания. Она вспоминала ночь с Мауро в Матансасе и обстоятельства их встречи. Леонор не ожидала, что Мауро появится на сахарном заводе Амалии Бру. Зачем он пришел? Да еще под другим именем… И какую роль во всем этом играет Висенте Антонио де Кастро, который, судя по всему, ему покровительствует? Леонор зажгла масляную лампу. Появление Мауро на шахматной доске отодвинуло на задний план ее главную заботу – поиски алого секретера и рукописи.

До полуночи оставалось несколько минут, когда Кандидо вошел к ней, распространяя запах табака и алкоголя.

– Ты спишь? – спросил он.

Леонор притворилась спящей, и Кандидо лег рядом с ней. Она ждала почти полчаса, желая убедиться, что муж глубоко заснул, а затем поднялась с кровати и зажгла свечу. Надев домашнее платье, она вышла из комнаты. Огонек свечи дрожал, на лестнице плясали призрачные тени, но Леонор боялась лишь

Им больше не нужны были записки или тайные сигналы, чтобы встретиться; они и без этого чувствовали друг друга. Леонор не пыталась логически объяснять свои действия. Услышав журчание воды, она пошла в ту сторону, откуда оно доносилось. Возможно, интуиция подсказала ей, что нужно идти по тропинке к каменному фонтану, а там, где тропинки разветвлялись, свернуть на правую, ведущую к конюшням. Леонор чувствовала себя то ли лунатиком, то ли королевой-колдуньей. Она шла по тропе, обозначенной Восточной звездой. Любой, кто увидел бы ее здесь, с босыми ногами, в белой воздушной накидке, решил бы, что это призрак или бесприютная душа.

Ночь была теплая, мягкая, полная волшебства. Лунный свет падал на ряд больших камней, подпирающих шаткий забор из гнилых досок. Выкрашенные в белый доски напоминали кости, разбросанные вокруг конюшни во время какого-то ритуала, совершенного для того, чтобы она пришла сюда.

Она знала: Мауро ждет ее внутри.

Когда Леонор вошла в конюшню, лошадь беспокойно заржала. Она жестом попросила лошадь замолчать, будто могла договориться с животным. Лошадь ударила копытом о землю… и затихла, лишь изредка пофыркивая. Лунный свет едва очерчивал в ночи силуэты животных, ворота, перекладины, кучи сена. Леонор заметила несколько пар глаз, смотрящих на нее из темноты. Все это были глаза лошадей, кроме одной пары, сверкающей среди тюков сена, сложенных слева у двери рядом с поилкой. Леонор понимала, что ее платье светится в ночи, как факел. Тот, кто смотрел на нее из того угла, по какой-то причине не окликал ее и сам не приближался. Она сделала несколько шагов в ту сторону, откуда на нее смотрели эти глаза, и негромко позвала Мауро по имени. Но в ответ не раздалось ни звука. Она чувствовала резкий запах соломы и навоза. Леонор передвигалась на ощупь, опасаясь, что в любой момент может столкнуться со своим доктором-недоучкой, съежившимся и до смерти напуганным ее приходом. В конце концов она нащупала висевший на гвозде ремень с двумя блестящими заклепками. Их она и приняла за сверкающие в темноте глаза.

Мауро в конюшне не было. Очередная иллюзия этого сахарного завода, очередная неудачная вылазка, подобная той, во время которой Леонор пыталась отыскать алый секретер. Она вышла из конюшни, нежный и ароматный ночной воздух наполнил ее легкие. Внезапно хрустнула ветка под чьим-то сапогом. Леонор обернулась. Рядом с конюшней в темноте стоял человек. Леонор испугалась, но журчание воды в фонтане ее успокоило. Она приблизилась к человеку и узнала его запах – даже на расстоянии. Его дыхание было ровным, а лица не было видно, но Леонор могла поклясться, что он улыбается. Она коснулась его лица и обняла. Он уткнулся носом в ее волосы, вдыхая их запах так жадно, будто пил эликсир жизни. Их губы встретились еще до того, как они, спотыкаясь, вошли в конюшню. Упав на кучу соломы, они накинулись друг на друга.

Мауро и Леонор лежали в объятиях друг друга. Прошло всего несколько минут, но они казались им вечностью. Обнаженные, потные, на куче из сена, которое они разбросали, взметая его руками и ногами, в отчаянной попытке достичь идеального слияния двух тел. Мауро знал, что должен рассказать Леонор обо всем. Через несколько часов наступит исторический момент, которого ждут все его новые друзья, – освобождение рабов. Его задача заключалась в том, чтобы расспросить Леонор про алый секретер и его бесценное содержимое. Но теперь это казалось Мауро второстепенным, если не совсем неважным, его охватил эгоизм человека, поддавшегося страсти. Он хотел просто наслаждаться, испить божественный нектар до последней капли и всю оставшуюся жизнь провести с Леонор. С ней и сыном, которого он еще не видел.

– Что ты тут делаешь? Я думала, ты на горе. – Голос Леонор звучал сладко и сонно.

Идеальная возможность, чтобы начать плести паутину. Мауро мог бы упомянуть о рукописи словно невзначай. Нужно лишь дождаться ее реакции – она не сможет солгать ему, не сразу после того, что между ними произошло. Но тут Мауро понял, что и сам не сможет ее обмануть… Поэтому просто рассказал Леонор всю правду: о двойной жизни Лойнаса, о том, как он хотел получить рукопись, в которой рассказывается о зверствах на восточной плантации, о предположении, что Амалия могла отдать рукопись Леонор…

Леонор ответила, что не знает, где рукопись, и Мауро поверил ей. Она рассказала ему о своем разговоре с Кларой и о спектакле, который мадам Биссон по приказу Лойнаса разыграла на спиритическом сеансе в «Магнолии».

– Я не знала, что и думать о нем, пока… – Голос Леонор дрогнул. При мысли о замученном Лойнасе она вспомнила страшную картину гибели Амалии. – Я пыталась найти этот секретер, но… его нет в доме.

– Я тоже искал его, – сказал Мауро. – Спрятать такой предмет непросто.

– Но где же он тогда?

– На втором этаже, в восточном крыле, есть запертая комната.

– Это кабинет Освальда Пайка. Там он хранит свои ружья, я узнала у слуг, – объяснила Леонор.

– А что, если секретер в той комнате?

– Возможно, но ключи у Пайка. Нам туда не войти.

– Я видел, что он носит ключи в большой связке. Нужно войти в его спальню и взять их. Он много выпил и сейчас наверняка крепко спит.

– А если он проснется?

– Скажу, что заблудился, ошибся комнатой. Моя находится в том же коридоре.

– Ты правда решишься это сделать?

– Я уже год скрываюсь от охотников за рабами, которые хотят меня убить. По сравнению с этим пробраться в комнату Пайка – детская забава, – улыбнулся Мауро, хотя казалось, он колеблется. – Эта рукопись принесла смерть многим людям…

– Я не боюсь. Мы должны сделать это до того, как Кандидо проснется и увидит, что меня нет в постели.

Они оделись. Мауро вытащил соломинку, запутавшуюся в волосах Леонор. Она грустно улыбнулась: ей хотелось, чтобы подобные простые жесты стали частью ее обычной жизни.

Они незаметно вернулись в дом и поднялись на второй этаж. Мауро жестом велел Леонор подождать в коридоре. Приоткрыв дверь в комнату американца, он услышал его глубокое дыхание. На вешалке висела его шляпа, на кровати лежали брюки

Внутри они увидели высокий шкаф, в котором Пайк хранил свои ружья и патроны. Посреди комнаты стоял мольберт, а рядом – табурет и столик с кистями, тряпками и прочими принадлежностями для рисования. На холсте был незаконченный набросок – чернокожий мужчина с привязанными к перекладине руками, а вокруг факелы, поджигающие эшафот, на котором он стоял. Остальные участники ужасной сцены были изображены нечетко, центральную фигуру окружали лишь размытые тени.

Кабинет Пайка был обставлен скудно и больше напоминал мастерскую художника. Ни следа алого секретера… Впечатленная изображением на холсте, Леонор вышла в коридор и стала ждать, пока Мауро запрет дверь. Ей нужно было как можно скорее вернуться в свою комнату. Они шепотом обсудили постигшее их разочарование – оба были уверены, что алый секретер окажется внутри.

Мауро вернулся в комнату Пайка и положил ключи на прежнее место. Когда он вышел обратно в коридор, то не увидел Леонор у перил, там, где он оставил ее. Она спустилась вниз на один лестничный пролет и, обернувшись, улыбалась Мауро. Он удивился тому, что она забыла о спешке и бродит по лестнице, разглядывая столик, вазу на нем… а потом он увидел. Над столиком висел портрет – сеньорита Бру в богатом наряде. Правая ее рука в перчатке покоилась на алом секретере. На том самом, который они искали. Алый секретер был изображен на холсте! Мауро спустился к Леонор. Они вместе сняли картину со стены и обнаружили за ней тайник – идеальное место для рукописи. Однако в нем было пусто.

– Она лежала здесь, – разочарованно вздохнула Леонор. – Рукопись была спрятана за картиной…

– Кто-то опередил нас и забрал ее, – произнес Мауро.

– Да, но кто?

– Что ты здесь делаешь?

Никем не замеченный, Кандидо спустился к ним по лестнице. Он был в халате и нелепых домашних туфлях, его губы дрожали от негодования. Леонор показалось, что она сейчас упадет в обморок.

– Кандидо!.. Я не могла уснуть и вышла немного подышать… – сбивчиво заговорила она.

– Не слишком ли поздно для ночных прогулок, сеньор Сантоме? – Леонор показалось, что Кандидо произнес фамилию Мауро с издевкой.

– Сеньор Серра, я могу объяснить вам свой интерес к этой картине. Я попросил вашу жену помочь мне снять ее…

– Мою жену, которую вы совершенно случайно встретили, потому что тоже не могли уснуть, – произнес Кандидо, снимая с плеча Леонор соломинку.

По его ледяной улыбке Мауро понял: победить в этом разговоре ему не удастся. Но врожденное чувство собственного достоинства заставило его попытаться.

– Может быть, выкурим по сигаре и поговорим об этом? – предложил он.

Кандидо ничего не ответил. Он взял картину, осмотрел ее, а потом повесил на место.

– Сеньорита Бру была очень элегантной женщиной. Пойдем, дорогая? – сказал он Леонор.

Леонор покорно последовала за ним, не попрощавшись с Мауро, застывшим на площадке. В спальне она подошла к окну, чувствуя себе беззащитной, ожидая наказания. Она предчувствовала бурю и не знала, как ее избежать. На нее лавиной обрушились воспоминания о той ночи, когда она вернулась из Матансаса. Злость, безудержная ярость, насилие…

– Ничего не хочешь мне рассказать? – негромко проговорил Кандидо.

Леонор поразило его спокойствие. Оно пугало сильнее, чем если бы он снова швырнул в стену стакан с виски.

– Мне не спалось… Я не хотела тебя беспокоить и вышла пройтись…

– Я не собираюсь устраивать здесь скандал. На рассвете мы вернемся в Гавану. Чем дальше мы окажемся от Мануэля Сантоме, тем лучше… Или лучше называть его Мауро Москейра?

Кандидо подошел к ней, и Леонор, уверенная, что сейчас он ударит ее, инстинктивно закрылась. Но ничего не произошло. Она убрала руки от лица и с изумлением увидела, что Кандидо убит горем. По его морщинистому лицу катились слезы.

– Не бойся, я не причиню тебе вреда. Хотя мне и обидно – обидно за себя. За то, насколько я был глуп, полюбив сурипанту. За мечты о том, что однажды эта любовь может стать взаимной, ведь я не видел от тебя ничего, кроме боли. То, что мы с тобой могли построить, рухнуло… но какое это имеет значение? Пусть о разбитых сердцах болтают поэты, а я не стану… – Кандидо вздохнул и повернулся к Леонор спиной, будто захлопнув перед ней дверь. – Зачем вам понадобилась эта картина?

– Мы просто разглядывали ее.

– Тебе не надоело лгать? Спрошу еще раз: зачем вам понадобилась эта картина?

– Просто так. Ты расскажешь кому-нибудь, что это Мауро?

Леонор знала, что спрашивать не следовало, но страх за Мауро оказался сильнее осторожности.

– Можешь быть спокойна. Я его не выдам. Но если ты снова увидишься с ним, это будет конец. Для него и для Лопе. Ты потеряешь все, что любила. Как я потерял.

– Ты так не поступишь.

– Хочешь проверить? – Кандидо снял халат и начал переодеваться.

Что ж, по крайней мере, Леонор не придется делить с ним постель этой ночью. Они молчали, пока Кандидо переодевался. Перед тем как выйти из комнаты, он сказал:

– Ты моя, Леонор. Не забывай об этом, – и вышел, хлопнув дверью.

Леонор не знала, как понимать эти слова. Очевидно, что Кандидо глубоко потрясен. Возможно, даже повредился рассудком. Но одно она знала наверняка: слова мужа про Мауро и Лопе не были пустой угрозой. Мужчина, за которого она вышла замуж, мог убить ребенка, лишь бы не потерять ее.

Праздник должен был начаться в полдень.

Выйдя из своих комнат, гости увидели, что вся территория сахарного завода украшена флагами. На небольшой сцене играли музыканты, длинные столы ломились от блюд испанской, карибской и африканской кухни. Среди тарелок стояли бутылки с фруктовым соком и ромом.

Большинство из восьмидесяти рабов сахарного завода были из народа конго. Ни китайцев, ни белых тут не было. Одни занимались последними приготовлениями, другие в ожидании важнейшей новости в их жизни уже переоделись в свои лучшие наряды. У входа на сахарный завод собралось немало людей: рабы с других сахарных заводов воспользовались выходным, чтобы прийти к воротам «Санта Росы» и помечтать о том, что однажды их хозяева последуют примеру американца. Стояли там и несколько чернокожих, которых никто не знал: возможно, то были беглецы, рассчитывавшие

Мауро вышел из дома и стал прогуливаться среди собравшихся. Ему передалась общая радость. Интересно, дошли ли эти новости до Рикардо в Сьенаге-де-Сапата? Он знал, что у Рикардо семья в «Санта Росе», и хотел бы лично сообщить ему, что бояться больше нечего – обвинения в убийстве Амалии Бру в прошлом. Но пока Мауро не видел Рикардо среди людей, занятых приготовлениями, среди всей этой суеты, беготни и танцев. Каждый уголок сахарного завода дышал мечтами и счастьем. Возбужденная, лихорадочная атмосфера действовала на всех присутствующих. Мауро также не видел и Леонор, и это причиняло ему боль сильнее удара кнутом. Висенте Антонио де Кастро, куривший первую утреннюю сигару, жестом подозвал его к себе.

– Сеньорите Морелл стало нехорошо, они с мужем вернулись в Гавану, – сообщил он. – Ты успел расспросить ее про рукопись?

Мауро сказал, что алый секретер был нарисован на картине, за которой обнаружился тайник, но в нем было пусто.

– Уверен, что она не забрала рукопись? Ты ей доверяешь?

– Абсолютно.

Доктор глубоко затянулся сигарой и задумался. Он не был готов отказаться от своих подозрений, а Мауро с трудом справлялся со своим беспокойством за Леонор. Очевидно, Кандидо Серра решил как можно скорее увезти жену с сахарного завода. Он был собственником, привыкшим защищать то, что ему принадлежит, и мог обрушить свою злость на жену. Мауро опасался худшего. Он должен увидеть Леонор, убедиться, что она в безопасности… Он разрывался между желанием отправиться в Гавану вслед за Леонор и остаться здесь, чтобы стать свидетелем исторического события: первого массового освобождения рабов, которое, возможно, будет первым, но не последним на острове.

К полудню всеобщий ажиотаж достиг предела. Рабы, гости и любопытствующие ждали начала мероприятия, которое – как и любое другое на Кубе – предваряла месса. Ее служил пожилой священник, а другой, молодой мулат, помогал ему. Боада с презрением отнесся к слуху, который распространился среди плантаторов: будто священник-мулат – незаконнорожденный брат Амалии Бру, плод любви ее отца к рабыне. Кто-то заметил, что если бы это было правдой, то священник-мулат должен был стать наследником сахарного завода «Санта Роса». Боада презрительно сказал в ответ: «Став священником, он и так многого добился». После мессы выступил Освальд Пайк. Он поднялся на небольшую сооруженную по этому случаю сцену и заговорил о мировых достижениях, о свободах, обретенных после войны в Соединенных Штатах, о равенстве между белыми и черными и о стремлении своей кузины Амалии Бру освободить рабов – эту меру должна была бы ввести метрополия. Однако, учитывая, что Испания застряла в прошлом, именно они, плантаторы, обязаны сделать Кубу местом, где царит справедливость.

– Вот почему я собрал здесь работников сахарного завода, нескольких друзей моей покойной кузины и всех, кто захотел присоединиться к нашему празднику. Я хочу исполнить желание Амалии и освободить людей на этом заводе и всех плантациях. Я приказал адвокатам освободить рабов, как только будут выполнены все необходимые юридические формальности. Желающие получат деньги и смогут уехать в Гавану, а те, кто предпочтет остаться на этих землях, заключат трудовой договор и будут получать достойную плату – в зависимости от своих обязанностей.

Речь американца прервали радостные крики и аплодисменты. Рабы одновременно волновались и терялись в догадках: они знали о том, что́ должно произойти, и уже несколько дней колебались, не зная, что лучше: отправиться в столицу, навстречу неизвестности, или остаться на сахарном заводе, где они уже ко всему привыкли, где у них были друзья, знакомые обязанности, а теперь будут еще и деньги? Некоторые из гостей Пайка, приехавшие из столицы, также выразили радость. Лишь немногие, вроде Боады, оставались серьезными, хотя и старались не показывать своего недовольства.

Мауро увидел среди рабов человека, очень похожего на Рикардо, с такой же надменной, почти аристократической осанкой, несмотря на потертую одежду. Рядом с ним стояла женщина лет сорока – для рабыни она была уже довольно старой. Она выглядела уставшей, но в ее взгляде светилась надежда. Несмотря на морщины, темные круги под глазами и натруженные руки, женщина оставалась по-прежнему привлекательной. Мауро внимательно наблюдал за ними и пришел к выводу, что это, должно быть, мать и брат Рикардо. Он стал пробираться к ним сквозь толпу, чтобы дать им свой адрес в Гаване и предложить помощь, если они захотят отправиться в столицу. Оттуда им будет легче связаться с Рикардо, бывшим беглым рабом… и вдовцом Амалии Бру.

Речь Освальда Пайка закончилась призывом к просвещению, взаимопониманию и радости. Музыканты заиграли одну из африканских мелодий, а рабы, теперь уже свободные люди, начали танцевать…

Пробираться сквозь праздничную толпу было непросто. Кроме того, мать и брат Рикардо выбрались из нее и пошли к выходу с территории сахарного завода. Мауро вышел с завода вслед за ними и увидел, как из густой зелени неподалеку вышел… Рикардо. Он бросился к матери и обнял ее, а потом со слезами на глазах приветствовал брата.

На востоке показалось несколько всадников, которые стали окружать территорию сахарного завода. Мауро удивился, заметив у них ружья. Толпа во главе с Боадой и Освальдом Пайком направилась по дорожке туда, где стоял Рикардо с матерью и братом, взволнованный воссоединением. Может быть, их объятия стали важным символом освобождения и плантатор хочет увидеть этих людей вблизи? Но лица мужчин были напряженными, в их взглядах светилось предвкушение насилия. Мауро почувствовал тревогу, которая сменилась ужасом, когда он увидел низкую шляпу с красной лентой. Во главе всадников верхом на лошади ехал Бидаче. Он направился к чернокожим, держа в руке пистолет.

– Рикардо! – крикнул Мауро, но его голос потонул в грохоте выстрелов.

Женщина пыталась подхватить сына, но тот упал, как сахарный тростник, срубленный мачете. На блузе расплывалось кровавое пятно, жизнь угасала в его глазах, еще полных надежды.

– Убийца! – Мауро набросился на Бидаче, но тот поднял лошадь на дыбы.

Рамирес, чернокожий надсмотрщик «Магнолии», и другие помощники Бидаче набросились на Мауро, ударили по лицу прикладом ружья.

– В чем дело, докторишка? – насмешливо спросил Бидаче. – О, как я мечтал снова с тобой встретиться! Пришло твое время.

Он целился в Мауро из пистолета. Безутешные рыдания женщины, которую пытался успокоить сын, смешались с криками рабов, которые не понимали, что происходит.

Мауро подумал о Леонор. Он не сможет ей помочь, она останется с Кандидо… Он никогда не увидит Лопе – ребенка, который мог быть только его сыном. Бессилие оплетало его, как лоза. Он думал, что еще успеет разобраться со всем этим, но сейчас

– Бидаче, остановись! Мы договаривались только насчет Рикардо, и он уже мертв.

Услышав голос Боады, Бидаче опустил пистолет.

– Этому галисийцу лучше умереть, Боада.

– Только Рикардо. Такое у нас было соглашение, – вмешался Освальд Пайк. – Мы добились того, чего все хотели: справедливости.

Бидаче убрал пистолет за пояс. Боада объяснил собравшимся, что представление с освобождением рабов сработало именно так, как и было задумано. Он всегда говорил, что чернокожие слабоумны, и вот доказательство: они даже не поняли, что стали приманкой для Рикардо.

Поднявшиеся крики о свободе прозвучали скорее как мольба, чем требование. В ответ Бидаче с помощниками несколько раз выстрелили в воздух. Мауро еще не до конца осознал, что происходит. Дрожа от ярости, он обратился к американцу:

– Рикардо был невиновен! И вы это прекрасно знаете!

– Не бывает невиновных чернокожих, – ответил Пайк, которому больше не нужно было притворяться.

– Вы приказали отпустить рабов на глазах у множества свидетелей, назад пути нет, – возразил Мауро.

– Послушай моего совета, Мануэль Сантоме, вернее, Мауро Москейра, – усмехнулся Арсенио Боада и, склонившись к его уху, чтобы никто больше не слышал, проговорил: – Я оставлю тебя в живых, но настоятельно рекомендую уехать, и как можно скорее. Ради твоей же безопасности. А кроме того, ты точно не захочешь видеть, что будет дальше.

На территории сахарного завода раздались звуки выстрелов. Стреляли в воздух. Люди кричали, началась давка. Охотники за рабами на лошадях начали теснить чернокожих, возомнивших себя свободными, к баракам. Мауро двинулся на крики, будто продираясь сквозь кошмар. Путь ему преградил Висенте Антонио де Кастро.

– Это безумие, несколько человек уже погибло, – обеспокоенно произнес он. – Они давят их, как клопов…

– Мы не можем этого допустить, Висенте!

Доктор успел схватить Мауро за руки и удержать. Он посмотрел ему в глаза, чтобы придать вес своим словам:

– Послушай внимательно: нужно убираться отсюда.

– Мы не можем так оставить рабов…

– Очень скоро мы покончим с этим, даю слово. Но сейчас нам опасно здесь находиться.

Мауро почувствовал, как его захлестывает ярость – подобная той, что заставила его совершить убийство в Суточао. Он хотел пристрелить Пайка, Боаду, Бидаче и Рамиреса, хотел превратить «Санта Росу» в кладбище работорговцев, предать их огню, слушать, как они кричат, смотреть, как они корчатся от боли… И даже это было бы недостаточным наказанием за то, что они творили. Рабы метались, не зная, куда бежать, спотыкаясь о тела своих друзей и близких. Их убивали с большей жестокостью, чем зверей на охоте…

Но у Мауро не было ружья, он был бессилен помешать происходившему. И когда Висенте Антонио де Кастро потащил его прочь от сахарного завода к ожидающему их экипажу, единственное, что он мог сделать, – это разрыдаться.

Ад

Круг шестой

Мы рождаемся и растем, движимые желаниями. Мы верим, что стремимся к любви, богатству и признанию, пока в зрелом возрасте не осознаем, что на самом деле ни к чему подобному не стремимся. Наши дни – это всего лишь бегство от смерти, от которой мы ускользнули при рождении и которая может поджидать нас за любым поворотом.

Честность не избавляет от страха.

Никто не захочет снова стать никем.

Моя трусость – и рассудительность, проклятая рассудительность! Почему мне не дано стать безумцем? – не позволили мне лишить себя жизни.

Я остался наедине с воспоминаниями о том жутком вечере в «Санта Каталине де Баракоа», с ощущением, как мозг несчастного раба прилипает к моим пальцам. Сколько бы я ни мыл руки, сколько бы ни натирал их мылом, на коже навсегда отпечаталось прикосновение той чудовищной массы.

Я пытался думать об Эрмелинде, радоваться ее спасению, но даже этого не мог: наступали новые вечера, и как я мог быть уверен, что она все еще жива? Вдруг она уже стала жертвой извращенного разума моего друга?

Демон по-прежнему оставался на острове.

Собака тоже. Много ночей подряд я просыпался, как отец Бардо, весь в холодном поту, не в силах открыть глаза, и в густой темноте моей комнаты, где пахло телом больного человека, слышалось дыхание животного. Я знал, что собака ждет у моей постели. И никуда не уйдет.

Меня поражает выносливость моего организма: я топил себя в бренди, почти не ел, не следил за собой… Ногти и волосы начали выпадать, но сердце продолжало биться. Жизнь стала моим приговором.

Я мечтаю о смерти, после которой не будет ни бога, ни рая, ни чистилища, ни ада. Мне снится звездное ничто, я будто растворяюсь в лице Эрмелинды.

Мой единственный друг, который некоторое время успокаивал меня легендами и историями, – отчасти правдивыми, отчасти выдуманными, – прекратил попытки облегчить мои страдания своими рассказами. Он понял: это не поможет. И мне нечего было предложить ему в благодарность за его общество.

Я знал, что я убийца, и не мог смириться со своим существованием.

Демон всегда выполняет свои обещания, теперь я это знаю. Сколько месяцев прошло с того ужасного вечера на «Санта Каталине»? Я потерял счет времени. Дни тянулись как годы, я терзал себя, пока не засыпал от изнеможения. И даже если мне снились кошмары, это все равно было лучше, чем бодрствовать…

Иногда меня навещала та очаровательная супружеская пара. Я знал их со времен моего успеха в Гаване, когда деньги и успех прорастали повсюду, окружая меня как волшебный сад. Мы встречались в кафе, в театре, но так и не сблизились.

Они никогда не указывали мне на беспорядок и грязь, в которых я жил. Она открывала окно – полагаю, у нее перехватывало дыхание от спертого воздуха, – а он предлагал прислать горничную, чтобы она прибрала в моем жилище и приготовила еду. «Ты слишком худой», – говорил он. Не знаю, что послужило причиной этой внезапно проснувшейся дружбы, что побуждало их заботиться обо мне. Мне хотелось попросить их не приходить больше, но я так ослаб, что сил защищать свое одиночество у меня не было.

Несколько недель они заботились обо мне. Сначала мулатка приходила прибирать, а в полдень появлялись они, заставляли меня умыться и, если не приносили еды, вели меня в ресторан, чтобы угостить обедом, к которому я почти не прикасался. Они не запрещали мне пить, но выбросили все домашние спиртные напитки, которые отравляли мой организм, и заменили их хорошим ромом. Я никогда не забывал о том, что терзало меня, но, сбросив несколько

Однажды днем они пришли проведать меня. Им было известно: мой образ мыслей идет вразрез с принципами большинства плантаторов острова. Меня возмущают унижения, которым подвергают рабов, я считаю, что эту систему необходимо разрушить. Они сказали: человек вроде меня всегда будет полезен. Человек, который зарекомендовал себя деловыми качествами.

В их добрых словах я отчетливо распознал приказ моего друга. Предложение, которое он сделал мне на «Санта Каталине де Баракоа»: «Тебя будет легко внедрить в ряды сторонников отмены рабства на Кубе. Кто знает, не рухнет ли этот режим через несколько лет? В таком случае мне будет полезно, если ты окажешься среди победителей».

Я ушел от ответа. Демон снова преследовал меня, я чувствовал его дыхание. Что на этот раз он заставит меня сделать?

Я покинул свою комнату, затерялся на улицах, попытался стереть все следы. Стать призраком, воспоминанием. Больше я никогда не встречал эту супружескую пару. Во время моих пьяных скитаний по окраинам Гаваны меня иногда посещала мысль о том, что кошмар закончился. Но в глубине души я знал: это не так.

Помни, твердил я себе, демон никогда не отступит.

Прошли недели, может быть, даже годы, и вот однажды, когда я прятался от ночного холода на складе в порту Таллапьедра, он подошел и сел рядом со мной.

Мой друг, демон.

Неспешно закурил сигару и выдохнул сизый дым, а потом протянул руку, взял у меня бутылку орухо и сделал глоток.

– Не понимаю, как ты можешь пить эту отраву.

– Почему?

Мне не нужно было больше ничего говорить. Я знал: он меня понял.Почемуон выбрал именно меня, почему так настойчиво пытался включить в свой круг, ведь я – и мы оба это отлично знали – совершенно непримечательный человек. Он снова затянулся сигарой. Мы молчали.

– Ты такой же, как и все остальные, – сказал я ему, когда луч понимания внезапно осветил для меня самые темные уголки души моего друга. – Тебе нужно прощение. Нужен кто-то, кто поймет тебя. Оправдает твои поступки. В глубине души ты так же слаб, как и я.

– Однажды в портовой таверне ты говорил мне о любви, помнишь?

– Я знаю, что ты не способен любить. Тебе недоступны ни любовь, ни дружба. Ты как больной, лишенный осязания: сунешь руку в огонь и не почувствуешь жара.

– Тебе не кажется, что это несправедливо? Почему вы все плачете и мечтаете? Почему выходите взволнованными из театра? Как получаете удовольствие от жизни и вымысла? Я пытался понять разные чувства. Думаю, мне это удалось, но понимать – не значит испытывать. Чтобыпочувствовать,я, как ты и сказал, должен сунуть руку в огонь. Зайти еще дальше… – Он опять забрал у меня орухо и сделал глоток. – Я лишь хотел показать тебе, что ты не лучше меня.

– В этом ты прав. Я заслуживаю такого же наказания, как и ты.

– Мне жаль, что ты не сумел меня понять.

– А мне жаль, что тебе пока удается избегать смерти.

– Она была рядом много раз. Когда мы были детьми, в Мадриде, помнишь, как жестоко обходились с нами люди? А потом, когда я начал работать и перевозить рабов… Я заходил в их деревни, охотился на них, и это было опасно. Но я выжил, так же как и во время плавания на «Санта Каталине». Я рисковал всем, желая не быть тем, кем я был. Желая стать тем, кого знает вся Гавана. Я присвоил чужое имя, и это могло обернуться для меня неудачей, но я, как уже говорил тебе, не люблю проигрывать. На том корабле у меня были соратники. Убить команду не составило большого труда. У меня было полно времени, чтобы позабавиться с капитаном, а затем вытащить нескольких чернокожих из трюма и убить их, чтобы инсценировать мятеж. Чтобы создать декорации, которые с ужасом обнаружили рыбаки из Сьенаги-де-Сапата. Это они положили начало легенде о демоне на острове. Это мне даже льстит. Я столько раз обманывал смерть, дорогой друг, и сделаю это снова, если она приблизится ко мне. А вот ты, насколько мне известно, напротив, ищешь ее. Можешь быть спокоен, ты ее найдешь.

Он встал, погасил сигару о подошву ботинка и скрылся в ночи.

Больше я никогда его не видел. Но его присутствие, как дыхание той собаки, неотступно преследует меня.

Мое тело уже далеко не так выносливо, как раньше. Я знаю: скоро оно не выдержит того количества алкоголя и мучений, которые я заставляю его потреблять. Я задыхаюсь, как рыба, выброшенная на берег, и в последние дни моей нелепой жизни хочу попрощаться, проявив наконец мужество – если можно считать мужеством признание во всех своих отвратительных поступках. В тех, которым я не смог помешать, в тех, которые совершил своими руками.

Я знаю: ужасы, которые таит в себе это место, продолжатся. Вскоре демон распространит свое влияние за пределы «Санта Каталины де Баракоа». Подобно болезни, оно перекинется на мужчин и женщин и станет развращать их умы. Остров и без того избрал неверный путь: веру в превосходство одной расы над другими. Рабство. Ужасное отношение к некоторым людям – будто они животные, будто они не любят, не тоскуют, не имеют желаний и не страдают.

Эрмелинда, я бы хотел, чтобы моя жертва принесла хоть какую-то пользу, я бы хотел, чтобы ты была жива. Надеюсь, эта рукопись откроет глаза тем, кто отказывается видеть гниль, поразившую корни райского острова Кубы.

Эстебан Альфаро. Я пишу имя моего друга детства в тщетной надежде, что эта рукопись попадет в нужные руки и демон… демоны, наводнившие остров, будут побеждены. Надеюсь, это обвинение однажды будет обнародовано, но это не акт героизма – я от него очень далек. Написанное мной лишь обнажает тот парализующий ужас, который управлял моим существованием.

Я боюсь, что все это сон. Все это нереально. И эти страницы не принесут никакой пользы, как и вся моя жизнь.

Но я решил оставить эту рукопись, чтобы меня запомнили таким, каким я был: трусом. Убийцей.

Я уйду, не заслуживая, чтобы обо мне пролили хоть одну слезу.

Сперва Леонор была благодарна мужу за его угрюмое молчание. За то, что его гнев принял форму безразличия. Кандидо не начал относиться к ней хуже, не стал ее ненавидеть. Однако вскоре она осознала, что эта тишина подобна обманчиво спокойному морю перед бурей: в воздухе уже пахло штормом. К Лопе Кандидо тоже не переменился –

Гавана кипела слухами о случившемся на сахарном заводе и в паленке. Представление, разыгранное Освальдом Пайком, вызвало невероятное волнение в кабинетах, кафе и в кругах заговорщиков. Кандидо Серра стал больше времени проводить вне дома – он был встревожен убийством Лойнаса, но не говорил Леонор о том, где бывает. Проходили недели. Поведение Кандидо не менялось, и Леонор начала осознавать, что муж не собирался ей мстить – он лишь относился к ней как к своей собственности. Она была для него одним из сахарных заводов, приносящих весомый доход. Как театр «Виллануэва» или картины на стенах. И так будет продолжаться до тех пор, пока Леонор не доставит новых проблем. Вот тогда, возможно, угрозы, прозвучавшие в «Санта Росе», осуществятся.

Леонор знала, что за ней следят. Всем рабам и прислуге в доме, за исключением Идалины, было поручено наблюдать за ней и докладывать Кандидо о том, чем его жена занята в течение дня: любой ее промах мог нарушить их хрупкий жизненный уклад. Облако меланхолии окутывало ее с утра до вечера. Наказание, которым угрожал Кандидо, виделось Леонор как худшая из пыток. Пили, ее единственная опора, посоветовала Леонор забыть о Мауро и не испытывать судьбу. Возможно, в будущем ей выпадет шанс сбежать из тюрьмы, которой обернулся ее брак, но не сейчас. Леонор понимала, что подруга права, и все же что-то внутри заставляло ее надеяться, придавало силы для борьбы. Пили сказала бы, что это глупость. Может, и так, но разве влюбленные всегда разумны?

Леонор приводила себя в порядок в ванной, когда Идалина достала спрятанную в полотенце записку и передала ей – тихо и незаметно, так, чтобы никто из других слуг не заметил. Леонор заперлась в ванной, чтобы прочитать записку подальше от посторонних глаз. Она испытала страшное разочарование, когда увидела, что это было послание от Клары де Вильяфранки. Несколько секунд Леонор ненавидела Мауро за то, что он не попытался с ней связаться, а избавился от их любви, словно от застрявшей в волосах соломинки.

«Мадам Биссон необходимо срочно увидеться с тобой. Приезжай как можно скорее в гостевой дом миссис Тренент».

Как печальна моя судьба, подумала Леонор: вместо того чтобы броситься в объятия любовника, придется ехать через весь город, чтобы вновь увидеться с этой слепой обманщицей.

Тем не менее, заинтригованная посланием, она направилась в театр, чтобы встретиться с Пили и попросить подругу сопровождать ее. Они наняли экипаж и попросили кучера попетлять – на случай, если за ними следят. В конце пути Леонор велела остановить экипаж на углу улиц Флорида и Пуэрта-Серрада, чтобы даже кучер не знал, куда именно они направляются. Пили не пыталась скрыть свои сомнения при виде обветшалого дома, в котором остановились медиум и ее компаньонка. Пройдя через заросший сорняками внутренний дворик, они поднялись по каменной лестнице. Чернокожая горничная указала в конец коридора, где находилась комната мадам Биссон. Дверь им открыла Клара де Вильяфранка.

– Надеюсь, вы не против, что я не одна, – сказала Леонор. – Это моя подруга.

– О, это не просто подруга. Вы сейчас у всех на слуху. Примите мои поздравления! – сказала Клара.

Пили благодарно кивнула и покраснела: она еще не привыкла к славе. Клара провела их через прихожую с облупившимися стенами и неровным полом.

Пили взяла Леонор за руку.

– Ты правда считаешь, что здесь безопасно? – прошептала она подруге на ухо.

Клара привела их в душную комнату, где в поскрипывающем кресле-качалке ожидала мадам Биссон. В этот раз на ней не было темных очков, и швы на месте ее глаз чернели, будто шрамы еще кровоточили. Окна были закрыты ставнями, на колченогом столе стояла зажженная свеча, ее пламя отбрасывало на стены черные тени. На коленях у мадам Биссон лежало ожерелье, дважды перекрученное вокруг ее запястий. Мадам Биссон по-французски попросила ее подойти, и тогда Леонор его узнала – это было то самое жемчужное ожерелье, которое мальчик сорвал с ее шеи… Леонор не могла не спросить, как оно оказалось у мадам Биссон.

– Ей была нужна твоя личная вещь, – объяснила Клара. – Все, к чему мы прикасаемся, хранит память о том, что нас окружает, пусть мы его и не видим… А мадам Биссон действительно может все это видеть. Она попросила ребенка забрать у тебя ожерелье.

–Asseyez-vous à côté de moi[5].

Леонор поняла, что женщина попросила ее сделать, и села на плетеный стул рядом с креслом-качалкой. Мадам Биссон поднесла руки к ее лицу и грубовато провела по щекам. Жемчужины на ожерелье, намотанные на запястья медиума, звенели, как шарики, рассыпавшиеся по полу. Мадам Биссон забормотала что-то по-французски. Клара начала переводить:

– В тот день на сахарном заводе «Магнолия» я почувствовала две силы. Но мне не удалось понять их послание.

Леонор нашла взглядом Пили. Происходившее казалось той странным, пугающим; ей хотелось схватить Леонор за руку и убежать. Мадам Биссон продолжала бормотать. Клара переводила, стараясь говорить громче медиума. Казалось, будто они связаны невидимой нитью и вещают, управляемые единым разумом.

– В рукописи обитает демон, он несет смерть, но в тот вечер на сахарном заводе была другая сила… Белый ангел. Тогда я не смогла разглядеть, над кем он парил, но ожерелье обо всем рассказало мне. Леонор, ты и есть тот самый белый ангел – единственная, кто может победить демона.

– Я никто, и… Даже не знаю, что могла бы сделать. Эта рукопись… я искала ее, но не знаю, куда Амалия могла ее спрятать…

Мадам Биссон начала энергично раскачиваться в кресле-качалке, рискуя опрокинуться назад. Ее прежде глубокий голос стал похожим на визг, казалось, будто дикое животное кричит в джунглях. Пили больше не могла этого выносить и попросила Леонор уйти. Клара задула свечу, распахнула ставни. Комнату залил свет. Мадам Биссон вышла из транса, будто лодка, которая пережила шторм и теперь спокойно скользит по воде. Леонор вопросительно посмотрела на Клару – та подошла к старому столу, выдвинула ящик и достала небольшую стопку листов, прошитых толстой ниткой.

– Вот рукопись сеньориты Бру, – сказала она.

– Она была у вас? – удивилась Леонор.

– Она была спрятана за картиной на ее сахарном заводе.

– Знаю, за портретом Амалии рядом с алым секретером.

– Именно так. – Клара протянула рукопись Леонор.

Леонор осторожно взяла ее. Она была не очень большой – около двадцати машинописных страниц. На первой стоял заголовок: «Ад».

– Сеньорита Бру поручила мне вывезти эту

– Кому?

– Владельцу газеты в Сан-Франциско. Амалия хотела завершить дело, которое начали ее родители. Сказала, что на острове никто не станет публиковать рукопись, а это необходимо для борьбы с рабством.

– Но почему ты отдаешь ее мне?

– Мы уезжаем с Кубы. Здесь становится все труднее, мы едва сводим концы с концами. У нас есть друг, который владеет небольшим пароходом. Он согласился в субботу вечером отвезти нас во Флориду.

– Заберите рукопись с собой, – предложила Пили, с нарастающим беспокойством следившая за происходящим. – Разве не этого хотела сеньорита Бру?

–Je ne peux pas l'avoir près de moi[6]. – Голос мадам Биссон звучал слабо, каждое слово давалось ей с трудом.

– Она не хочет брать рукопись с собой. Не может. Ей становится плохо от этих страниц, они будто пропитаны ядом. Она умрет, если мы возьмем их с собой, – объяснила Клара. – Рукопись может находиться только у тебя, Леонор. С тобой белый ангел, он тебя защитит.

С удивлением посмотрев на нее, Леонор села на тахту – судя по отметинам, о нее когда-то тушили сигары, – и пролистала рукопись. В ней говорилось о месте под названием «Санта Каталина де Баракоа», восточном сахарном заводе; о разврате, жестоких пытках и распятиях из веток, воткнутых в мозг. Леонор сама видела такое… оно было воткнуто в мозг Амалии. И, наконец, там было имя – Эстебан Альфаро. Так звали демона.

– Кто это написал? – спросила Леонор.

– Мы не знаем… – сказала Клара. – Свидетель. Жертва.

– Я знаю, кто это написал, – вдруг сказала Пили. Она наклонилась к Леонор, чтобы поближе рассмотреть текст.

Пока Леонор ужасалась жестоким подробностям рассказа, Пили обратила внимание на начертание букв, в частности на маленькую «д», которая из-за дефекта пишущей машинки была похожей на «др».

– Видишь? – Она указала на букву «а» в названии.

Леонор зажала рот рукой. Текст под названием «Ад» был напечатан на той же машинке, что и либретто «Королевы-рабыни».

– Пили, мы должны найти Пардиньяса! Даже если для этого придется обойти все таверны в этом городе. Если он писал не о себе, то знает человека, который это пережил! И ему наверняка известно, кто такой этот Эстебан Альфаро, демон с «Санта Каталины де Баракоа»!

Мауро неделями следил за Леонор. Он наблюдал, как она гуляла вместе со своей подругой Пили в центре Гаваны, и терял из виду, если они заходили в какой-нибудь дорогой магазин. Ждал, пока выйдут – обычно без покупок, но иногда с небольшим пакетом – и усядутся в одном из роскошных кафе. Он знал, что не может даже приблизиться к Леонор, не подвергнув опасности ее и себя.

По какой-то причине Арсенио Боада не раскрыл фальшивую личность Мауро. Плантатор даровал ему забвение или, по крайней мере, перемирие, которое, скорее всего, закончится, если тот вновь привлечет к себе внимание. Поэтому пока приходилось довольствоваться лишь мечтами о Леонор.

Мауро изнывал от любви и одновременно был вне себя от гнева на плантаторов. Он посещал тайные собрания сторонников отмены рабства и говорил с другими испанцами, приехавшими на остров попытать удачи. К своему удивлению, он обнаружил, что они поддерживают идею о независимости Кубы и считают, что так будет лучше, чем сейчас, когда колония зависит от испанского правительства, чья власть по сути оставалась временной – из-за революции, контрреволюции и постоянной угрозы со стороны партий, подписавших Остендский пакт. Они резко критиковали королеву и жесткую политику, которую после смерти Нарваэса в апреле продолжил продвигать ставший главой кабинета министров Луис Гонсалес Браво. Не нравились им и коррупция испанской администрации и налоги, взимаемые с кубинских компаний.

– Здесь лучше, чем в Мадриде, видишь, чего нам не хватает. От Кубы всем нужны только сахар, кофе и табак. Ах да, и деньги от торговли рабами.

Положение рабов было еще одной проблемой, которую все обсуждали. Этих людей привозили сюда с их родных земель. Все так или иначе были знакомы с рабами – настоящими и бывшими, все были согласны с тем, что человек не может быть чьей-то собственностью. Рабовладение одобряли только плантаторы, использовавшие негров в качестве прислуги или работников на своих заводах. Среди испанских сторонников независимости Кубы было много недовольных. Мауро надеялся, что они присоединятся к движению за отмену рабства.

Однако у доктора Висенте Антонио де Кастро были сомнения.

– Они недовольны, это правда, но вряд ли станут что-то предпринимать. Испанцы, приезжающие на Кубу, думают лишь о том, как бы разбогатеть и вернуться домой, а уж там они отстроят себе дворец и будут купаться во всеобщем восхищении за то, что не побоялись отправиться в Вест-Индию и смогли добиться успеха. Не рассчитывай на них. Отмена рабства – дело кубинцев и тех немногих испанцев, которые решили остаться на Кубе навсегда. Остальные и пальцем не пошевелят.

После обмана Освальда Пайка, которого они считали союзником, они больше никому не доверяли. Ужасные события в «Санта Росе» породили множество слухов об американце: говорили, что Освальд был членом ку-клукс-клана. Мауро вспоминал картину, которую видел у него в кабинете, и думал, что скорее всего так и есть. Он избегал встреч с американцем или любым другим плантатором – все эти люди казались ему одинаковыми. Мауро предпочитал общаться с коренными жителями острова. Он продолжал ходить на танцы, которые устраивали чернокожие. Там он чувствовал себя среди друзей: его приглашали на стакан рома и рассказывали о жизни рабов и вольноотпущенников в кубинской столице. Он узнал, что в городе тайно проживают беглецы, хотя ни разу с ними не встречался.

Благодаря деньгам доктора Кастро и связям Олосаги Мауро снял небольшой дом улице Анимас, недалеко от порта. Дом был скромный, как и полагалось новоприбывшему испанцу, но прочный и чистый. По ночам Мауро мечтал, как будет жить вместе с Леонор и Лопе, как он будет наблюдать за играми сына на заднем дворе… Но мечты разбивались о суровую реальность. Забыть Леонор Мауро не мог и сомневался, что когда-нибудь сможет. Чувства, которые, как он думал, были похоронены после ночи в Матансасе, вспыхнули с новой силой и оказались сильнее препятствий: его идеалистического альтруизма, ее романтического эгоизма… Две противоположности, которые он полагал непримиримыми, притягивались с невероятной силой. Также Мауро понял, что ошибся, предположив, что Леонор заключила какую-то сделку с Кандидо. Ночь в «Санта Росе» и холодный взгляд Кандидо ясно дали ему понять, что Леонор – жертва, заложница; ее судьба была решена очень давно – то, что произошло

Он пытался отвлечься, выбросить Леонор из головы, дать себе передышку от воспоминаний и отчаяния, в котором тонул. Лучше всего помогала работа у доктора Кастро, особенно когда на прием приводили детей. В такие моменты Мауро забывал обо всем, что произошло с тех пор, как он перестал посещать занятия в мадридском университете. В те дни он был уверен, что станет хирургом, а теперь обнаружил, что ему больше нравится слушать пациентов, определять недуг, лечить. В свободное от приема пациентов время он освежал знания, читал книги по медицине, которые нашел в кабинете доктора Кастро.

– Не думаю, что у меня получится стать врачом. Для этого нужно вернуться к учебе, а у меня нет такой возможности. Жизнь сильно осложнилась за очень короткое время, – сказал он.

– Всем нам так кажется, но потом мы оглядываемся назад и понимаем, что мы могли сделать гораздо больше. Не тревожься о будущем, но и в настоящем времени не теряй.

Доктор Кастро был очень образованным человеком: врач с обширными познаниями в философии, математике и ботанике, полиглот, поэт и публицист. За свою деятельность по отмене рабства ему пришлось отбыть наказание в тюрьме, затем его отправили в ссылку. Когда прием у доктора Кастро заканчивался, Мауро любил потягивать вместе с ним ром и слушать его истории. Однако в тот вечер Кастро сказал, что Мауро нужно возвращаться домой, на улицу Анимас, там его ждут два человека. Мауро быстро собрал вещи и только спросил, не возникло ли каких-нибудь трудностей при переезде его друзей в Гавану.

– Они сами тебе расскажут, – ответил доктор.

Мауро пробормотал слова благодарности и помчался к своему дому. Там его ждали Эмилиано и Росана – робкие, будто еще не до конца привыкшие к своему статусу свободных людей. Они обнялись и сбивчиво рассказали друг другу последние новости.

Их приезд был согласован с момента встречи с Лойнасом в поместье Ла Геррера, но пришлось отложить его из-за смерти адвоката. Для Мауро воссоединение с друзьями стало большой радостью, проблеском света в окружавшем его мраке. Ради этого он снял целый дом, а не остановился в комнатке в центре Гаваны. Согласно бумагам, Эмилиано и Росана принадлежали дону Висенте Антонио де Кастро, но соседи считали их двумя домашними рабами на службе у недавно прибывшего испанского доктора.

– Наконец-то мы снова вместе! – воскликнул Мауро. – Как дела у остальных?

– Все хорошо, – ответил Эмилиано. – Они поселились в Сьенаге-де-Сапата. Там теперь паленке – не самое удобное, зато очень безопасное.

– Жаль, что с Рикардо так вышло.

– Колдун пытался его остановить, – сказал Эмилиано. – Он не верил новостям об американском наследнике, освобождающем рабов.

– Но Рикардо мечтал увидеть мать и брата, – добавила Росана.

– Я и сам не думал, что это ловушка, – с горечью признал Мауро. – Не увидел этого. Не смог.

Их лица омрачились, хотя для каждого печаль имела свой оттенок. Росана с грустью воспоминала о прошлом, Эмилиано же подпитывал печалью свой гнев – он не мог смириться с происходящим и сидеть сложа руки. В его взгляде читались жажда мести и неукротимое желание убить Боаду и Пайка.

– Боада живет здесь, в Гаване. Не так уж сложно было бы покончить с ним, – сказал он.

– И какая от этого польза? – возразил Мауро. – Нужно покончить не с ним, а с системой, которая развязывает руки таким, как он.

– Я хочу увидеться с матерью, – сказала Росана. – Это возможно?

Мауро грустно улыбнулся. Неверно истолковав выражение его лица, Росана решила, что он упрекает ее в наивности, но галисиец думал о своем: Росана, которая до недавнего времени была рабыней, могла явиться в дом Леонор без предупреждения, а вот ему приходилось скрываться и лишь издалека наблюдать за ней.

– Конечно, возможно. Я все устрою.

На следующий день он обсудил этот вопрос с Кастро, и тот сказал, что даст им повозку – так они смогут доехать до дома Леонор без происшествий. Из соображений благоразумия повозку выбрали с закрытым верхом, чтобы никто не начал возмущаться, что белый мужчина и чернокожая женщина едут вместе. Эмилиано вызвался править лошадьми. Подъехав ко дворцу Серры, он остановил повозку у черного входа. Росана потянулась к дверце, но Мауро перехватил ее руку:

– Я хочу, чтобы ты передала эту записку своей матери. Она для Леонор. Передавай очень осторожно, чтобы никто не видел, в том числе и другие слуги.

Росана кивнула и спрятала записку в рукав. Она вышла из экипажа и взволнованно постучала в дверь. Когда она зашла, Мауро посмотрел на вьюнок, который взбирался по стене дома и оплетал ставни второго этажа. Может быть, это комната его сына, и ставни закрыли, чтобы солнце не тревожило его во время сиесты?

– Не лучше ли забыть о ней? – услышал он голос Эмилиано.

– Я не могу. Иногда можно принять решение и просто выполнять его, а иногда – нет: если речь идет о том, что занимает слишком много места в твоей душе.

Эмилиано кивнул: он понимал, о чем говорит Мауро. Он и сам был готов пожертвовать всем ради Росаны, ради того, чтобы быть рядом с ней и каждую ночь слышать ее дыхание. Он не жалел ни об одном безрассудном решении, ведь теперь они были счастливы вместе.

– Что в записке?

– Что я не могу быть счастлив без нее – вот что в ней написано, друг мой. И что я решил бороться.

План оказался настолько простым, что Леонор удивилась, как он не пришел ей в голову раньше: отвезти ребенка к доктору, к Висенте Антонио де Кастро. Там будет Мауро, и они смогут поговорить без свидетелей, не привлекая внимания прохожих, официантов или охочих до сплетен дам. Для Леонор, которая чувствовала, что за ней постоянно следят, все жители Гаваны казались соглядатаями на службе у ее мужа.

Стоило Идалине протянуть ей записку, как Леонор тут же охватило беспокойство, будто через несколько секунд ей предстояло выйти на сцену. Она не сразу прочитала послание, потому что чувствовала: Кандидо где-то поблизости. Он передвигался по дому медленно и бесшумно, как большой кот. Спрятавшись в гостиной, она быстро прочитала записку: Мауро нашел способ встретиться! Но, забывшись, она повела себя беспечно и потеряла счет времени – в гостиной появился Кандидо и сказал, что хочет поговорить с ней у себя в кабинете. Леонор не знала о чем, – но он всегда был начеку, поджидая, когда она оступится. Неужели заметил, как Идалина передала ей записку? Их могло выдать

Она редко бывала в кабинете мужа – эта комната находилась в той части дома, куда ее не приглашали. Просторный кабинет был обставлен дорогой мебелью из темного дерева, кресла были обтянуты кожей. На одной из стен висела большая карта Кубы. Флажки, которыми была отмечена юго-восточная часть острова, вероятно, обозначали владения Серры. В комнате также стояли стеллажи с книгами в кожаных переплетах, низкие столики с каменными пепельницами и элегантными коробками для сигар – атрибуты мужского мира, мира, которому принадлежал ее муж и другие крупные плантаторы.

– Ты хотел меня видеть? – Леонор старалась скрыть волнение и мысленно молилась о том, чтобы муж не узнал о записке.

Кандидо улыбнулся ей, стоя на другом конце комнаты и обрезая сигару.

– Мы возвращаемся в Испанию. – Он поднес спичку к сигаре и затянулся. На несколько секунд клубы дыма скрыли его лицо.

– В Испанию? Но это невозможно! Вся наша жизнь здесь… У тебя тут собственность… И потом, ты же знаешь, я не могу вернуться: меня разыскивает полиция.

– У Испании за это время появилось достаточно новых проблем, чтобы помнить о тебе. Все уже решено. Я выставлю на продажу все, чем владею: сахарные заводы, дом, театр… Кое-кто уже заинтересовался предложением, так что много времени на это не понадобится. Два-три месяца, не больше. Рабов я отпущу. Я сообщу тебе, когда решу, где мы будем жить. В Мадриде у нас, конечно, будет дом, но, возможно, я куплю еще земли, чтобы построить особняк. Некоторые из тех, кто возвращается, едут на север, в Астурию, в Сантандер. Я пока еще не принял решение, но меня больше интересует юг. Климат там похож на местный. Я бы предпочел, чтобы Лопе жил там той же жизнью, что и здесь, на Кубе.

– Но я не понимаю, почему?..

– Я не хочу, чтобы меня убили, как Лойнаса и Бру, не хочу жить вместе с такими людьми, как Боада и Пайк, не хочу находиться здесь, когда начнется война между сторонниками независимости и Испанией. Но в первую очередь не хочу, чтобы ты находилась рядом с Мауро Москейрой, потому чтоне хочуделать того, о чем сказал тебе в «Санта Росе». Я не хочу, чтобы ты превратила меня в убийцу. Хочешь спросить о чем-то еще?

Легкость, с которой Кандидо напомнил о своих угрозах – так, будто сверялся со списком покупок, – напугала Леонор. Из всех перечисленных причин необходимость оказаться как можно дальше от Мауро была для нее самой ужасной. Сердце Леонор будто пронзили ножом. Она опустила взгляд, чтобы скрыть волнение.

– Нет, я ни о чем не хочу тебя спрашивать. Сделаем как ты скажешь.

– Прекрасно. Знаю, наш отъезд может показаться поспешным, но так будет лучше для Лопе.

– Он уже несколько дней выглядит бледным, я бы показала его врачу…

Кандидо на секунду задумался и глубоко затянулся сигарой. Леонор поняла: его мозг бурлит от подозрений и опасений. Обмануть его не так-то просто. Однако Кандидо неожиданно успокоился и кивнул:

– Хорошо. Отвези его к врачу. И расскажи мне потом, что он скажет.

С того момента, как Леонор зашла в кабинет доктора Кастро, она думала о том, как признаться, что с мальчиком все в порядке и что их визит был лишь уловкой, чтобы познакомить его с Мауро. Но врач оказался профессионалом, преданным своему делу. Он осмотрел Лопе, проверил его вес, рост, цвет глаз и даже осмотрел его крошечное тельце на предмет укусов комаров, которые могли бы объяснить его недомогание.

– Доктор, я знаю, что вы хороший человек, поэтому я скажу вам, зачем на самом деле пришла. Мне нужно увидеть Мануэля Сантоме, Мауро, если нужно его настоящее имя. Нам нужно встретиться, и это был единственный способ, чтобы мой муж ни о чем не заподозрил.

Висенте Антонио де Кастро покачал головой – ему было жаль времени, потраченного на осмотр, но он быстро справился с раздражением и улыбнулся.

– Идемте со мной. Мауро придет через пару минут.

Он проводил ее в свой кабинет, удобное и уединенное место, и оставил. Лопе спал, и Леонор смогла осмотреться. Обстановка была скромной, на столе были разложены инструменты, рядом – стопка книг по медицине. Но в глаза Леонор бросилась одна деталь – на книжной полке висела маска тигра. Именно в такой был человек, с которым Амалия Бру спорила в последний вечер перед своей смертью – на тех ужасных танцах в цирке Альбису. Возможно ли, что Кастро имеет какое-то отношение к ее смерти? Какие их связывали отношения?

Вскоре доктор вернулся и привел с собой Мауро.

– Я вас оставлю. Нужно выписать рецепт для вашего сына, чтобы сеньор Серра ничего не заподозрил.

Дружелюбие доктора рассеяло подозрения Леонор, а присутствие Мауро и вовсе заставило забыть о них. Перед ней был мужчина, которого она любила. За их смущенным молчанием сверкнул проблеск желания, которым томились они оба. А ведь им еще столько всего нужно сказать друг другу… Леонор была благодарна Мауро за то, что он согласился довольствоваться теплыми и нежными объятиями. Она бы не смогла устоять перед пламенным натиском, измученная страхом потерять его навсегда и мыслью, что эта встреча может оказаться последней. Но они не хотели забываться в присутствии ребенка, который безмятежно спал в люльке.

Мауро наклонился к Лопе, чтобы получше его рассмотреть.

– Самый красивый мальчик на свете, – восхищенно сказал он.

– Возьми его на руки.

– Он спит.

– Давай. Не глупи.

Мауро осторожно взял малыша на руки.

– Несколько недель назад я бы не решился, но теперь у меня уже есть опыт… Никогда не думал, что смогу так полюбить детей… Доктор мне уже сказал, что с ним все хорошо.

– Да, он здоровый мальчик. Хорошо ест, хорошо спит…

Мауро погладил ямочки на щечках мальчика, которые, как сказал Лойнас, напоминали его собственные. Это был его сын, родившийся после той ночи на карнавале в Матансасе, – он был убежден в этом сильнее самой Леонор.

– Уложу его обратно в люльку, чтобы не проснулся и не припомнил мне это, когда подрастет, – рассмеялся Мауро, и в этот момент он был счастлив.

– Подожди.

Леонор сунула руку под одеяло в люльке и достала рукопись Амалии Бру.

– Я ее нашла.

Мауро уложил ребенка и выслушал сбивчивый рассказ Леонор о ее визите к мадам Биссон и

– Она боится этих страниц так, будто в них действительно заточен демон.

Также Леонор рассказала ему об Аквилино Пардиньясе и его пишущей машинке, о дефекте шрифта, который указывал на то, что писателю немало известно об этой истории, а возможно, он и есть автор этого текста.

– Мы должны найти этого человека, – сказал Мауро. – И опубликовать рукопись.

– Я хочу, чтобы ты хранил ее у себя, мужу я не доверяю. – Леонор на секунду удержала рукопись в руке, не позволяя Мауро ее забрать. – А ты – ты доверяешь доктору?

– Вполне. С чего бы мне ему не доверять?

– В ту ночь в цирке Альбису, незадолго до своей смерти, Амалия Бру спорила с человеком в этой маске. – Леонор указала на тигриную морду, сурово взирающую на них со стены.

– Ты подозреваешь Кастро? Они с Амалией были друзьями, вместе посещали собрания. Точно так же, как и Лойнас.

– И оба мертвы. Каждый, кто проявляет интерес к этой рукописи, погибает. Будь осторожен, Мауро.

– Со мной все будет в порядке. А ты? Ты в безопасности дома с Кандидо?

– Не бойся за меня. Я научилась с этим жить.

Они целовались, пока Лопе не захныкал. Леонор поправила прическу и платье, улыбнулась Мауро и ушла. Они договорились, что скоро снова увидятся: Мауро отправит Росану с запиской, в которой сообщит, когда и как они встретятся.

Оставшись один, Мауро сел за стол доктора и просмотрел текст. «Ад», гласило название. Он читал, но через некоторое время почувствовал приступ тошноты. Он захлопнул тетрадь, словно выгребную яму, но, вернувшись на улицу Анимас, не смог удержаться и показал рукопись Эмилиано с Росаной.

– Речь идет о сахарном заводе на востоке Кубы. С рабами там обращались жестоко и бесчеловечно. Их жизнь превратилась в настоящий ад. Рукопись так и называется. В ней сказано, что пятнадцать или двадцать лет назад на Кубу прибыл корабль под названием «Санта Каталина». Колдун рассказывал мне об этом судне: на его борту находился Лунгамбе, демон конго. Согласно легенде, с того корабля все и началось…

– Это был клипер, – вдруг проговорил Эмилиано, который все это время хранил молчание.

– Откуда ты знаешь? – спросила Росана.

– Я был на нем.

Повозка остановилась у дома на улице Беласкоайн. Кучер открыл Леонор дверцу, и она вышла. Особняк окутывала непривычная тишина. Идалина уже должна была выглянуть в сад, чтобы помочь ей с люлькой, но в этот раз она не появилась. Ни она, ни кто-либо другой. Леонор прошла по тропинке к главному входу и увидела в холле несколько дорожных чемоданов. Это были чемоданы Кандидо – коричневый для шляп, синий для костюмов, горчичный для остальной одежды. К одному из чемоданов были прислонены его трости. Очевидно, он начал подготовку к отъезду, хотя ей сказал, что они уедут лишь через несколько месяцев. К чему такая спешка?

– Идалина? – позвала Леонор.

Ее голос эхом разнесся по пустому дому. Идалина не пришла на зов, и это было очень странно – во всем городе было не сыскать более внимательной служанки. Конечно, она могла уйти по поручению, но в таком случае вместо нее пришел бы кто-нибудь другой. Леонор заглянула в кабинет мужа. Там было пусто. Она поднялась наверх: может быть, Идалина проветривает комнаты? Однако и там никого не оказалось. Во всем доме царила зловещая тишина. Леонор направилась на кухню, где в это время обычно кипела работа. Там она нашла кухарку, сидящую на стуле с отсутствующим взглядом. На табурете неподалеку сидела Хасинта, личная прислуга Кандидо. За столом сидел Адель, мальчишка двенадцати лет, и крошил черствый кусок хлеба. Никто из них даже не обратил внимания на появление Леонор.

– Где Идалина?

Никто не ответил. Казалось, слуги превратились в соляные столпы.

– Хасинта… – произнесла Леонор, приблизившись к служанке.

Та не отреагировала. Две крупных слезы скатились по щекам кухарки.

– Что случилось?

Никто не ответил. Но Адель указал на кухонное окно, из которого открывался вид на сарай. Леонор вышла в сад с люлькой в руках. Ребенок протестующе залопотал – единственный звук в этом месте, будто отсеченном от остального мира завесой трагедии. Дверь в сарай была открыта. Леонор оставила люльку снаружи, ей инстинктивно захотелось защитить своего ребенка от того, что ожидало ее внутри.

Руки Идалины были привязаны к перекладине, а ее безжизненно обмякшее тело истерзано хлыстом. Должно быть, ей нанесли не менее двухсот ударов. Кожа была почти содрана, мухи пировали на окровавленных висящих лоскутах. Раны были и на лице рабыни – по лицу ее тоже били, не только хлыстом, но и кулаком или дубинкой.

– Посмотри, что ты наделала, – раздался голос из глубины сарая.

Леонор испуганно вздрогнула и разглядела в тени силуэт мужа.

– Я все видел. Она передала тебе записку, а ты ее спрятала.

– Убийца! – яростно бросила ему в лицо Леонор.

– Это твоя вина, дорогая. Это ты убийца.

– Ты сошел с ума!

– Должен признать, потребовалось время, чтобы она рассказала, куда ты пошла. У меня рука устала, но, честно говоря, мне ее признание было не нужно: я знал, что ты повезла ребенка в консультацию Кастро, чтобы встретиться со своим галисийцем…

В голосе Кандидо зазвучали нотки безумия. Леонор отступила к выходу и услышала щелчок взводимого в темноте курка.

– Не двигайся.

– Кандидо, прошу тебя…

Он выступил из темноты, подошел к ней и улыбнулся. Улыбка была жуткой, будто уродливая гримаса, исказившая восковое лицо.

– Я ведь говорил, что случится, если ты снова с ним увидишься?

– Это вышло случайно, я не знала, что он там будет.

– Запомни: все произошло по твоей вине.

Леонор с ужасом увидела, как Кандидо перевел пистолет за ее спину – на люльку с Лопе, которую она оставила у входа в сарай. Она отступила на несколько шагов назад, чтобы оказаться в саду – на случай, если Адель еще смотрел в кухонное окно. Кандидо никак на это не отреагировал – пара шагов не помогла бы Леонор спасти ребенка.

– Я больше не увижусь с ним, клянусь! Не причиняй Лопе вреда!..

– Конечно, не увидишься. Сегодня твой первый день в аду: сначала умрет невинный ребенок. А потом галисиец. Прочь!

Кандидо подошел к Леонор и приставил пистолет к ее лбу.

– Тебе придется убить меня, – выдохнула она.

– С такого расстояния промахнуться невозможно. Но я не доставлю тебе такого удовольствия.

Шум открывающейся калитки отвлек Кандидо. Пришла Пили, нагруженная пакетами с покупками. Леонор посмотрела на подругу, надеясь, что ее появление изменит то, что должно было

– Да что же ты за чудовище?! Ты действительно убьешь собственного ребенка?

– Думаешь, мне не тяжело? Это единственное, что было у нас хорошего…

Леонор пыталась выиграть время, хотя не понимала, что делает и для чего. Она обошла Кандидо и остановилась у входа в сарай, где висел труп Идалины. А дальше все произошло очень быстро: сделав еще шаг назад, Леонор переступила порог сарая и закрылась изнутри на засов.

– Пили-и! – закричала она изо всех сил, отступив от двери и поставив люльку с Лопе в угол, показавшийся ей наиболее безопасным.

Два выстрела пробили древесину и заставили Леонор в страхе отпрянуть в сторону. Наступила тишина. Леонор не знала, что делать: куда пропал Кандидо? Что он задумал? Внезапно дверь с грохотом заходила ходуном, но засов выдержал. Что дальше? Сумеет ли Кандидо ее выломать?

– Леонор! Ты в порядке? – Голос Пили подействовал как целебный бальзам. – Открывай дверь, скорее!

Руки не слушались Леонор, но когда ей наконец удалось распахнуть дверь и она выглянула наружу, то увидела, что садовый фонарь освещает дрожащую фигурку Пили. У ее ног лежало тело Кандидо. На его голове зияла рана, а рядом валялась одна из его тростей. На ней были следы крови. Кандидо застонал, постепенно приходя в себя. В его руке по-прежнему был пистолет.

– Нужно выбираться отсюда!

Пили пнула Кандидо по руке, выбив из нее пистолет, а Леонор кинулась за люлькой с Лопе. Они выбежали на улицу, где еще стояла повозка, на которой Пили приехала с покупками.

Растянувшись на кухонном полу, Эмилиано вспоминал обо всем, что с ним произошло, с самого детства. Какие-то воспоминания никогда не покидали его, другие пришлось вызывать из глубин памяти. Прошлое захлестнуло его огромной волной.

– Я из Конго. Мне было восемь лет, когда меня схватили. Обычно таких маленьких детей не забирали – им нужны были молодые люди, которые выдержат путешествие на корабле и смогут потом сразу приступить к работе. Но меня забрали вместе со всей семьей – с отцом, матерью и старшим братом…

Он начал волноваться, и Росана взяла его за руку.

– Некоторые рабы рассказывали, что их продали работорговцам вожди их деревень. Но с нами было не так. Однажды утром они просто пришли с оружием и кнутами. Я хотел бежать, у меня был шанс спастись – они бы не стали тратить время на погоню за ребенком, – но мне было страшно разлучаться с родителями. Наша хижина стояла на краю деревни. Когда я вернулся, мои родные уже были связаны и сидели с кляпами во рту. Брат моего отца пытался сопротивляться, и его сразу убили. Его труп лежал на земле. Его жену изнасиловали, и я больше никогда ее не видел… Затем нас отвели на берег и посадили в нечто вроде тюрьмы – в крепость, откуда было видно море. Некоторые пытались бежать, но удалось это немногим. Когда крепость заполнилась людьми, нас погрузили на корабль… Это была «Санта Каталина». На этом корабле путешествовал демон…

– Кто был этот демон? – спросил Мауро.

– Не знаю.

Эмилиано смотрел ему в глаза, но не видел. Он снова был заперт в аду, который ему пришлось пережить. Срывающимся от боли голосом Эмилиано рассказывал о жизни на корабле. Вместе с остальными рабами он сидел в набитом до отказа трюме – капитан как будто перевозил не людей, а мешки с кофе. В трюм просачивалась вода. Она смывала рвоту тех, кто страдал от морской болезни, но вонь не исчезала. И голод… Голод, от которого в животе будто затянулся узел.

– С одной стороны в трюме сидели мужчины, с другой – женщины и дети. Детей, считая меня, было трое, остальные были взрослые, весили больше шестидесяти килограммов. У таких больше шансов пережить плавание. Когда кто-то умирал, матросы спускались в трюм, забирали тело и выбрасывали за борт… Моего старшего брата выбросили одним из первых.

Эмилиано помнил, как заботилась о нем мать, вне себя от горя после потери старшего сына. Помнил редкие минуты покоя и даже смеха, в дни, когда на море был шторм, в трюме набиралось столько воды, что все боялись утонуть. Чтобы маленький Эмилиано не захлебнулся, мать смастерила что-то вроде гамака и подвесила к потолочным балкам трюма.

– Чтобы забраться в него, нужно было проскользнуть между двумя балками. Это мог сделать только тот, кто был таким же худым, как я. Этот гамак спас мне жизнь…

Время тянулось медленно, но корабль продолжал свой путь. Пленники услышали, как один из моряков сказал, что до места, которое они называли Кубой, осталось три дня. Рабы в трюме могли думать только об окончании этого кошмара, о том, чтобы выжить и наконец сойти на берег. Они и представить себе не могли, что последнее, самое страшное испытание еще впереди.

– Это случилось, когда буря утихла. Всю ночь корабль раскачивался из стороны в сторону. Я лежал в своем гамаке… Там я чувствовал себя в большей безопасности. На рассвете море успокоилось, и некоторым удалось уснуть. Но затем послышались звуки ударов, выстрелы, крики… Шум доносился с палубы. Один из матросов ворвался в трюм, выбрал десять человек, в том числе моего отца, увел их, а нас снова запер. Прозвучало еще несколько выстрелов. Я не мог перестать плакать, думая о том, что, возможно, матрос убил моего отца… Через некоторое время в полной тишине раздался собачий лай. Мы ни разу не слышали на корабле собаки, тем более в трюме… Собака страшно визжала, будто ее приносили в жертву. Внезапно она появилась в трюме, выступила из мрака. Не знаю, откуда она могла там взяться… Это была черная собака, ее будто штормом принесло. Те, кто был к ней ближе, старались отодвинуться, насколько позволяли цепи… Эта собака могла бы разорвать человека на части, если бы захотела, но она этого не делала. Она сидела в углу трюма, пускала слюни и смотрела на нас желтыми глазами. Я был единственным, кого не заковали в цепи, но мне было всего восемь лет, и я боялся… Среди нас было двое колдунов конго, и они сказали, что это демон Лунгамбе… Я так и прятался в гамаке… Потом кто-то открыл трюм и спустился, чтобы забрать собаку. Больше мы ее не слышали. Мы провели целый день без еды и воды и думали, что

Нам дали свежей воды и сухарей, а затем облили водой, чтобы смыть грязь. Многие думали, что спасены, что их освободят и вернут домой, в Африку. Я хотел выйти на палубу вместе с матерью, но она велела мне спрятаться в гамаке и не выходить, пока она не решит, что этим людям можно доверять…

Я послушался. Мою мать увели, и я больше никогда ее не видел. Я уже забыл ее запах и голос… Единственное, что я помню, это шрамы на ее лице, они были похожи на звезды – она говорила, что у нее на лице звездное небо. Это все, что я помню о матери. И звали ее так же, как рабыню, о которой говорится в этой рукописи: Эрмелинда.

Когда маленький Эмилиано выбрался из своего укрытия, то обнаружил, что остался один. На корабле больше никого не было. Только кровь на палубе. Воспользовавшись темнотой, он доплыл до берега и спрятался на пристани. Он не знал, где находится. На следующий день он услышал, как в порту говорят о том, что произошло на «Санта Каталине»: негры устроили мятеж, перебили команду и жестоко расправились с капитаном, проведя над ним один из своих жутких обрядов. Эмилиано знал, что это неправда. Бойню устроил матрос, который открыл трюм и забрал его отца и других мужчин.

– Ты знаешь, кто это был? Помнишь его? – спросил Мауро.

– Не очень хорошо. Я был ребенком, хотя возраст не спас меня от рабского труда в «Магнолии». Я позволил себя поймать, потому что хотел встретиться с матерью. Я искал ее на сахарном заводе… Но так и не нашел. Жизнь на заводе была трудной, но обращались с нами неплохо. Пока Боада не привел нового управляющего, Бидаче. Как только я его увидел, мне показалось, что это тот человек с корабля.

– Бидаче?

– Это не точно. С тех пор прошло много лет.

Мауро листал рукопись, пока не нашел нужный отрывок.

– Эмилиано, тут сказано, что твоя мать находится на сахарном заводе на востоке, он называется «Санта Каталина де Баракоа», как и корабль. Предлагаю отправиться туда и отыскать ее.

Эмилиано взволнованно на него посмотрел, и Росане на мгновение показалось, что она видит пережившего кошмар восьмилетнего мальчика.

– Но мы не знаем, жива ли она. И не знаем, где этот завод находится, – проговорил Эмилиано.

– Автор рукописи должен знать. Он писатель, его зовут Аквилино Пардиньяс, обычно его можно найти в тавернах или городских трущобах.

Росана и Эмилиано с надеждой переглянулись. Внезапно в дверь требовательно постучали. Мауро велел друзьям спрятаться. Приоткрыв дверь, он увидел женщину, которая, вероятно, когда-то была красива, но сейчас выглядела усталой, измученной. На ней было поношенное платье с большим декольте, которое должно было притягивать взгляды мужчин.

– Меня зовут Кармина, мне нужно кое-что сообщить человеку по имени Мауро, – сказала она.

– Я Мауро.

– Тогда ты должен пойти со мной. В моем доме прячется Леонор Морелл.

Леонор и Пили допивали второй стакан рома. Это единственное, что они нашли, чтобы притупить страх. Квартира Кармины была такой же грязной, как и в последний раз, когда они тут были. Несколько свечей внутри высоких цветных цилиндров рассеивали розовый и голубой свет. В некоторых цилиндрах были прорези, и тени на потолке были похожи на звезды. Леонор и Пили сидели на старом диване, накрытом рыжевато-коричневым ковриком, но даже это не могло скрыть его потрепанный вид. Они чувствовали себя неуютно, но им было больше некуда пойти.

– Лучше бы я его убила, – вздохнула Пили.

Леонор сделала еще глоток рома. Уже в третий или четвертый раз подруга с сожалением произносила эту фразу. Да, лучше бы она его убила. Удар тростью спас Леонор жизнь, но это была всего лишь отсрочка – Кандидо отыщет ее где угодно. Не для того, чтобы убить, – хуже: он убьет ребенка, чтобы заставить ее страдать. Леонор держала в своей руке крошечную ручку сына. Лопе спал, но она боялась, что он исчезнет, если она отпустит его.

– Нужно как можно скорее покинуть этот остров, – сказала Леонор.

– Когда отплывает корабль мадам Биссон и Клары? – спросила Пили.

– Кажется, вечером, но это небольшое судно, не знаю, найдется ли там место для нас. Кроме того, я уверена, что Кандидо будет следить за портом.

– Если я снова его увижу, то задушу своими руками, клянусь! Завтра вечером мы с тобой и этот малыш сядем на корабль и уедем так далеко, что Кандидо не сможет нас отыскать.

– Мауро тоже поедет с нами.

– И Мауро, да. Мы уедем все вместе. – Пили замерла, с грустью глядя перед собой.

– Мне так жаль… – проговорила Леонор. – Ты добилась успеха в театре, а теперь тебе приходится бежать.

– Не извиняйся! Такого же успеха я добьюсь в Испании. Меня больше никто не остановит. Уверена, Ардериус даст мне главную роль. И тебе тоже.

– Я больше не гожусь для театра. На сцене я теперь могу только показывать ноги…

– Мы обе добьемся успеха, я уверена. – Пили устало улыбнулась.

– А Пабло Пильдайн? Оставишь его?

– Если он захочет поехать с нами, то пожалуйста. Правда, я в этом сомневаюсь… Но мне бы хотелось с ним попрощаться.

– Нельзя, Пили. Нам опасно выходить на улицу.

– Я должна выйти хотя бы для того, чтобы купить одежду для мальчика. Он не может оставаться в этом. И еще нам понадобится еда; в этом доме ничего нет.

– Будь осторожна, прошу!

Раздался стук в дверь, и в гостиную вошла Кармина, а за ней Мауро. Леонор бросилась его обнимать, а он покрывал ее поцелуями. Леонор поспешила все ему рассказать: об ужасной гибели Идалины, о чудесном появлении Пили, которое спасло жизнь Лопе, о том, как обезумел Кандидо… И Мауро согласился с тем, что нужно не медлить с отплытием.

– Но с нами отправятся еще двое: Эмилиано и Росана.

Во второй половине дня начались спешные приготовления. Пили покупала одежду и все необходимое для поездки. Мауро сопровождал ее – ему не хотелось отпускать ее одну на улицы Гаваны. Они зашли к мадам Биссон, чтобы попросить о помощи, и Клара согласилась договориться о пяти дополнительных местах на корабле. Это обошлось недорого: капитан был их хорошим другом и выходил в море на своей старой посудине, когда хотел. Чаще всего он плавал через залив, перевозя контрабанду.

Ночью Пили разделила единственную спальню с Карминой, а Мауро и Леонор улеглись в гостиной на пыльном матрасе, который хозяйка принесла

– Первое, что мы сделаем, – опубликуем рукопись в американской газете, – сказал Мауро.

– А где мы будем жить?

– Снимем дешевые комнаты. Я найду работу в Калифорнии, там есть газета, в которой знают родителей Амалии Бру… В Испанию мы вернуться не можем.

– Я выучу английский и устроюсь на работу в театр, а ты закончишь образование и перестанешь быть недоучкой.

– Стану настоящим доктором.

– Да. И позаботишься обо мне и Лопе.

– Я буду заботиться о вас всю жизнь. Мы будем счастливы, Леонор, моя сурипанта.

– Не знаю, будем ли мы счастливы. Но мечтать об этом приятно.

Мауро с удивлением посмотрел на Леонор. Он был согласен – думать о счастье прекрасно. Таковы и были до сих пор его отношения с ней: непрерывная игра воображения, сладкие воспоминания, фантазии о возможной любви. В выдуманном мире они провели времени больше, чем в реальности, но теперь Мауро хотел покончить с пустыми мечтами и начать жить по-настоящему.

На рассвете он встал, сварил кофе и ушел – последние приготовления требовали его внимания. Первым делом он отправился к Висенте Антонио де Кастро, сообщил о своем отъезде и попросил дать ему лекарств для ребенка. Доктор собрал все, что мог, дал в дорогу одеяльца, сухое молоко, настои от лихорадки, сиропы и мази. Он также протянул Мауро конверт с деньгами.

– Висенте, в этом нет необходимости… – попытался возразить Мауро.

– Товарищи должны помогать друг другу.

Мауро пожал ему руку, сообщил, что нашел рукопись и собирается отвезти ее в Соединенные Штаты. Там он встретится с журналистом из Сан-Франциско, который ее опубликует.

– Так ты исполнишь последнюю волю сеньориты Бру и ее родителей, – одобрил Висенте.

– И последнее: это ты спорил с ней в цирке Альбису в ночь, когда ее убили? – Мауро повернулся к стене, на которой висела маска тигра, давая понять, чем был вызван этот вопрос.

– У нас были разногласия. Мы с Мигелем Лойнасом хотели немедленно предать огласке пытки в «Санта Каталине де Баракоа». Она же хотела подождать. Это были разногласия между расчетливой женщиной и несдержанными мужчинами.

– Я чувствую то же, что и ты. Я прочитал рукопись, и у меня закипает кровь каждый раз, когда я вспоминаю о том, что в ней написано. Все должны узнать об этом! С рабством нужно покончить раз и навсегда.

– Теперь все в твоих руках, Мауро. Счастливого пути и удачи. Обними меня. За свободу!

Мауро было жаль навсегда прощаться с этим человеком. Идя по улице Анимас, он думал о том, как непредсказуема судьба: жизнь могла сложиться иначе, и он никогда не оказался бы на Кубе. А теперь ему приходилось бежать с острова.

Затем он отправился в квартиру Кармины. Там его встретила взволнованная Росана. Мауро обнял ее и посмотрел в глаза. Ему предстояло сообщить ей о трагической гибели ее матери.

– За что?! Как это случилось?! Кандидо узнал о записках? – Она дрожала, как лист на ветру, готовый вот-вот сорваться с ветки.

Мауро кивнул. Смерть Идалины была наказанием для Леонор за то, что та встречалась с ним. Если кто и был виноват в том, что случилось, так это он, Мауро, а не Идалина или Росана, которые передавали записки. Росана заплакала и несколько раз ударила Мауро кулаками в грудь. Наконец она замерла в его объятиях, ее рыдания стали тише.

– Кандидо пытался убить сына Леонор. Он сошел с ума. Мы покидаем Кубу сегодня вечером, и вы, ребята, тоже. Где Эмилиано?

Росана не ответила. Мауро подумал, что ей нужно время, чтобы справиться с горем. Траур по Идалине требовал времени, весть о поспешном отплытии была не ко времени. Но в молчании Росаны было что-то еще. Мауро снова спросил об Эмилиано и снова не получил ответа. Мауро посмотрел Росане в глаза.

– В чем дело? – спросил он.

Росана вытерла слезы, шмыгнула носом и шумно вздохнула.

– Эмилиано отправился на поиски Пардиньяса, писателя. Он хотел узнать хоть что-нибудь о своей матери и о том, где тот сахарный завод на востоке… И еще о пытках. Он искал писателя в тавернах, расспрашивал людей. И в порту случайно наткнулся на Бидаче.

– Что? На управляющего «Магнолии»?

– Да. Бидаче был пьян и валялся в какой-то таверне на полу – среди мешков риса, весь в блевотине, без сознания.

– И что Эмилиано сделал?

Росана прикусила губу и снова замолчала.

– Росана, это важно. Что произошло? Расскажи мне.

– Эмилиано сказал, что он домашний раб Бидаче, и вместе с хозяином таверны усадил его в экипаж.

– Куда он его отвез?

Росана отвела Мауро на кухню и распахнула дверь кладовой. В крохотной комнатке сидел Бидаче. Узнать его было нелегко. Он был связан по рукам и ногам, тело и лицо были покрыты синяками и следами от хлыста. Мауро наклонился, чтобы проверить, жив ли тот. Пульс был слабым, но еще чувствовался.

Росана прошептала:

– Бидаче не хотел говорить, но в конце концов все рассказал.

– Что именно Эмилиано хотел знать?

– Арсенио Боады нет в его доме на улице Компостела. Эмилиано хотел выяснить, где он. Мауро, он не остановится, пока не найдет его.

От Каласада-де-ла-Инфанта Мауро добрался до небольшого поселения Серро. Там находились летние резиденции богатейших семей Гаваны. По обеим сторонам улицы возвышались особняки в колониальном стиле с огромными незастекленными окнами, защищенными лишь железными решетками, сквозь которые можно было заглянуть внутрь. Мауро остановился у белого особняка с величественной дверью, отделанной бронзой. Бидаче сказал Эмилиано, что Арсенио Боада перебрался в этот дом.

Парадная дверь была заперта. Мауро обошел дом и увидел на первом этаже окно без решеток, ставни были распахнуты. Он без труда представил, как Эмилиано забрался внутрь по ветке растущего вблизи дерева. Именно так поступил и Мауро, чтобы проникнуть в дом. Он старался двигаться как можно тише. Ветерок раздувал тонкие занавески, напоминающие трепещущую на ветру паутину.

Внутри все выглядело так, будто хозяин и прислуга ненадолго вышли. Мебель была накрыта тканевыми чехлами, в доме царила прохлада. Деревянный пол поскрипывал при каждом шаге, словно предупреждая о вторжении злоумышленника.

В главной спальне стояла огромная кровать с балдахином. Из комнаты можно было пройти в большую гардеробную. Там висел выходной костюм, а рядом стояла пара идеально начищенных туфель, будто Арсенио приготовил себе праздничный наряд. Выходя из гардеробной, Мауро с грохотом споткнулся о рукомойник.

Он спустился на первый этаж и, войдя в кабинет, потрясенно остановился. На стене висела большая картина, на

– Я должен был это сделать, – просто сказал он.

– Где прислуга? – негромко спросил Мауро.

– Все разбежались. Похоже, я подарил им свободу, – Эмилиано улыбнулся и поджег сигару. Он глубоко вдохнул едкий дым и закашлялся.

– Брось это, пошли, – сказал Мауро. – Нужно уходить, пока сюда кто-нибудь не явился.

– Мне еще нужен Рамирес.

– Почему бы тебе не помучить Бидаче еще немного, чтобы он выдал тебе, где его найти?

Африканец не уловил иронии и воспринял эти слова как искренний совет. Он встал, и они с Мауро вылезли в сад через окно. Пока они шли по улице Анимас, Мауро рассказал Эмилиано последние новости. Отомстив Боаде, Эмилиано чувствовал себя значительно лучше и двигался с какой-то обезьяньей ловкостью. Однако, узнав о смерти Идалины, он согласился с тем, что с острова нужно бежать. Он снова чувствовал себя рабом, обремененным тяжелой жизнью, не скупившейся на пинки и затрещины.

– Но я пока не хочу уезжать ни во Флориду, ни в Калифорнию. Я должен спасти свою мать, – сказал он.

– Здесь нам грозит опасность, – возразил Мауро. – Я больше не смогу вас защитить.

– Я могу укрыться в паленке недалеко от Гаваны. Мне нужно найти этого писателя, чтобы он сказал, где находится «Санта Каталина де Баракоа».

– Для тебя и Росаны есть место на корабле, но вы можете остаться, если захотите.

Когда они зашли в дом, Росана бросилась в объятия Эмилиано. Она хотела разделить с ним свое горе. Увидев его окровавленные руки, она поняла, откуда он пришел и что сделал.

Мауро направился в кладовую и сразу понял, что Бидаче пришел в сознание, хотя и находится при смерти. Он прерывисто дышал, из его ран сочилась кровь. Капли пота на коже блестели, как жемчужины.

– Вот так встреча, Бидаче! Узнаешь меня? – спросил Мауро.

В ответ бывший управляющий сахарного завода плюнул ему в лицо.

– Это некрасиво, – сказал галисиец, вытираясь. – Надо хорошенько обучить тебя манерам.

Без дальнейших угроз или подготовки он вонзил Бидаче нож в бедро, стараясь не попасть в артерию. Бывший управляющий закричал от боли.

– Ты, наверное, думал, что я тебя отшлепаю. Но лучше тебе сразу уяснить, что мои намерения серьезны. Если не расскажешь мне все, что мне нужно, я тебя убью, но перед этим изрядно помучаю.

– Что ты хочешь знать?

– Это Боада убил сеньориту Бру и Лойнаса?

– Нет! Боада был влюблен в Амалию Бру, он был жалок. Он рехнулся, когда она умерла, и стал сторонником теории расового превосходства, как Освальд Пайк. Он был убежден, что ее убил чернокожий.

– Что ты знаешь о «Санта Каталине»?

Внезапно лицо Бидаче изменилось, как будто вопрос его позабавил. Он улыбнулся, хоть это и причинило ему боль.

– И все? Слышал о демоне, о Лунгамбе? Эти негритянские истории… На «Санта Каталине» не было никакого демона, там были я и еще один бедолага.

– Что за бедолага?

– Его звали Эстебан Альфаро. Жалкий человечек, возомнивший себя великим сеньором, в то время как сам он был ничтожен, как крыса!

– Для чего вы устроили бойню на корабле?

Бидаче привалился к стене и прищурившись посмотрел на Мауро.

– Почему ты думаешь, что я все тебе расскажу, докторишка?

– Если не расскажешь, будешь корчиться от боли.

– Я и так корчусь от боли, тот черный запорол меня плетьми.

– А стоило запереть тебя в колодки, так что не жалуйся.

– Дай мне умереть спокойно. – Бидаче попытался свернуться калачиком в тесной кладовой.

Каждый его вдох мог стать последним. Мауро слышал предсмертные хрипы. Как вырвать признание у умирающего?.. Он уже хотел уйти, но вдруг услышал слабеющий, почти безжизненный голос Бидаче:

– На этом корабле еще путешествовал наследник нескольких сахарных заводов на Кубе. Эстебан Альфаро убил его и выдал себя за него. Он попросил меня выбросить труп в море. Резня чернокожих была устроена, чтобы скрыть преступление. Все должны были подумать, что на корабле был мятеж.

– Кто убил капитана? Говорят, он умер, как Амалия и Лойнас: ему вскрыли череп.

– Альфаро, кто же еще.

– За что?

– Просто так. Он садист.

– Что случилось с рабами, которых вы оставили в живых?

– Я слышал, их продали на сахарный завод в восточной части острова, в Баракоа. Не знаю, правда ли это… Но их никто не хотел брать. Люди думали, что эти рабы спаслись, потому что заключили договор с демоном. Демон? – Бидаче усмехнулся. – Да, он был адски голоден.

– Если этот человек унаследовал несколько сахарных заводов, почему ты не стал у него управляющим?

– Я был им несколько лет, пока он не взял на эту должность друга из Мадрида. А я перешел к Боаде.

– Как звали настоящего наследника?

Мауро только сейчас понял, что Эстебан Альфаро присвоил чужое имя.

Бидаче с огромным усилием поднял на него взгляд.

– Имя, Бидаче! – повторил Мауро.

– При одном условии. Я скажу, и ты меня убьешь. Я больше не могу выносить это. Если ты согласишься, я назову тебе имя.

Мауро заметил позади себя Эмилиано, который был готов убить Бидаче собственными руками.

– Хорошо, я согласен. Как звали наследника?

– Кандидо Серра.

Мауро переглянулся с Эмилиано. Леонор была замужем за демоном, который прибыл на остров на корабле «Санта Каталина». За демоном Лунгамбе.

– Сделай, что обещал, – потребовал Бидаче.

Мауро вытащил нож и схватил бывшего управляющего за волосы, чтобы перерезать ему горло.

– Я убиваю тебя не из жалости и не потому, что ты попросил. Это тебе за Томасиньо, за Рикардо, за Эмилиано и за всех рабов, которые имели несчастье встретить тебя.

– Давай же! – прохрипел Бидаче.

Мауро перерезал ему горло одним быстрым движением – будто змея скользнула среди листьев.

Кармина уговорила одного из своих клиентов одолжить им повозку, чтобы добраться до порта. Леонор с благодарностью обняла ее напоследок, пока кучер переносил их багаж. Закрытая повозка была единственным транспортом, на котором, по мнению Леонор, они могли в безопасности добраться до порта. Она приходила в ужас при одной мысли о встрече с Кандидо. Леонор казалось, что он день и ночь шныряет между кораблями, чтобы помешать их побегу. Пили пыталась

Кучера попросили ненадолго задержаться в порту, и Леонор оставила Лопе в повозке, пока они переносили вещи на корабль. Она скрыла лицо, надев большую памелу, соломенную шляпу с широкими полями, но никакая шляпа не спасет, если она будет расхаживать здесь с люлькой в руках. Ее муж будет искать в толпе именно женщину с маленьким ребенком. Единственный шанс остаться незамеченной – спрятать Лопе до самого отплытия.

Порт Гаваны кишел людьми, вот-вот должен был отплыть клипер, отправляющийся в Барселону. Перекрывая гул голосов и грохот спускаемых в трюм сундуков, звучали корабельные гудки. Первое знакомое лицо, которое увидела Леонор, принадлежало Кларе де Вильяфранке – та подошла, как только увидела ее. Клара сказала, что пароход, на котором они отправятся во Флориду, пришвартован у причала Лус. Это было старое судно, которым управлял кубинец, чья кожа стала бронзовой за дни, проведенные в открытом море. Мужчину не смущала необходимость перевозить на своем суденышке столько людей; наоборот, он радовался, что неплохо заработает за счет новых пассажиров.

– Мадам Биссон ждет на корабле, она ненавидит толпу. Капитану уже не терпится отплыть. Куда подевались остальные?

Этого Леонор не знала. Ей тоже хотелось поскорее уехать, почувствовать себя в безопасности. Ее взгляд метался по пристани и пыльной улице, ведущей к гавани, она вглядывалась в экипажи, останавливающиеся у ворот, чтобы выпустить пассажиров. Пили заметила обеспокоенного Мауро.

– Извините за задержку. Думаю, мы нашли писателя, – сказал он, подойдя.

– Пардиньяса? – оживилась Леонор. – Где он?

– На одном из складов, там его видели.

В порту находилось множество складов с сахаром, которые появились тут вместо традиционных домов торговцев, где раньше под одной крышей находились жилые помещения, офисы и хранилища. Леонор знала, что некоторые из складов принадлежат ее мужу, Амалии Бру или Арсенио Боаде, а есть и давно заброшенные.

– Кто его нашел? – спросила она.

– Эмилиано провел тут весь день, расспрашивал про него. И кто-то из рабов сказал, что видел Пардиньяса, дремлющего недалеко от склада древесины.

Леонор знала: разумнее всего спрятаться на корабле, – но желание поговорить с Аквилино и расспросить его о рукописи перевесило.

– На это нет времени, – предупредила Пили, по взгляду Леонор догадавшись, о чем та думает.

– Всего на минутку! Мне нужно с ним поговорить. Оставайся здесь с Лопе.

И прежде чем Клара или Пили успели возразить, Леонор вместе с Мауро направилиcь в сторону складов. Росана, ожидающая их в свете уличного фонаря, повела их к складу металлических изделий и древесины, который, казалось, ждал ближайшего урагана, чтобы окончательно развалиться. У дверей склада валялись мусор и обломки старой лодки.

– По словам раба, он скрывается здесь уже пару недель, – сказала Росана.

Внутри было темно, виднелись лишь очертания предметов. Посреди пустых бутылок от рома на потрепанном одеяле лежал Аквилино. Выглядел он ужасно. Неприятный запах немытого тела создал вокруг него невидимую преграду, которую Эмилиано преодолел, опустившись перед писателем на колени. Казалось, Аквилино ничего не ел, не пил воды, не мылся неделями – только предавался пьянству.

– Пардиньяс, что ты здесь делаешь? – спросила Леонор. – Что произошло?

Писатель, как ни старался, не мог сфокусировать на ней взгляд. Казалось, он не разбирает слов или же не верит, что к нему и в самом деле обращается человек.

– Аквилино, это Леонор, сурипанта. Ты меня помнишь? – Она присела рядом с ним, приподняла его голову.

– Это бесполезно, – сказал Мауро.

– Не совсем, – ответил Эмилиано. – Он рассказал мне о моей матери.

– Эрмелинда, – вдруг прошептал Пардиньяс. – Лицо, усыпанное звездами…

– Она на восточном сахарном заводе. В «Санта Каталине», – сказал Эмилиано. – С другими рабами, которых там пытают, будто животных. Все, что написано в рукописи, правда.

Мауро встряхнул писателя, чтобы привести в чувство.

– Где этот сахарный завод, Пардиньяс?

– В Баракоа, – прошептал Аквилино и закрыл глаза, как будто само название причиняло ему боль.

– Ты знаешь, как туда добраться? – вмешалась Леонор.

Писатель кивнул. Мауро заметил странный лихорадочный блеск в глазах Леонор и сказал, обращаясь к ней:

– Нам нужно отправляться во Флориду.

Она знала, что Мауро прав, ведь их ищет Кандидо. И потом, они заполучили рукопись, и, если сумеют опубликовать ее, это нанесет серьезный удар по всей рабовладельческой системе на острове. Однако Леонор вспомнила обмякшее тело Идалины, избитое до такой степени, что превратилось в кусок мяса, подумала о ее боли, о боли всех рабов, которых пытали в колодках. О тех, кто умирал от пуль охотников за рабами, о тех, кто умирал, измученный бесконечной работой на тростниковой плантации, о тех, кто умер во время «представления» Пайка в «Санта Росе». Столько смертей – тех, что уже случились, и тех, что случатся. Почему ее жизнь стоит дороже, чем жизнь тех, кого мучают в аду на восточном сахарном заводе? Леонор вспомнила крест из связанных палочек, воткнутый в мозг Амалии. Что, если в этот самый момент демон бреет голову Эрмелинде или другому рабу? Вскрывает каким-то инструментом череп, перемешивает его мозг, а потом втыкает в него крест, причиняя несчастному такую боль, какой никто не должен испытывать?

Спасение жизни, пусть даже одной, заслуживает того, чтобы рискнуть.

Леонор посмотрела на Мауро, и он не отвел глаз. Глядя на нее со странным выражением лица, он взял ее за руку и сказал:

– Леонор, есть еще кое-что, чего ты не знаешь. Это насчет Кандидо…

Леонор слушала рассказ, а перед ее мысленным взором проносились картины ее супружеской жизни. Ревность и угрозы; взгляд как у рептилии; собственнические замашки, липкие прикосновения и горький из-за тропического климата пот… Все вперемешку с воспоминаниями – Кандидо прогуливается с ней под руку, помогает сесть в карету, за ужином сидит рядом с ней. Когда у него было хорошее настроение, он улыбался и позволял себе посплетничать, сидя напротив нее за столом. Теперь воспоминания приобрели зловещий оттенок, стали почти невыносимыми. Мауро пытался смягчить свои слова, в его голосе слышалось сочувствие, но разве можно было хоть чем-то смягчить такое чудовищное известие?.. Все это время Леонор была замужем за демоном, и этот демон любил ее и был ей предан, но с этой минуты она больше не желала ни его любви, ни преданности. Возможно, мадам Биссон действительно провидица, раз увидела ее белым

Леонор больше не могла слушать того, что говорил ей Мауро. Но времени предаваться переживаниям не было.

– Поедем на этот сахарный завод, Мауро. Увезем оттуда рабов. Надо уничтожить ад, о котором говорится в рукописи. А Эмилиано должен встретиться с матерью. – И Леонор направилась к выходу.

– Подожди! – крикнул Мауро.

– Убедим капитана сделать остановку в Баракоа.

Следуя за Леонор к пристани, Мауро спрашивал себя, когда она стала такой идеалисткой. Важнее всего для нее было уцелеть самой и спасти сына, однако она была готова задержаться на Кубе еще на несколько дней, отправиться на зловещий сахарный завод своего мужа и пойти на серьезный риск, чтобы спасти рабов, которых никогда не видела. Он слышал, как Леонор сперва говорила с Кларой, а потом с капитаном корабля. Тот согласился сделать остановку в Баракоа за несколько монет. Мадам Биссон не возражала: с Леонор на корабле она чувствовала себя защищенной – белый ангел, которого своими незрячими глазами видела лишь она, вселял в нее уверенность. Мауро вдруг почувствовал огромную любовь к Леонор, и его охватила грусть: он понимал, что это чувство рано или поздно угаснет.

Подготовка к путешествию завершилась, и судно отплыло в Баракоа. Поездка должна была занять два с половиной дня. Пардиньяс, который на складе казался навсегда потерянным человеком, после ужина немного оживился: Леонор заставила его съесть все до последнего кусочка, будто он был ее ребенком. Писатель поведал им, что рассказ из рукописи принадлежал Тимотео, человеку, за которым он присматривал в своем домике на улице Бомбы. Это был его друг, и он заботился о Тимотео и пытался дать ему покой, хотя этому и мешали пережитые им события. Пардиньяс понял, какой ужас пришлось пережить Тимотео, когда записывал его рассказ под диктовку. «Ад» – это история Тимотео, Пардиньяс лишь набрал его слова на печатной машинке и сделал копию – на случай, если первый экземпляр потеряется. Доверить рукопись для перевозки и публикации в Соединенных Штатах он мог только родителям Амалии Бру, истинным сторонникам отмены рабства.

– Я предупреждал Тимотео, что эта история принесет нам всем неприятности, но он не слушал. Утверждал, что виновный должен заплатить за все, что сделал. Он не открывал мне правды до самого последнего дня… Не говорил, что человек, о котором упоминается в рукописи, – Кандидо Серра. Я ведь знаком с Серрой, у нас были общие дела, мы обсуждали постановку «Королевы-рабыни»… Я и не подозревал, что он и есть тот самый монстр из рассказов Тимотео. Когда я это узнал, то решил сбежать и больше никогда не возвращаться на улицу Бомбы. Я был в ужасе. И такой же ужас забрал жизнь Тимотео.

Позже, когда Пардиньяс уснул, Мауро, Леонор и Эмилиано вышли на палубу, чтобы поговорить.

– Как думаете, он сможет найти дорогу к сахарному заводу? – спросила Леонор.

– Тимотео много раз объяснял ему, как туда добраться. Сам Пардиньяс там не бывал, но уверен, что найдет то место, – ответил Эмилиано.

Леонор было о чем подумать. Писатель еще больше открыл ей глаза на мужчину, за которого она вышла замуж, – на человека, который собирался отнять у нее сына, если только отыщет их. По словам Пардиньяса, Кандидо никогда не был сторонником рабства, но и освобождение рабов не поддерживал – он ждал, в какую сторону подует ветер, чтобы только потом поднять паруса. Леонор сказала, что ее муж хотел вернуться в Испанию, и Пардиньяс улыбнулся.

– Он знает, что здесь назревает революция и рабов вскоре придется освободить. Остров станет независимым. Теперь он будет добиваться должности в столице, при необходимости – поближе к Приму. Но он демон, и ему понадобится новая личность, если только он не устранит всех свидетелей своих злодеяний.

Эти слова набатом звучали в голове Леонор, пока она стояла, облокотившись на борт, и вдыхала запах моря. Мауро заметил ее беспокойство.

– Вот почему он убил Амалию Бру, Лойнаса и даже Коллантеса – всех, кому было известно о существовании этой рукописи. Непонятно только, как он о них узнал? – проговорила Леонор.

– Неосторожность со стороны Лойнаса, который был его адвокатом. Или Амалия доверилась не тому человеку…

– Возможно, они были друзьями. Понятно, почему теперь Кандидо захотел встать на сторону испанских революционеров… Но для этого он должен похоронить прошлое, избавиться от всех, кто мог бы рассказать, чем он занимался на острове. Ты понимаешь, что это значит?

– Это значит, что ты была замужем за демоном, но с этим уже покончено.

– Нет, Мауро. Это означает, что после смерти Тимотео остались только мы. Ему осталось убить только нас. Он будет вечно нас преследовать.

– Если только мы сами его не убьем.

Воспользовавшись тем, что Пардиньясу было не до сна, Эмилиано стал расспрашивать его о мерах безопасности на сахарном заводе. Территорию охраняли несколько хорошо вооруженных человек; командовал ими управляющий, которого называли Высокий. На заводе было около пятидесяти рабов. Из тех, кто прибыл на «Санта Каталине», почти никого не осталось, со временем их заменили новые рабы. В этой части острова самых непокорных продавали на зловещий сахарный завод в Баракоа, о котором было мало что известно.

– Их охраняют всего несколько человек! Почему рабы не пытаются сбежать?

– Некоторые пытались, но завод окружен джунглями, и они не знают, куда идти. Они в ужасе. Эти люди видели насилие и смерть чаще и отчетливее других. Диктуя мне свою историю, Тимотео часто повторял, что если есть на земле место, больше всего похожее на ад, так это тот завод.

По ночам Мауро и Леонор пытались уснуть, но мысли о цели путешествия мешали им. Обнявшись, как тогда, на чердаке в Мадриде, когда все только началось, они говорили о прошлом: о пьесе, которую играла Леонор, об Ардериусе, о Рамосе Каррионе, о том, как Мауро учился в университете, о Суточао или о квартире на улице Сан-Буэнавентура, где они прятались. Но чаще они мечтали о будущем – о том, как Лопе будет расти в Соединенных Штатах, возможно, в Сан-Франциско, где журналист поможет им опубликовать рукопись.

– А когда у нас появятся деньги, мы купим маленький домик с садом, – сказал Мауро.

– И будем сажать там цветы, – добавила Леонор.

Рядом с ними – на суденышке не было места для уединения – спали Эмилиано с Росаной. Клара спала рядом с мадам Биссон, Пили следила за Лопе и тосковала по объятиям Пабло Пильдайна, его ласковым словам и признаниям в любви – обильным и сладким. Он был галантным кавалером, таких

Несколько дней все провели в тишине, ожидании и мечтах о будущем. Благодаря попутному ветру плавание вышло короче, чем ожидалось. Через два дня капитан причалил к песчаному пляжу и достал из ящика три ружья.

– Они вам понадобятся.

Леонор была впечатлена тем, как привычно Мауро с Эмилиано закинули оружие на плечо. А вот Пардиньяс взял ружье осторожно, будто оно в любой момент могло ударить его током. Леонор взяла дорожную сумку с инструментами, необходимыми, чтобы вскрывать замки и резать проволочные ограждения. Мауро посмотрел на нее и мельком улыбнулся: она неверно истолковала этот взгляд, решив, что он любуется ее красотой и оценил авантюризм и решимость. Однако Мауро думал о другом.

– Ты не сможешь пробираться сквозь джунгли в нижних юбках, – сказал он.

Леонор осмотрела свой наряд – на ней было легкое весеннее платье. Мауро протянул ей холщовые партизанские штаны. Леонор поморщилась, но надела их и подвязала бечевкой. В штанах и кружевной блузке она была готова войти в джунгли.

Пили раздала сумки с провизией.

– Я буду ждать вас в порту Баракоа, – сказал капитан.

Леонор, Мауро, Эмилиано и Пардиньяс высадились. Росана и Пили с маленьким Лопе на руках попрощались с ними, стоя у самого борта, а Клара осталась в каюте с мадам Биссон.

Небольшой пляж был окружен джунглями. Отсюда предстояло идти пешком. Они надеялись, что Пардиньяс вспомнит путь, описанный Тимотео, и выведет их к сахарному заводу.

– Идемте же. Чем скорее мы отправимся в путь, тем скорее достигнем цели, – сказал Мауро.

Капитан попрощался с ними, помахав белым носовым платком, в который потом шумно и протяжно высморкался.

– Вот она, Наковальня…

Баракоа, городок с тремя тысячами жителей, окруженный горным хребтом Сагуа, остался позади, и теперь перед ними возвышалась гора с плоской вершиной – одна из важных отметок на карте, о которых Тимотео рассказывал Пардиньясу. Сахарный завод находился примерно в десяти километрах от этой горы – не так уж далеко, но путь лежал через непролазные дебри, и продвигались они очень медленно. Тяжело было всем, однако Пардиньяс, который, как думали его товарищи, должен был сдаться первым, упрямо шел вперед, будто подчиняясь божественному зову.

– Теперь нужно отыскать большой водопад. Идемте! Мы творим историю… Десятки посредственных поэтов воспоют нашу экспедицию в стихах, – подбадривал он остальных.

Несколько часов они искали реку и наконец услышали далекий шум воды. Через некоторое время они вышли к реке: на примитивной карте, которую нарисовал Аквилино, она называлась Дуаба. Они пытались найти карту в Гаване, но не смогли, так что пришлось пользоваться каракулями Аквилино. Эта часть острова еще не была нанесена на карту.

– Это не то. Мы ищем водопад, который называется Ад, как и рукопись, – сказал Пардиньяс.

– Лучшего названия и придумать было нельзя, – вполголоса заметил Мауро, протягивая Леонор руку, чтобы помочь ей подняться по каменистому склону.

Он был удивлен тем, что Леонор не жалуется и все еще не выбилась из сил, хотя подъем был крутым, заросли – густыми. Однако, если не считать того, что колючки царапали нежную кожу, а мошки вились перед лицом, это место казалось райским. Вокруг было полно прекрасных цветов, кокосовых пальм и других удивительных растений. С ветки на ветку перелетали токороро, птицы с ярким оперением, считавшиеся символом Кубы.

– Этой картой невозможно пользоваться! Ты уверен, что водопад вообще существует? – в отчаянии воскликнул Эмилиано, забирая у Пардиньяса листок, чтобы свериться с маршрутом.

– Я могу тонуть в роме, но моя память все равно точнее фотографий, которые сейчас в моде. Мы найдем водопад!

Эмилиано неохотно вернул ему карту. Он не любил подчиняться, и ему не терпелось поскорее обнять мать. Его взгляд был напряженным и лихорадочным, в глазах горели ярость и надежда.

Стемнело, и они выбрали место для ночлега – скалистую пещеру, внутри которой обнаружилось несколько больших луж или маленьких водоемов, образованных подземными реками. Путники утолили жажду, освежились и приготовились отдыхать после тяжелого перехода. Леонор прижалась к груди Мауро. Она очень устала, но звуки джунглей мешали заснуть. Шуршание листвы, крики, уханье, фырканье крадущихся животных… Казалось, на них вот-вот нападут хищники или туземцы, хотя Эмилиано уверял, что таино, коренных жителей Карибских островов, тут не осталось: испанцы их истребили.

Весь следующий день они посвятили поискам Адского водопада. Изнывая от жары, они уже начинали приходить в отчаяние. Пардиньяс несколько раз останавливался, чтобы свериться с картой, сомневался в том, что они выбрали правильное направление, искал знаки, существовавшие лишь в его памяти, сохранившей лихорадочную исповедь Тимотео… Наконец, ближе к вечеру, когда все уже решили, что заблудились в джунглях, они услышали мягкий шум, похожий на шелест пальмовых листьев на ветру. Они двинулись на звук, и вскоре он уже стал похож на шум ливня, обрушившегося на тропические растения. По мере приближения он усиливался и через некоторое время уже ревел, как несколько тигров.

Они вышли к водопаду и замолчали, потрясенные его красотой.

– Вот и Ад! – провозгласил Пардиньяс.

Это название казалось удивительно неподходящим для потока воды, который, падая в заводь с высоты двадцати метров, превращался в переливающуюся всеми цветами радуги сверкающую завесу, окруженную вихрем брызг. По ту сторону водяной завесы деревья клонились к потоку, будто искали прохлады или любовались его великолепием.

– Далеко ли отсюда до завода? – спросил Эмилиано.

– Мы совсем близко, – ответил Пардиньяс.

– Предлагаю отдохнуть, – решил Мауро. – Мы весь день шли, нужно восстановить силы.

Никто не возражал – все были измотаны и понимали, что не смогут в таком состоянии противостоять бдительным охранникам сахарного завода.

Пока Аквилино Пардиньяс и Леонор пытались уснуть, Эмилиано с Мауро заново осмотрели снаряжение: три ружья, канистра с бензином, с помощью которой они собирались устроить пожар, чтобы выманить охранников; веревки, метательные снаряды, мачете, с помощью которых им, возможно, придется защищаться…

– Не могу поверить, что скоро увижу мать. Жива ли она? – негромко спросил Эмилиано.

– Скоро узнаем, мы ведь за ней и пришли. А теперь постарайся отдохнуть, ночь будет тяжелой, – посоветовал Мауро.

Несколько часов спустя группа вновь брела под безлунным небом, уходя все дальше в чащу. Вскоре они добрались до ограды из колючей проволоки. За ней угадывались два больших здания: дом и барак. В темноте виднелись и очертания еще какого-то сооружения – возможно, сельскохозяйственного орудия или какого-то механизма. Непонятно только, как его удалось доставить сюда через непроходимые дебри. Вокруг не было ни души, даже листья не шелестели, будто кто-то заколдовал джунгли,

Мауро указал на особо заросший участок:

– Там мы устроим пожар.

– Может, лучше поджечь дом? – предложил Эмилиано.

– Тогда у нас не будет хорошей линии обстрела. Снаружи мы можем укрыться у тех скал. Леонор, когда все выйдут из дома, ты должна будешь подойти к бараку и освободить рабов.

Леонор кивнула и отыскала в сумке необходимые инструменты: плоскогубцы, болторезы, пилу.

– Что делать, если кто-нибудь выйдет раньше? – спросила она.

– Я буду прикрывать тебя отсюда, – ответил Мауро. – Не заходи на линию огня между домом и бараком. Иди всегда направо.

Леонор почувствовала, как сердце забилось быстрее. Она была напугана, но чувствовала себя живой – на этот раз они с Мауро участвовали в приключении вместе, и это ощущение пьянило. Леонор поняла ярость, которая подтолкнула Мауро к участию в мадридской «сержантаде» и заставила его расстаться с ней в Матансасе, чтобы продолжить сражаться на стороне беглых рабов.

Устраивать поджог должен был Пардиньяс. Он подобрал большой сухой лист, облил его керосином и поджег. Огонь вспыхнул и стал стремительно разгораться. Эмилиано и Мауро закинули ружья на плечи, а писатель бросился бежать и спрятался между пальмами. Вскоре неподалеку от того места, где он нашел себе укрытие, одна из пальм затрещала и повалилась. Оставалось только надеяться, что писателю удалось спастись. Но это внезапно упавшее дерево помогло им: пламя стало разгораться еще быстрее.

В окне мелькнули силуэты нескольких мужчин, вскоре они выбежали из дома. Некоторые несли ведра с водой, чтобы потушить пожар. Один из них – они предположили, что это Высокий, – отдавал приказы. Его голоса не было слышно за ревом огня, треском ломающихся веток и испуганными криками животных. Мауро просил Эмилиано набраться терпения и не начинать стрельбу раньше времени, чтобы не дать негодяям времени разделиться.

Надсмотрщики бросились тушить пожар. Мауро наконец выстрелил и убил одного из них. Эмилиано тоже начал стрелять. Воспользовавшись хаосом, Леонор стала пробираться к бараку. Мауро искал взглядом Пардиньяса, но не находил. Его ружье так и лежало на камне, но писатель по какой-то причине не занял своей позиции; возможно, его все-таки задело упавшее дерево. Один из надсмотрщиков наклонился, чтобы помочь раненому, и тут же стал легкой мишенью для Мауро – тот убил его одним выстрелом. Другой мужчина побежал к дому, но споткнулся; Эмилиано поднялся и застрелил его в упор. Еще один выстрел, и тот, кто бежал к Эмилиано, рухнул, как тюк, брошенный с воза грузчиком.

Пламя разгоралось все ярче, и на открытом участке перед домом они вдруг ясно увидели то, что сперва показалось им каким-то механизмом. Из земли торчало несколько кольев, на которые были насажены тела рабов. На земле валялись куски их тел, полусгнившие и облепленные насекомыми. Земля вокруг напоминала поле битвы, залитое кровью и усыпанное костями. Пламя окрашивало все красным, а посреди этого ада, словно трон, поблескивал стул с высокой вертикальной спинкой – место для казни гарротой, удавкой.

– Осторожно! – предупредил Мауро, увидев, что к ним приближается Высокий.

Управляющий сахарного завода наступал, держа в руках ружье. В отблесках огня и мелькании теней его лицо казалось размытым и напоминало свиное рыло в мясной лавке: восковое, безжизненное. Он был похож на глиняного, бездушного голема, который двигается, подчиняясь чародею. Мауро спрятался за скалой. Он не понимал, почему Эмилиано не побежал за ним, почему остался стоять у кола, подвергая себя опасности. Тот с ужасом увидел на одном из кольев свою мать. Кол был вонзен Эрмелинде в задний проход и выходил из груди. Ее голова свисала, как у куклы, глаза были широко раскрыты. Трудно было представить боль, которую испытывал Эмилиано. По его щеке скатилась слеза, а после раздался выстрел. Он упал на колени, будто решил напоследок помолиться за свою мать. Вторая пуля сбила его с ног.

Мауро выстрелил в Высокого, и тот упал. Переполненный яростью, Мауро выскочил из укрытия и продолжил стрелять в мужчину, хотя тот был уже мертв.

– Сукин сын! Чертов мерзавец…

Мауро опустился на колени рядом с Эмилиано, стащил с него рубашку и попытался перевязать рану, но тут же понял, что это уже не потребуется. Эмилиано умер. Пламя с ревом охватило барак. Где Леонор? Почему она не освободила рабов? Мауро поднялся на ноги и огляделся.

– Леонор!

Ни звука в ответ. Он снова позвал ее, но его голоса почти не было слышно. Мауро обошел барак. В окнах мелькали испуганные лица рабов – изможденных мужчин и женщин. Огонь уже охватил крышу. Дверь в барак была заперта и не поддавалась, так что пришлось стрелять в замок. Внезапно Мауро увидел сумку с инструментами, которую несла Леонор. Где же она? Он направился в сторону дома, отчаянно выкрикивая ее имя, и наконец увидел ее.

Кандидо схватил Леонор и удерживал, приставив пистолет к виску. Другой рукой он зажимал ей рот.

– Я уже говорил своей жене, что будет, если я снова увижу ее…

– Отпусти ее, – сказал Мауро, остановившись.

– Или что? Что будет, если не отпущу? – спросил Кандидо. – Бросай оружие на землю.

Кандидо взвел курок, не отводя пистолета от головы Леонор. Мауро бросил ружье.

– Мы не единственные, кому известно, кто ты такой. Если ты убьешь нас, то поплатишься.

– Меня не волнует, что будет потом. Только то, что произойдет сейчас. Мир начинается и заканчивается в «Санта Каталине де Баракоа».

Кандидо направил пистолет на Мауро и выстрелил.

– Нет! – закричала Леонор, вырываясь.

Мауро упал на землю. Он попытался подняться, но боль была слишком сильной. Мир свернулся в спираль, словно черная вода, водоворотом уходящая в сточную трубу.

Первое, на что обратил внимание Мауро, придя в себя, – ужасающий хор голосов, доносившихся из барака. Огонь уже охватил его целиком, и рабы, запертые внутри, молили о пощаде. Мауро выстрелил в замок, почему же они не выходят? Сквозь дым он также различил волосы Леонор, ниспадающие как Адский водопад. Почему она стоит на коленях? Ветер откинул волосы с его лица, и глаза Мауро расширились от ужаса.

Леонор стояла в колодках точно так же, как он когда-то в «Магнолии». Ее голова и руки были зажаты между досками. На одном из запястий Леонор виднелось железное кольцо. Мауро рванулся, чтобы помочь ей, и тут оказалось, что он сидит на стуле, руки связаны за спиной, а на животе у него открытая рана, из которой льется кровь.

– Выпусти рабов! – закричала Леонор, обращаясь к Кандидо. – Умоляю, прошу тебя!.. Потом делай со мной что хочешь.

– Прояви сострадание!

– Что такое сострадание? Ты знаешь, откуда я родом? Я был ребенком-беспризорником. Думаешь, хоть кто-нибудь испытывал ко мнесострадание? Сострадание – это слово, которое писатели используют в романах и пьесах, словно изображают красочную птичку из джунглей… Но для меня его не существует.

– Барак! – закричала Леонор, увидев, как огонь пожирает стены постройки.

Рабы пытались выбить дверь: изнутри барака доносились удары по дереву. Но дверь не открывалась.

– Дверь не заперта, твой галисиец сломал замок, – негромко заметил Кандидо. – Но рабы не выйдут. Они скованы цепями и будут гореть, поджариваясь заживо. Те, кто сидит дальше от огня, будут смотреть, как умирают товарищи. Потом огонь доберется и до них. Не знаю, что бы я выбрал – оказаться одним из первых или из последних…

Кандидо держал в руках какой-то портфель.

– Я бы с удовольствием сел и смотрел на все это, как когда-то смотрел на тебя, танцующую в театре… Но мне нужно заняться другими делами. – С этими словами он открыл портфель и начал доставать ножницы для резки металла и разные хирургические инструменты. – Смотри внимательно, Леонор. Будешь присутствовать на моей операции. Ты видела, что случилось с сеньоритой Бру. Точно так же умер и Лойнас. И Коллантес, этот болван Коллантес! Представляешь, мы познакомились еще детьми в Мадриде. Мы называли его Битой Губой. Здесь он привлекал слишком много внимания: никак не мог смириться с тем, что южане в Соединенных Штатах потерпели поражение… Он ненавидел чернокожих. Если бы я его не убил, он бы рассказал обо всем, чем мы занимались здесь, в «Санта Каталине де Баракоа». В Аду, как называл это место Тимотео. Еще один человек, который меня подвел. Такая вот у меня жизнь… Множество мужчин и женщин подводили меня, не оправдывали надежд, но самое большое разочарование – это ты, Леонор. Из-за тебя и твоих ошибок умрет и тот, кого ты любишь.

Мауро попытался заговорить, но не мог: он истекал кровью и чувствовал, как силы покидают его. Он понимал, что бороться с Кандидо бесполезно, и только хотел сказать, чтобы Леонор не возражала своему мужу-садисту в его звездный час. Ему хотелось, чтобы Леонор поговорила с ним, с Мауро, чтобы они простились с этим миром, как двое влюбленных.

– Прошу, Кандидо! – продолжала умолять Леонор. – Я дам тебе все, что ты захочешь, если ты отпустишь рабов и Мауро. Я буду такой женой, какой ты захочешь…

– Какой я захочу? – Он улыбнулся, извлекая из портфеля буравы, скальпели, пилы, шприцы, коронки с алмазным напылением… – Ты не можешь дать то, что мне нужно, Леонор. Я слеп и не вижу сострадания, но так же я не различаю вину, сочувствие, ненависть, злобу. Любовь… разве в твоих силах подарить мне ее? Хм-м… Может быть, да, но… Как ты думаешь, почему я так люблю театр? Потому что там я становлюсь свидетелем тех эмоций, которых никогда не испытывал. Я сижу в партере и наблюдаю за актерами, как за животными в зоопарке. Знаешь, одно время я перестал сюда приезжать. Не ездил на восток с тех пор, как мы вернулись на Кубу. В Мадриде, на улицах, где когда-то я был так несчастен, свершилось чудо. Я посетил театр… Давали «Молодого Телемаха», и я увидел тебя. Внезапно во мне пробудилось какое-то чувство… Оно переполняло меня, когда я находился рядом с тобой. Тимотео рассказывал мне о нем, он был романтиком. Любовь… Я подшучивал над ним, пока и сам не встретился с ней. И произошло это благодаря тебе, какой-то сурипанте! Думаешь, я не видел, что ты используешь меня, чтобы оплачивать гулянки со своими друзьями? Видел, конечно, но это не имело значения. Я хотел быть рядом с тобой, и неважно, какой ценой. Но однажды я совершил ошибку, захотев большего. Захотел, чтобы и ты меня полюбила. Помнишь того полицейского с фиолетовым пятном на лице? Как ты думаешь, кто навел его на твой след? Меченый, сержант Викунья – это я дал ему должность. Ты даже не заметила, как я загнал тебя в тупик, и сама пришла ко мне за помощью. Сама решила, что должна выйти за меня замуж. На корабле, овладев тобой, я видел, как отвратительно тебе мое тело. Я пытался набраться терпения и ждать… как бы ни было мне больно из-за той стены, которую ты возвела между нами. А потом появился он. Ты выставила меня на посмешище, Леонор. Причинила мне вред. Очень много вреда. Сначала я ненавидел тебя, но теперь я должен быть тебе благодарен: ты смогла убить мою любовь. Я знаю, все кончено, мы вернулись к тому, с чего начали. Вся власть у меня, а ты – всего лишь проститутка, которая возомнила себя актрисой… Пардиньяс был прав, когда назвал тебя так в театре.

Кандидо упомянул о Пардиньясе, и Леонор вдруг подумала, что не видела того мертвым. Неужели он испугался и сбежал? Леонор огляделась – может быть, он внезапно явится им на помощь? Но писателя нигде не было видно.

Кандидо сделал Мауро укол.

– Твоему возлюбленному сейчас станет легче. Я ввел ему обезболивающее. Это нужно, чтобы он не умер раньше времени от боли. Но вскоре действие лекарства пройдет. И когда я займусь его мозгами, ему будеточеньбольно. Сейчас я вскрою ему голову. Не знаю, понравится ли тебе такое или нет, но это необходимо. У меня хорошо получается, я учился ремеслу у слепого зубодера, на нем я и практиковался в первый раз.

Боль Мауро немного уменьшилась, и он смог выговорить:

– Леонор…

Он обращался к ней так, будто Кандидо не было рядом, будто он не готовил инструменты, которыми собирался убить его. Он говорил так, будто они были одни на чердаке в Мадриде.

– Мауро! – закричала Леонор.

– Я люблю тебя, сурипанта.

– И я тебя.

– Заткнись! – крикнул Кандидо и ударил Мауро по лицу.

– Ты называла меня недоучкой, помнишь? Мне это нравилось.

– Да заткнись ты, наконец! – Кандидо пнул стул, и Мауро упал на землю. Упал и продолжил говорить так, будто оставался наедине с женщиной, которую любил.

– Ты лучшее, что со мной случалось, – сказал он, прежде чем Кандидо снова его ударил.

Леонор заплакала, но поняла, что суть игры заключалась в том, чтобы говорить так, будто они находятся не здесь, превращать ад в Эдем. Настало время прощаться.

– Я люблю тебя, недоучка.

Мауро улыбнулся. Кандидо поднял стул вместе с ним и ускорил приготовления. У Мауро участился пульс,

– Мауро! – закричала Леонор, понимая, что их время на исходе.

– У тебя прекрасный голос, – успел пробормотать Мауро, чувствуя, как в горле булькает кровь. – Твоя песня… я будто слышу ее сейчас…

С помощью небольшой пилы Кандидо соединил отверстия, проделанные сверлом. Затем он поднял крышку черепа Мауро. Леонор, скованная колодками, не могла отвернуться, поэтому закрыла глаза, чтобы не видеть этого.

– Открой глаза, иначе все упустишь… Если не откроешь, я сделаю ему еще больнее. Не веришь?

Леонор открыла глаза и увидела, что Мауро смотрит с пылом влюбленного студента, каким он был, когда они только познакомились. Он собрал последние силы, чтобы посмотреть на нее со всей любовью, которую к ней испытывал. Леонор улыбнулась. Кандидо был не в силах разорвать связь между ними. Он мог лишь ускорить смерть Мауро. Кандидо достал две палочки и связал их шпагатом, придав им форму распятия. Он наслаждался происходящим и объяснил, что это его фирменный прием, который он придумал, когда убивал капитана корабля. Но Леонор его не слушала. Она тонула в глазах возлюбленного, голос Кандидо стих и словно затерялся в глубине колодца. Огонь постепенно угасал, сахарный завод погружался во тьму, в которой лишь Леонор с Мауро могли видеть друг друга.

Леонор была не в силах сдержать слезы, но все равно запела песню, о которой напомнил Мауро:

Даже будучи в неволе,

Не заплачу. Оттого

Если мне не хочешь горя,

То не причиняй его!

Воля – жизни всей основа

Для меня. И потому

Не расстанусь с ней я снова,

Даже если и умру.

Эфир, в котором Мауро плавал, будто в океане, исчез, когда Кандидо вонзил распятие ему в мозг.

– Не расстанусь…

Эти слова были словно золотой канат, который Леонор бросала ему; канат, который навеки связывал их, даже теперь, когда она осталась в мире живых, а он отправился в мир мертвых.

– Он тебя уже не слышит.

Кандидо собрал орудия пытки и ушел – беспокойный, нервный, чувствуя, что не получил столько удовольствия, сколько рассчитывал. Мауро лежал перед Леонор – останки, удерживаемые нитью, которая оборвалась с первым порывом ветра. Однако, несмотря на мучения, которые ему пришлось вытерпеть, на его лице застыло выражение счастья, как будто песня Леонор убаюкала его, помогая погрузиться в последний сон.

Леонор закрыла глаза, и все вокруг слилось в нереальный, странный кошмар. Смерть Мауро, крики чернокожих в бараке, а затем – пугающая тишина, прерываемая лишь потрескиванием приближающегося огня. Внезапно Леонор почувствовала, что кто-то пытается открыть колодки. Пардиньяс… Писатель возник из ниоткуда и пытался ее освободить. Ему удалось поднять верхнюю доску, но разомкнуть железное кольцо, сковывающее ее запястье, он не мог.

– Где ты был? – спросила Леонор.

– Никак не удается снять с тебя эту штуку…

В голове Леонор постепенно прояснялось. Пардиньяс без конца извинялся и повторял: из-за пожара упало несколько деревьев, он потерял сознание, очнулся слишком поздно… Леонор видела, как приближается пламя. Видела распростертое на земле тело Мауро. Его лицо было теперь искажено жуткой гримасой.

В ее сознании вспыхнуло одно слово: месть.

– Сумка…

Пардиньяс бросился за ней, достал пилу и попытался распилить цепь, но пила, не предназначенная для металла, сломалась. Свободной рукой Леонор вытащила другую пилу, но и она не помогла. Единственный инструмент, который мог их спасти, – ножницы по металлу, – унес Кандидо. Огонь должен был вот-вот охватить их, но Леонор не могла сдаться, не могла позволить себе умереть. Не сейчас.

Пардиньяс побледнел, увидев, что она делает. Стиснув зубы, Леонор стала пилить свою руку, чтобы освободиться. И с ее губ не сорвалось ни одного стона.

Перед уходом Пардиньяс отнес Леонор в дом, залил ее рану виски, а после наложил очень тугую повязку на культю. Он запасся водой и лекарствами, которые сумел отыскать, и, когда Леонор почувствовала в себе силы идти, они двинулись в путь.

От Баракоа до Ада они добирались два дня, но обратный путь преодолели за сутки. Пардиньяс был поражен решительностью Леонор и тем, как уверенно и быстро она шла, несмотря на жар и лихорадку. Ее теперь не пугали ни звуки джунглей, ни ядовитые заросли.

Когда они прибыли в порт, то увидели у судна гвардейцев. Что-то случилось. Пили бросилась в объятия Леонор.

– Где мой сын? – спросила Леонор, не отвечая на расспросы подруги.

– Он забрал его. Кандидо пришел и забрал его.

– Когда? – Леонор говорила и двигалась с бесстрастностью зомби, в которых колдуны превращают людей на Гаити.

– Несколько часов назад.

– Я должна его найти.

– Леонор, у тебя идет кровь. Тебе нужно к врачу.

– Где Клара? Где капитан? Остальные?

– Клара и мадам Биссон в порядке, но капитан мертв. Росана тоже. Она бросилась на Кандидо и расцарапала ему лицо. Кричала, что он убийца. Росана хотела отомстить за Идалину, и ей это почти удалось… Но он был вооружен и сначала выстрелил ей в живот, а потом в лицо. Это было ужасно, Леонор… Затем он разыскал капитана и убил его, чтобы мы не смогли уплыть.

– Найдем другого. В порту Баракоа должен быть капитан, который отвезет нас в Гавану. Кандидо наверняка отправился туда, чтобы потом перебраться в Испанию, он давно это планировал.

– Леонор, что с твоей рукой? Это Кандидо сделал? Столько крови…

Повязка, которую наложил Пардиньяс, была насквозь пропитана кровью. Леонор оттолкнула Пили и направилась к судну. На причале лежало тело Росаны, прикрытое одеялом. Рядом стояли гвардейцы и составляли отчет о произошедшем. Пардиньяс и Пили попытались остановить Леонор, но та, не обращая на них внимания, обратилась к гвардейцам. Она потребовала корабль для поездки в Гавану, показала бриллиантовое кольцо, сверкавшее на ее единственной руке, и пообещала отдать его в уплату за услуги. И прежде чем гвардейцы опомнились, потеряла сознание.

Ее отвезли к врачу, повязку поменяли, рану продезинфицировали. Помогли и Кларе, которая тоже была ранена, и мадам Биссон, у которой случился сердечный приступ.

Когда Леонор пришла в себя, ей понадобилось время, чтобы глаза привыкли к окружавшей ее белизне. Она лежала на койке в больничной палате. Рядом в кресле сидела Клара. Она была бледной, но в остальном выглядела здоровой. Клара рассказала ей

Леонор слушала, почти не реагируя. Мадам Биссон позвала ее. Леонор с трудом поднялась, прошла через всю палату и села рядом с ней. Пожилая женщина взяла ее за руку и начала бормотать по-французски. Клара стала переводить:

– Я думала, ты нас защитишь.

– Вы же видите, что вокруг меня нет ни одного ангела, – возразила Леонор.

–Il est coincé en Enfer…[7]

– Он заперт в аду. Есть только один способ освободить его, – продолжила переводить Клара.

–Tu dois tuer le démon[8].

Леонор сжала губы. Проведя пальцами по сморщенному лицу мадам Биссон, по ее морщинам, по зашитым глазам, Леонор поняла смысл ее слов: она должна убить демона.

– Я это сделаю.

Часть четвертая

Ад

Круг седьмой

Я думаю о той собаке. Каждую ночь, в сумраке моего рассудка, где алкоголь смешивается с кошмарами, я вижу ее, притаившуюся в углу комнаты, где настоящий друг позволяет мне влачить жалкое существование. Ее когти впиваются в пол, из пасти капает слюна. Я слышу ее громкое дыхание и вижу желтые глаза. Собака эта черная, чернее кромешной тьмы, она будто пропасть, ведущая в иной мир. То ли рычит, то ли смеется – не знаю, чем она занята, пока я в бреду дрейфую между сном и явью.

Я помню Бардо и Анатаэля, рыбаков из Сьенаги-де-Сапата. Они видели собаку на палубе «Санта Каталины». Бардо содрогался, рассказывая о ней, – эта собака преследовала его отца так же, как теперь преследует меня. И эти ее странные появления на восточном сахарном заводе… Я знаю – пристальный взгляд ее глаз, лишенных век, всегда устремлен мне в спину. Это напоминание, что демон постоянно преследует меня. Он не торопится, выжидает, у него полно времени, чтобы пожрать меня, но сделает он это лишь тогда, когда мой разум уже не сможет выносить страдания.

И в то же время я знаю, что никакой собаки не существует. Это вымысел. Выдумки людей, которым нужны божества – светлые или темные, которые помогают осмыслить то, что не поддается логике. На пороге смерти я вдруг вижу, что стал атеистом, агонизирующим еретиком.

Нет ни богов, ни святых, ни ангелов, ни демонов. Нет никаких циклопов, сирен, пресвятых дев и прочих потусторонних сущностей, которые манипулируют нами, как марионетками, и стоят у штурвала нашей судьбы.

Есть только настоятельная потребность отыскать причину нашего существования. Боли. Смерти.

Вот почему столько людей видели эту собаку. Когда мы сталкиваемся с самыми извращенными сторонами нашего существования, разум переносится в другую реальность и создает фантастических существ, которые якобы и творят все ужасы, мучения и жестокости.

Теперь, когда жизнь от меня ускользает, я могу сбросить маску, которая могла бы скрыть правду, – ведь я не на карнавале. И больше ни во что не верю.

Единственный демон – это человек.

Леонор приходила в порт каждый день, словно помешанная, и встречала корабли. Стоя у трапа, по которому спускались пассажиры, спрятав культю под платьем, она высматривала Кандидо и своего сына. Лопе наверняка будет на руках у какой-нибудь кормилицы, нанятой, чтобы ухаживать за ним, хотя Леонор не исключала и того, что бывший муж выполнил угрозу и без малейших сожалений выбросил мальчика в море. Эта мысль крепко засела в ее голове и повторялась в кошмарах. Леонор знала: чтобы избавиться от них, она должна увидеть сына.

Но и в это утро Леонор не увидела ни Кандидо, ни Лопе: их не оказалось ни на «Дьюке де Антильяс», ни на «Вирхене-де-лос-Ремедиос», ни на «Сан-Лукасе», ни на каком-либо другом пароходе или клипере, прибывшем за последние дни из Карибского бассейна или Соединенных Штатов. Пили говорила, что они могли оказаться в любом порту: например, в Лиссабоне, а оттуда по суше добраться в Мадрид или в Барселону, затем в Лондон, пересечь границу на севере, – но Леонор была уверена, что они прибудут в Испанию через Кадис. Она помнила, что ее муж хотел отправиться на юг, и исступленно верила в это.

– Может быть, завтра… – подбадривала ее Пили каждый день.

Да, завтра Леонор вернется. И послезавтра. И если ей всю жизнь придется ходить в порт и высматривать их, значит, она будет это делать.

Леонор провела так уже два месяца. Деньги, которые одолжил доктор Висенте Антонио де Кастро, помогли им с Пили покинуть Кубу. Чтобы не привлекать к себе внимания, они купили билеты в третий класс. С ними уехал и Аквилино Пардиньяс: он хотел, чтобы от острова, который принес ему так много горя, его отделял океан.

…Сегодня он, должно быть, уже успел напиться в одной из городских таверн.

– Вокруг как-то неспокойно. Сегодня возле собора я слышала крики «Да здравствует свобода!» и «Долой Бурбонов!», – сказала Пили, стараясь отвлечь Леонор.

Ту не очень интересовало положение дел в Испании или судьба Бурбонов: их изгнание было мечтой Мауро, не ее. Она хотела бы унаследовать его идеализм, но слушала новости о восстаниях и революциях лишь потому, что они напоминали ей о человеке, которого она любила больше жизни, замученном и брошенном в том проклятом месте на востоке Кубы.

В этот день в порту царила особая атмосфера: люди спешили и перекрикивались, раздавались удары в барабаны, все как будто ожидали прибытия важных лиц. Если разразится революция, Кандидо Серра наверняка окажется неподалеку, чтобы извлечь из происходящего максимальную выгоду.

Леонор и Пили отправились в район Популо, там они надеялись найти Пардиньяса. Пьянствуя в тавернах и беседуя с незнакомцами, писатель узнавал последние новости. Они нашли Пардиньяса вхандало– так в Кадисе называли заведения, которые держали люди с гор. Там можно было купить и еду, и выпивку. Молодые женщины вошли внутрь, и Пардиньяс поднялся и направился к ним с видом человека, узнавшего невероятную новость.

– Адмирал Хуан Себастьян Топете восстал против королевы! Похоже, флот его поддерживает… Настало время добиться справедливости! Говорят, Прим уже в пути, плывет на фрегате «Сарагоса». Грядут большие перемены, люди хотят увидеть обновленную страну…

– Как бы не стало хуже, чем было, – скептически ответила Леонор. – Ты выяснил что-нибудь о Кандидо?

– Леонор, ты меня слышишь? Революция! – воскликнул Пардиньяс.

– Меня интересуют только поиски моего сына.

Писатель вздохнул.

– Я целыми днями хожу по тавернам и разговариваю с военными. Про Кандидо Серру никто ничего не слышал. Но те люди хвастаются, будто всех знают. – Он указал на столик

Оказалось, что в кои-то веки он пил не один: с ним сидели два пожилых мужчины в мундирах с наградами. Казалось, будто они явились из другого века, ностальгическое воспоминание о прошедшем времени…

– Позвольте представить вам друзей, которых мне посчастливилось найти: в этом городе нет военных, которых они бы не знали.

Леонор достала из сумочки газетную вырезку с портретом Кандидо. Это была заметка из гаванской газеты, в которой писали о том, что жена плантатора, возможно, погибла в результате разрушительного шторма на одном из восточных сахарных заводов. Вероятно, таким образом Кандидо пытался стереть все воспоминания о Леонор.

– Вы знаете этого человека? – спросила она у новых знакомых Пардиньяса. – Велика вероятность, что он высадился в Кадисе несколько недель назад.

Один из мужчин засомневался, но другой сразу узнал того, кто был изображен на снимке.

– Это не тот кубинец, который был с Немесио в Сан-Фернандо? Мне кажется, это он. Немесио – наш старый друг, бывший морской офицер, уже на пенсии. Вечно впутывается в политические дрязги… Спросите у него.

– Где мы можем его найти?

– Он каждый день бывает в казино. У него длинная белая борода и монокль. Как увидите, сразу поймете, что это он.

Когда Леонор и Пили вышли на улицу, их едва не сбил с ног поток людей. Женщина, выглядывающая из окна в доме напротив, радостно стучала скалкой по кастрюле. Где-то неподалеку взрывались петарды и ракеты. Пили ухватилась за руку Леонор, и та стала решительно пробираться сквозь толпу.

В казино все только и говорили о мятежном адмирале. Из холла доносились громкие голоса. Женщинам было запрещено участвовать в тертулиях, где обсуждались различные общественные вопросы, но все были так возбуждены, что никто не обращал на них внимания. Леонор и Пили прошли в комнату, полную мужчин, которые в клубах сигарного дыма обменивались последними новостями и обсуждали возможное развитие событий. Леонор обратилась к пожилому мужчине с цилиндром в руках и спросила, где найти Немесио.

– Его только что взяли под стражу. Говорят, он шпионил на королеву.

– Куда его доставят?

– Полагаю, что в бастион Канделария. Именно туда и следует отправлять всех врагов революции.

Дойти от казино до бастиона Канделария, который когда-то защищал вход в порт Кадиса, можно было за несколько минут. Леонор, оставив Пили, бросилась бежать – она надеялась, что сможет поговорить с Немесио до того, как его запрут в каземате. Но ей не повезло: Немесио уже провели внутрь, и солдаты преградили ей путь.

– Мне нужно поговорить с ним! – воскликнула она.

– Он шпион. Скорее всего, его расстреляют. Вам лучше уйти, если не хотите оказаться у стены вместе с ним, – услышала она в ответ.

Леонор почувствовала отчаяние. Силы покидали ее, но на отдых времени не было.

Генералы Прим и Серрано прибыли в Кадис: один с Гибралтара, другой с Канарских островов. Город неожиданно превратился в центр испанской политической борьбы, как во времена войны с французами и принятия Кадисской конституции в 1812 году.

Было 19 сентября 1868 года, и Пили с Пардиньясом повели Леонор туда, где оба генерала и адмирал Топете собирались огласить манифест. Толпа приветствовала Прима, прерывая его речь восторженными криками и воплями «Долой Бурбонов!».

– Вернем Испании доброе имя! – воскликнул Прим в завершение и еще сильнее взбудоражил толпу.

Самым важным событием стала капитуляция губернатора провинции, который передал управление городом мятежным военным. Новости распространялись от площади к площади, от таверны к таверне, перелетали с одного балкона на другой, воодушевляя людей. Всех, кроме Леонор. Она смотрела на все это из своего мира, отделенного завесой, которая напоминала саван. Словно живой мертвец, она следовала к своей цели и жаждала мести.

Вскоре было создано революционное правительство. Часть сухопутной армии также встала на сторону революции. Для борьбы с армией, сохранившей верность монархии, были сформированы гражданские ополчения.

Город был охвачен праздничным хаосом. И у Леонор появилась идея. Другие смотрели вдаль и видели будущее Испании, она же увидела возможность обмануть бдительность военных, охраняющих бастион Канделария. Она отправилась туда одна. Как и предполагалось, солдаты, которые должны были сторожить вход, предавались веселью. На посту остался только один тюремщик, и Леонор удалось подкупить его единственным, что она могла предложить: обещанием близости. Он согласился, хотя прекрасно слышал, что она просила дать ей возможность попрощаться с мужем.

– Когда я выйду, сможешь делать с моим телом все, что захочешь, – сказала она.

– Десять минут, не больше. – Тюремщик не скрывал желания, которое уже затуманило его рассудок.

Его не волновало даже то, что у Леонор всего одна рука. Она была самой красивой женщиной из всех, кого он когда-либо видел.

Леонор спустилась по узкому коридору в катакомбы и шла, пока не увидела камеру с небольшим окошком. Заглянув в него, она различила белую бороду Немесио, которая, казалось, светилась в темноте.

– Кандидо Серра?! – гневно переспросил он. – Ничего не хочу знать об этом человеке. Я здесь из-за него! Это он меня продал.

– Он чудовище, я знаю. Он украл у меня сына… Вот почему мне нужно его найти.

– А я знаю, что живым отсюда не выйду. Если отыщете Серру, отомстите за меня. Он хотел уехать в Севилью и уже, наверное, прибыл туда. Он хочет стать членом революционного правительства и с почестями вернуться в Мадрид.

По коридору к ним шел угрюмый, отталкивающего вида мужчина. Выражение его лица заставило Леонор вздрогнуть.

– Убирайтесь отсюда, если тоже не хотите умереть! – приказал он и толкнул ее в сторону выхода.

Отперев дверь камеры, он набросился на Немесио и перерезал ему горло ножом. Затем впился взглядом в Леонор, замершую на месте от ужаса.

– Кто вы такая?

Леонор понимала, что ее жизнь зависит от ответа.

– Меня попросили вызнать у него имена других предателей, поэтому я здесь. Если бы вы его не убили, у нас был бы весь список.

– Поделом ему…

Мужчина пошел прочь, и Леонор направилась за ним, стараясь не дрожать от ужаса. Ей пришлось перешагнуть через тело тюремщика, лежавшего на полу с перерезанным горлом. У Леонор мелькнула мысль, что ей благоволит какая-то зловещая удача. Возможно, это тот белый ангел, о котором говорила мадам Биссон и который приносил смерть всем вокруг… Оставалось надеяться, что скоро он доберется и до Кандидо.

Севилья праздновала. На улицах было людно. В кострах пылали портреты Изабеллы II, общественные здания были захвачены. Новости от генерала Серрано поступали хорошие: повсюду, в городах и поселках, создавались революционные группы из гражданского населения. Чтение Кадисского манифеста на площадях, в гостиных, на стихийных

Кандидо зашел в ресторан. От обилия новостей у него слегка кружилась голова. Он притих с тех пор, как покинул Кубу. Его жестокие инстинкты насытились и сейчас дремали. Кандидо даже не приходилось прикладывать усилий, чтобы их обуздывать. Последним, кого он убил, был капитан корабля, хотя истинное торжество садизма он устроил во время казни Мауро Москейры. Он предполагал, что Леонор умерла в колодках от голода и жажды или сгорела в том же пламени, что пожирало барак с рабами.

На Кубе все закончилось наихудшим образом, ему пришлось снова отказаться от прошлого и потерять личность, которую он носил в Гаване. Кандидо опять будто переоделся. Теперь он жил как джентльмен, оставив в прошлом свои приключения на Кубе… о которых все равно никто и никогда никому не сможет рассказать. Он устранил всех свидетелей: Тимотео, Высокого, Коллантеса… Также ему стало известно о смерти Бидаче, хотя тот погиб и не от его руки. Рукопись, в которой были описаны его злодеяния и указано данное ему при рождении имя – Эстебан Альфаро, – сгорела в том же пламени, от которого он прикурил последнюю сигару на восточном сахарном заводе.

Капитуляция Кадиса всех удивила – особенно то, с какой скоростью она произошла, а также общие настроения в Севилье – аплодисменты, крики радости и ликование людей, которые наконец дали отпор угнетателям, возмущенные злоупотреблениями королевской семьи. Севилья примкнула к революции без долгих раздумий. Кандидо предстояла встреча с военными и гражданскими представителями города, чтобы все обсудить и принять решение о дальнейших шагах. На самом деле ему было все равно, останется ли Изабелла II у власти, объявят ли Республику или провозгласят нового монарха – но он видел, что революционеры одерживают победу, поэтому и принял их сторону.

На вышеупомянутой встрече он рассказал, как щедро финансировал некоторые инициативы генерала Прима. Нет-нет, он примкнул к революционерам далеко не в последнюю минуту, он поддерживал их уже много лет. Даже ведя переговоры с правительством Изабеллы II о налогах на кубинский сахар и кофе, Серра выделял средства на восстания, вроде «сержантады», которая потрясла Мадрид два года назад. Он всегда ставил одновременно на бога и дьявола и всегда оставался в выигрыше. Теперь его имя звучало при обсуждениях состава будущего правительства, и Кандидо наслаждался этим, потягивая вино.

Министр Испании? О, это было бы честью, особенно для человека, выросшего на улицах Мадрида, а не в дворцовых залах. Кандидо был убежден, что получит эту должность.

После ужина он отправился на прогулку и погрузился в атмосферу общего ликования.

На площади возле собора были установлены скудно декорированные подмостки. Любопытство побудило Кандидо подойти ближе. Подмостки окружала толпа людей – они смеялись над гротескной сценкой и исполнявшей ее актрисой. Публика была в восторге, ведь лучшего дня для того, чтобы посмеяться над королевой, и придумать было нельзя. В одном из номеров Изабелла II обращалась за помощью к служанке, и Кандидо вдруг не поверил своим глазам: служанку играла Пили ла Галларда! Что она делает в Севилье? Почему покинула Кубу? Его собственный поспешный отъезд с острова не дал ему возможности отыскать подругу Леонор. Он потерял ее из виду в порту и потом очень об этом жалел.

Инстинкт подсказывал Кандидо, что нужно поскорее уйти, но он, опасаясь привлечь к себе внимание, сел, чтобы досмотреть выступление до конца. Не прошло и минуты, как взгляд Пили упал на него. И она сразу его узнала. Запнувшись, она быстро закончила реплику и покинула сцену. Так было задумано по сценарию или она сбежала? Актриса, игравшая королеву, сделала вид, что так и должно быть, и публика продолжила хохотать, слушая, как она восклицает:

– На помощь! Даже моя служанка бежит из Испании, точно за ней гонится сам дьявол!

Возможно, это была удачная импровизация… Кандидо решил больше не ждать и ушел.

На следующий день во время встречи с видными деятелями революции он упоминал о своих связях в правительстве, о доверенных лицах, которые убеждали его, что у королевы нет особой поддержки ни в армии, ни в церкви, но он держался скромнее, чем собирался.

Когда Кандидо уходил, после того как узнал на сцене Пили, ему показалось, что за ним сквозь толпу следовала Леонор. А еще через некоторое время он уже в этом не сомневался. Он разглядел ее изуродованную руку и понял, что́ ей пришлось сделать, чтобы освободиться из колодок. Даже издалека он видел безумие, сверкавшее в ее глазах. Итак, его жена выжила и теперь преследует его. За кем она явилась – за сыном или за самим Кандидо? О, как не вовремя она вновь появилась в его жизни. Но, возможно, она просто хочет вернуть своего ребенка…

Зачем он забрал Лопе? Он ведь даже не уверен, что это его сын. Из мести или из желания продолжить свой род, иметь наследника? Мальчик напоминал ему о Леонор – единственной женщине, которую он любил. Она проникла в его душу и пробудила в ней чувство. Даже два чувства – любовь, которую Кандидо испытывал к Леонор, превратилась в дикую ненависть, когда он узнал, что жена была в объятиях Мауро. Он помнил презрение Тимотео и хотел бы снова с ним встретиться, чтобы спросить: разве любовь не разбудила в нем еще более страшного зверя? Почему те, кто утверждает, что способны испытывать эмоции, считают себя выше других? Следовало похоронить эти мысли и сосредоточиться на том, что происходит сейчас: Леонор вернулась за сыном, и это может навредить его политической карьере. Кандидо не мог этого допустить.

Он отправил сына впереди себя в Мадрид. Лопе путешествовал в дилижансе с кормилицей. Первую остановку они должны были сделать на почтовой станции в Кармоне.

Прежде чем вернуться к себе, Кандидо принял решение. В эту ночь его преследовали кошмары: Леонор гналась за ним сквозь толпу, ее культя светилась и истекала кровью. Утром Кандидо оседлал лошадь и отправился в путь.

Почтовая станция Кармоны находилась неподалеку от ручья. Пока работники кормили и поили его лошадь, Кандидо принялся разыскивать сына и кормилицу. Ему указали на дубовую рощицу у реки, где они укрылись от солнца. Безмятежная улыбка кормилицы застыла при виде приближающегося Кандидо.

– Давай сюда ребенка, – сухо произнес он.

Женщина без единого слова подошла к Кандидо и передала ему Лопе.

– Возвращайся в Сан-Фернандо, я с тобой свяжусь.

– Ребенку нужно поесть…

– Это тебя уже не

– Сеньор, что вы собираетесь делать? – осмелилась спросить кормилица, испугавшись за мальчика.

Кандидо не ответил. Он вернулся к почтовой станции с ребенком на руках, сел на лошадь и направился в Эсиху, намереваясь присоединиться к войскам генерала Серрано. Отъехав от станции, через несколько минут он спешился. Свернул с дороги, отошел подальше и бросил мальчика на землю, как мусор. Потом сел на лошадь и галопом помчался по залитой солнцем дороге. Крики ребенка, оставленного среди кустов и камней, некоторое время раздавались за его спиной, но не прошло и пяти минут, как Кандидо уже забыл о нем.

Основную часть армии можно было увидеть еще до ее появления из-за пыли, поднимаемой солдатами, конницей, повозками и пушками. Кандидо должен был возглавить отряд, направляющийся в Мадрид.

– Кандидо!

Этот голос застал его врасплох – словно приветствие родственника, явившегося на званый ужин, куда его никто не приглашал. Сидя на лошади, сгорбившись, ему улыбался сержант Викунья. Он выглядел как обычный севилец, вступивший в армию. Фиолетовое пятно на лице почернело, оно выглядело плохо и гноилось…

– Какая удача, что наши пути пересеклись! – широко улыбнулся Викунья.

– Почему у меня такое чувство, что удача тут ни при чем?

Кандидо привык к влиянию, которое имел на друга детства в Мадриде, и ему не понравилось, что тот заговорил с ним как с равным или, что еще хуже, свысока.

– Не стоит недооценивать волю случая, Кандидо. Это правда, я бежал из Мадрида, когда увидел, что королева проиграла битву. Я предполагал, что ты окажешься на правильной стороне, но не смог тебя найти. По правде говоря, я разочарован, что ты не предупредил меня. Вот как ты отплатил мне за преданность?

– У меня не было возможности с тобой связаться.

– Давай не будем лгать друг другу, мы слишком давно знакомы. Я ведь даже знаю твое настоящее имя, Эстебан Альфаро.

Кандидо хотелось выхватить пистолет из-за пояса и выстрелить Меченому между глаз, чтобы стереть его дурацкую улыбку, но всего в нескольких метрах от них ехали другие всадники… У Кандидо мелькнула мысль, что он легко мог бы оправдать это убийство, и он потянулся к рукояти пистолета.

– Я бы на твоем месте этого не делал. – Меченый заметил его движение. – Да и стрелок ты неважный. Если не убьешь меня с одного выстрела, мне хватит времени рассказать, кто ты на самом деле. Ты можешь объявить, что я королевский шпион и уничтожил десятки революционеров в Мадриде, но им будет плевать, когда они услышат все, что я знаю о тебе.

– Чего ты хочешь?

– О, мои желания весьма скромны. Хочу должность в том министерстве, которое, говорят, ты собираешься возглавить. Хорошую должность, которая позволит мне и дальше наслаждаться жизнью. И клянусь, тогда никто не узнает, чем ты занимался в «Санта Каталине де Баракоа». Подумай об этом.

Викунья пришпорил лошадь и быстро догнал удаляющуюся процессию. Кандидо задумался. Нет смысла тратить время и придумывать, как отомстить Меченому за шантаж. Он должен быть осторожным. Внезапно в голову ему пришла мысль: с чего это он решил, что Лопе для него обуза? Ему ведь нужно поддерживать новый образ: герой революции, потерявший любимую жену, сражается за свободу вместе с сыном. Один этот образ стоил тысячи слов: он бы опроверг клевету Меченого, выставил бы его безумцем, приспешником королевы, способным на любую подлость, лишь бы навредить Кандидо. Он развернул лошадь, пришпорил ее и гнал до тех пор, пока не вернулся к почтовой станции Кармона. Отыскал место, где бросил ребенка. Но ни Лопе, ни его следов там не оказалось.

Кандидо вернулся к почтовой станции и обратился к одному из работников:

– Я ищу младенца, которому всего несколько месяцев.

Работник, жевавший стебель чертополоха, мрачно на него посмотрел.

– Убирайтесь отсюда. Вы уехали, не заплатив за корм для лошади.

– Мне пришлось торопиться, но я вернулся, чтобы расплатиться и вернуть ребенка. Ты его видел?

– Не видел я никаких детей. Где деньги?

Они недовольно уставились друг на друга, но тут раздался детский плач. Кандидо направился к сараю, откуда он доносился. Внутри сидела испуганная кормилица с ребенком на руках.

– Не делайте с ним ничего, умоляю вас, сеньор! Я заберу его, только не причиняйте ему вреда!

Кандидо серьезно посмотрел на ребенка. В этот раз он даже не пытался изобразить на своем лице улыбку.

Пили присоединилась к труппе комиков, колесивших по стране и исполнявших сатирические пьесы, в которых они высмеивали королеву. Главной актрисе было уже за семьдесят, но она все еще мастерски смешила людей острыми репликами и гротескной внешностью. Ее звали Гриси, и ее связывали длительные отношения с антрепренером – одноглазым бывшим военным по имени Доносо. Тот решил, что, следуя за войском мятежников к Мадриду, труппа сможет неплохо заработать. Народный пыл следовало поддержать смехом. Люди охотно раскошеливались, и этим следовало воспользоваться. В конце концов, революция не будет длиться вечно.

– Леонор, не хочешь тоже сыграть какую-нибудь роль? Из тебя бы вышла прекрасная графиня Монтиджо, – сказала Пили.

Однако Леонор больше не хотела иметь ничего общего со сценой. Не хотела даже слышать о театре. Она проводила дни, бродя по Эсихе, постоялым дворам, площадям и тавернам в поисках Кандидо. В остальное время она забиралась в дилижанс, принадлежащий труппе, и часами сидела в нем с отсутствующим видом.

– Нет, Пили. Я больше не буду выступать. Я всего лишь калека.

Пили не пыталась настаивать или подбадривать подругу, она знала: ее это только расстроит. В тот вечер зрители встретили Пили аплодисментами и восхищенными возгласами, когда она вышла на сцену в необычном одеянии, которое они с Леонор придумали для вечной спутницы королевы, сестры Патросиньо. Вокруг звучали смех и аплодисменты, а Леонор бродила среди зрителей – она искала Кандидо, надеясь, что его привлечет представление, как это случилось в Севилье. Но не нашла его.

Смирившись с этим, Леонор стала наблюдать за выступлением. Она гордилась подругой: даже в такие неспокойные времена на самодельной сцене, установленной посреди площади, Пили раскрывалась и сияла. Она стала настоящей актрисой. Возможно, если бы ее жизнь сложилась иначе, если бы в ней не было Кандидо и Мауро, Леонор тоже добилась бы успеха. Несколько мгновений она позволила себе помечтать, но тут же вернулась к реальности – нужно найти Лопе и отомстить мужу. Когда выступление закончилось, Леонор предложила друзьям прогуляться по Эсихе. Не исключено, что Кандидо окажется среди военных, наводнивших город. Пили охотно согласилась. Она была рада видеть оживление Леонор. Пардиньяс, всегда готовый выпить, одним

На окраине города был разбит лагерь для солдат, с наступлением ночи они разбрелись по улицам, выпивали и горланили песни. Местные жители установили множество прилавков и торговали всевозможной едой – от гаспачо с булочками до ярко-желтых шариков йемас из яичных желтков, сахара и мякоти цитрусов и сладких лепешек.

Леонор, не оставлявшая надежды отыскать Кандидо, затерялась в толпе, а Пили с Пардиньясом подошли к прилавку, за которым местная женщина подавала вино, привезенное из находившейся неподалеку Монтильи. Пардиньяс одним глотком опустошил стакан.

– Налейте нам еще два стакана этого превосходного вина, сеньора, – попросил он.

– Не слишком ли ты быстро пьешь? – упрекнула его Пили.

– Алкоголь притупляет мысли. Его пары заполняют мою голову и туманят воспоминания, – пояснил писатель.

– Ты имеешь в виду Кандидо Серру, – без труда догадалась Пили.

– Кто имел с ним дело, тот видел ад. Сама знаешь, это не так просто забыть. Тем более когда опасаешься встретить его на каждом шагу.

– Но ты уже имел с ним дело, когда работал в театре, и позволял себе ему возражать.

– Я ведь не знал, кто он такой. Но как только узнал…

– Как только узнал, ты дал ему отпор, – перебила она.

– Не дал. – Пардиньяс сосредоточенно смотрел перед собой. Казалось, будто он на исповеди.

– За что ты себя истязаешь? – спросила Пили. – Я была там, тоже ездила в Баракоа. Если бы не твоя храбрость…

– Во мне ни грамма храбрости, Пили, – едва слышно произнес Пардиньяс. – В тот вечер, когда мы отправились в «Санта Каталину де Баракоа», я должен был поджечь заросли, вернуться, взять ружье и стрелять по охранникам. Первое я сделал, а вот второе и третье – нет. Знаешь, почему?

Пили покачала головой.

– Потому что увиделего. Огонь распространился очень быстро, всего за несколько секунд. И Кандидо вышел из дома. Я увидел его… Меня прошиб холодный пот, ноги подкосились… Сердце бешено заколотилось. Я будто пережил все, что рассказывал Тимотео.

– И что же было дальше?

– Я спрятался в джунглях, подальше от огня, и покинул укрытие только тогда, когда Кандидо ушел.

– Черт возьми, Пардиньяс… Ты мог помочь Леонор и Мауро!

– Знаю! Думаешь, мне легко с этим жить? В ту ночь погибли Мауро, Эмилиано, Росана… Леонор потеряла руку, потому что не могла освободиться из колодок. А что сделал я? Ничего. Я окаменел, как жена Лота, оглянувшаяся на разрушаемые небесным огнем Содом и Гоморру. Храбрость, которую я чувствую перед чистым листом бумаги, бесполезна в реальном мире. Я герой на словах и трус на деле. Вот что следует написать на моем надгробии! «Битвы, выигранные на страницах книг, в реальной жизни он проиграл!» – Пардиньяс допил вино и вернулся к прилавку, чтобы снова наполнить стакан. – Какая ирония: твое имя переводится как «мужественная», а вот я оказался трусом. Теперь ты понимаешь, почему я мечтаю забыться?

Пили тоже протянула свой стакан, чтобы его наполнили. Конечно, она понимала Пардиньяса. Смелой была только ее фамилия, сценический псевдоним. Кто они такие, чтобы читать друг другу проповеди? Каждый из них теперь будет раскаиваться, как умеет.

– Я видела Кандидо!

Они вдвоем обернулись к Леонор. Она выглядела растерянной и почему-то остановилась, не дойдя до них полутора метров, будто вросла в землю.

– Где? – спросила Пили.

– В лагере! Он пил с солдатами. Я бросилась на него, хотела выцарапать ему глаза, но меня оттащили и вышвырнули оттуда… Идемте же! Он там!

– Хорошо, Леонор, тише. Скажи, где именно ты его видела, я пойду с тобой, – сказал Пардиньяс.

– Там! Вот он! – Леонор указала на мужчину, который нес мешок с зерном.

– Это не Кандидо.. – Пили и Пардиньяс встревоженно переглянулись.

– Это он! Почему вы ничего не делаете? Это же он!

Пардиньяс взял Леонор за здоровую руку и повел к лавке с вином.

– Сегодня очень жарко. Выпей с нами. У вас есть лимонад? – спросил он женщину за стойкой.

– Только вино, – ответила та.

Леонор оперлась на хлипкий прилавок и впилась в нее пустым взглядом.

– Где мой сын? Что ты с ним сделал? – Она выглядела измученной, будто несколько дней скиталась в пустыне.

– А с этой что не так? – недовольно спросила женщина.

Пили подошла к подруге и ласково обняла ее за плечи.

– Пойдем в дилижанс, Леонор, отдохнем немного. День был долгим.

– Это Кандидо! Разве вы не видите? – закричала Леонор и попыталась схватить торговку за блузку.

– Уведите ее отсюда, или я ей все кости пересчитаю! И дважды повторять не буду.

Леонор вырвалась и хотела наброситься на торговку, но Пардиньяс успел ее остановить. Вместе с Пили они увели Леонор, выкрикивавшую угрозы.

Лавочница презрительно плюнула им вслед.

Труппа перебралась в Кордову. За все это время Леонор не произнесла ни слова. Она сидела на заднем сиденье дилижанса с потерянным видом, ни на что не реагируя, будто находилась где-то в другом месте – в запертой белой комнате без окон и дверей. Шея Леонор была напряжена, губы шевелились, шепча что-то неразборчивое. Она произносила не молитву, а клятву, и повторяла ее снова и снова. Пардиньяс пытался утешить ее, но тщетно. Леонор потеряла все – сына, любовь всей ее жизни, а теперь, судя по всему, и рассудок.

Прибыв в Кордову, актеры нашли площадь, чтобы установить свою небольшую сцену. Город бурлил как кипящий котел. Вести о приближении войск Изабеллы разнеслись по мощеным улицам и тавернам, и люди были взволнованы. Для борьбы с армией Бурбонов было сформировано ополчение из трехсот добровольцев. Пардиньяс, обеспокоенный происходящим, выходил на улицу и, смешавшись с толпой, узнавал новости. Вскоре на поездах прибыла артиллерия, и генерал Серрано разбил два лагеря в Вентас-де-Альколеа. Приближалось сражение.

Пардиньяс грустно качал головой. Он не выносил войн, пушек и выстрелов: они ранили его тонкую художественную натуру. Не терпел он и вида крови. Узнав о предстоящем столкновении, он уже чувствовал запах пороха. Задыхаясь, он вышел подышать свежим воздухом и через несколько минут увидел, как мимо прошла Леонор. Она решительно направлялась к крепостной стене.

– Леонор! Куда ты идешь?

Она не обернулась на зов и продолжила идти, будто ее вела невидимая рука. Пардиньяс пошел за ней. Вскоре Леонор остановилась у почтового отделения и наняла экипаж. Пардиньяс сел в него вместе с ней – она этого даже не заметила. Экипаж тронулся. Пардиньяс не знал, куда они направляются.

К полудню ожесточенные бои шли уже по обе стороны моста Альколеа, стратегической переправы через реку Гвадалквивир, откуда можно было спуститься в Кордову или подняться в Мадрид. Кандидо не был военным, но

Лагерь генерала находился на ферме Йегуэрос, рядом с одноименной рекой. Мятежники заняли хорошие позиции, а генерал Павия-и-Ласи, маркиз де Новаличес, человек, назначенный королевой на пост командующего армией, совершил ошибку, разместив пушки Круппа на передовых позициях. Армия впервые использовала эти орудия и недооценила их возможности. Снаряды сыпались в тыл вражеской армии, и урон от них был значительно меньше, чем предполагалось. Тем не менее с обеих сторон было немало убитых и раненых.

– Совещание с генералом Павия? – Генерал Серрано обратился к Кандидо за советом, и это была неожиданная привилегия. Именно такие моменты могли в будущем помочь ему занять желанный пост.

– Мы должны дать противнику шанс договориться о капитуляции, даже если он, скорее всего, откажется и нам придется сражаться до конца.

– Какой тогда смысл в переговорах?

– Генерал, вам не нужно прикладывать усилий, чтобы выиграть это сражение. Вы уже победили. Теперь нужно позаботиться о том, чтобы история запомнила ваше великодушие к врагу.

Генерал воспринял слова Кандидо благосклонно. Взывать к тщеславию человека, которому суждено войти в историю, – это всегда работает. Более того, предположение Кандидо сбылось: маркиз де Новаличес не сдался, хотя и осознавал свое невыгодное положение. Сражение продолжилось.

Авторитет Кандидо рос, он был этому рад и наконец присоединился к сражению, расположившись на фланге Десильи, который обстреливали слабее всего. Раздавались взрывы, сражавшихся осыпало землей. Выстрелы, крики, смерть… Пушечное ядро попало в солдат недалеко от места, где находился Кандидо. Десяток тел взлетели на воздух. Приблизившись, Кандидо увидел тяжело раненного мужчину: его накрыло шрапнелью. Боль исказила лицо, с детства вызывавшее у Кандидо отвращение. Меченый тянулся к своей ноге – она была раздроблена, из кровавого месива торчала блестящая, как перламутр, кость.

– Помоги мне, Кандидо! – Меченый достал нож и отрезал штанину. Чтобы спасти его, необходимо было ампутировать ногу и наложить жгут.

Кандидо посмотрел в потное, забрызганное грязью лицо бывшего друга.

– Ты должен поблагодарить меня, Викунья. Если бы не я, твоя жизнь была бы гораздо хуже.

Меченый с испугом смотрел на него. Кандидо вонзил нож ему в живот и надавил, пронзая сталью. А потом ушел, оставив позади мертвое тело последнего свидетеля его прошлой жизни.

Кандидо огляделся, желая убедиться, что никто не видел того, что он сделал. И застыл на месте. Что это – реальность или игра воображения? Посреди поля битвы стояла Леонор. Она не обращала внимания на пушечные выстрелы, на пули, свистящие в воздухе, на взмыленных лошадей, на отряды, перемещавшиеся, чтобы занять более выгодную позицию… Как она там оказалась? Леонор спокойно стояла под пулями, точно сомнамбула, и это было по-настоящему страшно. Артиллерийский снаряд упал в нескольких футах от Кандидо, его подбросило, ударило о дерево, осыпало песком. В течение нескольких головокружительных секунд он думал об этой безумной женщине и о ее сыне Лопе, которого он отправил в Мадрид как раз в тот момент, когда начались военные действия. Доберется ли мальчик до столицы?..

Раздался второй взрыв, и его накрыла тишина.

Леонор не слышала выстрелов, ее не ослеплял блеск штыков. Она не замечала агонии раненых, не чувствовала ужаса битвы. Она не обратила внимания на радостные крики солдат, видевших маркиза Новаличеса с изуродованным лицом. Войска Изабеллы терпели поражение. Войска мятежников творили кровавую расправу. Но Леонор брела по полю битвы, будто по зеленой лужайке. Она наклонялась к погибшим и заглядывала им в лица.

В сумерках, когда сражение стало стихать и лишь со стороны Виллафранки доносились отдаленные выстрелы, Леонор подошла к мосту Альколеа. Королевские войска отступили в сторону Эль-Карпио. Революционеры складывали трупы на парапет моста, чтобы освободить проезд. Леонор осмотрела каждое мертвое тело под взглядами недоумевающих солдат. Раздавались приказы защищаться или отступать; войска Изабеллы еще не капитулировали, а Леонор продолжала свое дело, поднимая головы погибших за волосы, чтобы удобнее было смотреть в лица. Шальная пуля попала в труп солдата, которого она осматривала. Леонор медленно пошла дальше.

Она бы продолжала так, пока не осмотрела бы все сваленные в кучу тела, но тут на мосту появился мужчина. Он был вне себя от страха, кричал и звал ее. Он схватил Леонор, уволок с моста, а потом и с поля битвы и повел ее в сторону фермы Йегуэрос. Это был Пардиньяс. Он пришел на помощь подруге, как только преодолел ужас, который у него вызывали взрывы, свист пуль и крики.

– Пойдем, Леонор, нужно уходить. – Писатель тянул ее за обрубок, рыдая от страха.

Леонор ничего не ответила. Она не знала, где находится и который сейчас час, не узнавала человека, который тащил ее за собой, как корову на веревке. Леонор позволила себя увести, хотя позади оставалось еще множество трупов, которые она не осмотрела, – ей уже стало все равно.

На ферме Пардиньяс усадил ее в плетеное кресло и протянул кувшин, чтобы она попила. И тут Леонор закричала.

Она кричала и кричала, будто внутри нее проснулся какой-то зверь. Вопли, вырывавшиеся из ее груди, разрывали ночь, заглушая звуки сражения.

Леонор открыла глаза и заморгала, чтобы привыкнуть к свету. Она не знала, где находится. Встать ей не удалось – она лежала на соломенном матрасе и была привязана. Веревки перетягивали ей грудь, живот и ноги. Солнечные лучи пробивались в окно на потолке. Комната, в которой она находилась, была обставлена скромно – деревянный сундук, письменный стол, рукомойник. Повернув голову, Леонор увидела рядом с кроватью столик со свечой в подсвечнике. Она закричала, но никто не пришел. Вокруг было тихо и спокойно. Леонор попыталась освободиться, но узлы оказались слишком тугими. Что произошло? Она помнила вспышки и выстрелы, и как взметались песок и пыль, и трупы на мосту… Но не помнила, что делала на поле боя.

Она услышала шаги на лестнице – мерные, как удары барабана самбомбы. Дверь отворилась. Леонор задержала дыхание… и с облегчением вздохнула, увидев Пили.

– Наконец-то ты проснулась, – ласково сказала подруга.

– Что я здесь делаю? Почему я связана?

– Выбора не было, ты кричала и дралась… В тебя будто бес вселился. Мы боялись, что ты себе навредишь. Ты тут уже третий день.

– Третий день? Я ничего не помню… какие-то обрывки, поле боя… где мы?

– На постоялом дворе неподалеку от Виллануэва-де-лос-Инфантес. Мы решили больше не идти за армией. Деньги неплохие, но следовать за ними слишком опасно.

– Это правда, что я ходила по полю боя?

Пили рассказала подруге все, что

– Теперь тебе есть что рассказать внукам, – рассмеялась Пили. – Ты участвовала в битве при Альколеа, которой ознаменовался успех революции. Изабелла II бежала во Францию.

– Революция победила? – Леонор подумала о Мауро.

Воспоминание о нем пронзило ее сердце, она ощутила фантомную боль в руке, которую отсекла себе на «Санта Каталине де Баракоа».

– Да, победила. Посмотрим, что теперь будет. Наши антимонархические пьесы скоро потеряют актуальность, придется придумывать что-нибудь новое. Было бы славно поставить новое произведение Пардиньяса. Если только тебе удастся заставить его писать… Кажется, это труднее, чем изгнать королеву из Испании.

– Где он сейчас? Пишет или пьет?

– А ты как думаешь?

Леонор обессиленно вздохнула.

– Развяжи меня…

Пили начала возиться с веревками.

– Сегодня вечером я выступлю в деревне, в пяти километрах отсюда. Аквилино обещал прийти и присмотреть за тобой. Хозяйка постоялого двора сказала, что принесет тебе бульон.

Освободившись, Леонор вытянула здоровую руку и поморщилась от боли. Все у нее затекло.

– Обещай, что поешь.

Леонор медленно села.

– Обними меня. – Пили крепко прижала ее к себе.

– Ступай! Тебе пора готовиться к выступлению. Рассмеши людей, им это нужно.

– Так и будет.

Когда Пили ушла, Леонор встала, чтобы размять ноги, почувствовала головокружение и снова легла.

Во второй половине дня хозяйка постоялого двора принесла ей обещанный бульон. Это была коренастая, грубоватая, но отзывчивая женщина по имени Долорес. Она приготовила Леонор восстанавливающие отвары, обмыла ее, смачивая тряпку в тазу, и рассказала новости. В газетах писали, что королевский дворец разграблен; ополчение изгнало грабителей и теперь проводит перепись украденного имущества. В Мадриде царит хаос. Люди вышли на улицы, Пуэрта-дель-Соль заполнена людьми. Все счастливы и празднуют, сторонники королевы разбежались или попрятались, как мыши.

Также Долорес объяснила, как правильно обращаться со световым окном: в комнате была палка, которой можно было подтолкнуть раму и открыть окно, чтобы впустить свежий воздух. А для того, чтобы прикрыть его соломенным навесом, нужно было просунуть палку в специальное металлическое кольцо и потянуть в сторону.

– Я слишком толстая, чтобы постоянно подниматься к тебе по лестнице.

– Спасибо, Долорес. Вы знаете, где сейчас Пардиньяс?

– Тот пьянчуга? Наверняка выпивает в какой-нибудь таверне. С тех пор как вы приехали, он только этим и занят.

Пардиньяс размышлял о том, что с ним теперь будет. Лучше всего было бы поехать в Мадрид, снять дешевую комнату и попытаться написать пьесу для Ардериуса или любого другого антрепренера, который оценит его талант, даже если для этого ему придется опуститься до сочинения пошлых стишков: дурной вкус овладел испанской публикой, как Прим – страной. Если Леонор почувствует себя лучше, он мог бы написать что-нибудь и для нее. Однако, чтобы люди перестали пялиться на ее культю, ей придется обнажить ноги… Вот о чем он думал, когда в таверне к нему подсел мужчина. Пардиньяс замер, как ночное животное, внезапно оказавшееся на ярком свету.

– Вижу, ты меня не забыл.

Кандидо Серра почти не изменился после их последней встречи в Гаване. Он был влиятельным человеком на Кубе и остался им в Испании. Его худощавое и угловатое тело, слегка сгорбившееся под тяжестью лет, и голубые водянистые глаза, как у рептилий, таившихся в джунглях, оставались все такими же.

– Как ты меня нашел? – в ужасе спросил Пардиньяс.

– В наши неспокойные времена не так уж много комиков, путешествующих в дилижансах. Где Леонор?

– Уехала с этими комиками в Левант.

– Я только что говорил с парнишкой, который нес их вещи. Очень любезный молодой человек. За пару монет позволил обыскать дилижанс, и Леонор там не было.

Кандидо подозвал трактирщика и потребовал кувшин вина. Он явно не собирался никуда уходить в ближайшее время.

– Леонор тронулась умом в Альколеа. Мы оставили ее там отдыхать и набираться сил.

– Это правда, она спятила. Я сам видел, как она бродила под пушечными залпами.

– Поэтому нам и пришлось ее оставить.

– Забавно: у тебя настоящий дар выдумывать невероятные истории, но ты один из худших лжецов, которых я знаю. Аквилино, тебе же известно, я не остановлюсь, пока не узнаю правду.

Бокал дрогнул в руке Пардиньяса. Он залпом допил вино, оставил несколько монет на столе и встал.

– Мне нужно идти.

Кандидо схватил его за руку и мягким рывком усадил обратно на табурет.

– Где Леонор?

– Я не собираюсь тебе этого говорить…

Кандидо рассмеялся.

– Скажешь, или твоя жизнь превратится в кошмар. Ты никогда меня не забудешь, не сможешь сомкнуть глаз, потому что в любой момент к тебе в спальню или в ту дыру, где ты спишь, сможет ворваться тот, кто перережет тебе горло во сне. Ты будешь дрожать от страха каждый день, Пардиньяс. Такой жизни ты хочешь? Но если ты скажешь, где Леонор, тебя ждет прекрасная жизнь в театре, с овациями, поклонницами и актерами, готовыми на все, чтобы сыграть в одной из твоих пьес. Ты талантлив, я всегда это признавал.

Пардиньяс вспотел. Ему хотелось выпить еще, но стакан опустел, а наполнить его из кувшина Кандидо означало бы, что он сдался. Он вдруг почувствовал облегчение: этот демон не знает, кто автор рукописи о восточном сахарном заводе. Разве у Пардиньяса был бы шанс уйти от Кандидо живым, если бы он знал? Нет, тот ведь убивал всех, кто хоть как-то был связан с рукописью. Ему хотелось бежать от этого мужчины, от его липкого присутствия, от его глаз, которые горели, как два блуждающих огонька. Ему нужно было скрыться от монстра, который превратил жизнь Тимотео в ад.

– Если я тебе расскажу, пообещаешь, что мы больше никогда не увидимся?

Кандидо взял кувшин с вином. Он наполнил два бокала и со зловещей улыбкой поднял свой.

Леонор удивилась, что хозяйка постоялого двора не принесла ужин, как делала каждый вечер. Пардиньяс тоже не пришел, но это-то было не удивительно – наверняка пьянствует в таверне. Она закрыла палкой световое окно, опустила соломенный навес. Леонор улеглась на жесткий, неудобный матрас и стала думать о Мауро. Как бы ей хотелось сейчас лежать в его объятиях. Она черпала в воспоминаниях силы, чтобы оставаться в сознании – ее война еще не окончена. Она закончится лишь тогда, когда Леонор возьмет Лопе на руки. Безумие, охватившее ее во время сражения при Альколеа, заставило ее потерять столько времени! Она не

Скрипнула лестница – кто-то поднимался наверх. Дверь раздражающе медленно открылась, будто пришедший хотел, чтобы его до последнего не было видно.

– Наконец-то мы снова одни.

Леонор узнала голос раньше, чем разглядела лицо. Это был Кандидо. Она видела, как он улыбнулся в темноте. Когда она потянулась за палкой, ей в живот вонзился нож. Боль была сильной, но обжигающая ненависть оказалась сильнее – она дала Леонор силы, чтобы схватить палку и ударить Кандидо по голове, а потом еще раз и еще… Он упал. Леонор встала с ножом, воткнутым ей в живот. В слабом свете, проникающем сквозь дверь, она видела своего мужа, неподвижно лежавшего на полу. Вокруг него расплывалась темная лужа. Она выбралась из комнаты, спустилась по лестнице и вышла во двор. На мешках с пшеницей лежала Долорес. Ее большой живот был исколот ножом, а на груди расплывалось большое красное пятно. Кровь текла, пропитывая зерно, сыпавшееся из распоротых мешков. Больше во дворе никого не было.

Завыла тощая собака. Фонарь у входа освещал улицу. Постоялый двор находился на окраине, у Леонор не хватило бы сил добраться до деревни, она слабела с каждым шагом. Ей нужно было спрятаться. Она увидела круглую деревянную крышку в земле и отодвинула ее. Это был колодец. Внизу плескалась темная вода. Леонор споткнулась о ведро, привязанное к железному крюку, вбитому в землю. Она медленно побрела в конюшню, думая, что это не самое надежное укрытие. Кандидо может ее там отыскать. Леонор заметила большую кадку. Она могла бы спрятаться внутри, но, если Кандидо найдет ее там, ей уже не сбежать. Вокруг постоялого двора не было леса, только голая равнина. Несколько тонких деревьев, чахлый кустарник… У Леонор потемнело в глазах, ноги стали подкашиваться. Времени искать укрытие не осталось. Она спряталась за кадкой.

Дверь распахнулась от сильного удара. Леонор услышала шаги, прерывистое дыхание, похожее на хрип бешеной собаки. Дверь конюшни слетела с петель. Леонор подумала, что Кандидо, должно быть, сильно ранен, ведь она несколько раз ударила его палкой по голове. Может быть, он потеряет сознание или свалится в колодец – она оставила его открытым… Может быть, ему не удастся ее отыскать. Леонор подумала о Мауро, о своем сыне и о том, какой счастливой была, когда танцевала на сцене в театре-буфф. Она посмотрела на оливковые деревья перед собой и представила, как ветви нежно подхватывают ее и возносят наверх, под самую крону, чтобы защитить. На мгновение ей показалось, что это и вправду случилось. Но это были не ветви оливы, а крепкая рука Кандидо. Он тащил ее за волосы, как мешок с зерном.

– Твоя песенка спета, сурипанта.

Каждый вдох отдавался в животе болью. У Леонор не осталось сил защищаться. Она посмотрела Кандидо в глаза.

– Где мой сын?

– Зачем тебе знать? – спросил он.

И столкнул Леонор в колодец.

– Сеньор Серра, мы потрясены новостями, пришедшими с Кубы. Мы бы хотели услышать ваше мнение об этой ситуации. Вы знакомы с Карлосом Мануэлем де Сеспедесом? Он не входит в число крупнейших плантаторов острова, владеет лишь несколькими небольшими сахарными заводами. Самый крупный из них – «Демахагуа», недалеко от города Мансанильо. Карлос Мануэль де Сеспедес освободил всех своих рабов и осмелился восстать против испанцев. Он начал революцию, которую уже не остановить. С его восстания началась война, которая грозила распространиться по всей колонии.

Конечно, Кандидо знал его, все на Кубе друг друга знали. Однако он не предполагал, что именно Сеспедес решит провозгласить независимость Кубы. Что еще хуже – это оказалось первой проблемой, которую ему поручили решить на посту министра иностранных дел, который он занял в новом правительстве. Перед ним стояли временный президент Серрано, военный министр Прим и морской министр – адмирал Топете.

– В последнее время на острове усилилась борьба с рабством, – начал свою речь Кандидо. – Я предупреждал вас об этом в нашей первой беседе. Думаю, нам следовало опередить наших врагов и отменить рабство.

– Время еще есть?

– Не знаю, но мы можем это выяснить, мой генерал.

Прим, человек прагматичный, больше склонялся к лечению, чем к ампутации, но Топете считал, что необходимо продемонстрировать силу.

– Речь идет не о рабах или вольноотпущенниках. Восставшие рабы, пусть и вооруженные, не представляют опасности. Все дело в этом плантаторе, Сеспедесе. Раз он развязал войну, значит, решил, что ему это выгодно.

– И что вы предлагаете, адмирал? – спросил Серрано.

– Нужна твердая рука. Отправим на Кубу солдат и задавим восстание на корню, прежде чем повстанцы задавят нас.

– Насколько нам известно, Соединенные Штаты могут поддержать повстанцев. Возможно, будет разумно подавить сторонников независимости до того, как это произойдет, – предположил Прим. – Как вы на это смотрите, Серра?

Кандидо не мог выступить против Прима, своего главного покровителя в правительстве, хотя и не одобрял его решения. По имеющимся данным, адмирал Топете хотел объединить два министерства – военно-морского флота и иностранных дел – в одно и сам намеревался войти в него. Тогда он, Кандидо, будет исключен из правительства… Что ж, если они хотят войны, он посоветует им отправить на Кубу войска.

– Я знаю испанскую крепость в Баямо. Испании не стоит бояться кубинских повстанцев.

Кандидо покинул собрание в мрачном расположении духа. Этот натиск он выдержал, но его позиции ослабевают. Когда он только прибыл в Мадрид, генерал Прим радушно принял его, пригласил на ужин к себе домой, чтобы узнать его взгляды, а после предложил пост министра, но испанская политика оказалась сложнее, чем Кандидо думал. Вокруг полно стервятников, только и ждущих, чтобы кто-то впал в немилость. Интерес правительства к колонии на Кубе ему был невыгоден. После того как его сделали министром, ему пришлось опровергнуть некоторые слухи о себе, распространявшиеся на острове. И пока что он с успехом исполнял роль жертвы клеветников. Каждый министр время от времени страдал от клеветы, но, если Кандидо, как предполагается, окажется в авангарде борьбы с мятежниками, его враги начнут точить ножи.

Как всегда, в неспокойное для себя время Кандидо нашел утешение в театре. Впервые с тех пор, как он вернулся в Испанию, он отправился на улицу Магдалены, в театр-буфф. Там по-прежнему блистала мадридская труппа Ардериуса, хотя он читал в газетах, что последняя премьера отличается от привычного репертуара: «Театр-буфф идет в ногу с современностью» – писали в «Беспристрастном». Газета предсказывала, что новая пьеса под названием «Индиано», о разбогатевшем в

В начале пьесы он улыбнулся: как бы Ардериус ни хотел создать серьезный и современный театр, он остался верен своим принципам – на сцену вышла группа красивых танцовщиц, одетых так, будто они коренные жительницы Южной Америки… Сурипанты стали кружиться под бой барабанов. Некоторые девушки напоминали Леонор. Да, Ардериус не потерял чутья на женскую красоту.

В пьесе рассказывалось о жизни плантатора на Кубе, который женился на молодой испанке. Он жестоко обращался с рабами на своих сахарных заводах – сажал в колодки, пытал, насаживал на кол. Кандидо замер, увидев собственное прошлое, представленное на сцене. В истории также присутствовал любовный треугольник между плантатором, его молодой женой-испанкой и галисийцем, который приехал на остров попытать счастья и страдал от плохого обращения вместе с чернокожими рабами. Кандидо возненавидел молодого галисийца – в его образе на сцене будто появился Мауро, точно призрак, вызванный во время спиритического сеанса. Кандидо рассердился на себя за то, что ему мерещится в пьесе сходство с его собственной жизнью. Однако когда галисиец умер от рук плантатора на его сахарном заводе, зрители ахнули, а Кандидо убедился в том, что ему не мерещится.

Сюжет пьесы был не просто похож на его жизнь – это и была его жизнь. Кто-то написал пьесу о прошлом, которое он так тщательно скрывал. Галисиец умер, когда индиано вскрыл ему голову во время жуткого ритуала. Кандидо следовало бы покинуть ложу, но нездоровое любопытство, а может, и тщеславие при виде реакции зрителей на зверства, изображенные на сцене, заставили его остаться на месте.

Во втором акте молодая испанка приехала в Кадис в тот самый день, когда началась революция. Ее сопровождала сурипанта по имени Пили – автор пьесы все меньше старался завуалировать реальность… Пили смешила публику своим легкомыслием и ужимками. Испанка разыскивала своего мужа, которого винила в убийстве галисийца, своего любовника, величайшей любви ее жизни. Романтические штампы, которые описывали эту любовь, казались Кандидо до смешного нелепыми. Но зрители так не считали: некоторые дамы в зале всплакнули, когда главная героиня произносила слащавый монолог о своей утраченной любви. Незадолго до кульминации появился новый персонаж – писатель-пьяница, который присоединился к испанке в ее крестовом походе. Кандидо усмехнулся – Пардиньяса играл красивый и крепкий молодой человек.

Кандидо старался наблюдать за представлением со стороны, но происходящее на сцене прожгло дыру в его сердце. Зрители сочувствовали главной героине, а каждое появление плантатора встречали смехом, презрением и негодующими криками. Актера, игравшего плантатора, стареющего мужчину средних лет с лицом, скрытым под толстым слоем грима, осыпали насмешками. Кандидо не мог оторвать взгляда от сцены.

В кульминации пьесы индиано стал угрожать писателю, чтобы тот выдал ему местонахождение испанки, его бывшей жены. Индиано ворвался в спальню женщины, вонзил нож ей в живот, а затем бросил ее в колодец. Зрители в ужасе закричали, протестуя против такого поворота сюжета. Против финала, в котором зло победило. Вдруг у колодца что-то зашевелилось – на сцене появился писатель-пьяница. Он обвел взглядом зрителей и произнес драматичный, полный мук совести монолог об ужасах, что индиано творил на своем сахарном заводе «Санта Каталина де Баракоа», который по справедливости следовало назвать адом.

Писатель каялся в собственной трусости – замалчивая преступления, он становился их соучастником. Единственный храбрый поступок, который он совершил, – написал о них в рукописи. Демон держал его в своей власти, но пришло время избавиться от этих уз и от уз пьянства. Писатель открыл колодец и с большим усилием вытащил оттуда женщину, из живота которой торчал нож. Писатель извлек его, а затем залил рану виски из своей фляжки. Он снял рубаху и разорвал ее на бинты, чтобы остановить кровотечение, а потом отнес женщину на руках в ближайшее поселение, Виллануэва-де-лос-Инфантес, и сельский врач спас ей жизнь. Актер завершил свой монолог словами о том, что искупление, если оно вообще возможно для его измученной души, заключалось в том, что он написал пьесу, в которой обличал преступления индиано. Жизнь несправедлива, и не всегда бывает так, как хочется, но хороший финал всегда можно придумать. Вымысел дарован нам для того, чтобы прожить жизни, которые у нас отняли, чтобы мечтать о невозможных, украденных у нас мирах, чтобы будоражить разум и дух.

– Жизнь – не всегда лишь то, что с нами случается, но и то, что мы себе представляем. И пьеса, которую вы увидели, тому доказательство. В ней вымысел, но и правда тоже. И не только потому, что все показанное в ней произошло на самом деле, но и потому, что посредством этого вымысла можно изменить реальность и наказать виновника этих ужасов.

Кандидо не верил своим глазам. Никто не может знать о том, как закончилась эта история… О том, что произошло в Виллануэва-де-лос-Инфантес. Его встревожили слова о том, что эта пьеса может изменить реальность. Он не знал, какова будет реакция прессы, но реакция зрителей была очевидна: люди в зале громко аплодировали и заставили актеров повторно явиться на поклон. Автора пьесы вызвали на сцену бурными овациями. Из-за кулис взволнованно вышел Аквилино Пардиньяс. Прежде чем Кандидо успел понять, что происходит, в нос ему ударил запах земли, словно от разрытой могилы. Кто-то подкрался к нему сзади и принес с собой этот запах, но он не успел обернуться, чтобы увидеть, кто это. Ледяной металл вонзился ему в горло и плавным движением рассек шею. В горле заклокотала кровь. Кандидо забился, точно рыба, выброшенная на берег.

– Прямо сейчас Пили забирает моего сына из твоего дома. Он вырастет и даже не вспомнит о тебе.

Кандидо вытаращил глаза, узнав голос женщины, которую все еще любил. Он попытался хоть что-то сказать, но уже не мог. Аплодисменты, гремевшие в зале, заглушили его предсмертные хрипы.

Леонор казалось, что зал приветствует и ее, и ей захотелось поклониться зрителям из темноты ложи.

Наступил вечер, и Леонор повесила плакат «Все билеты проданы». Зрители собрались, чтобы приветствовать нового короля, Амадея Савойского. Он прибыл из Италии, чтобы править страной после долгого периода междуцарствия. Когда пышная королевская свита прошествовала мимо, а крики толпы стихли, люди начали постепенно

Симпатичная и разговорчивая билетерша без одной руки пользовалась в театре-варьете популярностью. Когда она продавала билеты, на коленях у нее сидел ее трехлетний сын. Она была так красива и естественна, и многие были бы рады увидеть ее на сцене. Никто не знал, что Ардериус часто предлагал ей вернуться, но она всегда отвечала одно и то же: ее время как актрисы прошло, и единственная роль, которую она теперь хочет играть, – это роль матери. Не знали они и того, что она едва не потеряла этого улыбчивого мальчугана, а когда вновь обрела его, стала самой счастливой женщиной на свете.

– Леонор, после сегодняшней премьеры мы пойдем ужинать в «Лхарди». Ты не можешь отказаться.

– Прости, Ардериус. Ты же знаешь – я оставила Лопе у соседки, мне нужно забрать его.

– Уверен, она сможет побыть с ним еще пару часов.

– Она-то сможет, нояне смогу обойтись без того, чтобы прочитать сыну сказку на ночь.

Антрепренер изогнул бровь, но понял, что спорить с Леонор бессмысленно. Все, что ее теперь занимало, – это сын и работа, а веселые предрассветные часы в Мадриде остались позади.

Вернувшись домой, Леонор расскажет Лопе о его отце Мауро, наивном и прекрасном человеке, который боролся за справедливость и свободу и отдал жизнь за свои идеалы. Или, может быть, она расскажет ему о рабах на далеких островах, о людях, которые ведут борьбу с угнетением. Она хотела, чтобы Лопе научился мечтать и строить воображаемый путь к своему счастью, потому что была убеждена: только так можно защитить бедное, потерянное и беззащитное человеческое существо от суровой реальности этого мира.

– Какую историю ты хочешь услышать сегодня? – спросила Леонор у Лопе, который уже свернулся калачиком у нее на коленях. Они вдвоем укрылись в полутьме его детской, готовые с головой нырнуть в воображаемые жизни.

Об авторе

На фото слева направо: Антонио, Хорхе, Агустин

В 2021 году исторический триллер «Зверь» популярного автора Кармен Мола был удостоен одной из самых престижных литературных премий Испании – «Планета» (Premio Planeta).

На церемонии вручения премии в Национальном музее искусств Каталонии в Барселоне после объявления имени лауреата на сцену, ко всеобщему изумлению, вышли трое мужчин.

Так весь мир узнал, что писательницы Кармен Мола, представленной издательством читательской публике как «замужняя женщина-профессор, в свободное от преподавания и воспитания троих детей время пишущая чрезвычайно жесткие триллеры и скрывающаяся под псевдонимом для сохранения анонимности», – не существует.

Это коллективный псевдоним трех известных телевизионных сценаристов и писателей: Антонио Мерсеро, Хорхе Диаcа и Агустина Мартинеса.

Кроме бестселлера «Зверь», изданного в одной только Испании тиражом более миллиона экземпляров, с именем Кармен Мола на обложке вышли пять книг серии «Инспектор полиции Элена Бланко»: «Цыганская невеста» (2018), «Пурпурная Сеть» (2019), «Малютка» (2020), «Молчание матерей» (2022), «Клан» (2024) и исторический триллер «Пламя ада» (2023).

=♦=♦=♦=

Атмосферная, полная драматизма и ярких исторических деталей, с интригующим непредсказуемым сюжетом… Захватывающее сочетание мрачного детектива и авантюрного романа.

Actes Sud

…Неважно, кто стоит за псевдонимом Кармен Мола. Что действительно имеет значение – это то, что с этим именем на обложке выходят ошеломляюще оригинальные, захватывающие триллеры.

La Vanguardia

Примечания

Добрый вечер(фр.).

Уйди, не приближайся(фр.).

Мне нечем дышать, Клара(фр.).

Клара! Довольно, не нужно больше ничего рассказывать. Поднимайся наверх!(фр.).

Сядь рядом со мной(фр.).

Я не могу допустить, чтобы это находилось рядом со мной(фр.).

Он заперт в Аду(фр.).

Ты должна убить демона(фр.).

Спасибо за чтение

Вернуться к книге