Падение в небо

От автора

Янина Хмель

Падение в небо

«Любовь состоит из одной души, обитающей в двух телах».

Аристотель

Жизнь Давида

Ирландия, Бушмилс

1916 год

Огонь

Ранней осенью в северной Ирландии темнеет быстрее, чем весной и летом, но ночи всё ещё остаются тёплыми, будто весь день кто-то собирает тепло, чтобы укутывать после захода солнца путников, как одеялом.

Я поправил сползающую лямку рюкзака и ускорился, пробираясь к железнодорожной станции в наползающей темноте. Сердце отдавалось частыми ударами с каждым шагом, но не от набранной скорости — какое-то неприятное предчувствие не проходило весь день, а к вечеру только усилилось.

Не успел я отойти от дома и пару шагов, как услышал голос матери:

— Сынок! — Она в лёгком платье выпорхнула из дома и подбежала ко мне, протягивая ещё дымящиеся пирожки на выстиранном голубом платочке. — Твои любимые!

— Вечером попробую, ма, — поцеловал её руку.

— Самые румяные тебе выбрала, — умоляюще посмотрела мне в глаза она.

Я сдался под этим любящим взглядом и положил тёплые пирожки в рюкзак, быстро закинул его на плечо и улыбнулся:

— Опаздываю на поезд.

— До вечера! — крикнула мама мне вслед.

Когда я подходил к железнодорожной станции, это утреннее воспоминание всплыло в мыслях. Конечно же, я забыл о пирожках.

Вскочил на перрон и удивлённо посмотрел по сторонам: вокруг было пусто и тихо, что необычно для вечернего рейса из города. Я присел на скамью, откинувшись на спинку, и прикрыл глаза. Немного закемарил, а проснулся оттого, что кто-то рядом чиркнул спичкой.

Поднял веки и увидел Томаса, дежурного станции, он прикуривал сигарету. Зажал между зубами скрученную папироску, поднося к краю спичку, на которой пылал огонёк.

— А ты чего здесь, Дэв? — промычал Томас, стряхивая спичку и выдувая дым.

— Поезд жду.

— Так ушёл же, — он снова затянулся.

— Как ушёл?

— Минут пятнадцать назад, — пожал плечами Томас, выпуская ещё одно колечко дыма.

— А следующий?

— Утром.

Я вздохнул. Понятно теперь, почему вокруг так тихо и пусто.

— Хочешь пирожок? — Я посмотрел на Томаса.

— Спасибо, я уже ужинал, — тот докурил и выбросил окурок. Потянулся ещё за одной: — Будешь?

— Не курю.

Томас сделал ещё несколько затяжек, отстрельнул непотушенную сигарету в урну и вернулся в свою каморку.

Я достал из рюкзака холодные пирожки, съел все и мысленно поблагодарил мать, которая настояла на том, чтобы я взял их.

Стемнело быстро. Глаза закрывались, и я решил поспать до утреннего поезда. Дремал, но не проваливался в глубокий сон, был на грани между сновидениями и явью. Как будто рядом что-то горело. Яркие вспышки огня проскальзывали даже через опущенные веки. Проснулся я от запаха гари.

— Что-то горит? — произнёс спросонья.

— Не, это я курю, — ответил Томас. — Может, поспишь в моей каморке? Там, конечно, не священное ложе, но удобнее, чем на этом дереве, — затянулся и указал кивком на скамью.

— Скоро уже рассвет, — я снял рюкзак с плеча и положил рядом, — ещё утренний поезд просплю.

— Я тебя разбужу, — усмехнулся дежурный.

— Спасибо за предложение, но я останусь здесь.

— Ну как хочешь! — Томас скрылся в своей каморке.

Я снова закрыл глаза.

Снится мне открытое окно. Рама с облупившейся побледневшей голубой краской. Застиранная, пожелтевшая со временем занавеска, что колышется на слабом ветру. На подоконнике стоит свеча на белом блюдце с голубой каёмкой. Чья-то рука подносит к фитилю свечи зажжённую спичку. Вспыхивает огонёк.

— Ложись, голубушка, — слышен низкий мужской голос.

— Может, что случилось? — отвечает ему взволнованный женский.

— Скорее всего на поезд опоздал.

— Скорее всего, — эхом отдаётся женский.

Кто-то подул на свечу. Огонёк погас.

Ветер усилился. Занавеска выскочила в открытое окно, а потом вернулась в дом, скинув с подоконника блюдечко.

Проснулся я тяжело дыша. Потому что знал это окно, эту раму с облупившейся голубой краской, эту застиранную занавеску и это блюдечко со свечой на подоконнике. И эти два голоса были мне знакомы. И руку с поднесённой спичкой я целовал минувшим утром.

В груди вновь задрожала тревога — предвестник чего-то нехорошего, граничащего с опасностью.

— Не замёрз? — услышал хриплый голос Томаса. Тот вновь вышел покурить.

— Сколько до первого поезда?

— Минут тридцать, коль не задержится.

Я кивнул и вновь прикрыл глаза. Спать уже не хотелось, тревога комом застряла в горле. В бодрствовании время тянулось дольше. Я часто моргал, чтобы не заснуть, но не заметил, как снова провалился в сон.

Вижу дом, объятый оранжевыми языками пламени. К дому бегут люди с вёдрами воды. Облако дыма поднимается над крышей. Старые доски трещат и проваливаются внутрь…

Я подскочил от этого грохота, перед глазами всё было застлано дымом, я потёр глаза и увидел, что это к станции приближается первый поезд.

Ответственность

Мои родители прожили счастливую жизнь во взаимной любви и умерли в один день. Они были для меня примером. Что бы ни поджидало их за новым поворотом, они всегда были вдвоём против проблем, никакие трудности не разделяли их друг против друга.

Их смерть стала переломным моментом, когда во мне открылся дар.

Наш дом сгорел, когда родители спали, поэтому они не почувствовали запаха дыма и задохнулись. Когда огонь потушили и забрались в то, что осталось от дома, тела родителей нашли в почти нетронутой огнём кровати, они лежали, прижимаясь друг к другу и держась за руки.

Я был очень привязан к родителям. Мама говорила, что я с самого детства хорошо чувствовал людей — их эмоции, особенно страхи. Иногда я предчувствовал какие-то события. Но все сны были лишь предвестниками, я никогда не успевал что-то изменить. Желание помогать людям было тем, что подтолкнуло меня выучиться на священника. Мама, конечно, мечтала, чтобы я женился и подарил ей внуков, но отец не стал отговаривать и даже оплатил всё обучение.

Я не спал уже больше трёх суток: сгоревший дом, похороны родителей, соболезнования от прихожан — всё смешалось в едином круговороте событий и слов. Моё тело устало без сна, разум тоже сдался, — и тогда я отключился на целые сутки. А когда проснулся, память проснулась вместе со мной. В сознание ворвались воспоминания о моей предыдущей жизни.

Сначала я подумал, что это всего лишь сон, где я был женщиной, которая совершила ошибку в прошлой жизни, и теперь ей нужно всё исправить. Вот только это был не сон, а воспоминания. И вместе с ними во мне проснулся дар:

Я не отступил от своего желания посвятить всю оставшуюся жизнь помощи тем, кто в ней нуждался. Потеря родителей только укрепила его. Ведь в молитве я находил успокоение для своей души.

Не помню, когда и как возникло это желание, но как только я принял решение стать священником, как будто Вселенная пошла навстречу мне: я нашёл опытного наставника, отец выделил мне нужную сумму на учёбу, в деревенской церкви старый священник искал себе преемника и увидел его во мне.

Всё складывалось правильно. Я чувствовал какое-то послание в том, что Всевышний забрал моих родителей к себе — как будто даровал им вечный рай за мой выбор. Я скорбел, но без мыслей о том, что не смогу жить без них, и без слёз, от которых их душам было бы тяжелее.

Моя потеря была болезненной, но эта боль очищала меня, делала сильнее в моей вере. Через это очищение я становился тем, кем должен был стать в этой жизни.

Я понимал, что беру ответственность не только за свою жизнь и своё будущее, но и за жизни других людей, которые доверяли мне тайны, обнажая свои души перед Всевышним через меня.

Она

Прихожане церкви, в которой я готовился принять сан, любили и уважали меня. Они говорили, что я читаю мысли. Я слышал в их мыслях то же самое. Они так думали не всерьёз, но были совершенно правы. Я подсказывал им как поступить, давал добрые советы, часто они не могли сформулировать свой вопрос, но у меня уже был готов ответ для них.

Небольшая деревня Бушмилс располагалась на берегу реки Буш и с 1608 года была известна на всю страну своей одноимённой вискикурней[1]. Каждый житель знал друг друга, помогал ближнему, если тот нуждался в помощи.

Я закончил учёбу в городе спустя несколько недель после трагедии, старый священник сразу же принял меня к себе в приход, давал ночлег, пока я строил новый дом на месте сгоревшего. Он называл меня своим преемником и позволял по воскресеньям исповедовать прихожан.

На одном из утренних чтений молитвы я заметил девушку. Раньше я не видел её в нашей церкви. Она сидела возле выхода на корточках, держа на коленях холст и водя по нему кистью. Пока священник читал, я рассматривал её. Она напомнила мне лесную фею: платье было тёмно-коричневого цвета в мелкий узор, будто бы соткано из сухих листьев, даже в медных длинных волосах торчали то ли листочки, то ли веточки, наверное, зацепившиеся за пряди случайно, но казалось, будто вплетены туда нарочно, из-под длинного подола платья выглядывали грубые ботинки, которые так не вязались с её тонким станом — она держала спину ровно всю молитву, будто на её макушке лежала тяжёлая книга. Чтение молитвы подошло к концу, и я отвлёкся на прихожан, а когда вновь посмотрел в сторону выхода, девушки там уже не было, что ещё больше усилило во мне ощущение, будто я увидел лесную фею, которая снова затерялась среди деревьев и кустарников.

Вечером старый священник хотел сам пойти в исповедальню, но в последнюю минуту доверил сегодняшние исповеди мне. Я никогда не видел лиц тех, кто приходил выговориться, но всегда различал их по голосу и по голосу их мыслей. От прихожан меня отделяло окно, которое было завешено плотной материей.

Первой по ту сторону присела девушка, которая молчала, но я отчётливо услышал её мысль:«Может быть, когда я исповедуюсь, мне станет легче…»

Я терпеливо ждал, пока она заговорит. Но через несколько минут с края окна показалась её ладонь, на которой лежал сложенный в несколько раз листок. Я осторожно взял его, её рука на мгновение замерла в воздухе, а потом исчезла. Я развернул бумагу и прочитал:«Я не могу говорить».

— Вы можете сказать мне всё, — ответил ей, предположив, что она боится доверить мне свою тайну. — Здесь вас слышу только я и Всевышний.

Вновь в окошке показалась её ладонь с листком. На нём было написано:«Я немая».

— Это не проблема, — уверил её я, — у вас с собой много бумаги?

Она протянула следующий листок, где было только одно слово:«Достаточно».

— Как вас зовут?

Она протянула ещё одно письмо, где аккуратным почерком было выведено:«Айрин».

— У вас красивое имя, Айрин. Вы знаете, что оно означает?

Спустя мгновение я получил ответ:«Боль».

А в мыслях девушка добавила:«Боль, которую мне никогда не стереть из памяти».

— Расскажите, что вас тревожит, Айрин.

Я услышал, как грифель скользит по бумаге. Материя, отделяющая нас друг от друга шелохнулась, вновь показалась её рука. Когда я забирал это письмо, коснулся её и почувствовал, как холодна ладонь.

В письме было написано:«Вы обещаете, что мне полегчает, если я расскажу вам?»

Я задумался. Я никогда никому не врал, поэтому не мог пообещать того, в чём не был уверен сам.

«Он что, заснул?»

— Я не могу вам этого пообещать, Айрин, — ответил ей. — Но вам станет легче, если поделитесь. А вот станет ли легче от само́й ситуации, этого мне, к сожалению, неизвестно.

«Пожалуй, я пока не готова»,— пронеслось в её мыслях. Показалась рука с очередным посланием:«Попробую в другой раз».

Я не стал давить на неё.

— Приходите, когда будете готовы, Айрин. Я здесь каждое воскресенье.

Её шаги были едва уловимыми, лёгкими, будто она не шла, а парила по воздуху, не касаясь земли.

Никогда не слышал её имя среди прихожан. Голос мыслей такой же уникальный у каждого, как голос человека. Я не слышал его раньше. И чутьё мне подсказывало, что эта та лесная фея, которую я видел утром на чтении молитвы у выхода с холстом.

Я сохранил все её бумажные послания и ждал, когда она будет готова поделиться со мной своей историей.

Ее история

В следующее воскресенье она пришла.

— Привет, Айрин, — поздоровался я, когда она присела по ту сторону исповедальни.

«Как он узнал, что это я?»— услышал её мысли.

Я молчал, дожидаясь протянутого листка.

В окне показалась уже знакомая мне ладонь. Я развернул письмо:«Как вы догадались, что это я?»

— У каждого человека особенный запах, — не соврал я. Но не добавил: как и особенный голос мысли.

Ещё один листок:«И чем я пахну?»

А в голове её тихо пронеслось:«Только если травами, которые собирала для тётушки».

— Мятой, гвоздикой и лимоном, — ответил я. Сильнее всего я

Она протянула мне следующий листок:«А вы пахнете мёдом».

— Вы готовы поделиться со мной своей историей, Айрин?

«Наверное, я никогда не буду готова», — мысленно ответила мне Айрин.

— Представьте, что я умею читать мысли.

Она протянула мне ещё один листок:«А вы, правда, умеете их читать?»

— Так говорят прихожане церкви. Хотите проверить?

В следующем листке было всего одно слово:«Хочу».

— Тогда уберите бумагу и карандаш подальше, сядьте поудобнее, закройте глаза и подумайте о том, что хотите сказать…

«Я не с рождения немая,— начала она. —Меня изнасиловал отчим. Я не знаю… не знаю почему, но что-то сказать после… после того случая у меня не получается. Как будто в ту… ужасную минуту я забыла, что могу выражать мысли словами».

В её голове возникло то самое воспоминание в ярких картинках, которые я видел ещё несколько раз во снах после этой встречи.

Отчим зажал ей рот толстой грязной ладонью, которая воняла мокрой землёй и виски. Чтобы она молчала. Но Айрин и не думала кричать. Лишь пару раз всхлипнула, а потом беззвучно глотала слёзы вместе с болью. Он резко задрал её юбку и стал лапать там, где её ещё никто никогда не касался. А потом стал пальцами раздирать плоть. Ей хотелось вскрикнуть, но она боялась. Боялась, что он сделает ещё больнее. Поэтому терпела каждое грубое прикосновение. А когда он вошёл в неё, она прикусила язык и почувствовала вкус крови во рту. А потом и запах. Только этот запах был другой: тошнотворный и унизительный. И исходил он снизу. Айрин замутило, но грубая вонючая рука, которая всё ещё зажимала ей рот, сдерживала рвотные позывы. Она уже не просто плакала — она захлёбывалась слезами, её тело содрогалось от беззвучных рыданий. Она чувствовала, как что-то липкое потекло по ногам. Внутри всё горело и болело. Когда отчим отстранился и убрал руку от её рта, она отвернулась, до последнего сдерживая рвоту. Когда он похлопал её по спине — её стошнило.

Как острые стрелы, меня пронзили чувство жалости к Айрин и чувство ненависти к её отчиму. Она вздрогнула и, оборвав, оттолкнула это воспоминание.

— А что на это сказала твоя мать?

Мне было сложно говорить, потому что в горле стоял ком злости. Я так и не научился справляться с ней, заглушать её, не выпускать наружу. Именно это было моей просьбой в каждой утренней молитве: избавиться от злости в своём сердце, научиться прощать всех. Особенно тех, кто не заслуживает прощения.

«Мама не поверила мне. Назвала лгуньей,— Айрин помолчала, а потом, понизив голос, продолжила: —Она порвала моё письмо, в котором я ей всё рассказала о произошедшем, бросила обрывки мне в лицо и дала пощёчину. Тогда я ушла».

— Куда ты ушла? — сглотнул я.

«Недалеко от реки живёт тётушка Лула, она собирает травы и лечит больных. Её все считают колдуньей. Она приютила меня, я помогаю ей. Лула поверила мне, пожалела. Позволила остаться с ней».

— Я тоже верю, — сказал я.

В её голове стало тихо. До неё только теперь дошло осознание, что я отвечал на её мысли.

«Так это… правда?»

— Правда, — ответил я.

Опять напряжённая тишина в её голове.

— Наверное, это моё наказание…

«За что?»

— Ты поверишь, если я скажу, что в прошлой жизни был женщиной?

В её мыслях проскользнула улыбка:«Быть мужчиной — это наказание?»

— Никогда не думал об этом в таком ключе…

«Я тоже за что-то наказана… им?»

Впервые я не знал, что ответить.

«Почему ты молчишь?»

— Потому что не знаю, что сказать.

«А за что наказан ты?»

— Моя душа совершила страшную ошибку, — впервые в этой жизни я кому-то открыл свою тайну.

Айрин не посчитала меня сумасшедшим. В её мыслях не было недоверия или осуждения.

— Ты, правда, веришь мне?

«Ты же мне поверил…»

Отрицание

Айрин приходила ко мне на исповедь каждое воскресенье. По утрам ежедневно посещала церковь, но как будто не слышала молитвы, а была увлечена холстом, палитрой красок и кистью.

Я запрещал себе смотреть на неё, боялся, что в моём взгляде кто-нибудь прочтёт то, что я хотел бы скрыть. Потому что стыдился — чувствовал, что отношусь к ней иначе, не как к другим прихожанам. И я не хотел, чтобы это почувствовал кто-то ещё. Я не хотел, чтобы это почувствовала Айрин.

Но она как будто желала выпытать у меня это признание. Вытащить его из меня. Так пронзительно смотрела на меня каждый раз, будто пыталась разглядеть сквозь кожу и кости мою душу. А моя душа… принадлежала Всевышнему.

Порой люди сами строят преграды: между собой и другим человеком, между собой и своими мечтами, между собой и своими чувствами. Прячутся за невидимой стеной, но втайне надеются, что другой человек, мечты или чувства пробьют её, вне зависимости от толщины и материала.

Айрин пыталась разрушить мою стену.

«Ты единственный, кто меня слышит», — призналась Айрин на исповеди. Она рассказывала мне о своём хобби, о том, с каким удовольствием смешивает краски, чтобы подобрать нужный оттенок. В то утро, когда я заметил её у выхода, она рисовала меня.

— Ты очень талантлива, Айрин, — честно сказал я, когда она подарила мне этот портрет.

«Я мало рисовала до…»

— До изнасилования? — продолжил за неё я.

«Да».

— Иногда истинный дар в человеке открывается не в лучшие моменты его жизни.

«Маме не нравились мои рисунки. Она считала меня… бездарностью. Когда я нарисовала её, она порвала портрет».

— Ты точно не бездарность. И мне нравится мой портрет.

«Ещё я люблю рисовать небо…»

— Почему именно небо?

«До встречи с тобой только оно слышало меня…»

Мы переглянулись. Я первый отвёл глаза.

«Ты веришь в любовь с первого взгляда?»— услышал голос Айрин в своей голове.

— Я верю в родственность душ, — посмотрел ей в глаза.

«Что такое родственность душ?»

— Это знание открылось мне вместе с даром и воспоминаниями о прошлой жизни.

«И что это значит?»

— Что у каждого человека есть родственная душа. Она перерождается из жизни в жизнь вместе с его душой. Это тот человек, кого ты уже любил в прошлой жизни. То есть… — я вздохнул, — ты не влюбляешься в него, ты вспоминаешь свою любовь к нему.

«И у меня есть такой человек?»

— Да.

«И у тебя?»

— Да.

«Ты знаешь, кто это?»

— Я его ещё не встретил.

«Как ты это понял?»

— Из прошлой жизни мне известно, что мысли единственного человека я не смогу прочитать. Он — моя родственная душа.

— Наверное, — я никогда раньше не задумывался об этом, — почувствовать…

Ее любовь

После последней исповеди Айрин не приходила на утреннюю молитву вот уже семь дней. За это время Бог мог заново создать Землю.

Я думал, что чем-то обидел её. И мысли о ней не давали сосредоточиться на том, что должно было занимать меня. Эти семь дней я сомневался, готов ли принять сан.

Старый священник не торопил меня:

— Это решение ты должен тщательно взвесить, потому что отменить его будет невозможно.

— Наверное, я никогда не буду готов, — воскресную исповедь он вёл сам, и я последний исповедовался ему. Как только я озвучил эту мысль, понял, что так думала Айрин.

В этот день я впервые признался себе, что скучаю по ней.

— Всему своё время, сын мой, — ответил мне священник.

— Скажите, вы верите в реинкарнацию?

— Церковь отвергает все представления о перевоплощении души человека.

— А вы?

— Ежели душа верит, я не имею права переубеждать…

— Я смогу с такой верой принять сан?

— Скажу так: это не помешает тебе принять сан. Но есть и другие препятствия, которые могут встать на твоём пути.

— Знаю, — вздохнул я. В моих мыслях снова была Айрин.

На следующее утро я встретился с ней глазами на молитве. Это была первая молитва, которую читал перед прихожанами я.

«Я скучала!»— послала мне она и улыбнулась.

Я смущённо опустил глаза в пол и продолжил читать.

После молитвы я вышел на свежий воздух. Айрин почти сразу оказалась рядом, я даже отдышаться от непрерывного чтения не успел.

— Привет, Айрин, — откашлялся я, посмотрев на неё.

Если в первую встречу я разглядел в ней лесную фею, то в этот раз она была настоящим солнцем. Не помню, чтобы у неё было так много веснушек, или я просто не смотрел на неё так внимательно. Рыжие волосы были собраны в небрежный пучок на макушке, но несколько коротких прядей спадали на лицо. На ней было бледно-жёлтое платье с длинным рукавом. А на ногах — всё те же грубые ботинки, которые снова выбивались из её тёплого образа.

«Прости, я была занята. Помогала тётушке», — как будто оправдываясь за своё отсутствие, подумала она.

Я ничего не ответил ей.

«Ты читаешь утренние молитвы увлекательнее, чем старый священник», — прочёл в её мыслях я.

— Я скоро приму сан.

Я хотел поблагодарить её за комплимент и сказать, что рад видеть её. Но говорил совсем не то, что думал.

«Смелое решение…— лишь ответила мне она, а чуть погодя добавила: —Наверное, это твоё место. Когда ты читал молитву… я верила каждому слову. Как будто ты передавал её от своей души к моей душе».

Я молчал.

«Расскажешь мне о любви?»

— О любви… — выдохнул я. — Ничто не существенно и всё меркнет под светом Истинной любви. Она бесконечна. Любовь долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине, всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит.[2]

«А если не из библии, а как чувствуешь сам?»

— Настоящая любовь… это соитие духа, а не плоти. Это доверие другому: себя и своих чувств. Взаимно и только взаимно… — я помолчал. Айрин тоже ни о чём не думала. — Любовь лишь внутри, — шёпотом продолжил я, — не снаружи. Нет никаких половинок, только целостные духовно могут быть вместе. Ни расстояния, ни время, ни какие-либо события — ничего не может изменить силу чувств, если они настоящие и идут из жизни в жизнь.

«А как эту любовь почувствовать? Как её не упустить?»

— Вряд ли можно упустить её, если однажды обретёшь, — пожал плечами я.

«И ты готов отказаться от неё?»

— Я не отказываюсь.

«Но если ты примешь сан, а после встретишь свою родственную душу, ты никогда не сможешь с ней быть. Верно?»

Я кивнул, не в силах произнести эти две буквы — ДА.

«А я?»— спросила она, поднимая голову, чтобы посмотреть мне в глаза.

Я вопросительно сощурился.

«Я встречу свою родственную душу? Или, быть может, я её уже… упустила?»

— Я не знаю, Айрин.

«А что если, я…» — Её мысли вдруг оборвались. Потом проскочила одна, которая эхом повторялась уже в моей голове:«…люблю тебя?»

— Айрин…

Её мысли вдруг стали очень резкими. Как будто она хлестала меня словами по щекам.

«Нет, не нужно мне сейчас говорить про свою прошлую жизнь. И про то, что ты бы почувствовал, если бы я была той самой. А что, если это всё иллюзия? Почему ты не можешь любить меня, а я тебя? Ответь мне!»

Её эмоции загорались, как бумага от поднесённой к ней спички. А роль спички исполнял я.

Что, если она была права? А я неправ. Что, если я тоже люблю её? Той самой любовью, которой мне не хватает для жизни? Для этой жизни.

Айрин с вызовом смотрела на меня.

— Любовь может быть только взаимной, — ответил я, отводя глаза.

«Ты можешь доказать мне, что не любишь меня?»

До этого момента я не знал, что доказывать нелюбовь сложнее, чем любовь. Не знал, кто больше нуждался: она во мне или я в ней.

«Скажи, чтобы я ушла! И я больше никогда не появлюсь в этой твоей жизни!»

Айрин была настолько уверена в своих мыслях, что мне стало страшно. За неё. За себя. За нас.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, — признался я.

Откровение

Каждый раз, когда она засыпала на моём плече, я не слышал её мысли. И в такие минуты я хотел бы, чтобы Айрин была моей родственной душой.

В иные минуты, когда в её голове были нескончаемые вопросы, я чувствовал, будто жертвую собой и своим временем ради её счастья. Иногда я сомневался в искренности этой жертвы. Я ощущал себя узником её мыслей.

Вместе с воспоминаниями из прошлой жизни мне открылись таинства о родственности душ. В этом была какая-то значимость: научиться доверять свою жизнь, душу и тело, не зная, о чём думает твой человек. Не искать подвоха. Верить. Чувствовать. Любить.

Я не нашёл ответа на вопрос, почему получил свой дар. И был ли он даром… Или проклятием? У меня никогда не было желания читать мысли других людей. Я всегда считал, что правда — непотопляема. И если бы несколько лет назад корабль,

Я чувствовал, когда мне лгут. Мама часто говорила, что я вынюхиватель правды. А я просто видел ложь.

Я был эмпатичным: сопереживал не потому, чтобы обо мне думали «он такой добрый и сочувствующий», а потому что это шло из глубины души, искренне. Я как будто не умел иначе.

Плохими или хорошими не рождаются. Это каждодневный выбор. Когда вместо злости и мести ты осознанно выбираешь любовь и помощь, понимаешь, что в твоём сердце любви становится только больше, сколько бы ты ни отдал.

Я отрёкся от сана. Попросту не мог одновременно быть с Айрин и служить Богу. Поэтому во всём признался старому священнику, не в силах больше разрываться между чувствами и церковью.

— Мне очень не хочется отпускать тебя, сын мой, — сказал мне он, — но я принимаю любое твоё решение, если оно идёт от твоего сердца.

Я пока не понимал, откуда шло моё решение. Но я доверился своему чутью.

— О чём вы сейчас думаете?

Мне казалось, что я никогда не слышал его мысли.

— Наверное, я давно уже не думаю, — пожал плечами священник. — Не забиваю голову мечтами, тяжёлыми думами, метаниями.«Я уже своё отдумал…»— добавил он мысленно.

Ее мысли

Мы с Айрин стали жить вместе. Тётушка Лула выделила нам комнату, пока я занимался строительством нового дома на земле, на которой сгорел родительский дом.

Айрин не расставалась с холстом и красками. Я смастерил для неё мольберт, она могла долгими часами не отходить от него. Чаще всего Айрин рисовала небо. Я любовался ею в такие моменты. Когда она сидела перед мольбертом, в её мыслях было так же тихо, как когда она засыпала. Кисть была продолжением её руки, резкими и плавными мазками она превращала белый холст в настоящее произведение искусства.

Мы так и жили долгое время в нашем тихом мире, где я говорил за двоих, а она чувствовала — тоже за двоих. В её мыслях ни разу не промелькнул упрёк о том, что я не люблю.

«А ты меня хочешь?»

Она отложила кисть в сторону, убирая перепачканную краской прядь волос с лица.

Я смущённо отвёл глаза.

«Ну, ответь же! Да или нет⁈»— требовала она.

— Я не знаю…

«Ты всё знаешь!»— вызывающе подумала она.

— Я не знаю ничего, что связано с тобой! — тяжело выдохнул я.

«Мне не нравится твоё имя…— Айрин внезапно перевела тему. —Но зато я без ума от твоих локонов и глаз, цвет которых так и не смогла разгадать».

— Вполне нормальное имя, — пожал плечами я, смутившись от комплиментов. Убрал отросшие кудри с лица.

«А как тебя звали в прошлой жизни?»

— Давай не будем об этом говорить.

«Ну-у… Говоришь только ты. Я думаю!— В её мыслях опять проскочила усмешка. —Наверное, нелепо со стороны смотрится…»

Я вздохнул.

«Мне жаль, что я не могу тебе ответить. Я бездарная, немая и глупая… Да, ты действительно не можешь любить такую!»

— Айрин…

«Что, не знаешь, что ответить?»

— Я хотел бы любить тебя, правда.

«Так почему не любишь? Почему сам всё усложняешь?»

Только мужчиной я понимаю, насколько женщина сложна и проста одновременно. Я помню, каково это — быть женщиной. Но когда я смотрю на женщину глазами мужчины, как будто всё, что я помнил из прошлой жизни в женском воплощении, моментально испаряется из моей памяти.

Мы сидели на берегу. Она ближе к обрыву, я чуть поодаль. Я молча наблюдал за тем, как она делала наброски карандашом в своём альбоме, а потом резко вырывала листы, мяла их, бросая в реку, а они, как белые кораблики, плыли по течению.

Айрин откинула в сторону альбом, сжала карандаш в ладони, я услышал, как он хрустнул, Айрин выбросила его в реку.

Когда в её голове проскользнуло:«А если бы я упала в реку, утонула бы?»,я напрягся. Айрин успокоила, повернувшись ко мне лицом:«Не бойся, я не доставлю тебе такого удовольствия — смотреть на моё тело сверху вниз!»

— Тебе бы повезло, если бы ты сразу захлебнулась. Удар по воде подобен тысяче ножей, вонзённых в тело. На несколько мгновений ты полностью потеряешь контроль над собой.

«Не отвяжешься от меня так просто в этой жизни, не надейся!»— Айрин пронзила меня строгим взглядом.

— Я уже привык к тебе, — честно признался ей.

«У тебя такой глубокий взгляд. И такой необыкновенный цвет глаз. Никогда не видела оттенка красивее. Я пытаюсь… пытаюсь смешать краски, чтобы передать их цвет! Но каждый раз получается отвратительный коричневый. А твои глаза… они будто пчелиный мёд!»

Айрин пристально смотрела на моё лицо.«А ещё… в своих снах я представляю, как ты касаешься меня. Как водишь своими длинными нежными пальцами там…— она смутилась и моргнула, а потом вновь посмотрела перед собой, продолжая мысль, —там… где никто, кроме… отчима, не касался».

Уже долгое время я не замечал за собой сексуального влечения, а сейчас почувствовал ответную реакцию своего тела на её мысли. Когда она стала вспоминать свои сны и я увидел их её глазами, нервно сглотнул.

— Я никогда не спрашивал о твоём возрасте.

«Я немая уже восемь лет. Ненамного ты меня старше, Давид!»— впервые за всё время она обратилась ко мне по имени.

Я посмотрел на неё удивлённо:

— Я не говорил, сколько мне.

«А это неважно!»

Айрин медленно поднялась и подошла ко мне, остановилась в нескольких сантиметрах. Я ощущал её дыхание на своём лице. Она подняла руку и медленно поднесла ладонь к моей щеке. В её глазах опять застыл вызов, которым она обожала забрасывать меня, как молниями. Айрин не моргала и не отводила взгляд.

Я схватил её за талию и притянул к себе. Она улыбалась, отгоняя все мысли, кроме одной.«Хочу!»— повторялось в её голове.

И я хотел.

Я сжал её волосы и стянул их на затылке, Айрин запрокинула голову, но продолжала смотреть мне в глаза.

«А если мне не понравится?»— подумала она.

Я поднял её голову вверх за подбородок и поцеловал.

«А что если…»— не прекращала думать она.

— Айрин!

Я отпустил её и отвернулся.

«Прости…»

— Обычно девушку можно заткнуть поцелуем! — сорвался я.

«Ты сам говорил, что я необычная!»

Я не смотрел на неё, пытаясь выровнять дыхание. Огонь внутри меня разливался по телу, всё ближе подбираясь к нервным окончаниям.

«Ты меня не хочешь?»

— Да ты издеваешься, —

«Ты хорошо целуешься!»— Пронеслось в её голове.

Я отстранился от её губ и прошептал:

— Прекрати… думать.

«Я буду думать всегда»,— ответила мне Айрин.

Я нащупал рукой разрез её юбки и запустил туда руку.

«Я хочу нежности! Мне хватило грубости сполна».

— Я знаю, чего ты хочешь, — прошипел я в ответ. И лёг на землю, опуская её поверх себя.

«Я не хочу быть сверху!»

— Айрин, — я выдохнул и убрал руки с её бёдер, подложив их под голову, — я так не могу.

«Но почему же? Читать мысли девушки во время секса для мужчины должно быть очень выигрышно. Разве нет?»

— Теперь я так не думаю.

«Хорошо, я могу остаться сверху. Тебе что, не нравится быть сверху?»

— Мне не нравится, что я не могу перестать слышать твои мысли.

«А ты думаешь во время секса?» —прилетело мне в ответ.

— Думаю, — фыркнул я.

«Тогда почему ты винишь меня в том, что думаю я⁈»

— В отличие от меня, ты не знаешь, о чём я думаю.

«О той, которая твоя родственная душа. А я не она! И ты не можешь принять меня такой — думающей. Во время секса. Во время поцелуя. Всегда, чёрт возьми!»

Она поднялась, одёрнула юбку и пошла прочь, иногда спотыкаясь и путаясь в длинном подоле.

— Айрин! — окликнул её я.

«Отстань! Ты хотел, чтобы я ушла — я ухожу!— Она даже не обернулась, споткнувшись ещё пару раз. —Чёрт!»

— Остановись, пожалуйста!

«И не подумаю! Слышишь? Не подумаю!»

Её мысли были пропитаны злостью и обидой. И они становились мне не слышны с каждым её шагом от меня.

Осмысление

Айрин металась. То она уверяла меня, что ей достаточно любить меня, что вовсе не нужна моя взаимность. То я видел упрёк в её взгляде. Он лишь на секунду появлялся в васильковых глазах, потом мгновенно испарялся. Но я всегда успевал заметить его.

Когда она обиделась и ушла, я впервые отчётливо понял, что не хочу, чтобы она уходила от меня. Что я действительно боюсь потерять её. Мне страшно, что она когда-нибудь исчезнет из моей жизни.

Я поднял глаза к небу и тихо-тихо произнёс вслух:

— Даже если моя родственная душа где-то ждёт меня, я прошу у неё прощения, ведь пока жива эта женщина, я обещаю себе всегда быть рядом с ней. Если никакой другой любви, кроме как между родственными душами, не существует, значит, я буду любить её другой — особенной любовью. Которая родилась во мне для неё. Я хочу слышать её дыхание рядом, слышать её мысли, даже если буду знать, что она не мой человек.

Я глубоко вздохнул, ощущая, как запершило горло от долгого монолога. Я не думал о том, что кто-то может наблюдать со стороны, что я говорю сам с собой, задрав голову вверх. Я всё равно продолжал:

— Никогда не верил в то, что где-то в мире есть моя половина. Не верил в половины, которые встречаясь становится одним целым. Кто-то выбирает одиночество. Ему это нужно! И он при этом не половинка кого-то или для кого-то, а вполне себе целый человек.

С каждым словом мой голос становился громче, увереннее. Смелее. Я как будто читал молитву, но не для прихожан одной маленькой церкви, а для всего мира.

— Я не могу отрицать свои чувства к Айрин. Даже если это противоречит тому, что я вспомнил из прошлой жизни. Не могу и не хочу! Я не хочу её потерять… Даже если она не та самая, не моя родственная душа.

Что это, если не признание себе в том, что есть единственная истина? И эта истина никогда не сокрыта от человека, потому что она рождается с ним, она есть в его душе всегда.

Когда возвращался домой, я уже знал, что скажу Айрин.

Ее слова

— Она пришла? — тихо спросил я тётушку Лулу, когда зашёл в дом.

Лула заваривала чай:

— Отнеси ей.

Я взял чашку из её рук.

— Злится?

— Плачет, — посмотрела мне в глаза тётушка.

Я опустил взгляд.

— Да, с ней нелегко. Она невозможная! Но в то же время — она невероятная! У неё огромное сердце. И оно полностью заполнено любовью к тебе.

— Я знаю, — ответил я, не поднимая глаз.

— Тогда почему же доводишь её до слёз?

— Потому что не мог ответить ей взаимностью.

Я вошёл в нашу комнату. Айрин сидела на полу, положив руки на край кровати, а на них — голову.

— Тётушка заварила тебе чай.

Она даже не повернулась на мой голос. И в голове её было тихо.

— Пахнет вкусно.

«Мятой, гвоздикой и лимоном?»

Так пахли васильки, цвета которых были её глаза. Так пахла она в нашу первую встречу.

— Мёдом, — улыбнулся я. Присел на корточки возле неё и поставил чашку рядом.

Айрин повернулась и уткнулась заплаканным лицом мне в грудь.

«Я думала, что ты не обидишь меня, потому что знаешь, насколько это больно. Но ты сделал хуже! Ты отказался принимать мою любовь!— Её мысли беспорядочно прыгали. —Вселенная накажет тебя за твоё предательство!»

Она обвила мою шею.

Я был готов принять любое наказание, лишь бы она не страдала.

— Айрин, я буду любить тебя так, как умею. Я буду учиться любить тебя так, как ты этого заслуживаешь.

— А я люблю тебя так, чёрт возьми, как никто никогда не полюбит! — громко и отчётливо выкрикнула Айрин.

Я замер, прижимая её к себе. Потом прислушался — в её голове не было ни одной мысли. Точнее: я их не слышал.

— Айрин…

Я медленно поднялся, высвобождаясь из объятий, и отошёл на пару шагов от неё.

— Отстань! — строго и также громко сказала она.

— Ты…

Её глаза округлились — она сама только сейчас поняла, что говорит, а не думает. Айрин поднесла ладонь к своим искусанным губам, всё ещё смотря прямо мне в глаза.

— Я… — Удивление на её лице сменилось испугом. По её щекам покатились слёзы, одна за другой. Айрин закрыла лицо ладонями. — Ты меня слышишь? — прошептала она.

Я смотрел на неё и ничего не мог ответить, потому что был застигнут эмоциями врасплох. Меня потряхивало от внезапного озарения:вот она, твоя родственная душа, перед тобой!

— Это… это чудо! — Айрин бросилась мне на шею.

Я обнял её одной рукой, второй приглаживал растрёпанные в разные стороны локоны.

— А мысли? — Айрин отстранилась, пристально

Я отрицательно помотал головой.

— Видишь, что любовь к тебе сделала со мной⁈ — она говорила так, будто никогда не была немой. А я слышал её так, будто всегда слышал этот голос.

— Посмейся, пожалуйста! — попросил я.

И она рассмеялась, отпрянула от меня и закружилась, хлопая в ладоши. Потом присела и расплакалась, обхватив коленки руками. А потом подскочила и обессиленно рухнула в мои объятья.

— Я говорю! И смеюсь!

А я не мог насладиться этим смехом, с любовью смотря на неё.

Она трогала свои губы, кричала во весь голос, смеялась, целовала меня, плакала, а потом выдохлась и опустилась на кровать.

Я прилёг рядом.

Она медленно и тихо подвинулась ближе, положив голову мне на грудь.

— Теперь ты не слышишь мои мысли?

Я слышал только её учащённое дыхание и громкое сердцебиение.

— Не слышу, — ответил я.

— То есть… это значит, что я твоя родственная душа?

Ответ

'Дорогой я,

Неважно — Мужчина ты или Женщина, всегда оставайся Че-ло-веком! Помни: самое важное, что ты можешь взять с собой в бездну, это не память.

Это Любовь.

Рождаются и умирают новые миры, а любовь пребудет дольше всего.

Любовь будет всегда: она начало начал. Она единственная реальность. Она пришла из бездны, из тьмы, чтобы осветить собой непростую дорогу — жизнь. Мы ради того и живём, чтобы любить.

Только любя принимаешь всё таким, каково оно есть, не пытаясь это изменить.

Ты можешь не замечать любовь. Можешь представлять её какой угодно. Можешь отрицать её существование. Можешь говорить, что никогда не искал её и не найдёшь. Но она сама найдёт тебя! Заполнит каждый миллиметр твоего духа. Она будет внутри тебя. Жить. Сиять. Она — настоящая искренняя любовь душ'.

Мы сидели на берегу Буша. Айрин делала наброски карандашом в альбоме. Я заканчивал писать письмо.

— Ты всё-таки пишешь себе послание в будущее? — Айрин отобрала у меня лист и спрятала руки за спиной.

Я не успел среагировать, так как был увлечён буквами и совсем забыл, какая Айрин ловкая и шустрая как белка.

— Ты же не хочешь, чтобы в следующей жизни я забыл, что люблю тебя?

Я пытался отобрать у неё лист.

— А как ты себе из будущего передашь это письмо? — с вызовом спросила она, уворачиваясь от моих рук.

Я обнял её сзади и притянул к себе, целуя в шею.

— Я что-нибудь придумаю! Отдай письмо.

Несколько прядей выбилось из её косы, щекоча мне нос.

— Айрин… — простонал я.

Айрин развернула лист и быстро пробежалась глазами по тексту. Я смотрел на неё и улыбался воспоминаниям. Даже тогда, когда она впервые появилась в церкви, я уже смотрел на неё не так, как на других женщин. Моя интуиция подсказывала мне, как будто выделяя её среди остальных, подсвечивая ореолом света. От Айрин всегда исходил свет, а её прикосновения всегда были тёплыми.

Я говорил ей, что внутри неё заперто солнце, а она отвечала, что там целый океан.

Я всё ещё хранил её письма, через которые она общалась со мной на первых исповедях. Это было совсем недавно, но кажется, будто уже несколько жизней прошло с тех дней.

— Знаешь, Давид, ничему тебя эта жизнь не научила! — усмехнулась она, сминая моё письмо и бросая комок в реку. — Я всё равно придумаю, как напомнить тебе о себе.

Мы молча наблюдали, как уплывает белый кораблик с посланием в будущее.

— Помнишь, ты спросил, что означает моё имя?

Я кивнул.

— Ещё хочешь узнать?

Я посмотрел ей в глаза, уже зная ответ. Потому что в них отражался весь мой мир.

— В переводе с ирландского моё имя означает «мир».

Жизнь Ангелины

Россия, Санкт-Петербург

наши дни

После комы

— Айрин? Кто такая Айрин?

Мой хриплый голос эхом отдалялся от меня. Я открыла глаза и увидела перед собой двух незнакомых женщин в белых халатах. Они быстро переглянулись между собой, потом одна выбежала, а другая подскочила ко мне.

— Какой… сейчас… год? — прерываясь на глубокие вдохи, произнесла я. Беспорядочные мысли, как рой жужжащих пчёл в улье, не позволяли мне сосредоточиться. Я не могла ухватиться за какую-то одну.

— Это мы у вас должны спрашивать, — заботливо улыбнулась женщина, которая осталась со мной, поглаживая меня по плечу.«Я б тоже запуталась в датах после тридцати девяти дней комы».

— Какая кома⁈ — Я взволнованно осмотрелась по сторонам, не понимая, о чём она говорит. Попыталась присесть, но чья-то тяжёлая рука упёрлась в моё плечо и не позволила мне это сделать.

— Спокойно, милая, — услышала мягкий голос и увидела перед собой ещё одно незнакомое лицо немолодого мужчины, глаза его скрывались за очками, толстые линзы которых как будто мешали мне заглянуть в его душу.

— Что происходит? Где я⁈

Я почувствовала, как в области солнечного сплетения что-то забурлило, как будто закипала вода в кастрюле, поднимая крышку вверх. Так порывалась вверх моя грудная клетка. Я прижала ладонь к солнечному сплетению, вновь жадно хватая воздух ртом.

— Тяжело дышать… — едва выговорила я, а потом снова провалилась в бездну.

Удар. Вспышка. Темнота.

Я смотрела на происходящее сверху вниз: макушки людей сновали туда-сюда, как будто чья-то невидимая рука переставляла фигурки на шахматной доске. В центре были две перевёрнутые машины — легковая и фура. Рядом стоял белый фургон, на крыше которого крутилась синяя мигалка. А к ним двигались пожарные машины.

Вой сирен давил на барабанные перепонки. Этот звук перебивали голоса и рыдания. Как будто я находилась на месте какой-то катастрофы. В мыслях всплыло сравнение падения башен-близнецов[4].

Я оттолкнула из мыслей картинки теракта и стала опускаться ниже к трём телам, которые были прикрыты белыми простынями. Но мои глаза видели каждое тело сквозь окровавленную ткань, как на рентгене. Одно тело мне было незнакомо — это водитель фуры. Ко второму я прижималась каждую ночь в нашей общей постели — это был мой любимый человек. Мой муж. Его глаза были закрыты, а губы застыли в вечной улыбке.

Я быстро заморгала, надеясь, что картинки перед глазами исчезнут. Но когда снова сосредоточила взгляд на телах, осознание произошедшего не заставило себя долго ждать. С губ сорвалось рычание, подобное рыку раненой волчицы, которая понимала, что её волчонка и волка убил охотник, а её почему-то оставил жить с этой глубокой раной. Я зажала рот ладонями, но никто даже не поднял голову на мой

Моя внутренняя катастрофа была отнюдь не слабее падения башен-близнецов. Рухнула моя жизнь.

Я заметила маму: она плакала возле тела девушки, рядом с которым суетились люди в синих комбинезонах. Этой девушкой была я.

Я опять закричала. Но опять на меня никто не отреагировал. Я спустилась ближе к своему телу. Всё лицо было в крови: кровь вытекала из опухшего носа, из разбитой брови и изо рта, вместе со сдавленным стоном: «Сын…»

Моя шея была зафиксирована шиной, одну руку держала мать, перебирая тонкие пальцы, другая — неподвижно лежала на кушетке. Я никогда не выходила в астрал из физического тела, но сейчас на ум пришло именно это сравнение — будто душа воспарила над телом, вышла из него.

Я осмотрелась по сторонам в поисках своего ребёнка. И увидела его маленькое тельце в нескольких метрах от тела мужа. Оно тоже было прикрыто белой простынёй. Рядом с ним сидела свекровь и громко рыдала. Она так не оплакивала сына, как оплакивала единственного внука.

Я ринулась к сыну. Замерла над ним, остановленная улыбкой на его лице. Такой же, какая навсегда застыла на лице его отца. Но больше меня повергли в ужас глаза, которые оставались открытыми.

Я попыталась сорвать простыню с лица сына, но мои руки прошли сквозь.

Голоса людей доносились как будто из узкого туннеля. С каждой услышанной фразой я уплывала в бездну.

«Пожар локализован».

«Трёх человек спасти не удалось».

«Среди них ребёнок».

«Легковой автомобиль выскочил на встречную».

«Произошло столкновение с фурой».

Я открыла глаза. Медленно повернула голову сначала влево, потом вправо, но никого не увидела.

— Господи, что за безумные сны! — выдохнула я, борясь с желанием разрыдаться от страха и беспомощности.

Тикающий звук давил на мозг, как будто кто-то ритмично стучал молоточком по моим вискам.

— Где мой муж? — чуть громче сказала я. — Позовите его… Кто-нибудь! Позовите моего мужа!

Надо мной склонилось уже знакомое лицо немолодого мужчины в очках, в которых я увидела своё отражение.

— Я в больнице, да?

Попыталась подняться, но его ладонь снова упёрлась в моё плечо.

— Всё верно, — ответил он, — вы в больнице.

— Позовите моего мужа, пожалуйста!

Почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Я не плакса, это всё лекарства, которые мне вкололи, прежде чем я провалилась в тот кошмар.

— Ангелина, — мужчина виновато улыбнулся.

Я закрыла глаза.

— Только не говорите… — Я зажмурилась.

— Вы помните, какой сейчас год?

— Уж точно не 1916! — процедила сквозь зубы я.

— Постарайтесь отвечать серьёзно, — попросил мужчина.

— 2016, — я открыла глаза и уставилась на него.

— Хорошо, — кивнул он. — Вы помните, что случилось с вами до того, как вы оказались тут?

— Нет, не помню! — Я начинала злиться. — Вы можете позвать моего мужа? Я хочу увидеть его, услышать его голос, — почувствовала, как комок в горле снова перекрыл дыхание.

— Не заставляйте меня снова вводить вам успокоительное, — выдохнул мужчина.

Я вновь предприняла попытку принять вертикальное положение, но почувствовала, что мешает какой-то инородный предмет на шее.

— Это шина, — объяснил мужчина. Я слышала его голос, но уже не видела лица. — У вас вывих. Тридцать девять дней назад произошла авария.

— Мой муж… — перебила его я. Комната закружилась перед глазами. Это же был сон, это не могло быть правдой. — Мой сын!

Я вновь увидела два любимых тела под белыми простынями. Улыбки, застывшие на любимых лицах. Открытые глаза сына.

— Нет-нет-нет, пожалуйста, — я всхлипнула, — скажите мне, что они живы!

— Давайте вы успокоитесь, и мы вернёмся к этому разговору позже, обещаю.

Надо мной вновь склонилось лицо, и я заглянула в его глаза сквозь толстые линзы очков.

«Как же сложно сообщать о смерти…»

Я посмотрела на его губы, но они не шевелились.

«Какими словами мне сказать ей, что её сын и муж погибли в аварии?»

Я задержала дыхание, а потом снова провалилась в сон.

Память

Ему не нужно было подбирать слов, чтобы сообщить о смерти моих любимых мужчин. Я услышала его мысли.

Я всё вспомнила.

Моё сердце не было разбито. Его вырвали, разделили на две половины и положили одну часть в могилу к сыну, а другую — к мужу.

Раны на теле после аварии заживали медленно, неохотно затягиваясь в шрамы. А вот разум… разум вряд ли когда-нибудь реабилитируется.

Родители отправили меня на восстановительную терапию в частную клинику — в психиатрическое отделение. Тот немолодой мужчина в очках с толстыми линзами был моим психотерапевтом, который должен был позаботиться о восстановлении памяти.

Я скрывала ото всех, что воспоминания вернулись ко мне полностью, растормошив при этом тонкие стены моего сознания, которые оказались несущими и сдерживали все воспоминания из прошлых жизней. Стены рухнули. Потоки памяти хлынули в моё сознание.

Я вспоминала не только всё, что было со мной до аварии, но и предыдущие реинкарнации. Видела их как сны, но только отчётливо осознавала, что это было на самом деле. Собирала их, как мозаику — по пазлам, вытаскивала недостающие детали из сознания. Но мне всё равно не хватало важных частей, без которых в общей картине зияли чёрные дыры.

Мама навещала меня каждый день, всегда рыдала перед тем, как войти в палату. Она думала, что я не замечаю её наспех вытертые слёзы, красные опухшие глаза, мешки под ними. Я чувствовала её боль — она тонкими иглами вонзалась в мою душу, не позволяя ранам затянуться в шрамы. Раны кровоточили и причиняли мне боль, которую я вынуждена была терпеть, — это было моим наказанием.

Как только мама касалась моей руки, я видела её глазами: перевёрнутую машину, как оттуда вытаскивают наши тела, как моё тело пытаются привести в чувства и как я закрываю глаза. Слышала её ушами: как ей сообщают, что ребёнок и мужчина мертвы и что я в тяжёлом состоянии. Я видела, что по ночам мама рыдает без остановки, а каждое утро приходит ко мне. Но как только видит меня через окно в палату, осунувшуюся и смотрящую в одну точку, снова начинает рыдать. Минут пятнадцать приходит в себя, опустившись над раковиной в больничном туалете. Подходит к посту и просит медсестру накапать ей успокоительного. Выпивает. И только потом заходит ко мне. Я всё это вижу в её воспоминаниях. Читаю несказанные слова поддержки в мыслях. Она хочет начать говорить, но боится расплакаться передо мной. Поэтому нервно перебирает мои пальцы, холод которых её пугает, и молчит.

Свекрови лучше удавалось подавлять эмоции, когда она навещала меня.

А действительно, почему⁈ Что теперь меня тут держит…

Мой психотерапевт догадывался, что я лгала и память ко мне вернулась полностью. Но каждый раз держал этот вопрос в мыслях, не имея смелости задать его вслух.

Мои родные были не готовы услышать правду, которую я скрывала: что я читаю мысли людей и помню свои прошлые жизни.

Мне поставили ложный диагноз — диссоциативная амнезия.

Я не хотела покидать стены лечебницы: за ними не было жизни для меня. Поэтому играла выгодную мне роль: притворялась, что диагноз верный. О том, что вспомнила о дне аварии, я молчала. Никто из родственников не задавал вопросов вслух, но я слышала их мысли. Глотала их вместе с немыми слезами, которым не позволяла вытекать из глаз. Терпела не только свою боль, но и боль всех, кто навещал меня. Рыдала навзрыд, когда оставалась одна.

Если каждый из них начнёт меня жалеть, когда поймёт, что я всё вспомнила, — я не выдержу. Чужая скорбь растворит меня как кислота.

Как только голова касалась подушки и опускались веки, в моё сознание врывались воспоминания, опережая сны.

Я так мечтала о сыне. Чувствовала, будто это моё предназначение — родить сына любимому мужчине. Муж повторял, что ему всё равно, кто это будет, он будет любить одинаково и мальчика, и девочку, потому что этот малыш — продолжение нашей любви.

Неземной любви, добавлял он и улыбался.

Моя беременность протекала хорошо. Почти не было токсикоза. Все девять месяцев я провела на ногах и впустила нашего малыша в мир без страданий. Когда мне на грудь положили сына, я почувствовала, что уже держала на руках этого ребёнка. Его запах был таким знакомым.

В то мгновение сердце болезненно сжалось, как будто должно было произойти что-то страшное, что изменит мою жизнь навсегда.

— Он такой большой! — Я смотрела на сына, которого мне положили на грудь спустя пять часов родов. — Не могу поверить, что он помещался во мне.

Муж сам настоял на своём присутствии в родильном отделении, хотя я считала это неправильным, боялась, что это повлияет на его чувства ко мне. Он держал меня за руку, вытирал пот со лба и висков от начала схваток и до рождения сына.

— Я горжусь тобой, Ангел мой!

— У меня какое-то странное предчувствие, — я оторвала взгляд от сына и посмотрела мужу в глаза. Мне нужно было убедиться, что я одна чувствую привкус беды на нашем общем счастье.

— Всё будет хорошо, — улыбнулся муж и быстро перевёл тему: — Как назовём сына?

Такие живые воспоминания о нашей счастливой жизни. Казалось, что можно дотронуться до них кончиками пальцев, нужно лишь протянуть руку. Но как только я открывала глаза, видела палату психиатрического отделения, в которой сама себя заперла.

Жизнь Давида

Ирландия, Бушмилс

1918 год

Освобождение

Два года бесконечных попыток зачать первенца.

Айрин не была бесплодна. Ей удавалось забеременеть, но на ранних сроках случался выкидыш.

Три раза за два года.

Айрин была гораздо сильнее меня, и когда я уже на третий раз отговаривал её, она не сдавалась.

Что я мог сделать? Я чувствовал себя бесполезным. Я уже осознал, что это моя ошибка. Вот только не понимал, почему на её плечи легло бремя тяжелее моего. И мне понадобилось время, чтобы принять, что нет бремени тяжелее, чем наблюдать, как страдает твой любимый человек, а ты ничем не можешь ему помочь.

На четвёртой попытке страх выкидыша на раннем сроке миновал, Айрин смогла выносить ребёнка. Но я смотрел на её осунувшееся лицо и не верил, что Вселенная решила пощадить нас и даровать нам искупление.

Мне казалось, что я недостаточно страдал, чтобы искупить свою вину. Что эта крохотная надежда всего лишь попытка сделать ещё больнее. Посмеяться мне в лицо: мол, посмотри, как могло бы быть. Но не будет.

Конечно же, я гнал от себя все эти мысли и предчувствия. Айрин ежесекундно нуждалась в моей поддержке, я должен быть сильным за нас двоих. Но опять она справлялась с этим лучше меня. Исхудавшая так, что кожа её казалась прозрачной, серая как мрамор могильной плиты, едва стоявшая на тоненьких ножках с огромным животом, она выглядела гораздо сильнее меня — сильнее мужчины, который должен стать ей опорой, стеной, защитой.

— Даже не умея читать твои мысли, я чувствую, о чём ты думаешь, — Айрин прижалась к моей спине.

— Зачем поднялась? — Я повернулся к ней лицом.

— Я не больная, — насупилась она.

— Тебе положено лежать, — настаивал я.

— Вот увидишь, — я знал, что она верила в свои слова, — всё будет хорошо, — каждый раз верила, — у нас родится здоровый малыш. Мы всё исправим!

Я должен был всё исправить сам. Не делить это бремя с ней, не взваливать на её худенькие плечики столько боли.

Мы жили у тётушки Лулы. Даже во время беременности Айрин собирала травы для Лулы, а я всё чаще стал помогать с больными, которые приходили к тётушке за помощью.

Так мы и жили — как отшельники. Как будто были одни на всей земле.

Мой мир и моя жизнь сфокусировались вокруг Айрин и нашего ребёнка, который вот-вот должен был появиться на свет. Тётушка ходила за Айрин и постоянно что-то шептала, я не мог разобрать слов.

Однажды, когда мы остались с ней наедине, а Айрин спала в соседней комнате, я спросил:

— Что это вы постоянно шепчете?

Тётушка Лула подняла на меня глаза, и я впервые прочитал её мысли, как будто до этого она выстроила защиту, а сейчас намеренно опустила её.

«Ты же знаешь, что её мне не спасти. Я надеюсь спасти хотя бы младенца».

— Не думайте так! — ответил на её мысли я, сцепив зубы.

— А ты думаешь, Вселенная так просто дарует тебе искупление?

— Вы ничего не знаете!

— Зато я чувствую, какую ношу ты пытаешься тащить

— Она сама так захотела! — затолкав ком боли подальше, выдохнул я.

— Она имеет на это право, ведь так?

Я молчал.

— Она тоже причастна к той ошибке, ты же знаешь.

— Нет, это только моя вина!

— Это не так, — вздохнула тётушка. — В этом виноваты вы оба.

— Давид? — Нас прервал встревоженный шёпот Айрин.

Я пошёл к ней.

— Кажется, началось! — Она смотрела на меня испуганно.

— Что? Теперь? — Я присел возле неё, схватив её руку. — Какая холодная! — Прислонил её к губам, пытаясь согреть горячим дыханием. — Позову тётушку.

— Постой! — Я заметил, как из уголков её глаз начали вытекать струйки слёз, оставляя на бледных щеках розовые дорожки. — Пообещай…

Я потянулся свободной рукой к её щекам, вытирая их.

— Мир мой, ты сама убеждала меня, что всё будет хорошо. Я обещаю тебе…

— Что никогда не оставишь нашего малыша! — перебила меня Айрин и, стиснув зубы, приглушила болезненный стон.

— Обещаю! — бросил я и, отпустив её ладонь, выбежал в другую комнату.

Но тётушка уже знала, что началось. Она, сжимая таз с водой и закидывая тряпки на плечо, зашла в комнату, откуда слышался стон Айрин. Я ринулся за тётушкой, но она закрыла дверь перед моим носом.

— Всевышний, — шептал я, прижимая обе ладони к солнечному сплетению, — это я должен страдать, не она! Даруй нам прощение, забери её боль, верни Айрин мне!

Он забрал её боль. Вот только не вернул Айрин мне.

Я не знаю, сколько времени Лула провела в комнате. Все эти долгие минуты я сидел у двери. Когда тётушка вышла ко мне с младенцем на руках, я поднялся. Она улыбалась, а по её щекам катились слёзы.

«Это мальчик!»— прочитал в её мыслях я.

Вот только я уже знал, чего стоил этот ребёнок. Стоны и крики Айрин прекратились. Моё сердце будто взорвалось внутри. Я ещё не вошёл в комнату, но уже знал, что потерял её.

Она лежала на большой кровати такая маленькая. Беспомощная. Я не смог защитить её. Рыжие пряди прилипли к бледным щекам. Веки были закрыты, я не видел своего отражения в васильковых глазах. Она как будто уснула. Но кровавое пятно на простыне, которой она была прикрыта до груди, говорило о том, что она уже не проснётся. Будто бы из её тела вытекла вся кровь.

Я опустился перед ней на колени, схватив ладонь.

— Боже, какая холодная! — простонал я, прижимая её к своим губам.

Я не сдерживал слёз, оплакивая свою потерю.

На моё плечо опустилась тёплая ладошка Лулы, а потом она прошептала:

— Её тело надо отпустить, там больше нет души.

— Как я без неё…

— У тебя есть этот мальчик, он нуждается в тебе. Он очень слаб, и если ты не позаботишься о нём, то и его потеряешь.

Слова тётушки были как пощёчины, от которых я должен был прийти в себя, услышать, взять себя в руки и принять новую роль. Роль, в которую окунул меня Всевышний, как в таз со святой водой во время крещения. Но я запирался в своём горе.

— Попрощайся и позаботься о её теле, — Лула похлопала меня по плечу и оставила, забрав с собой ребёнка.

Прижимая к груди холодную ладонь Айрин, я зажмурился, представляя, что сейчас проснусь и наткнусь на взгляд любимых васильковых глаз.

Но когда я открыл свои — ничего не изменилось.

— Можно, я полежу с тобой, — всхлипнул я, забираясь в нашу постель, которая была так же холодна, как и остывающее тело Айрин.

Я почувствовал, что засыпаю, прижимая к себе любимую.

— Я всегда знал, что твоё имя означает «мир», — сквозь сон прошептал я. — Ты была моим миром.

Оскар

Я должен был отпустить это тело, ведь в нём больше не было её души.

Тётушка Лула осталась с ребёнком, а я вымыл Айрин, переодел в белое длинное платье, заплёл одну косу набок, как она часто носила при жизни. А потом отпустил ей все грехи.

«Я всё равно придумаю, как напомнить тебе о себе», — вспомнил её слова.

— Я никогда не забуду тебя, — прошептал ей на ушко, прежде чем позволить отправить тело в печь, а мысленно добавил: «Мы ещё встретимся».

Когда вернулся к ребёнку, я не знал, что мне делать с ним, как подступиться, как смотреть. Как можно полюбить того, кто всегда будет напоминать мне о потере моей родственной души?

— Хотя бы возьми его на руки! — недовольно закатила глаза тётушка, подогревая для малыша козье молоко.

— Мне страшно, Лула, — честно признался я.

— Ему страшнее. Он один, у него есть только ты. А у тебя — только он.

Я вздохнул.

— Ты хочешь, чтобы жертва Айрин была напрасной? — упрекнула меня Лула.

Я ничего не ответил ей, медленно подошёл к колыбельной. Ребёнок перестал капризничать, внимательно рассматривая меня.

— У тебя мамины глаза, — улыбнулся я, осторожно беря его на руки. — И мои кудряшки.

Малыш протянул ручонку и коснулся моих губ.

— Пора бы уже придумать тебе имя, что скажешь?

Конечно же, он ничего не отвечал, но так смотрел мне в глаза, будто понимал, что я ему говорю.

— Какое имя бы тебе подошло? — вслух размышлял я. — Может быть, Оскар?

Сын улыбнулся мне, дотянувшись до отросших кудрей.

— Я пообещал твоей маме позаботиться о тебе, Оскар, — я прижал сына к себе, вдохнув его запах. Он пах корицей и козьим молоком.

— Как думаешь, мы справимся?

Оскар улыбался в ответ, накручивая мои кудри на маленький пальчик.

— Я думаю, справимся, — поцеловал его в макушку, прикрывая глаза.

— Его пора кормить, — услышал голос тётушки, — я разогрела молоко.

Я открыл глаза и, прижимая Оскара к себе ещё крепче, прошептал:

— Я выполню своё обещание, любовь моя.

В бездну

Я должен был отпустить это тело, ведь в нём больше не было её души. Тётушка Лула осталась с ребёнком, а я вымыл Айрин, переодел в белое длинное платье, заплёл одну косу набок, как она часто носила при жизни. А потом отпустил ей все грехи.

«Я всё равно придумаю, как напомнить тебе о себе», — вспомнил её слова.

— Я никогда не забуду тебя, — прошептал ей на ушко, прежде чем позволить отправить тело в печь, а мысленно добавил: «Мы ещё встретимся».

Когда вернулся к ребёнку, я не знал, что мне делать с ним, как подступиться, как смотреть. Как можно полюбить того, кто всегда будет напоминать

— Хотя бы возьми его на руки! — недовольно закатила глаза тётушка, подогревая для ребёнка козье молоко.

— Я не могу! — честно признался я. — Каждый его крик напоминает мне о том, что она пожертвовала собой ради него.

— И ты хочешь, чтобы её жертва была напрасной? — упрекнула меня Лула. — Он совсем один!

— Я не могу любить его! — прорычал я.

— Какой же ты болван! — фыркнула она, отталкивая меня и проходя в комнату, из которой был слышен плач.

Я подошёл к двери и заглянул туда. Лула баюкала ребёнка, прижимая к груди.

«Вероятно, у него болит животик, ведь вместо лёгкого молока матери ему подсовывают тяжёлое молоко козы!— Я читал её мысли. —А его папаша не может прижать его и дать понять, что он любим».

Я прикрыл глаза и вздохнул:

— Дайте его мне!

— То-то же, — проворчала она, передавая ребёнка мне. — И придумай ему уже имя!

Впервые за трое суток я взглянул на своего сына. Он был таким крохотным… Почему же у Айрин был такой огромный живот? Я подумал об Айрин, и моё сердце сжалось. Точнее, то, что осталось от моего взорвавшегося сердца.

— Видишь, он перестал плакать, — прошептала Лула.

— Что мне с ним делать?

— Что же⁈ — фыркнула тётушка. — Любить и заботиться.

— Он такой крошечный…

— Недохоженный, — пожала плечами она.

— Они вообще выживают?

— Вот что за язык! — закатила глаза она. — В любви и заботе выживают!

— Я любил её! Почему Всевышний забрал её, а его оставил?

Тётушка Лула выхватила ребёнка у меня из рук и прошипела:

— Болван!

Малыш снова заплакал.

Я закрыл уши ладонями, чтобы не слышать его крик. Если бы я знал в эту минуту, что сам оттолкнул свой шанс на искупление, я бы переубедил себя. Вот только моя интуиция как будто была оглушена болью.

Плач ребёнка затих. В моём подсознании вспыхнули последние слова Айрин:пообещай, что никогда не оставишь нашего малыша…

Я вбежал в комнату, куда ушла тётушка с ребёнком.

— Всевышний услышал тебя! — она вытерла сбежавшую по щеке слезу.

— Что… что случилось?

— Я покормила его и отвернулась, оставив его в люльке…

— И? — я затаил дыхание.

Лула молчала, потом я прочёл в её мыслях:«Он перевернулся на животик, отрыгнул и захлебнулся».

Всевышний услышал меня, и в ту самую минуту, когда я понял и принял, что этот ребёнок — мой шанс на искупление, когда я уже решил, как назову сына, — забрал его.

У меня уже не осталось сил на страдания. Я пришёл в то место, где Айрин рисовала.

«А если бы я упала в реку, утонула бы?»— вспомнил мысли Айрин, когда она сидела так же на этом берегу и смотрела в воду.

— Тебе бы повезло, если бы ты сразу захлебнулась. Удар по воде подобен тысяче ножей, вонзённых в тело. На несколько мгновений ты полностью потеряешь контроль над собой, — вслух повторил свой ответ я.

Я поднялся с корточек, предчувствуя конец своей третьей жизни. Я знал, что это тоже ошибка, но я не мог — не хотел — жить даже минуту без неё.

Прежде чем шагнуть в бездну, я поднял глаза к небу и проговорил вслух:

— Прости меня, моя любовь! Я обещаю всё исправить в следующей жизни.

Жизнь Ангелины

Россия, Санкт-Петербург

наши дни

Авария

Я проживала каждое воспоминание до аварии, которая унесла жизни мужа и сына, но отталкивала те минуты, когда видела их живыми в последний раз.

Каждое утро, открывая глаза, я искала ответ на волнующие меня вопросы: «Почему я не умерла вместе с любимыми? Если бы я умерла вместо них, искупила бы свою ошибку сполна?»

Потом вспоминала обещание из прошлой реинкарнации: всё исправить в следующей жизни. Значит, не имею права сдаться.

— Ангелина, доброе утро.

Я подняла глаза и посмотрела на психотерапевта.

— Зачем вы скрываете от родственников, что всё вспомнили? — без церемоний начал он. — Я не понимаю ваших мотивов, — снял очки и потёр глаза.

— Чтобы избавить себя от их жалости, — призналась я.

— Честно? — Он вздохнул. — У меня нет возможности держать психически здорового человека в отделении.

— А у меня нет желания покидать это отделение.

— Кхм, — он вернул очки на прежнее место и посмотрел на меня, — я могу приставить к вам практиканта. Я долго думал… — Он опять снял очки и прикрыл глаза. — Думал, что я могу ещё сделать, чтобы помочь вам? Но тут я бессилен, — он резко открыл глаза и посмотрел на меня. — Нельзя помочь тому, кто не хочет, чтобы ему помогали. Вы не хотите помощи. Единственная ваша психическая проблема — это принятие.

— Хватит! — перебила его я. — Приставляйте своего практиканта и отвяжитесь от меня со своей помощью. Я действительно не нуждаюсь в ней.

— Так случается, — тихо произнёс психотерапевт.

Я зажмурилась и сцепила зубы, почувствовала, как свело челюсти, а на закрытых веках изнутри появились красные точки.

«Любимые покидают нас раньше, чем мы успеваем к этому приготовиться…»— добавил он мысленно.

Громко хлопнула дверь моей темницы. Я открыла глаза.

Если я и выйду из этой двери, то только к эшафоту. Пусть меня накажут плетьми, пусть на виду у всего мира снесут голову или повесят. Пусть казнят меня. За ошибку, которую я никогда не прощу себе.

Вот только я живу во времена, когда страшнее самонаказания уже ничего нет. Когда засыпать ночью и просыпаться утром, отравляя своё сознание воспоминаниями, как будто ядом, о том будущем, которого я сама себя лишила, — единственное из доступных способов причинить себе боль. Любую телесную боль можно вытерпеть. Но та моральная боль, которую я тащу за собой с прошлых реинкарнаций, перекрывает всё.

Муж пристегнул сына на заднем сидении и поцеловал в лоб.

— И только попробуй опять отстегнуться! — усмехнулся он, потрепав сына по кудрявой голове. Тот показал ему язык и с довольной улыбкой стал играться с застёжкой — это было его любимое занятие.

Я любовалась ими, усаживаясь на пассажирское сиденье.

Мы назвали сына Оскаром. Я сказала, что мне приснилось это имя. Теперь я вспомнила, почему выбрала именно его.

— Ничего не забыла выключить? — подмигнул мне муж, залезая на водительское сидение. — А то у тебя такое лицо, будто ты вспоминаешь, вытащила ли утюг из розетки.

С самого утра мне было тревожно. Я как будто предчувствовала что-то страшное, чего нельзя избежать. И как муж не пытался меня отвлечь, я всё равно была погружена в свои переживания.

— Может, это лишнее? — снова настаивала на

— Что лишнее? — удивлённо уставился на меня он.

— Давай поедем туда в другой раз.

— Нет, — муж похлопал по карманам в поисках ключей. — Лина? — сощурился он.

Я протянула ему навстречу кулак, в котором сжимала их.

— Что за детские выходки?

— Я не хочу, — стиснула зубы.

Муж забрал ключи и завёл машину.

— Врёшь.

— Хорошо! — прошипела я. — У меня плохое предчувствие. Нам лучше остаться сегодня дома.

— И завтра, и послезавтра. И через неделю, — он отпустил руль и закрыл ладонями глаза. — Лина, сколько раз ты уже откладывала этот приём? — Муж медленно убрал ладони с лица и посмотрел на меня.

— Давай я съезжу одна, а вы с Оскаром останетесь дома? — я предприняла последнюю попытку отговорить его от поездки.

— Я не пущу тебя за руль!

— Я возьму такси…

— Нет, — выдохнул муж. И последнее слово было за ним.

Когда машина выезжала из ворот, мы молчали. На заднем сидении сын пытался расстегнуть ремень.

— Оскар, прекрати! — Я убрала его ручонки от застёжки.

Я то и дело оборачивалась назад, чтобы убедиться, что он всё ещё пристёгнут.

— Давай остановимся на том, что я снова пропью курс успокоительных, — тихо сказала я, надеясь, что муж согласится и развернёт машину.

— Нет, Лина, не остановимся, — он смотрел на дорогу. — Твои панические атаки и истерики среди ночи это уже не то, что можно купировать успокоительными, затолкать в долгий ящик и оставить там.

— Их стало меньше, — попыталась возразить я, но взгляд мужа был красноречивее слов. Я замолчала и уставилась на дорогу, которую застилал сильный туман.

— Чёртов туман, — выругался он.

Я обернулась назад в ту минуту, когда сын уже расстегнул ремень безопасности и собрался вылезать из кресла. Я расстегнула свой и ринулась к нему:

— Оскар!

Муж схватил меня за локоть:

— Лина! Что ты творишь⁈

Краем глаза я заметила, как он отпустил руль и тот стал быстро крутиться. Я упала на пол между сидениями, придерживая сына: от толчка он вылетел из кресла.

— Фура! — услышала голос мужа.

Моё сердце замерло, а тело будто налилось свинцом. Я не могла пошевелиться, прижимая Оскара к полу. Яркий свет ударил в глаза. Удар. Переворот. Опять удар. Противный звон в ушах. Плач сына. Я прижала его к себе. Крик Соломона. Ещё один удар. Я закрыла тело сына собой. Переворот. Я ударилась спиной о верх кабины.

Противный звон в ушах не прекращался. Пыль. Туман. Я ничего не видела. И не ощущала под собой сына, не слышала его плач. И не слышала голоса мужа. Я уплывала в бездну. Медленно…

Это воспоминание всё-таки настигло меня, застало врасплох уставшее сознание, пробило защиту, которую я так долго и тщательно по кирпичику выстраивала.

Я подскочила в кровати, вцепившись в простыню под собой, сжимая ладони в кулаки вместе с ней. Почувствовала, как по щекам катились обжигающие дорожки, а вместо соли на губах оставался вкус меди, будто из глаз вытекала кровь, а не слёзы.

У меня не было жалости к себе — я знала, что заслужила каждую секунду страданий. Но мне так хотелось опустить голову на колени любимого человека, снова почувствовать спокойствие и умиротворение в своей жизни.

Мы закрылись в гостиничном номере от всего мира. Хоть эта ночь была уже далеко не первая совместная, но первая в ролях мужа и жены.

Я присела на огромную кровать, потянулась к макушке. Почувствовала, как его тёплые ладони накрыли мои, помогая им вытаскивать шпильки, которые держали фату.

— Я люблю тебя, — в тысячный раз за сегодня повторила я, — и буду любить каждую жизнь.

— Всю жизнь, ты хотела сказать? — Муж присел рядом.

Я положила освободившуюся от фаты и аксессуаров голову ему на колени, волосы, которые были скручены на затылке, рассыпались по его ногам, он стал пропускать длинные пряди сквозь пальцы. Фата сползла на пол.

— Мне посчастливилось встретить свою любовь в этой жизни. Я чувствую, что уже любила тебя. И я пойду за тобой в следующую жизнь, найду тебя и буду любить так же сильно, — я повторила свою клятву, понизив голос до шёпота.

Муж продолжал гладить мои волосы.

— Я хочу состариться вместе с тобой, — ответил мне он.

Семья

Он сделал мне предложение на третий день после знакомства. А через несколько недель мы подали заявление в ЗАГС. Но за день до росписи обвенчались в церкви — без свидетелей и родственников.

В день венчания было солнечно и тепло — золотая осень. На мне было шёлковое кремовое платье в пол на тонких бретелях, а на нём — кремовая шёлковая рубашка и чёрные брюки. Он всегда носил костюмы и туфли. Его пиджак и в тот день был, но на моих плечах. Когда мы вышли из церкви, громко пели птицы. Он повернулся ко мне лицом и протянул руку, вторую положив мне на талию и прижимая к себе.

— Что? — не поняла я.

— Танец, — серьёзно сказал он.

Я не любила танцевать, а он в детстве занимался бальными танцами: его тело было гибким, его движения были правильными. И даже я, которая всегда была деревянной, в его объятиях двигалась так, будто танцевала как только научилась ходить. В танце мы были одним целым.

Мы и по жизни были одним целым.

Мои отношения со свекровью и свёкром были отдалённые — они никогда не лезли в нашу жизнь. Муж все решения принимал самостоятельно, отношения между ним и родителями были достаточно сдержанными, но когда родился Оскар — свекровь души в нём не чаяла, обожала, лелеяла, забирала на все выходные.

Моя мама, напротив, любила засунуть нос в наши семейные дела, что мужу не нравилось, он иногда был резок, но мама всё равно искренне любила зятя. Между моими родителями и родителями мужа были спокойные отношения, без желания перетянуть нас или внука на свою сторону. Мама и свекровь проводили выходные на даче, забирая с собой Оскара, давая нам время пожить для себя.

Муж никогда не скупился на дорогие подарки для меня, букеты без поводов, походы в рестораны. Мы с Оскаром ни в чём не нуждались и были окружены уютом и любовью.

Я была по-настоящему счастлива рядом с ним.

Отражение

Я вспомнила каждую минуту рядом с мужем. Но вместе с этой жизнью в памяти пробудились и прошлые реинкарнации.

Это сейчас я научилась разделять, какой из них принадлежит то или иное воспоминание. Но как только проснулась после комы, видела всё вразнобой: кадр за кадром, будто кто-то

Иногда я подходила к зеркалу, которое висело в вестибюле лечебницы, и подолгу рассматривала своё отражение. На меня смотрело одно лицо, но я видела в нём три жизни. Глаза цвета свежего пчелиного мёда — оттенок, совсем немного не дотягивающий до коричневого. Тяжёлые вьющиеся локоны обрамляли аристократическое лицо с достаточно острыми скулами. А губы… они как будто не умели улыбаться, отдавая эту привилегию глазам, а сами застывали слегка приоткрытыми с устремлёнными вниз острыми уголками.

Какую бы реинкарнацию я ни вспоминала, из зеркала каждый раз на меня смотрело это лицо.

Если смысл жизни в любви, то ради чего мне жить теперь, ведь тот, кого я любила все свои воплощения — умер. Неужели моё наказание в этой жизни — одиночество?

Я не страдала, не плакала в подушку по ночам, не жалела себя. Потому что знала, что заслужила всё, что выпало на мою долю. Прав доктор: невозможно помочь тому, кто не принимает помощь. Невозможно спасти того, кто не хочет, чтобы его спасли.

Ради чего и кого мне теперь жить? Быть может, моим последним шансом было приложить все силы, чтобы отговорить мужа от той роковой поездки. Настоять на том, чтобы они с сыном остались дома. И если той аварии всё равно было суждено случиться, возможно, моей душе удалось бы заплатить за жизни любимых. Была бы моя смерть искуплением? Или она стала бы обнулением попыток всё исправить?

Я как будто упускала какую-то важную деталь, которая находилась на поверхности, но я не придавала ей значимости. Понимала, что смерть тела — не конец. Что душа вечна. И совокупность всех поступков и мыслей за одну реинкарнацию является входным билетом в следующую жизнь.

Даже если моя родственная душа уже давно простила меня, я не могу принять это прощение, пока сама себя не прощу. Как будто на великих весах правды все мои благие поступки не перевешивали боль, которую я причинила своей родственной душе.

Жизнь Зои

Греция, Я́нина

1826 год

Заточение

Восстанавливать душу, которая разбилась и разлетелась по Вселенной неисчисляемым количеством осколков, сложно только в самую первую реинкарнацию. Потому что душа ещё не знает: ни что её ждёт, ни как собирать себя, ни где искать свои разлетевшиеся части. Она потеряна, ей страшно, её раны не успели затянуться в шрамы, а некоторые всё ещё кровоточат.

Одно дело — помнить каждую рану, что появилась на душе в детстве, и совсем другое — перебирать в памяти все шрамы, которые были получены в предыдущей реинкарнации.

Я уже сбилась со счёта, сколько дней не видела солнечный свет. Но это даже к лучшему, ведь вместе с ним я не видела своё лицо в отражении глаз любимого, которого предала. В своей спальне я завесила все зеркала плотной тканью, потому что в отражении видела прошлую жизнь и ту ошибку, за которую в настоящем вынуждена расплачиваться. Никто не мог ответить на вопросы, которые зудели в сознании. Я молчала и пыталась самостоятельно во всём разобраться и всё исправить.

За эти попытки я была приговорена к казни. Возможно, именно это спасение было и нужно моей душе, истерзанной воспоминаниями о прошлой реинкарнации. Я не хотела, чтобы меня помиловали, я хотела быть наказанной.

— Зои? — Тоненький неуверенный голосок Агаты вытащил меня на свет из тьмы, где я пребывала последние дни.

Я подобралась в темноте к решётке и просунула в щель между железными прутьями руку ладонью вверх. Агата ухватилась за неё, сжимая холодными дрожащими пальцами.

— Зои! — повторила она, облегчённо выдохнув, как будто уже не надеялась застать меня тут. Я уловила слёзы в её голосе. Она изо всех сил пыталась не расплакаться.

— Он уже принял решение, — поняла я, зная ответ: он громко отдавался в её мыслях.

— Вас повесят! — прошептала Агата и разрыдалась, прижимая мою открытую ладонь к своей горячей щеке. Такие же горячие, как раскалённое железо, слёзы капали на мои пальцы, оставляя там невидимые ожоги.

— Тише, милая, не плачь…

А я улыбалась. Но эта улыбка была облегчённой: всё же лучше знать о своей судьбе, чем ждать в неведении.

Майрона настолько оскорбил мой поступок, что он два месяца держал меня в заточении, никак не распоряжаясь дальнейшей судьбой и не навещая. Гордый. Однажды я полюбила его за эту гордость. И я бы всё отдала, чтобы никогда не задевать её.

— Зачем вы так безразличны к себе, Зои? — сквозь всхлипы шептала Агата, не отпуская мою руку.

— Ты же знаешь, что рискуешь навлечь на себя немилость Майрона, когда приходишь сюда, — каждое её посещение я повторяла одно и то же.

Я пыталась насильно оттолкнуть её. Была с ней холодной и грубой, чтобы потом она легче переживала неминуемую потерю. Но Агата успела привязаться ко мне не видимыми глазу, но крепкими нитями. А я знала не понаслышке, что лучше умирать и быть уверенным, что тебя ненавидят, потому что умирать в любви — больно. В этот раз я хотела уйти легко, ведь изменить что-либо здесь уже не могу.

Я видела свою казнь во сне и знала, что Майрон уже принял решение. Пусть оно далось ему с трудом: через страдания и боль, он сопротивлялся, но не мог поступить иначе.

— Мне не страшен его гнев! — выкрикнула Агата. — Я буду молить, чтобы он пощадил вас. Если вы сами не хотите этого сделать.

После высказанных слов в её голове стали мелькать картинки, на что она готова пойти ради меня. Я всё видела её глазами, и моя душа разрывалась от горя, металась в моём теле, как бессонными ночами я металась по своей темнице.

С первой минуты заточения здесь я знала, что меня ждёт. Хотела подготовить к этому Агату, но она упрямо цеплялась за меня, как сейчас цеплялась за мою руку. Приходила каждый день, скорее всего, втайне от Майрона. Хотя не уверена, что что-то могло проскользнуть мимо его глаз. Я знала о своей участи и пыталась настроить девушку на худший исход. Но это было бесполезно: она отказывалась принимать неизбежное.

— Я же не смогу без вас, Зои! — простонала Агата и опустилась на колени. Прижалась виском к холодной решётке, прокручивая в голове моменты нашей совместной жизни втроём, и мысленно хоронила эти воспоминания, нежно поглаживая мои пальцы.

Я вздохнула, резко выдернув ладонь из её рук. Мне тоже было больно от этих воспоминаний.

Агата на мгновение

— Ты будешь единственной женой, — строго проговорила я.

— Мне всегда нравилось быть второй! — бросила в меня протест Агата.

— Ты родишь наследника огромной империи! — продолжала давить я.

— Зачем вы так со мной… — взмолилась она.

— Ступай, — мягче сказала я, отходя в самый дальний угол своей темницы. Чтобы Агата не видела моё искажённое страданиями лицо. И не успела заметить слёзы, которые тяжёлыми каплями стекали по щекам.

— Вас же повесят! — взвизгнула она, подскочив с колен. Эти слова повторялись в её мыслях, как будто каждое слово кто-то отбивал молотком. Я видела своё бездыханное, болтающееся в петле тело её глазами.

Я присела на край койки. Моё сердце сжималось, выплёскивая жалость и сострадание, которое отравляло всё нутро. Но я молчала. Агата не могла видеть моё лицо из-за темноты. А плакала я беззвучно.

— Зои! — прошептала Агата в темноту.

— Возвращайся к Майрону, — тоже шёпотом ответила я, до боли прикусив нижнюю губу.

— Не оставляйте меня… — Агата давила на жалость. По живым ранам. Каждым словом, каждым воспоминанием, каждой мыслью, словно солью, посыпала их.

Но я была холодна, как сталь, и неприступна, как Метеора[5], хоть это и давалось мне с трудом. Я поднялась, вытерла щёки и губы рукавом рубашки и медленно подошла к решётке, снова протягивая ей руку.

Она схватила её и посмотрела мне в глаза.

— Скоро всё закончится, милая. Позаботься о нём.

— Это всегда делали вы! — слишком громко ответила Агата, больно сдавив мою ладонь, а потом тише добавила дрогнувшим голосом: — В-вы всегда заботились о нас…

Я стерпела боль: и моральную, и физическую. Эхо её голоса отдавалось в каменных стенах.

— Теперь это твоя обязанность, — лишь сказала я, выдернув свою руку. — Прощай.

— Зои⁈ — взволнованно позвала она, когда я снова исчезла в темноте.

— Прощай! — громко повторила я, вернувшись к койке, съёжилась в углу, подтянув колени к подбородку и обхватив их руками.

Агата не уходила: я слышала её дыхание, всхлипы и мысли. Как же больно! Агата страдает вместе со мной — искренне. Она сопереживает. Сочувствие другого человека — это роскошь. А я осознанно разбрасывалась ей: отталкивала и топтала.

На мгновение у меня проскользнула мысль о том, чтобы отступить. Просить милосердия Майрона: упасть перед ним на колени и молить о той пощаде, которую Агата хотела вымолить для меня. Я могла бы это сделать — и Майрон простил бы меня. Потому что его любовь ко мне всепрощающа. Она делает его слабым и уязвимым. Даже несмотря на то, что я растоптала его гордость, он всё равно готов простить мне всё.

Но моя гордость и моральная сила подавляли во мне желание быть слабой женщиной. Я не могла и не хотела поддаться, сама наказывая себя за ошибку из прошлой жизни, которая стоила мне души сына.

Закрывая глаза, я грезила о времени внутри бездны, чтобы переосмыслить свою оплошность, а потом переродиться и всё исправить. Я не видела решений в этой жизни, поэтому стремилась покинуть её.

Замужество

Замуж меня отдали рано. Едва мне исполнилось семнадцать, а я уже была обещана мужчине, который был старше меня на двенадцать лет.

Майрон был бастардом Али-паши Янинского, он принял трон в 1824 году через два года после казни отца и троих его сыновей.

В родительском доме будущего мужа описывали суровым и твердолобым воином, не поддающимся эмоциям и слабостям. Но такова участь женщины в моё время: быть тенью мужчины, родить ему наследника, беспрекословно исполнять все его желания. Нас вместе с первыми шагами учат идти за своим мужчиной, с первыми словами говорить ему о любви, даже если её нет в сердце. Я воспитывалась в строгости, мои родители верили, что подобрали мне лучшую партию.

Мечтала ли я стать чьей-то женой? Нет. Я мечтала о свободе. Жить, где хочется и как хочется мне. Любить того, кого выбрало сердце. Иметь это право выбора. Будь то платье или человек. Я исправно выполняла все свои обязанности, но без удовольствия. Просто потому, что я должна была делать, а не потому, что мне этого хотелось.

Отец как-то пошутил, что я родилась не в то время. Говорил, что в будущем будет иначе. И я зацепилась за его слова. Когда матушка была недовольна тем, как я выполнила то или иное поручение, она злилась, могла даже дать мне пощёчину, но вместо того, чтобы злиться на неё в ответ, я крепко сжимала зубы и утешала себя словами отца: ты родилась не в то время. Я до конца не понимала смысла сказанного, но чувствовала, что это было про меня.

Меня продали будущему мужу. Что я могла испытывать к человеку, который купил меня, как вещь на аукционе? Он просто заплатил самую высокую цену моей семье. Я и чувствовала себя его вещью.

Но когда я впервые увидела глаза Майрона, я испытала что-то граничащее с влюблённостью, о которой знала лишь из книг, что читала втайне от матушки. Будущий муж не казался суровым и твердолобым воином, не поддающимся эмоциям и слабостям, каким его описывали — он смотрел на меня не как на предмет, в его взгляде читалось уважение. Уже в первую встречу между нами проскочила искра, которая была символом чувств.

В ночь, в которую Майрон лишил меня невинности, я переродилась. Стала старше на одну жизнь. Во мне открылся дар, который разрушал моё сознание, но был слишком сильным, чтобы я могла сопротивляться.

Я не полюбила своего мужа — я вспомнила из прошлой жизни, как уже любила его. А вместе с любовью обрела «третий глаз», который мешал мне смотреть на мир вокруг прежним взглядом. Я видела людей насквозь: распознавала ложь среди тонкой правды, если таковая вообще имелась. Легко отличала хорошего человека от плохого, потому что слышала не только слова, но и мысли.

Это не упростило жизнь, а наоборот — сделало её тяжёлой и мучительной. Мне открывались души, заточённые в красивых телах.

Я вспомнила свою прошлую жизнь и увидела своё будущее. Знала, чем поплачусь за грех, которому поддалась моя душа в предыдущей реинкарнации.

Смерть наследника

Каждую ночь я видела один и тот же кошмар: наш сын умирал у меня на руках. В его потухших глазах отражалась вся боль, которую мне, невообразимо любящей своего долгожданного первенца матери, было невозможно вынести.

Я боялась засыпать. Первое время, когда я только-только училась принимать свои способности, у меня часто случались нервные срывы от

Я ни с кем не могла разделить открывшиеся знания, никому не могла рассказать, что происходило со мной. Страдала в одиночестве. Слёзно обращалась в молитвах к Вселенной, чтобы у меня забрали дар — это была непосильная ноша, под тяжестью которой я прогибалась. Но мой дар оставался со мной.

Это было сложное испытание — доверять людям, когда знаешь, что они лгут. Читать их мысли, а в речах слышать противоположное.

Только одна душа была настоящей… Та, что отражалась в любимых васильковых глазах. Мне не нужно было читать его мысли. Он был тем, кто перевоплощался вместе со мной из жизни в жизнь.

Я знала, что наша любовь непритворная. Самая настоящая, потому разрушительная — она как будто была отдельной единицей, которой не могли управлять ни я, ни он. Она подминала под себя, растворяла в себе.

Я знала, что Майрон хотел наследника. И я тоже хотела стать матерью детей от любимого мужчины.

Но ещё я знала то, чего не знал он.

Я не могла объяснить причину, по которой отказывалась стать матерью его — нашего — ребёнка. Плакала и давила на жалость, врала, что не могу иметь детей. Отказывалась от плотских наслаждений и отвергала любимого мужчину.

Я знала, что наш ребёнок не выживет. Потому что его мать когда-то совершила страшную ошибку, за которую ещё не расплатилась. Но какими словами я могла объяснить это людям, для которых было немыслимо, что человек слышит чужие мысли, помнит свою прошлую жизнь и видит своё будущее? Я не могла открыться даже любимому человеку.

Мне удалось отсрочить беременность на несколько лет: я настояла на второй женитьбе Майрона. Так у нас появилась Агата. Она была прелестна и наивна, как котёнок, которого подобрали на улице. Но Майрон недолго наслаждался второй женой. Ему — и его империи — нужен был наследник от первой.

В порыве нашей очередной ссоры на этой почве с моих губ сорвалась правда.

— Он умрёт! — в истерике прокричала я. — И второй умрёт! И третий!

Майрон в ужасе смотрел на меня:

— Что вы такое говорите⁈ В вас вселился бес!

Этой правдой мне удалось отсрочить свою участь ещё на несколько лет. Майрон отправил меня в монастырь, чтобы из меня изгнали бесов. Но когда я вернулась в семью — Майрон оплодотворил меня против моей воли.

Моя боль длилась девять месяцев. Потом на свет появился Оскар — мой маленький ангелочек. Каждый раз прижимая своё сокровище к сердцу, я видела его смерть: то он тонул, то его разрывали дикие псы, то его кусала ядовитая змея. Я чувствовала запах смерти возле него. Меня мучил страшный кошмар, из-за которого я вовсе перестала спать. В повторяющихся видениях мой малыш умирал в муках и просил меня о помощи. И я спасла его. Собрала последние капли боли и страха — и убила своё дитя.

Гнев Майрона обрушился на меня взрывом его чувств: он избил меня и отправил в заточение. Но я страдала больше — страдала за себя, за сына и за мужа. Вот только мои мучения никто не видел. Мой народ возненавидел меня: ведь я убила наследника империи. Мой любимый муж возненавидел меня — ведь я убила его любимого сына, его приемника.

Я заслуживала самого жестокого наказания, самой болезненной смерти. И сама себе желала этого.

Майрон ни разу за два месяца заточения не пришёл ко мне. Он не желал видеть меня, не желал слышать моего объяснения. А что я могла ему сказать? Рассказать, что в прошлой жизни совершила самый страшный грех, за который мне придётся расплачиваться ещё несколько жизней? Убедить, что я не спятила, а действительно вижу своё прошлое и своё будущее?

В реалиях нашего мира женщина не могла не поплатиться смертью за убийство наследника империи. Я это знала и принимала. Также знала, что Майрон ждал, когда я на глазах у всего народа приползу к нему, упаду на колени и стану молить о пощаде, а он великодушно даст мне ещё один шанс.

Но я не в этом шансе нуждалась.

Может быть, поэтому он тянул время, чтобы я сама пришла к этой мысли и поступила так, как хочет он. Чтобы самому не упасть в грязь лицом перед людьми, которые боготворят сурового правителя, но при этом оставить рядом любимую женщину.

Он любил меня так же сильно, как сильно держался за свой трон и унаследованную империю. И эта борьба в нём была моим шансом уйти.

Ночь перед казнью

Я чувствовала ледяное дыхание бездны в спину. Эта жизнь подходила к концу, но я не испытывала страха. Ведь я уже умирала в прошлой жизни. И вернулась. И вернусь снова.

Тишину, к которой привыкли мои уши, разрушили чьи-то шаги. Сначала я решила, что несут еду, но не услышала мыслей того, кто приближался. А это мог быть только один человек…

Впервые за два месяца тяжёлая дверь со скрипом отворилась. Темнота, к которой привыкли мои глаза, расступилась, и я увидела Майрона — мой любимый мужчина смотрел на меня пустым взглядом. Его плечи осунулись, рыжие волосы поблёкли, спадая грязными прядями на лицо. Он выглядел так, будто вернулся с боя. Я услышала звук разбитого стекла — это разлетелось на осколки моё сердце.

Я расправила плечи, нарушая тишину между нами взволнованным дыханием.

Майрон сделал шаг в мою темницу, дверь за ним затворилась. Я выдержала его суровый, но мрачный взгляд. Майрон давил на меня молчанием, а когда начал говорить, его голос дрогнул:

— Зачем ты так поступаешь с нами, Зои? — стиснув зубы, прохрипел он. — Ты же знаешь, я не смогу без тебя.

Я знала. С опущенной головой медленно и неуверенно подошла к нему, уткнулась лбом в грудь. Напряглась: боялась, что оттолкнёт. Не оттолкнул, но и не обнял. Так и замер с опущенными вдоль тела руками, ослабленный моей любовью сильный мужчина.

— Ты ведь не хотела убивать нашего сына? — прошептал надо мной он. Его голос обволакивал меня в те объятия, в которые не принимали руки. И только сейчас я осознала, что он больше со мной не на вы. Он потерял ко мне уважение: я слишком глубоко ранила его.

— Хотела… — выдохнула я. Лишь бы он после этих слов ещё больше возненавидел меня.

Но он только сильнее любил. Прижал меня к себе с такой необузданной яростью,

Моё тело очень исхудало. Кости были покрыты тонкой серебристой кожей. Кожа, в свою очередь, скрывалась лишь за белой рубашкой. Майрон одним резким движением сорвал с меня эту рубашку, она грязными лоскутами сползла с плеч к ногам. Я предстала перед ним полностью нагая. И такая холодная: во мне больше не бурлила жизнь. Я сама в себе её убивала.

Однако его желание обладать мной всё равно не угасло. Оно стало ещё насыщеннее. Ещё масштабнее. Ещё свирепее. Он будто сдирал с меня кожу взглядом. Я смотрела в его пылающие праведным огнём глаза и понимала: он давал мне последний шанс извиниться. А я не принимала его — закрыла глаза, наполненные прозрачной болью. И тихо-тихо простонала, но он услышал, хотя скорее прочёл по губам:

— Я полностью в вашей власти.

Он разозлился, схватил меня за запястье и притянул к себе. Я не чувствовала земли под ногами — словно парила.

— Ты извинишься перед всем народом! Ты вновь будешь послушной женой!

— Никогда! — я хотела прокричать это, чтобы прозвучало увереннее. Но голос охрип, и вместо крика с губ слетело рычание побеждённого раненого зверя.

Но тут Майрон из свирепого и сильного мужчины превратился в обмякшего и слабого. Он — не я — опустился передо мной на колени и обвил мои ноги дрожащими руками. И я поняла, что в который раз превзошла его по силе.

— Вернись ко мне, моя женщина… Ты нужна мне!

Он заплакал. Его тяжёлые слёзы стекали по моим голым коленям. Я гладила его засаленные волосы и тоже беззвучно плакала. Я буду помнить эту боль — эта память возродится вместе со мной в следующей реинкарнации. Я никогда не прощу себе его слёзы. Слёзы сильного мужчины, которого моя любовь сделала слабым.

Одно воспоминание

На рассвете, после того как овладел и моим телом, и моей душой, Майрон ушёл. Я прилегла на тёплую простыню, согретую нашими телами, и закрыла глаза, ощущая опустошение внутри. Я не чувствовала ни боли, ни страха. Майрон как будто забрал всё с собой. Эта пустота заполнялась новой любовью к нему, идущей от моей души к его душе. Казалось бы, я любила его максимально сильно — насколько только могла и умела. Но когда в моём сердце освобождалось место, его тут же занимала любовь к Майрону.

Когда я отрекалась от разрушительных чувств: злости, ненависти, зависти — в освобождённые полости затекала любовь. Я никогда не останавливалась любить. Наверное, когда-нибудь я вся могла состоять из любви к нему. Если бы только выбрала состариться рядом с ним.

Если бы на смертном одре у меня спросили, какое одно воспоминание о Майроне я хочу забрать с собой и пересматривать на повторе, я бы ответила: когда он взял на руки нашего сына.

В эту минуту я единственный раз засомневалась в своих снах и предчувствиях. Я впервые усомнилась в своём даре.

Майрон держал ребёнка как самое дорогое сокровище, которое только было в его владениях. Я словила себя на мысли, что он никогда так не смотрел на меня. В его взгляде на сына была безусловная любовь.

Я бы хотела прочитать его мысли в эту минуту. Но он сам озвучил их:

— До встречи с тобой я не знал, что умею любить женщину. Я смотрел на их тела и не чувствовал душ. Я следовал зову плоти. Когда я смотрю на тебя, я вижу твою душу. И она мне дороже всех тел. До встречи с сыном я не знал, что умею любить весь мир. Когда я смотрю на него, я вижу свою душу. И она переполнена любовью к нему, вытекая за границы и растекаясь по всей Вселенной. Представляешь, однажды меня не станет, но я буду воспоминанием в его мыслях, в его словах, в его крови, — Майрон поднял на меня глаза. — Ты родишь мне много детей, но я всегда буду любить нашего первенца по-особенному.

Мне искренне хотелось, чтобы так и было. Я даже была готова пожертвовать своей свободой, о которой грезила в юности. Я была готова стать тенью своего мужчины: рожать ему детей, беспрекословно исполнять все его желания. Но всё таинство мгновения разрушили воспоминания о кошмарах, которые мучили меня каждую ночь.

Я знала, что в этой жизни мы были недостойны стать родителями.

Казнь

Двое крупных стражников пришли за мной, чтобы вывести на казнь. Ведь один не справился бы с обессиленной хрупкой девушкой, которая едва стояла на ногах. Я старалась отстраниться от их мыслей, но слышала, как они ликовали, представляя меня висящую в петле.

Когда я поднималась на виселицу, искала глазами Майрона, но не нашла. Зато заметила Агату, глаза которой были красными и опухшими от слёз. Она рвалась ко мне, но стражники крепко держали её с двух сторон.

Двое громил подняли меня на эшафот, я даже не коснулась ступеней кончиками пальцев ног, просунули руки в петли и зажали верёвки на запястьях.

Палач громко озвучил моё наказание:

— Двадцать семь ударов плетью с шипами!

Он содрал с меня рубашку, оголив спину и грудь. Куски ткани повисли на бёдрах. Я вспомнила, как эту же рубашку ночью с меня сорвал Майрон — со страстью, граничащей с нежностью и уважением.

Народ выкрикивал ругательства, ликовал и свистел. И в рое их мыслей были далеко не лестные слова в мой адрес. Я краем глаза заметила, как Агата обмякла и сползла в руки стражника.

Далее мой рассудок помутнел, и я закрыла глаза. Я была морально готова к каждому удару, надеясь, что тело не выдержит уже на середине наказания и освободит мою душу.

Первый удар. В моей голове пронёсся вопрос: что такое смерть?

Со вторым ударом я чувствовала, как через кровавые разрезы на спине вместе с кровью вытекала жизнь… медленно.

С третьим ударом я слышала её удаляющиеся шаги. Или это был стук моего замирающего сердца?

Всего лишь четвёртый удар, почему так долго приближается конец?

С пятым ударом я почувствовала запах крови. Нет, кровь не пахнет — это был запах железа, на котором застыли капли моей крови.

Шестой удар — я всё ещё могу что-то чувствовать⁈

Нет, с седьмым ударом я уже ничего не чувствовала.

Восьмой удар — когда-нибудь должен наступить конец.

На девятом ударе я задумалась: а что, если там я буду переживать

С десятым ударом я ощутила, что кровь холодная… и тяжёлая.

Одиннадцатый удар — во мне ещё осталась кровь⁈

Двенадцатый удар, казалось, был самым сильным. Его я прочувствовала каждым сантиметром ноющего тела.

На тринадцатом ударе я сосредоточилась на том, что смерть — избавление от боли.

Четырнадцатый удар — мм, солёный привкус слёз…

Я открыла глаза, чтобы смахнуть слезинки на ресницах, и сквозь серый туман из слёз увидела Майрона.

На пятнадцатом ударе вновь закрыла глаза — он всё-таки пришёл.

С шестнадцатым ударом спина онемела, я больше не чувствовала боли.

На семнадцатом ударе ноги подкосились, руки обмякли, в горле пересохло.

Почему тело всё ещё держало мою душу взаперти?

Восемнадцатый удар — я не хотела дышать, запах окровавленного железа разжигал лёгкие.

Девятнадцатый удар — я вновь открыла глаза и увидела его слёзы.

Двадцатый удар — в моей голове стало тихо и пусто.

Ещё семь ударов.

Один — опять боль! Я всё ещё её чувствую.

Два — какие сладкие мысли о смерти.

Три — я всё ещё жива.

Четыре — и я страдаю.

Пять — а что такое жизнь?

Шесть — дар или наказание?

Семь — или испытание…

Я ощущала боль, которая отдавалась в каждом участке тела, чувствовала запах крови, стекающей по моей спине, и слышала отзвук шипов, разрывающих мою спину. Перед глазами был сплошной туман. Ноги совсем подкосились, и как только руки освободили от петель, я рухнула на колени.

Вокруг стояла гробовая тишина. Палач произнёс, нарушая её своим басом:

— Признай свою вину. И отделаешься всего лишь этими ударами.

Я медленно подняла голову и посмотрела на Майрона. Он уверенный и спокойный восседал на своём троне. Ни один мускул на его красивом лице не дрогнул. Длинные волосы были собраны в хвост на затылке, пушистая борода аккуратно подстрижена. Губы плотно сжаты, а в васильковых глазах застыла умоляющая просьба: «Сделай это…»

У его ног, как верная и преданная своему хозяину собачонка, сидела Агата, нервно вздрагивая. Отпусти её стражник, чья рука лежала на её плече, она бы ринулась ко мне и закрыла своим телом.

Я гордо подняла голову ещё выше — шея онемела вместе со спиной.

— Мне полагается последнее слово? — хрипло произнесла я.

Народ не издавал ни звука, казалось, никто даже не дышал, в их мыслях было также тихо. Я стояла перед всеми с оголённой грудью, в порванной рубашке, куски которой свисали на бёдра.

Палач кивнул. Агата всё же предприняла попытку и ринулась ко мне, но стражник схватил её и усадил на место рядом с Майроном.

Майрон тяжело вздохнул.

— Я не жалею о содеянном! — соврала я. Потому что хотела уйти в ненависти, чтобы каждый возненавидел меня настолько сильно, сколько ненависти вмещала его душа. Я готова была — я хотела — забрать всю эту ненависть на себя.

Палач подхватил меня под руку и поставил на ноги. Я услышала в его мыслях, что ему противно прикасаться ко мне. Выдавила из себя вымученную улыбку, чтобы прикрыться ей и создать иллюзию своей в миг растворившейся силы. Тело больше не верило, что я выдержу ещё что-то: раны на спине щипали, голова кружилась, от запаха железа мутило. Мне хотелось разрыдаться, но я даже виду не подала, что мне страшно и больно. На моих глазах палач завязывал петлю, скалясь и думая о том, как будет снимать моё бездыханное тело оттуда.

Вот он, мой последний шаг. Всё внутри меня сжалось, боль пробежала по спине тёплыми дорожками крови.

— Тебе помочь или сама справишься? — Улыбка на толстых губах палача растянулась шире, он дёрнул прочный узел, показывая, что петля готова, подошёл ко мне и схватил за плечо.

Я сама направилась к петле, стряхнув его руку. А когда-то весь город трепетно уважал свою госпожу. Теперь же даже человек из низов позволяет себе грубость и неуважение, обращаясь на «ты». Но меня это не оскорбляло, а лишь забавляло.

Одно останется неизменным в любом воплощении — стадный инстинкт. А все, кто думают иначе и выбиваются из общей серой массы, будут сломлены. Морально или физически.

Собрав последние крошки гордости в кулаки, я встала под петлю и сама просунула в неё голову. Последний момент глаза в глаза. Майрон первый отвёл взгляд. Агата стояла перед ним на коленях и трясла его руку. Я едва улавливала обрывки её мыслей: она умоляла его прекратить.

Но Майрон был справедливым господином своего народа — какой пример он подаст, если нарушит свой же приказ? Он больше не смог поднять глаза и посмотреть на меня. Я же не отводила свои, ожидая его последнего приказа.

Майрон молчал.

Агата продолжала о чём-то упрашивать его, я слышала её крик и плач. Слышала её несвязные мысли, но не могла разобрать смысл.

Народ замер в молчаливом ожидании, их мысли слились в единый гул: «Умри! Умри! Умри!»

Моя голова уже была в петле. Одно движение руки палача отделяло меня от желанной бездны. Я закрыла глаза и сглотнула подступивший ком.

Но в следующий миг всё прекратилось. Смерть не наступила…

Пронзительный вопль Майрона отдалил её от меня.

— Нет! — прорычал он, поднимаясь со своего трона.

Агата лежала у его ног, обвивая лодыжки руками. В её голове было тихо.

Все, включая меня, застыли, устремив взгляды на Майрона. Палач резким движением скинул петлю с моей шеи. Я упала на колени. И заплакала — даже зарыдала. Громко. Боль в спине напомнила о себе. Я стучала кулаками по полу под собой. Агата каким-то образом оказалась возле меня, прижимая мою голову к своей груди.

— Зачем⁈ — не понимала я. Пыталась найти ответ в её мыслях, но там было только облегчение.

— Сегодня ночью я овладел ей. И у неё будет ребёнок, — спокойно произнёс Майрон, отвечая на мой вопрос. — Она искупит свою вину.

— Нет! — Теперь это было моё «нет», пропитанное яростью и болью. После такого оглушительного, но короткого слова, вырванного из моей груди, перед глазами всё поплыло.

Раны

Два месяца в заточении я засыпала на твёрдом и холодном ложе и уже отвыкла просыпаться на тёплой перине. Я лежала на животе, а по голой спине нежно скользила влажная тряпка. Сначала я подумала, что это Агата ухаживает за моими ранами. Прислушалась, но не услышала её мыслей.

Я повернулась… и замерла: надо мной склонилось любимое лицо. А любимые руки с нежностью промывали мои раны.

Я с горечью вздохнула и опять уткнулась лицом в

— Вы проспали двое суток. Как ваше самочувствие?

Опять «вы». Опять уважение, которое я уже предала. Опять волнение за меня, которого я не заслуживала. Где его боль? Где его ярость⁈

Я убила его сына. Отказывалась исполнять свой супружеский долг. Подавила его гордость.

Сейчас мне бы очень хотелось прочитать его мысли, чтобы понять поступки.

— Зачем вы это сделали, Майрон? — простонала я.

— Ради любви к вам, моя дорогая.

Он коснулся мокрой тряпкой моей спины.

Я отстранилась, как кошка, которая не привыкла к ласке. Моё домашнее платье было аккуратно спущено сверху, я натянула шёлковую ткань на плечи, чтобы закрыть грудь. Спина ныла и щипала, напоминая о двадцати семи ударах плетью с шипами.

Каждый удар — год этой жизни.

Майрон помог мне одеться, его нежные прикосновения обжигали здоровые участки кожи сильнее, чем смоченная заживляющими растворами тряпка обжигала раны.

Я присела, облокотившись на подушки, прикусила нижнюю губу, но стон боли всё равно успел соскользнуть.

— Почему вы так поступаете, Зои? — вздохнул Майрон, возвышаясь надо мной.

Я вжалась в подушку, морщась от соприкосновения открытых ран с холодной тканью.

Теперь пришла его очередь задавать вопросы. Майрон имел право злиться. Но не злился — в васильковых глазах блестела нежность. Он был готов принять на себя всю мою вину и скрыть от целого мира за своей спиной.

Я не сводила глаз с любимого лица: такие грубые черты и такая ранимая душа заперта внутри этого тела. Внешность обманчива. В самую первую жизнь душа учится прятаться в глубинах тела, скрываться за масками, а показывает себя настоящую только рядом с любимым человеком. Во вторую реинкарнацию тело впитывает красоту души. Но помимо этой красоты, оно впитывает раны и шрамы, и это отражается во взгляде.

— Вам настолько гадко быть моей женой, что вы готовы даже умереть? — Он швырнул тряпку и отвёл взгляд в сторону. Но я успела разглядеть там его раны и шрамы. До этой минуты я думала, что одна несу свой крест. Именно в это мгновение до меня дошло осознание, что как и любовь, так и ошибка — у нас была одна на двоих.

Я потянулась к его руке и на полпути остановилась. Боялась, что мои прикосновения стали ему противны.

Во мне боролись две сущности: у одной была цель доказать свою любовь и стать любимой женой вновь, у другой — заставить его возненавидеть меня. Я выпустила обе сущности на поле битвы: кто-то в любом случае одержит победу. Тут не может быть ничья.

— Майрон… я ваша раба на века! — Я всё-таки коснулась его руки.

Он опять посмотрел на меня, присаживаясь рядом.

— Всё иначе. Вы моя госпожа на века, а я ваш раб, — он опустил голову мне на колени.

— Вы солгали народу! Я не беременна, — коснулась его волос. Всё внутри заныло от любви и ласки к нему.

— Я знаю.

— Это вскоре откроется. Вы только оттягиваете неминуемое…

— За вас ребёнка выносит Агата, — выдохнул Майрон, не поднимая головы.

Я закрыла глаза. Он убивал меня своей любовью. Но не добивал, а оставлял живой. Раненой и искалеченной, но живой.

Майрон оставался в моих покоях долго, отдавая всю нежность, которая скопилась в нём за месяцы разлуки, и ничего не прося взамен. Промывал мои раны. Целовал лодыжки и гладил запястья, на которых ещё оставались следы от верёвок. Молчал. Смотрел мне в глаза, моргая редко, будто боялся, что в эти секунды я исчезну.

— Я готов сам влезть в петлю, лишь бы вы оставались живы. Я не могу позволить вам умереть.

Моя гордость улетучилась, не в силах бороться с его нежностью. Я страдала в его объятиях. Хотела остаться слабой женщиной — ведь это так просто, когда рядом сильный мужчина.

Когда он уходил, обернулся в дверях:

— Я не могу не любить вас. Как будто уже любил раньше. И моя любовь к вам стара, но всё так же сильна.

Майрон ушёл, оставив меня наедине с моей любовью, которая так же, как и его, была стара и сильна.

Я не могла смириться с тем, что он решил всё за меня. Я наказывала себя, а он сглаживал все углы, на которые я специально натыкалась, чтобы разорвать и тело, и душу в клочья.

Если Агата действительно согласилась выносить ребёнка, а Майрон решил выдать его за моего, то скоро меня ждёт ещё одно заточение…

У меня появился новый план. На союзника в лице Майрона я не могла рассчитывать, мне нужно было завербовать Агату. Без помощи со стороны я не смогу осуществить задуманное.

После визита Майрона ко мне пришла Агата. Она молча присела на полу, поджав под себя ноги.

— Милая, — я сползла с кровати и устроилась рядом с ней.

Она устало посмотрела на меня: в её глазах стояли слёзы, а в голове снова не было ни одной мысли.

— Тебе не нужно выгораживать меня и вынашивать ребёнка, чтобы я осталась здесь, — обняла её, прижимая голову к своей груди.

— Поздно, — Агата даже не шелохнулась. — Вы теперь всегда будете с нами.

— Что значит, поздно⁈ — напряглась я.

— Я уже… — ответила она, а в мыслях добавила: «…беременна».

— Нет! — Снова это громкое слово, забирающее столько энергии, сорвалось с моих губ.

Агата вздрогнула и отстранилась.

— Я хотела вам помочь! — начала оправдываться она, поглядывая на меня с опаской. Её пшеничные локоны выбились из причёски, спадая на кругленькое личико. Глаза опухли от слёз. В мыслях, как на повторе, повторялось одно и то же: «Я хотела помочь… Хотела помочь!»

Если менялось моё настоящее, то менялось и будущее. Я не могла это допустить! Я уже видела следующую реинкарнацию. Если сейчас изменится эта жизнь, я могу упустить шанс всё исправить.

— Майрон не сказал вам? — пропищала Агата.

— О том, что ты уже беременна⁈ — фыркнула я.

— О том, что мы завтра утром уезжаем.

— Кто «мы»? И куда уезжаем⁈

— Я, вы, Майрон… Из города.

— Но зачем?

— Чтобы все думали, что ребёнка вынашиваете вы.

— Зачем⁈ — взвыла я, больше обращаясь к Вселенной, чем к Агате.

— Ещё вчера я ответила бы, что ради любви к вам, но сегодня я не знаю, что сказать.

— Агата, — я посмотрела ей в глаза. Её зрачки увеличились, оттесняя тонкий зелёный ободок к краю. — Ты должна мне помочь!

— Умереть, верно? Никогда не просите меня об этом! — Она отползла от меня.

— Вы — ты и Майрон — делаете меня слабой, — выдохнула я.

— А вы делаете нас сильнее! Вы не можете нас оставить, — тараторила

— Глупости! — усмехнулась я, присев на кровать. — Ты должна мне помочь, Агата.

— Не смейте! — всхлипывала она, вернувшись к моим ногам. — Не просите…

— С твоей помощью, либо без неё, но я всё равно добьюсь своего, — я замолчала, наблюдая за её реакцией.

— Майрон возненавидит меня…

— Он не узнает, что ты помогала мне.

— Он всё знает! Он никогда меня не простит!

В её мыслях повторялись картинки повешения и избиения плетью. Я вздрогнула от этих видений. Протянула руки — Агата поднялась и прижалась ко мне, обнимая осторожно, чтобы не касаться ран на спине.

— Я обещаю тебе, слышишь? Он не узнает, что ты помогала мне! — повторила я.

— Что я должна сделать? — наконец сдалась Агата.

— Всего лишь достать батрахотоксин, — облегчённо выдохнула я.

— Яд⁈ — Агата подскочила, оттолкнув меня. — Вы с ума сошли!

— Ты должна достать батрахотоксин, — повторила я.

Агата металась по комнате, растирая слёзы по щекам:

— Но от него же нет противоядия!

— Оно и не понадобится, милая, — уверяла её я.

— Майрон никогда меня не простит… — всхлипывала Агата.

— Он не узнает.

Признание

Я уже привыкла к воспоминаниям из предыдущей реинкарнации, которые проявлялись во снах. Но этот сон был другим. Он как будто рассказывал мне про будущее, которое может ждать меня, если я откажусь от намеченного плана.

Значило бы это, что я переступаю через свою гордость? Поменяло бы это мою нынешнюю жизнь? И как бы отразилось на следующей…

Я знала, что каждая мысль и каждое действие создают будущее. И я своёуже создала.

Покорно собирая вещи, я была готова последовать за мужем туда, куда он скажет. Быть тенью за его спиной. Быть эхом его голоса. Ухаживать за Агатой, пока она вынашивает — нашего — ребёнка. А потом любить этого малыша как своего — родного.

Я сделаю всё, чтобы угодить Майрону. Чтобы вымолить его прощение.

Буду покладистой, услужливой, спокойной.

Научусь укрощать свой дар. Научусь жить с ним. Научусь ценить то, что имею.

Потому что у меня уже есть всё, что нужно: родственная душа рядом; любовь, которая никогда не умрёт; целая жизнь, чтобы исправить ошибку из прошлой реинкарнации.

Дверь в мою спальню распахнулась, я услышала шаги. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы увидеть вошедшего. Я его чувствовала.

Он положил ладонь мне на спину, но быстро убрал. Наверное, вспомнил о ранах. Но они заживали, хоть и медленно. Я уже не ощущала прикосновения к своему телу болезненно, как было в первые месяцы после казни.

— У вас снова задёрнуты все шторы, — вздохнул Майрон.

— Мне достаточно света, — я повернулась к нему лицом.

На мгновение увидела лицо своего возлюбленного из прошлой жизни. Замерла.

— С вами всё хорошо? — Майрон положил руку мне на талию и притянул к себе.

— Вы верите в родственность душ?

— Я поверю во всё, если это важно для вас, моя дорогая, — улыбнулся он, коснувшись губами моего лба. Его губы были мягкими и тёплыми, пахли корицей.

Васильки и корица всегда будут ассоциироваться у меня с моей родственной душой.

— Если я скажу, что вы моя родственная душа, вы поверите?

Я смотрела на Майрона снизу вверх.

— Я…

— Нет, не говорите мне, что поверите во всё, что я скажу вам. Ответьте, что чувствуете.

— Зои, — прикрыл глаза Майрон, уткнувшись подбородком в мою макушку, — вы моя душа! Моя жизнь. Моя сила. И моя слабость. Мне не нужен весь мир, если вас не будет рядом.

— Но…

— Вы спрашиваете, верю ли я в родственность души и в то, что именно вы — моя? Верю, если это объясняет силу моих чувств к вам. Только рядом с вами я чувствую себя настоящим. Я не ношу маски и не притворяюсь. Ведь считается, что все эти чувства и эмоции для женщин, а мужчина должен быть воином, не проявлять эмоций. Но что я могу поделать, когда от прикосновений к вам всё внутри меня тлеет от разгорающейся лавы любви?

— Я очень виновата перед вами…

Майрон отстранился и посмотрел мне в глаза.

— Вы знаете за что. Я должна объясниться.

Его ладонь соскользнула с талии и застыла на бедре.

— Вы моя родственная душа. Моя настоящая любовь. Мой мир. Я хочу, чтобы вы знали: я сожалею о том, что сделала. Но я не могла поступить иначе. В прошлой жизни я… совершила ошибку, и Вселенная будет наказывать меня за неё. Она будет забирать наших с вами детей. Они будут уходить в муках, им будет больно. И мы ничего не сможем сделать.

Он молчал.

— Может быть, наше искупление в этой жизни заботиться о том малыше, которого нам подарит Агата?

Майрон усмехнулся.

— Моя дорогая, самое сильное наказание — это самонаказание. Мы со всем разберёмся. Доверьтесь мне.

Любовь

Послевкусие было приятным. Мне хотелось довериться Майрону. Отпустить всё, что тревожило мою душу. Но желаннее этого было искупление.

Даже этот сон не изменил принятого решения в реальности.

Сама покинуть покои и раздобыть яд я не могла по двум причинам: была слаба — раны кровоточили и заживали очень медленно, но эту боль я могла стерпеть, а вот то, что выход охранялся — было проблемой. Я хотела верить, что дело не в том, что муж больше не доверял мне, а в том, что хотел защитить.

Майрон управлял целой империей, сейчас в стране был самый пик революции, которая коснулась и нашего города. Поэтому он не мог постоянно находиться рядом и заботиться обо мне. Ему пришлось приставить ко мне стражников, которые выполняли все мои просьбы и поручения. Они снова относились ко мне как к своей госпоже, обращаясь исключительно на «вы» и понижая голос, не поднимая глаз. А я слышала их мысли, в которых были только страх и подхалимство.

Агата промыла раны и помогла мне одеться. Я отказалась от вышитого домашнего платья, которое она упрашивала меня надеть. Агата разочаровалась, но принесла платье свободного кроя с длинным разрезом от бедра и открытой спиной, чтобы раны дышали.

Я лежала на животе, уткнувшись лицом в подушку, когда дверь отворилась. Агата ушла несколько часов назад. Я знала, кто стоял на пороге моей спальни. Услышала шаги — тяжёлые шаги уверенного мужчины. Повернулась и медленно присела на кровати.

— Почему вы не собираете вещи? Агата должна была вас предупредить, — Майрон прикрыл за собой дверь и остановился в нескольких шагах от постели.

— А я хочу услышать объяснение от вас, — сказала

В комнате стоял полумрак, потому что золотые плотные занавески не пропускали солнечные лучи, а я не разрешала раздвигать их: мне нравилась эта темнота.

Майрон устало выдохнул:

— Это всё ради вашего блага. Если вы не заботитесь о себе, позвольте мне это сделать.

Он старался быть строгим со мной. Но у него это плохо получалось. Я не видела его лица в темноте, но слышала учащённое дыхание. Поднялась на ноги, раны отзывались на каждое моё действие. Казалось, я даже услышала, как они раскрылись, и почувствовала, как тёплые капельки крови стекли по здоровым участкам кожи.

Я подошла максимально близко к Майрону и снизу вверх заглянула в любимые глаза: там не было ярости.

Я приподнялась на носочки: Майрон был на голову выше меня. Положила руку на его плечо, всё это время не разрывая зрительный контакт. Майрон схватил мою руку за запястье, оно даже хрустнуло. Я прикусила нижнюю губу, почувствовала, как кровь заполнила рот. Сглотнула и задержала дыхание. Он притянул меня к себе, прижимаясь колючей щекой к моему виску. Я медленно выдохнула, чувствуя, как от волнения дыхание ускоряется.

— Моя жена, моя любовь, моя жизнь, — прошептал мне на ухо. Он специально выделил слово «моя» трижды, чтобы я ещё раз прочувствовала, что только его и ничто не сможет нас разлучить. Он найдёт меня в следующей реинкарнации и снова докажет — покажет — что я его жена, его любовь, его жизнь.

Майрон немного отстранился, я задышала чаще, второй рукой он взял мой подбородок и поднял, чтобы заглянуть в глаза. Я не моргала. Смотрела в глаза напротив и тонула в них, как в зыбучих песках. Они затягивали, заставляли не обращать внимания на боль незаживших ран на спине и боль от пальцев Майрона, которые как оковы сжимали моё запястье.

Всё внимание сконцентрировалось на чувстве вины, которым я отравляла себя каждую минуту.

Майрон отпустил мой подбородок, но лицо замерло на том же уровне, на котором его оставила рука Майрона. Он убрал волосы с моего плеча и снова приблизился к уху.

— Я хочу, чтобы вы осознавали, насколько пуста будет моя жизнь без вас. Я прощаю вам все пороки. Что движет вами? Почему вы никак не хотите исполнить свой долг⁈ — почти не прерываясь, на одном длинном выдохе прошептал он, иногда касаясь тёплыми губами моего уха.

— Я не могу… — честно ответила я, сдержав крик желания. Его голос доходил до самых нервных окончаний, разжигая огонь внутри.

Наши души одновременно вышли из тел и соединились: как будто редкий старинный ключ после долгих поисков нашёл свою замочную скважину. Дверь отворилась, наружу вылились чувства.

Я видела его душу, потому прощала ему всё, что он делал с моим телом. Он тоже видел мою душу, хоть и не понимал этого. Хотел быть строгим и жестоким, но каждый раз поддавался слабости.

— Вы можете рассказать мне всё.

— Я не могу! — повторила я.

— Зои, вы сомневаетесь в моей любви?

Я молчала, сцепив зубы.

— Отвечайте, — он продолжал шептать на ухо. Шёпот был настойчив и строг, и это возбуждало ещё больше.

— Я не могу любить никого иного. И вы тоже. Я знаю.

— Моя строптивая женщина!

Мои ноги подкашивались. И если бы Майрон не держал меня за запястье — я бы опустилась перед ним на колени, обессиленная и готовая покориться.

Он чувствовал моё желание. Ещё раз убрал волосы с моего плеча, томительно касаясь его пальцами, потом отпустил моё запястье.

Я не упала — выстояла. Приблизилась к нему и прикоснулась двумя ладонями к его колючим щекам. Я тоже медлила, растягивала ожидание: знала, что он жутко возбуждался, когда я целовала его сама. Собрав всю страсть на кончиках искусанных до крови губ, я передала её ему.

Одной рукой Майрон обхватил меня за талию, не касаясь ран на спине, но всё равно причиняя боль, потому что кожа напряглась и растянулась, потрескались зажившие корочки. Другую руку он запустил в мои локоны и за затылок приблизил лицо ещё ближе к своему.

Я жадно цеплялась за его губы, ведь это мог быть наш последний поцелуй. Потом отстранилась от них, облегчённо выдохнув, спустила руки на плечи, проводя кончиками пальцев по напряжённой шее, едва касаясь. Я дразнила его, в то время как пальцы нерешительно дрожали.

Майрон стянул мои волосы на затылке.

Я стала спускаться ниже, лаская его грудь и торс. Майрон дышал тяжело и медленно. Я запустила ладонь в широкий пояс чуть ниже талии и наткнулась на нож, но мне нужно было другое оружие. Минуя острое лезвие, я достигла желаемого. От моих прикосновений Майрон запрокинул голову назад, оставив руки на моих бёдрах.

Майрон был хорошим любовником, умел доставить мне удовольствие, знал, как и к чему прикасаться, чтобы моё тело отзывалось на ласки.

Он поднял руки к моей груди, проведя по рёбрам и животу. Я не смогла сдержать стон, который больше был похож на всхлип. Потом он резко схватил меня за подбородок и притянул ближе к себе, накрыл губы ненасытным поцелуем, не давая шансов вздохнуть. А я и не нуждалась в дыхании. Я была готова задохнуться и умереть в его объятьях.

Майрон сначала запустил руку через глубокий разрез платья, провёл кончиками пальцев по тыльной стороне бедра, убедился, что я готова его впустить. А потом вошёл — из моих глаз брызнули слёзы. С губ сорвался ещё один стон — от боли и удовольствия.

Майрон одной рукой сжимал мою грудь, другой водил по внешней стороне бедра. Моё тело — после каждого прикосновения, каждого сжатия и каждого движения во мне — отзывалось дрожью, которая не оставляла свободных участков: я была покрыта мурашками как второй кожей.

Боль разливалась внутри, сначала раскалённым железом, потом ледяной струёй. Кровь сочилась из ран. Я не чувствовала её — спина онемела, я улавливала её запах, вспоминая прикосновения плети с шипами.

Майрон отодвинул меня от стены, чтобы я не касалась её спиной, и прижал к себе. Меня пробила такая мощная дрожь, что я боялась рассыпаться на осколки, как со всей силы сброшенная на пол ваза. Майрон ускорил темп. Я была настолько поглощена удовольствием, что забыла о том, что он мог нарочно зачать мне ребёнка.

Но он снова показал своё глубокое уважение ко мне и в самый последний момент выскользнул из меня. Тяжело дыша, прошептал на ухо:

— Дадите мне знать, когда захотите выносить нашего ребёнка.

Я была опустошена. По моим ногам стекали остатки нашего удовольствия. По

— Я люблю вас! — выдохнул он мне в лицо.

Я разжала губы, чтобы ответить, но он закрыл мне рот ладонью и улыбнулся:

— Я знаю.

Бездна

Время близилось к полудню. Агата собирала мои вещи, а я сидела на кровати, наблюдая за тем, как она раздражённо бросала платья в сундуки. Эта раздражённость так не вязалась с её образом: пшеничные пряди были собраны в тугую причёску на макушке, но из-за эмоциональных движений волосы уже спадали на лицо и плечи. Шёлковое бледно-розовое платье обтягивало её маленькие груди и узкую талию. Жестикулируя руками, она каждый раз тяжело вздыхала, — от жары и эмоций.

Я смотрела на неё и представляла, как округлится её животик через несколько месяцев. Кто там? Мальчик? Девочка? Есть давнее поверье, что женщина, носящая сына, хорошеет с каждым днём. А если теряет какую-то часть красоты, значит, носит дочь — делится с ней своей красотой. Ещё говорят: если Бог хочет сделать женщине комплимент, то посылает ей дочь. А если считает, что ей нужна защита, посылает сына.

— Зои, — Агата перебила мои мысли, — вы не передумали?

В одной руке я сжимала мокрую тряпку для обработки ран, а во второй — флакон, который она мне принесла.

Я покачала головой.

В уголках её глаз застыли слёзы, она нервно покусывала губу.

— И я не смогу вас переубедить?

— Нет.

— Вы для меня пример, вы знаете?

Я кивнула.

— Я смотрела на вас и не могла до конца поверить, что вы, — она сглотнула, — вы — самая красивая женщина Я́нины выбрали меня, — Агата усмехнулась, — такую простушку, — посмотрела мне в глаза, — второй женой вашему мужу.

— Ты не простушка, — я переложила тряпку в ладонь, в которой сжимала пузырёк с батрахотоксином, и коснулась освободившейся рукой её плеча.

Она вздрогнула и посмотрела на мою кисть на своём плече. Потом подняла глаза на меня.

— Почему вы оставляете меня?

— Я… — я не знала, что ответить. Прислонилась лбом к её румяной щеке и тяжело вздохнула.

— Я сделаю всё, что нужно! Я выношу для вас ребёнка, я… — она запнулась, а в её голове возникла картинка, как она поднимается на эшафот и просовывает голову в петлю, — я залезу в петлю вместо вас!

— Не надо, Агата, — прошептала я. — Ты будешь жить долго и счастливо. Придёт время, и ты родишь Майрону наследника, — я улыбнулась, — или наследницу. У малыша будут его глаза…

— Зачем вы так со мной! — простонала Агата.

Я ничего не ответила.

Она резко поднялась и отошла от кровати.

Сегодня было очень жарко. Вопреки моему нежеланию Агата раздвинула шторы и открыла настежь балконную дверь. Я скрылась от солнечных лучей под балдахином, забившись в угол.

— Я умоляю вас передумать! — Агата нервно ходила из угла в угол.

Я молчала.

— Вы не можете нас оставить! — Она остановилась и посмотрела мне в глаза. — Вы не поступите так со мной… — причитала она, уже не обращая внимания на мою реакцию. Глаза её были стеклянными, она как будто смотрела сквозь меня, волосы расползлись по плечам. Она говорила сквозь рыдания. То бросалась к моим ногам, то со злостью отходила от меня, то сжимала мою руку и умоляюще прожигала взглядом.

— Я не могу… — выдохнула я, добавив тише: — .. иначе.

Агата выхватила из моей руки флакон и отскочила в сторону:

— Тогда я сама приму яд!

Я медленно поднялась.

— Ты не сделаешь этого, милая.

— Я сделаю! — уверенно заявила она, сжимая пузырёк в руке.

— У тебя под сердцем жизнь, — я подошла ближе и положила ладонь ей на живот. — И если ты прервёшь её сейчас, будешь все последующие жизни страдать и расплачиваться за это преступление.

Агата обиженно смотрела на меня, её тело дрожало, а из глаз лились слёзы.

— Не совершай моей ошибки, — сказала я, не убирая ладонь с её живота.

Она быстро хлопала ресницами, смахивая слёзы, но по-прежнему сжимала флакон:

— Вы не оставите меня сейчас, когда я так нуждаюсь в вас!

— Отдай мне пузырёк, — прошептала я.

— Зачем вы так со мной?

Я погладила её по щеке. Она неохотно передала мне яд в руку, в которой я сжимала тряпку. Я спустила вторую руку с её щеки на талию.

— Ты должна пообещать мне, Агата, что ничего не расскажешь Майрону.

— Вы не можете… — Агата пошатнулась, но я прижала её к себе, ощущая жар и дрожь от тела.

— Агата! — громче сказала я. — Ты слышишь меня?

Она кивнула.

— Пообещай!

Она снова кивнула.

— Возьми, — я передала ей тряпку, чтобы поскорее покончить со всем, — обработай мои раны.

Я медленно пошла к кровати, ведя её за собой, поддерживая за талию, чтобы она не рухнула без чувств. Я легла на живот, уткнулась лицом в подушки и закрыла глаза.

Агата поднесла руку к моей спине, передавая дрожь моему телу. Она с нежностью водила мокрой тряпкой, не подозревая о том, что обеспечивала мне моментальную смерть. Я улыбалась, сжимая в руке пустой флакон.

Агата знала, что от яда не существовало противоядия. Но она не знала, как действует батрахотоксин: достаточно и десяти минут после нескольких глотков, чтобы наступила смерть, но проникая через открытые раны на теле, яд подействует ещё быстрее.

Спину начало щипать. Спустя мгновение я уже не чувствовала прикосновений Агаты. Я знала, что у меня осталось гораздо меньше десяти минут.

Первая минута: дыхание замедлялось, воздух стал тяжелее, я судорожно выдохнула, но вдохнуть уже не смогла.

На второй минуте я услышала голос Майрона.

— Почему тряпка жжёт, Агата? — встревоженно спросил он.

Агата ничего не смогла ответить. Она всё поняла.

— Не-е-ет! Нет-нет-нет! — Агата стала трясти меня за руку.

На третьей минуте я уже не чувствовала прикосновений к своему телу, только слышала отдалённые голоса.

Пустой флакон выкатился из моей руки.

— Агата, что происходит⁈ — запаниковал Майрон.

— Я… я… я не знаю! — разрыдалась в ответ она.

На четвёртой минуте я больше ничего не чувствовала.

Душа вырвалась из страдающего тела, выпустила последний выдох и поднялась к потолку.

Сквозь плотную пелену тумана я видела, как Майрон пытается привести моё тело в чувства. Агата, скрутившись в клубок около ног Майрона, тряслась в истерике.

— Зои, — по щекам Майрона катились слёзы, — что же ты наделала!

— Избавила тебя от меня, — мысленно ответила ему я. — Спасла твою душу! Мы ещё встретимся, обещаю. Я тебя узнаю. А ты вспомнишь меня, но не сразу. Души ничего не забывают… Я буду любить тебя ещё сильнее. А ты вновь обретёшь любовь ко мне.

Теперь я уплывала

Жизнь Ангелины

Россия, Санкт-Петербург

наши дни

Новый Мир

В переводе с ирландского моё имя означает «мир».

Могла ли я судить, какая из прожитых жизней была самой сложной? На долю этой уже выпало слишком много разрушительного, но я до сих пор не сдалась. От воспоминаний о жизни Зои тело мгновенно покрывалось холодной испариной. Наверное, именно эту реинкарнацию я хотела бы не помнить. А вот жизнь Давида оставила на моей душе особый отпечаток.

Я не стала лучше понимать мужчин — я стала лучше понимать природу женщин. Возможно, это только моё личное наблюдение, а возможно — единственная истина: даже будучи сильнее женщин физически, морально мужчины слабее. И мне это открылось только после того, как моя душа прожила жизнь в теле мужчины.

Тело невероятно сильное — может терпеть пытки и побои. Может выдержать длительное восстановление после несчастных случаев. Может до десяти дней прожить без пищи. И четыре дня без воды. А сколько жизней может прожить душа, прежде чем растворится в бездне?

Сейчас мне казалось, что из этого воплощения я выжала всё, что могла.

Имена моей родственной души во все реинкарнации имели значение «мир». Каждый раз Вселенная подталкивала меня к моему миру, и я узнавала его по глазам, цвет которых всегда был одинаковый — васильковый. Говорят, глаза — зеркало души. Но только не уточняют, чьей — того, на кого смотришь, или твоей собственной.

Каждый раз я видела в отражении васильковых глаз свою душу.

Что мне оставалось реконструировать в этой жизни, если здесь от моего мира осталась только могильная плита? Будто Вселенная проверяла на выдержку, готовила что-то, чего я не ожидаю, чтобы в один момент застать меня врасплох.

Посещения мамы и свекрови становились не приятным времяпровождением, а тягостью. Мне было сложно восстанавливать себя после их невысказанных мыслей. Они молча жалели меня, а их жалость разъедала моё сознание. После их визитов я чувствовала себя сломанной вещью, детали для которой давно перестали выпускать. Они обе понимали, что я никогда больше не буду той, какой была до аварии. Им было страшно за моё психическое здоровье, за моё будущее, за мою жизнь. Они этого не произносили вслух и даже не думали об этом. Но каждый раз, когда я смотрела в их глаза, видела там не своё отражение, а две могилы. И эти плиты красноречивее слов и мыслей напоминали мне, что всё внутри меня сломано, разрушено, уничтожено.

Бессонные ночи стали привычными. Я могла проспать двое суток, просыпаясь лишь для того, чтобы отказаться от завтрака-обеда-ужина, а могла много часов не спать вовсе.

«Любимые покидают нас раньше, чем мы успеваем к этому приготовиться».

Разве можно приготовиться к тому, что кто-то очень любимый однажды покинет тебя? Хоть это всегда и неизбежно.

Но оказалось, я была не готова не только к потерям, но и к встречам.

Я услышала шаги, они приближались к моей двери, но не слышала мысли гостя. Моё сердце встрепенулось, я поняла, что для меня готовила Вселенная, прежде чем обернулась и заглянула в васильковые глаза.

Когда я буду прокручивать этот момент в мыслях, всегда буду видеть себя со стороны, как видела своё тело и тела́ мужа и сына в день аварии. Вот я поворачиваю голову к открывающейся двери и встречаюсь взглядом с глазами, цвет которых помню из прошлых жизней.

Я сразу же всё поняла.

— Доброе утро, Ангелина, — улыбнулся он. — Меня зовут Мир, я…

Молодой человек успел подхватить меня, отбросив папку, которую держал, до того как я рухнула без чувств. Белые листы истории моей болезни разлетелись по палате. Я глубоко вдыхала, боясь отключиться. Он помог мне присесть. Я облокотилась спиной на стену и прикрыла глаза.

— Вы в порядке? Может, позвать медсестру?

— А вы не врач? — усмехнулась я.

— Я врач, — он присел рядом, — практикант в отделении психиатрии. Если вы потеряете сознание, то, более вероятно, что я упаду рядом, чем то, что помогу вам прийти в себя.

— Правда? — Я всмотрелась в его лицо. Сосредоточилась. Но так и не услышала ни одной его мысли.

— А ещё я боюсь вида крови, — добавил он, смущаясь под моим пристальным взглядом.

— Мир? — Я всё пыталась выровнять дыхание, но как только смотрела в его глаза, оно ускорялось. — Красивое имя.

Он снова смутился. Это делало его ещё моложе.

— Может, вам что-то нужно? Воды, например. Или кофе?

— Тысячу лет не пила кофе, — прошептала я, чувствуя, как по щекам заскользили слёзы.

— Я тогда… — Мир заметил их. — Вы что, плачете?

— Я бы не отказалась от американо без сахара, — быстро вытерла щёки и поспешила выпроводить его.

Пока он ходил за кофе, я пыталась успокоиться. Как будто передо мной возник призрак. А может, моё нездоровое сознание нарисовало его?

Когда он вернулся и протянул мне стаканчик кофе, я нарочно коснулась его пальцев. Наверное, если бы он был призраком, его пальцы были бы холодными, а они обожгли мою ладонь теплом. Я снова пошатнулась и присела, боясь всё же потерять сознание.

— С вами точно всё в порядке?

— Да, скорее всего, давление упало, — я сделала глоток. — Спасибо, кофе поможет ему подняться.

Он опустился на корточки и стал собирать листы в папку. Я рассматривала его: волосы были тёмно-рыжими, почти коричневыми, несколько прядей спадали на лицо — он сидел ко мне в профиль, и этот профиль напомнил мне об Айрин. Его черты были такими же мягкими, как и у неё. Я бы даже сказала, женственными. Но не отталкивающими, а притягательными. Так и хотелось коснуться щеки, чтобы убедиться, что его лицо не мираж.

— Конечно, вкус американо из больничного аппарата оставляет желать лучшего. В следующую встречу я принесу вам самый вкусный американо в вашей жизни! — Мир выпрямился во весь рост, убирая волосы с лица, и замер, наткнувшись на мой взгляд. — Вы так смотрите на меня, как будто…

— Как будто? — усмехнулась я, сжимая пустой стаканчик.

— Как будто мы с вами давно знакомы и встретились после долгой разлуки, и вы пытаетесь понять, изменился ли я.

— Я у вас первая?

Он покраснел.

— Это так заметно, да? — Присел рядом. — Вообще, все наши диалоги должны проходить в присутствии вашего психотерапевта, но он сослался на занятость и отправил меня к вам одного.

— Это даже к лучшему.

— Вы так считаете? — Мир повернулся ко мне.

— Наши диалоги тет-а-тет будут более искренними,

Он положил папку между нами и прижал её рукой.

Меня потряхивало от желания накрыть его ладонь своей. Я сцепила руки в замок на коленях.

— Я должен попросить вас рассказать о себе, но мне всё известно, — он кивнул на папку. — Только если вы ничего не хотите добавить.

— Не хочу, — пожала плечами я.

— Я так и думал, — закатил глаза Мир, а потом будто опомнился и посмотрел на меня.

Я почувствовала, как сердце снова забилось чаще.

— Ваш психотерапевт говорит, что память вернулась к вам и что, — он вздохнул, — вам тут не место.

— Возможно, — согласилась я.

— Так вы вспомнили? — Мир с интересом продолжал рассматривать меня.

— Абсолютно всё, — подтвердила я.

— Тогда почему…

— А вы как считаете?

— Чтобы не чувствовать жалости к себе.

Я заинтересованно склонила голову набок. Волосы, которые я последнее время собирала в небрежный пучок на затылке, распустились и сползли по плечу и руке, приземлившись на папку и его ладонь на ней.

— Пока ваши родственники думают, что вы ничего не помните, они сдерживают свои эмоции рядом с вами. Но как только они поймут, что вы помните все подробности трагедии, всё скопившееся сострадание обрушится на вас.

Я молча и медленно кивнула в знак согласия.

— Но вам необязательно оставаться здесь. Это место, — он снова вздохнул, — оно действительно не для вас. Вы не для него.

— Почему?

— Ещё даже не переступив порог этой палаты, я почувствовал, насколько сильная у вас энергетика. А когда наши глаза встретились, — он высвободил ладонь из-под моих волос, — я увидел в них многовековую мудрость.

— Многовековую? — улыбнулась я.

— Именно многовековую.

— Не совсем понимаю вас, — я закинула волосы за спину и облокотилась на стену позади себя. Я солгала: понимала, просто хотела услышать его объяснение.

— Как вы думаете, — он сглотнул, — сколько жизней проживает душа?

— Столько, сколько выберет сама, — пожала плечами я.

— Есть разные версии: девять, пятнадцать, сто. В 'Чаше Востока[6]" утверждают, что человек проживает триста пятьдесят жизней.

— Почему не шестьсот шестьдесят шесть? — улыбнулась я.

— Вы не верите? — вздохнул Мир.

Внутри меня будто зажёгся свет после этого вопроса. Как будто после смерти мужа лампочка перегорела, а сейчас её поменяли.

— Верю, — понизив голос, ответила я.

— Вы читали письма Махатм? — спросил Мир.

— Хотела бы прочесть. Мне интересна данная тема, — осторожно добавила я.

— К чему же это всё было, — Мир поднялся. — Такое ощущение, что ваша душа прожила все отведённые жизни, а сейчас у неё последняя.

— А что же будет с ней после того, как закончится её последняя жизнь?

Я тоже поднялась, как хозяйка, которая провожает гостя.

— Бездна? — вопросительно посмотрел на меня он.

Родственные души

Сколько реинкарнаций может быть у души? Я занялась поисками ответов на этот вопрос, чтобы скоротать время между посещениями Мира. Доказательства того, что душа вечна и перерождается примерно раз в столетие, я получила вместе с воспоминаниями.

Кармический долг — это то, что проживала моя душа. Я поняла закон кармы — перерождение души обязательно до тех пор, пока все кармические циклы не будут завершены.

Подобно тому как душа переходит из детского тела в юношеское и далее — в старческое, так и после смерти она переходит в другое тело.[7]

Душа в физическом теле на протяжении каждой моей жизни совершала одни и те же ошибки. Каждая реинкарнация — возможность эти ошибки исправить. Если верить закону кармы, то все слова, мысли и действия в одном воплощении определяют условия жизни в следующем.

Души изначально не делятся на плохие или хорошие. Все они создаются одинаково чистыми. То, чем наполняется душа, каждую жизнь зависит от выбора человека.

Веришь ли ты в родственность душ и кармическую связь или нет, пробудился ли в тебе эзотерический дар или нет, но когда ты встретишь человека, который воплощается каждую жизнь именно для тебя — ты это поймёшь.

У вас будет общий опыт, который вы уже проживали и который будет повторяться, пока вы оба его не примете. У вас будет любовь — одна на двоих, проигнорировать которую невозможно. У вас будет общая ошибка, которую вы также должны исправить вместе.

В своём диалоге «Пир», посвящённом проблеме любви, Платон писал, что был Эрот — бог, которого любило всё человечество. Было три пола: мужской, женский и андрогины. У андрогинов было четыре руки, четыре ноги, два лица на единственной голове. Андрогины происходили от Луны, мужчина — от Солнца, женщины — от Земли. Андрогины были наделены властью и силой, недоступной для мужчин и женщин. В расправу Зевс разделил андрогинов на две части. Тогда каждая часть стала стремиться к противоположности, они хотели слиться и снова стать одним целым.

Что это, если не интерпретация родственности душ?

Религия поясняет эту теорию тем, что некоторые души объединяются ещё на Небесах задолго до обретения физического тела на Земле. Когда они встречаются в реальности, между ними мгновенно возникает сильная симпатия.

Эзотерика утверждает, что родственную связь человек чувствует интуитивно, вспоминает эту душу из прошлых воплощений.

Психологи говорят, что родственная душа — это человек, который вас хорошо понимает и всегда готов поддержать.

Индуизм является центром знаний о перевоплощении душ. Во многих Священных Писаниях, которые и есть суть индуизма, реинкарнация описывается, как естественная смена энергетического состояния. Суть теории заключается в том, что все мы живём в спиралевидном круговороте и постоянно двигаемся во Вселенной, чередуя рождение и смерть. Душа перерождается тысячи раз и постепенно стремится к Высшему источнику счастья. Цель души: выйти из круговорота и подняться навсегда в новую форму бытия — духовный мир. По канонам буддизма всего есть пять уровней, где душа имеет возможность реинкарнации: человеческий уровень, животный мир, уровень ада, где живут духи, где живут боги. То, где мы появимся в следующий раз, зависит от деяний души в этом воплощении, и перерождаться мы будем до тех пор, пока не иссякнет само наше существо, либо мы не достигнем того самого духовного мира.

Сам Пифагор, математический мыслитель, был приверженцем теории о реинкарнации. Он считал, что душа даётся человеку или животному от Высшего мира с целью множественных перевоплощений до момента пока не будет чиста и достойна вознестись снова.

Похожими были и мысли Платона о том, как происходит реинкарнация. Он полагал, что в самом начале душа даётся людям, но, когда человек совершает плохие поступки при жизни, его душа деградирует и воплощается в теле зверей и должна развиться, чтобы снова воплотиться в человеке. И так до

Современная церковь отрицает идею реинкарнации и считает, что душа воплощается лишь однажды. Но так было не всегда. Ранние христиане вовсе не слышали о рае или аде, а верили в перерождение. Например, во II веке нашей эры жил христианский философ Ориген, который был почти первым учёным христианином тех лет. Суть его учения в том, что души, отягощённые злыми деяниями, в следующих воплощениях будут представителями животного мира, но через очищение души они вновь смогут обрести Царствие Небесное. В новое воплощение душа будет входить усиленная или ослабленная действиями прошлого и памятью прошлой жизни. Все поступки нашей текущей жизни предопределяют жизнь следующую.

Астроном и учёный Джордано Бруно также выступал с теорией о реинкарнации, что и послужило одним из факторов к сожжению его на костре церковью, которая была противником реинкарнации. Суть концепции Бруно заключалась в том, что гибель тела не означает конец для души.

В момент смерти тела душа будет думать о самом дорогом в прожитой жизни. И эти мысли повлияют на следующую реинкарнацию.

Только человеческое тело даёт шанс душе достичь совершенства, потому что человек способен на осмысленный духовный поиск.

Перед тем как гусеница переползёт с одного листа на другой, она цепляется за лист, на который ползёт. Так же и живое существо, перед тем как покинуть нынешнее тело, должно получить новое, которое определяется её деятельностью в настоящей жизни. Причина этого кроется в материальных желаниях, которые находятся в уме живого существа.[8]

Все эти теории помогали мне понять себя. Этого не было у Зои — доступа к информации. Она была заперта в своём сознании, у неё не было возможности с кем-то поговорить о своём даре. Давид разделил свои способности с Айрин, но расфокусировал их в самый ответственный момент. Воспоминания этих двух жизней делают мою душу целостной, дают возможность моему телу исполнить своё обещание — исправить в этой жизни ошибки прошлых реинкарнаций.

Но мне не хватает воспоминаний о той жизни, которая предшествовала Зои. Пазл не складывается. Те воспоминания — основа. Начало, куда мне нужно вернуться.

Подарок

— Я принёс самый вкусный американо в вашей жизни, — Мир ворвался в палату на следующий день, развеяв все сомнения о том, что моё сознание его выдумало.

Когда я заглянула в васильковые глаза, поняла, что мне не нужны доказательства того, что он — моя родственная душа. Я верила в это так же, как в то, что Вселенная приготовила мне ещё один шанс на то, чтобы всё исправить. И для этого мне не надо рваться в следующую жизнь. Достаточно лишь слушать своё сердце и следовать его наставлениям.

— А ещё вот, — он протянул мне прямоугольный свёрток, аккуратно обёрнутый в крафтовую бумагу.

— Что это?

— Разверните.

Мир хотел казаться равнодушным, но его щёки вспыхнули.

Я быстро распаковала подарок. Из сорванной бумаги выглянула бордовая обложка книги. «Чаша Востока».

— Не стоило, — лишь выдавила из себя я.

— Вы сказали, что не читали.

— Мне приятно, правда, — вздохнула я. — Но это лишнее.

— А мне будет приятно, если вы хотя бы сделаете вид, что рады подарку.

— Почему же сделаю вид? — Я машинально прижала книгу к груди. — Мне на самом деле приятно!

— И пейте кофе, — Мир всё ещё держал стакан, — холодным он будет на вкус такой же, как из больничного аппарата, — закатил глаза.

Его повадки. Слова. Взгляд. Всё это было мне знакомо. То Мир невзначай коснётся моего плеча и задержит на нём ладонь. И это прикосновение напомнит мне о прикосновениях мужа. Он так же опускал глаза, когда смущался. И так же их закатывал, когда поучал или был не согласен со мной.

Интересно, встретила бы я Мира, если бы авария не забрала мужа и сына? Или он скитался бы в поисках своей родственной души, перебирая тела…

— Наши разговоры о вечном, это, конечно, прекрасно, но когда-нибудь нам придётся поговорить о муже и сыне, — напомнил мне Мир.

— Я знаю.

И теперь, когда я думала о муже и сыне в этой жизни, мне уже не было больно. Я вспоминала их так же, как вспоминала свои прошлые жизни.

— Что вы чувствуете, когда думаете о них?

Я подняла глаза на Мира. Когда отвечала, думала о муже, об Айрин, о Майроне, о Мире. В моих мыслях их лица сливались в одно, которое сейчас было передо мной.

— Безусловную любовь, — ответила я.

— А что чувствуете, когда слышите о них от других людей?

Я любила своих сыновей: умершего в аварии под моим телом, не принятого Давидом, убитого руками Зои.

— Чувствую, что предала их.

Я заметила, как он напрягся.

— В чём же ваше предательство перед ними, как вы думаете?

— Обещаете, что расскажете мне о себе, когда я расскажу вам о них?

— Это сделка? — Мир сощурился.

— Честный индейский обмен. А ещё мне нравится, когда вы что-то рассказываете.

Мир закатил глаза и улыбнулся, что я приняла за согласие.

— Вы первый человек, с кем я говорю о них после аварии, — начала я. — Мне как будто хотелось запереть воспоминания о них, оставить их только для себя. Нет, не для того, чтобы возвращаться к ним, ведь я помню о них всегда, а чтобы никто не разрушил их. Сколько бы минут, дней и лет ни прошло, времени не затянуть эту рану в шрам. Эта рана всегда будет открытой на моей душе. Я чувствую запах гноя, вытекающего из неё. Я ощущаю, как её края всё ещё кровоточат. — Я сглотнула. — Мир… — Он встрепенулся на своё имя, до этого слушал меня даже не шелохнувшись. — Верите ли вы, что человек может открыть в себе дар читать мысли других людей?

— Иногда психотерапевту очень не хватает этого дара.

— Верите?

Я смотрела на него не моргая.

Он кивнул.

— Верите, что у некоторых людей интуиция — это не просто предчувствие, а предсказание будущего, которое непременно случится?

Он снова кивнул.

— Я предчувствовала смерть сына с его рождения. Даже не так, — я усмехнулась. — Я знала, что он умрёт.

Мир молчал.

— Смерть мужа, скорее, усиление наказания для меня.

— Кто и за что наказывает вас?

Я посмотрела на него, вложив в этот взгляд ответ на его вопрос, и добавила:

— Кто может наказывать? Тот же, кто дарует жизнь.

Мир ничего не отвечал.

— Теперь вы, вероятно, считаете, что именно тут мне самое место?

— Теперь я считаю, что мне тут самое место. Рядом с вами.

Он многозначительно посмотрел сначала мне в глаза,

— Мне кажется, что я ещё встречу их души.

Мир резко повернулся ко мне. Моё дыхание вновь перестало поддаваться контролю.

— В этой жизни?

— У меня нет мыслей о суициде. И никогда не было. В этой жизни.

— Так вам кажется, что вы читаете чужие мысли? — осторожно перевёл тему Мир.

Мне захотелось рассказать ему всё. Но я сдержанно улыбнулась.

— Только не ваши, — прикусила язык.

— Почему?

— Помните, вы согласились рассказать о себе, если я расскажу вам о муже и сыне?

Мир закатил глаза:

— Что вы хотите знать?

— Где вы родились? Сколько вам лет? Почему решили стать психотерапевтом? Вы женаты?

— Нет.

Я едва удержала мышцы, чтобы губы не расплылись в довольной улыбке.

— Я родился в городе на Неве двадцать два года назад.

В сердце кольнуло. Вот оно, моё новое испытание — мне было тридцать шесть.

— Желание прикоснуться к данной профессии передалось мне от отца.

— Вы решили стать психотерапевтом, потому что так было принято в вашей семье?

— Отнюдь. Это мой выбор. Мне нравится заглядывать в чужие души и вытаскивать их на свет из тьмы, в которую они сами себя загнали.

Он помолчал.

— Мой муж тоже был психотерапевтом, — призналась я.

— Я не знал, это не указано в вашем деле.

— Я рассказывала ему о том, что предчувствую смерть нашего сына. В день аварии он вёз меня на приём к своему знакомому. Вы же знаете, что он сам не мог помочь мне.

— В медицине так принято, — кивнул Мир.

— Я умоляла его остаться дома. Но из-за того, что я тысячный раз до этого дня переносила приём, он решил сам отвезти меня. Мои сопротивления не увенчались успехом. Случилось то, что случилось. И я всё равно оказалась там, где мне и место.

— В чём же ваша вина перед ними, как вы считаете?

— В том, что я уже не раз позволяла сыну умереть.

Гипноз

Мне хотелось рассказать Миру всё. У него в глазах было столько вопросов, на которые я знала ответы. Но прежде я должна была совершить последнюю прогулку в воспоминания о первой реинкарнации, где совершила ошибку, за которую до сих пор расплачиваюсь.

И мне нужна была его помощь.

— Мир, вы владеете гипнозом?

— Что вы задумали?

Он вновь не сдержался и закатил глаза.

Я улыбнулась и присела. Дождалась, пока он присядет рядом. Молчала, пока он не заговорил первым.

— Вы хотите с помощью гипноза вспомнить… прошлую жизнь?

Я побоялась, что если сейчас открою рот, то уже не смогу остановиться, и расскажу ему обо всём, что узнала, поэтому молча кивнула.

— Зачем вам это нужно?

— Чтобы понять.

— Понять что?

— За что сейчас расплачиваюсь.

— Вы сводите меня с ума, Ангелина! — вздохнул Мир. — Нет, я не владею гипнозом.

— Знаете, кто владеет?

— Вы хотите, чтобы эта практика была моей последней?

Эта привычка — отвечать вопросом на вопрос — тоже была мне знакома.

— Вы хотите мне помочь? — переняла его тактику я.

Он недовольно сжал ладони в кулаки и снова закатил глаза.

— Сначала вы мне расскажете всё.

— Я расскажу вам всё после сеанса гипноза, — настаивала на своём я.

— Это нечестно! Если что-то пойдёт не так? Я должен знать, за что вы рискуете своей жизнью, а я — своей карьерой.

— Доверьтесь мне, — я взяла его за руку, — всё пройдёт по плану, если вы будете держать мою руку.

Он колебался.

— Я обещаю ответить на все твои вопросы, как только получу ответы на свои.

Мир замер. Я резко перешла на ты, чем стёрла оставшиеся тонкие границы, которые сдерживали мои и его чувства.

Он втайне провёл ко мне в палату мастера гипноза, который практиковал методику «Квантовая лечебная гипнотическая терапия». Как только седая женщина переступила порог палаты, я прочитала в её мыслях:«работали и в условиях похуже». Значит, её точно не испугает мой запрос и стены психиатрической лечебницы.

Прежде чем легла и закрыла глаза, я подошла к Миру, который растерялся, когда я положила обе ладони ему на щёки. Эта растерянность была мне на руку. Две личности возродились во мне в данную минуту — Зои и Давид. Их жизни пролетели перед глазами как одно сплошное воспоминание. Я поцеловала Мира. Но не дала ему опомниться. Отстранилась, легла на кровать и закрыла глаза.

Почувствовала, как его тёплая ладонь накрыла мою.

— Расслабься, — велела женщина.

Но я уже была расслаблена и морально готова к путешествию. Наверное, вполне могла самостоятельно погрузиться сначала в бездну, а потом в эту жизнь, но я чувствовала, что с проводником это будет легче и быстрее. Воспоминания о жизнях Зои и Давида возвращались ко мне по частям и не в хронологическом порядке.

— Представь голую стену с одной дверью, — услышала я голос гипнолога. — Опиши её.

— Это старая дверь, намного выше моего роста, вверху закруглена, как ворота…

— Подойди к ней. Видишь ручку? — женщина звучала отдалённо, как из тоннеля.

Я не видела Мира, но чувствовала его присутствие. И поддержку. Всё пройдёт по плану, если он не отпустит мою ладонь.

— Да, — я схватилась за ручку.

— Открой дверь. Видишь длинный коридор, а в конце коридора…

— Свет, — добавила я.

— Иди навстречу ему.

Жизнь Мари

Россия, Санкт-Питербурх

1706 год

Бал

В самом начале своего правления Пётр I отправился в европейские страны, а по возвращении в Санкт-Питербурх развернул масштабные реформы, чтобы укрепить Российское государство и приобщить народ к культуре западноевропейских стран. Крупные изменения коснулись и российской моды.

Вместе с укороченным кафтаном в мужскую моду вошли короткие штаны и ботфорты под них. В дополнение к наряду мужчины стали носить броши, запонки и булавки для галстуков. Также в моду вошло кружево, очень популярным после реформы стало жабо́[9].

Девушки, привыкшие к длинным сарафанам и многослойным нарядам, теперь привыкали к узким и открывающим плечи и грудь европейским платьям. Обновлённый дамский костюм состоял из юбки, корсета и распашного платья — всё это надевалось на льняную сорочку. У состоятельных дам корсет всегда был обтянут шёлком и щедро обшит пуговицами, кружевом и лентами. Неотъемлемой частью женского платья стала очень широкая юбка, которая на фоне изящного верха выглядела особенно контрастно. Чтобы юбки держали форму, под них надевались каркасы. Дамы дополняли свои наряды ожерельями, диадемами, браслетами, поясами, пряжками для платьев и обуви. Теперь нельзя было просто расчесать волосы и спрятать их под ки́ку[10] или косынку, большинство дам завивали волосы

Помимо моды, Пётр I привёз из Европы новое культурное явление — бал. Сначала балы устраивались только при царском дворе, затем во дворцах вельмож. Для бала выделяли четыре зала: в одном вели беседы старейшины, в другом танцевала молодёжь, в третьем можно было курить и пить вино, в четвёртом — играли в шахматы и шашки.

Княжна Мари Донская, дочь уважаемого в высшем свете князя Донского, была любимицей царя. Юная красавица с лёгкостью, подвластной только молодым особам с влюбчивой открытой душой, овладела искусством новой моды, с удовольствием «выгуливала» свои изящные наряды и с радостью танцевала с царём полонез[11], открывая его балы.

Имя княжны было на слуху у всего высшего света не только из-за царя — ей приписывали роман с графом Лисовским младшим. Граф был женат на Агате Полонской — польской дворянке, дочери лучшего друга своего отца, и имел от неё двоих детей: десятилетнюю графиню Ольгу и годовалого наследника Владимира.

Агата была старше графа на пять лет. Молодых обвенчали пятнадцать лет назад на родине Агаты, но первенец появился только спустя пять лет брака, потому что молодой граф первые годы после свадьбы был в постоянных разъездах по России, а Агата оставалась в Польше.

Графиня редко посещала балы, но часто организовывала званые вечера в имении Лисовских, на которых граф обычно не присутствовал.

На первом балу у царя граф Владимир пригласил Мари на танец, а после не отходил от неё ни на шаг, что и стало началом слухов об их связи. Позже девушка не скрывала свою симпатию к графу, не опровергала и не подтверждала эти слухи.

Князь Донской пытался образумить дочь, но Мари была настолько избалована любящими родителями, что не прислушивалась ни к отцу, ни к матери. Ей нравилось всегда быть в центре внимания, она не пропускала ни одного бала, на котором был граф, каждый раз удивляя высший свет разнообразием своих туалетов, драгоценностей и причёсок.

Мари, так же как и граф, не обращала внимания на слухи. Оба с высоко поднятыми головами посещали балы и продолжали открыто флиртовать друг с другом.

Очередной бал у знаменитого князя N. Мари и Владимир снова открыли полонезом. А это означало, что и менуэт[12], и вальс, и мазурку, и завершающий котильон[13] они тоже будут танцевать в паре.

В этот раз Мари Донская выбрала бархатный наряд нежно-кремового цвета с пышной юбкой и открытой спиной, по которой чёрными волнами струились густые локоны. Её длинная шея была украшена жемчугом, а руки до локтей закрыты перчатками из нежного бархата в тон платью.

Князь Донской, крупный мужчина с густыми усами, наблюдал, как дочь кружится в полонезе с графом Лисовским, тяжело вздыхая. Как только тонкая кисть девушки выскользнула из ладони графа, а её владелица упорхнула в другую комнату, князь перехватил Владимира и отвёл в сторону:

— Граф, она так юна и неопытна, а вы провоцируете вокруг неё неуместные слухи. Вы уже взрослый мужчина, перестаньте морочить ей голову, — князь попытался подойти с другого края, через графа, так как дочь не слушала его.

— Вы плохо знаете свою дочь, — улыбнулся в ответ граф.

— Вы поймите, она у меня единственная! — взмолился князь. — Вы же сами отец, вы должны понимать меня…

— Я никогда не обижу Мари.

Их уединённую беседу прервала княжна. Она удивлённо уставилась на отца, потом перевела взгляд на графа.

— Папа, — с ударением на второй слог на французский манер произнесла Мари и взяла отца под локоть, отводя в сторону, попутно улыбаясь графу. — Вы опять за своё! — прошипела отцу на ухо она.

— Мы просто разговаривали, — уверил её князь.

Мари насупилась, пронзив отца недовольным взглядом, обеими руками приподняла подол пышной юбки и направилась в сторону графа.

Владимир подал руку приближающейся Мари, она с выдавленной улыбкой вложила кисть в его ладонь.

— Папа не утомил вас своими разговорами? — хлопала ресницами Мари, продолжая натянуто улыбаться.

— Нисколько, моя милая, — граф погладил её ладонь. — Повальсируем?

Владимир, дождавшись лёгкого кивка Мари, вывел её в середину зала. Девушка подняла голову, встречаясь в васильковыми глазами, положила левую руку на плечо графа, подавая правую ему. Владимир сократил расстояние между ними, подойдя к княжне ближе, чем требовали правила танца. Мари взволнованно сделала шаг назад, но мужчина снова приблизился, скользнув ладонью с талии на спину. В ритме вальса они проплывали среди других пар, мимо гостей, прожигающих их взглядами.

Анастасия, лучшая подруга Агаты, внимательнее всех следила за вальсирующей парочкой, притаившись возле окна.

К ней подошёл полковник и остановился рядом, проследив за взглядом девушки.

— Повальсируем? — В надежде протянул руку ей и улыбнулся.

— Не в настроении, — фыркнула та, резко раскрыв веер, который со злостью сжимала в руке.

Полковник расстроенно вздохнул:

— Вы же знаете, моя прелесть, граф никогда не оставит жену.

Анастасия ничего не ответила ему, стиснув зубы. Движения её руки с веером стали резче.

— Или вы по другому поводу расстраиваетесь? — усмехнулся полковник.

Девушка замерла и нервно сглотнула, ускоряя взмахи веера, который, казалось, вот-вот выскочит из её ладони.

— Интересно же, какой ещё может быть повод, — грубо сказала она, не взглянув на собеседника.

— Например, что граф предпочёл юную княжну вам.

Анастасия одарила полковника таким свирепым взглядом, что тот удалился, не сказав больше ни слова. Девушка оглянулась по сторонам, в поисках графа и Мари, но не увидела ни того ни другую.

Анастасия направилась к выходу. Чья-то рука преградила ей путь. Девушка подняла глаза: перед ней стоял Владимир.

— Настасья Павловна, вы так неумело ведёте слежку, — улыбнулся граф, всё ещё преграждая ей путь.

Но она не собиралась куда-то уходить, сделала шаг назад и прижалась спиной к двери, презрительно посмотрев ему в глаза:

— Владимир Александрович, а вы даже не скрываете свой позор.

— Мой позор? — усмехнулся Владимир.

— Низко, очень низко.

— Вы ревнуете?

— Переживаю! — фыркнула Анастасия.

— За себя? — Владимир не отводил взгляд, презрительно улыбаясь.

— За подругу! — возмутилась Анастасия, выпрямив спину и расправив плечи. Она глубоко вздохнула и медленно выдохнула, чтобы граф заметил, как поднялась и опустилась её красивая грудь, в ложбинке которой притаился бледно-голубой топаз в цвет её глаз.

— Не забудьте приукрасить, когда будете рассказывать последние слухи, — подмигнул ей граф, даже не опустив взгляд, и убрал руку.

— Несомненно!

Граф оставил её. Девушка растерянно осмотрелась по сторонам: Мари нигде не было, Владимир тоже испарился в считаные минуты, как будто и

Владимир отыскал Мари и пригласил на следующий танец, прижимая девушку за талию к себе. Мари не нужно было выпячивать грудь, как это делала Анастасия, чтобы Владимир обратил внимание. Всё внимание графа уже давно принадлежало княжне.

Её бледная кожа была без шрамов и родинок, чёрные густые локоны блестели при свете ламп, острые скулы и острые ключицы первым делом бросались в глаза, когда она входила в залы. Но дольше всего все задерживали внимание на больших глазах необычного цвета — будто натуральный мёд разлили в две чаши.

Мари знала о своей власти над мужчинами, умело пользовалась и своей красотой, и своей молодостью. Юная и прекрасная она дышала свободой и любовью к жизни, своей искренностью и воодушевлённостью княжна заворожила графа.

Впереди у Мари была целая жизнь, чтобы наслаждаться и ошибаться.

Подруга

Анастасия не могла поверить, что Владимир уже не смотрит на неё с той страстью, которую она всегда читала в его взгляде. Что эта страсть теперь читается во взгляде на другую: кто моложе, свежее, красивее. Анастасия признавала превосходство Мари. Она отмечала её вкус в нарядах и украшениях, тайно восхищалась выбором причёсок, ревностно наблюдала за ладонью графа на её тонкой талии.

Анастасию вполне устраивала роль любовницы, хотя ей удалось привлечь внимание Владимира раньше, чем он женился на Агате. Анастасия быстро подружилась со скромной женой и поняла, что брак её любовника никак не помешает их сложившимся отношениям.

Её семья не была состоятельной, Анастасия осознавала, что ей никогда не стать женой Владимира — граф Лисовской старший никогда не одобрит такую избранницу сына. Но она очень гордилась тем, что, не имея громкой фамилии и высокого положения в обществе, смогла привлечь Владимира. Значит, было чем. Её вполне устраивало то положение, которое она занимала. Её — уже не молодую и без приданого — вряд ли кто-то из хорошей семьи возьмёт в жёны. Поэтому она растрачивала себя на отношения, которые уже давно закончились, а она не хотела этого признавать.

Анастасия стояла возле ворот дома Лисовских, не решаясь войти. В который раз поправила платье, разглаживая бордовый бархат на плечах и вспоминая, как руки графа касались этих плеч, как он перебирал её волосы, а она застенчиво улыбалась, как он целовал её пальцы, сжимая их в тёплой ладони…

Анастасия подкараулила графа у дома и схватила за локоть.

— Граф, будьте добры объясниться, — строго произнесла она, преграждая ему путь.

— Объясниться? — Владимир остановился, удивлённо посмотрев на её руку на своём плече.

— В-ваше поведение… непозволительно!

— Право же, я не понимаю, о чём сейчас идёт речь, — с улыбкой ответил Владимир, аккуратно убирая её ладонь со своего плеча.

— Перестаньте паясничать! Вы прекрасно знаете, что я ревную! — Анастасия повысила тон.

Граф схватил её за запястье и отвёл от ворот дома.

— Прекращайте устраивать мне истерики! Нас никогда не связывало ничего, кроме постели. Когда же вы поймёте это⁈ — граф разозлился, пренебрежительно оттолкнув девушку от себя.

— Вы опять пренебрегаете моими чувствами! — прошипела Анастасия. — Опять! — повторила она, топнув ногой.

— Хватит, — взмахнул рукой граф. — Я устал от вас.

Владимир развернулся и направился к своему экипажу.

Анастасия ринулась за ним.

— Нет, не поступайте так со мной! — взмолилась девушка.

Граф сел в экипаж, даже не взглянув на бывшую любовницу, и уехал.

Анастасия разочарованно смотрела вслед удаляющейся карете графа, пока та не скрылась из вида, а потом направилась к дому.

— Графиня у себя? — поинтересовалась она у прислуги, которая открыла дверь.

Её проводили к Агате, которая в этот момент была занята купанием сына.

— Агата, душа моя! — Анастасии не пришлось выдавливать из себя наигранное раздражение. После встречи с графом возле ворот нужная эмоция заняла положенное место на её миленьком личике. — Вы слепы, как же вы слепы!

Агата обернулась к подруге:

— Что случилось?

— Я узнала ужасную новость! Мне страшно за вас, милая моя…

Агата передала сына в руки нянюшки и обратилась к подруге:

— Пойдёмте в сад.

Девушки присели в крытой беседке, им принесли чай, земляничный аромат которого сразу разлетелся под куполом. Агата с улыбкой кивнула прислуге и сама принялась разливать чай по чашкам.

Анастасия набрала больше воздуха в лёгкие и на выдохе рассказала Агате о Мари, конечно же, не забыв приукрасить события.

— Я знаю, — вздохнула Агата. — Я давно уже знаю обизменахмужа, — она намеренно выделила слово «измены» и посмотрела на подругу.

— И вы так безучастны к этому? — перебила её Анастасия. — Право же, вы не любите графа!

Она высокомерно осмотрела скромный наряд Агаты, который состоял из серого длинного платья старого покроя и белого передника, его Агата надевала, когда ухаживала за цветами в саду. Длинная густая коса пшеничного цвета спускалась с левого плеча, а несколько прядей спадали на виски с обеих сторон.

Анастасия облегчённо выдохнула, расправляя плечи, как будто всем своим видом говоря: «Оно и понятно, что муж изменяет тебе, ты себя в зеркало давно видела?»

— А разве в ревности и истериках проявляется любовь? — Агата перебила её мысли, непонимающе взглянув на подругу. — Я люблю его и благодарна ему за наших детей. И он благодарен мне за них, я знаю. Но если он полюбил другую, я не имею права осуждать его.

— Вы должны бороться за него! Вы должны уничтожить эту мерзавку! — настаивала Анастасия, грея ладони на своей чашке.

— Зачем мне это? — грустно улыбнулась Агата, отводя глаза. — Чтобы он возненавидел меня? — тихо продолжила она, не смотря на подругу. — Он уже давно несчастен со мной. А он имеет право на счастье.

— Я не понимаю вас, — фыркнула Анастасия. — Будь я на вашем месте, я бы никому не уступила графа.

— Милая моя, не так уж и сладко моё место, — устало произнесла Агата. Она отодвинула от себя чашку, не сделав ни глотка, поднялась, поправила подол платья и направилась в дом.

— Хотите, продолжим чаепитие в доме? — Агата остановилась, обернувшись к подруге.

— У меня много дел, — ответила Анастасия.

Агата ни разу за всю семейную жизнь не устроила Владимиру сцену ревности, не упрекнула его в измене, хотя знала обо всех его похождениях.

Конечно, со стороны её поведение могло интерпретироваться как нелюбовь и безразличие, просто Агата знала, что Владимир любил детей, но не испытывал ничего подобного к их матери. Он как будто всем своим отношением выражал протест тому, что отец заставил его жениться на Агате. Она ничего не могла сделать с его чувствами, так же как и со своими. Поэтому сконцентрировалась

Любовный четырехугольник

Чувства и желания Мари были понятны и видны невооружённым взглядом, а вот что чувствовал Владимир, что он хотел от красавицы и каковы были его намерения — было непонятно. Он, казалось, полюбил княжну, но никогда не показывал это открыто и тем более не признавался ей в своих чувствах.

Мнения высшего света разделились на две части.

Одни считали, что граф использует княжну и обязательно оставит, когда наиграется — это лишь дело времени. Что он не будет навлекать на себя немилость отца, никогда не оставит жену и двоих детей. Что Мари лишь его очередная игрушка, такая же, какой когда-то была Анастасия.

Другие думали иначе: Владимир наконец по-настоящему влюбился. И совсем неудивительно, что его избранницей оказалась юная особа с таким прелестным личиком. Только рядом с княжной он светится, как никогда не светился рядом с Агатой и тем более с Анастасией. Двоежёнство было неприемлемо, поэтому Мари пророчили навсегда остаться любовницей графа, которая в скором времени будет открыто представлена в высшем свете.

И Владимир, и Агата, и граф Александр Лисовской, и Мари, и князь Донской с княгиней, и даже Анастасия — все слышали, о чём судачили за их спинами, и каждый из них верил в свою историю.

Мари, будучи романтичной и наивной, едва достигшей восемнадцати лет, начитавшись зарубежных романов с хорошим финалом, верившей в искренность чувств и настоящую любовь, втайне мечтала стать графиней Лисовской, хоть и понимала неосуществимость своей мечты. Единственное, во что она отказывалась верить, так это в существование какой-либо связи между Владимиром и Анастасией. Она считала Настасью Сорокину грубой стервой, в которой не было ни капли женственности. Мари боялась напрямую спросить у графа: страх подтверждения этой связи сковывал её и заставлял оставаться в неведении.

Владимир относился ко всем слухам невозмутимо, не принимая ни одну сторону и никак не высказываясь на сей счёт, как будто его это вовсе не касалось. У него была своя правда, которую он не собирался никому доказывать. Он слышал, что о нём говорят, чувствовал на себе каждый взгляд, который будто хотел прочитать ответ на главный вопрос, знал, что все слухи в преувеличенном виде доходят до его супруги, и также знал, что отец его тоже всё слышит и крайне возмущён, что сын оказался вплетён в эту неприятную ситуацию. Владимир знал, что от него ждали подтверждения или опровержения слухов, но продолжал молчать.

Агата страдала бессонницами, утирая мокрые глаза рукавом ночной сорочки. Её некому было приласкать и успокоить — муж давно не согревал их постель по ночам. Агата смирилась со слухами о связи мужа с молоденькой княжной и перестала обращать на это внимание. Ей не было жалко себя. Она думала, раз он так поступал с ней, значит, она это заслужила. Значит, она была неправильной и недостаточно любящей женой. Хотя до сих пор считала, что любовь к мужу по-прежнему живёт в ней и продолжается в детях. Ведь Владимир не перестал любить дочь и сына, он перестал любить только их мать. И Агата приняла эту позицию, не ожидая, что что-либо может измениться в лучшую для неё сторону. Даже если Владимир вскоре наиграется Мари, всё равно появится «новая игрушка», что вызовет новые слухи и предположения. Но в одном она была уверена — граф никогда не оставит семью, этого ему не позволит сделать граф Александр.

Граф Лисовской старший пытался разговаривать с сыном, но всегда натыкался на холодную каменную стену между ними.

Князь Донской натыкался на такую же стену между собой и дочерью, которая тоже не желала слушать отца.

Обоим влюблённым казалось, что они уже давно выросли и их родители не могут им дать должного совета. Что они всё знают и понимают сами и не нуждаются в родительской опеке. И если же граф был взрослым мужчиной, который мог противостоять внешнему миру, мог постоять за себя и принимать серьёзные решения, то Мари по-прежнему оставалась девочкой, которая была избалована родителями и ещё не испытала на себе факторы внешнего мира, ведь отец и мать всегда были рядом, всегда закрывали её своими спинами от зла и несправедливости. Мари ещё была не готова принимать серьёзные решения самостоятельно.

Анастасию больше всех злили все слухи и сплетни: любой исход для неё был неудачным. Граф перестал оказывать ей знаки внимания. Она злилась на себя: дважды не смогла удержать подле себя любимого мужчину. А ведь Анастасия была хороша собой: густые светлые пряди, струящиеся блестящими волнами по ровной спине, тонкие плечи и высокая грудь всегда были подчёркнуты и открыты изысканными нарядами, немолодое лицо всё ещё было привлекательно и свежо, и многие мужчины пытались добиться расположения холодной красавицы с голубыми глазами. Но сердце Анастасии было отдано графу, который всегда видел в ней только любовницу.

Весь высший свет судачил о любовном четырёхугольнике, где Анастасии был отведён самый дальний угол.

В этой ситуации сложнее всех было Агате. Хотя граф Александр был на её стороне, сам Владимир уже давно оставил жену. Если Анастасия выступала в роли любовницы, в чём графиня Лисовская не сомневалась, а Мари досталась роль возлюбленной, то сама Агата оставалась ни с чем — ей была отведена лишь роль матери двух детей графа. Лить слёзы по ночам в подушку она устала. Устраивать скандалы мужу — было не в её характере. Положиться на помощь и поддержку подруги она уже не могла. Ей оставалось только показать мужу, что он теряет.

Как бусины нанизываются на нить, так события нанизывались на одну судьбу, где переплеталось несколько жизней, то соприкасаясь друг с другом, то отдаляясь. Какое событие станет последним, прежде чем нить порвётся и остальные бусины рассыпятся — никогда не известно.

Званый вечер

Один из званых вечеров жены граф почтил своим присутствием, что очень удивило Агату. Она растерялась, когда спустилась к гостям и встретилась взглядом с Владимиром. Покраснела, поправила своё скромное лиловое платье и подала руку мужу, вместе они обошли всех присутствующих, поприветствовав их.

— Ради кого вы здесь, граф? — прошептала Агата, улыбнувшись мужу и на мгновение позабыв о гостях.

Они остановились, граф взял два бокала со стола с напитками и протянул один жене.

— Решил убедиться, что вы весело проводите время в моё отсутствие, — ответил ей Владимир.

Агата приняла бокал и опустила взгляд в пол.

— Я не смогла поразить вас пышностью наряда, но на балах, которыми вы не брезгуете последнее время, вашим глазам

Она поднесла бокал к губам, вдохнув пряный аромат любимого вина мужа. Агата всегда надеялась, что граф останется, поэтому заказывала только любимые блюда и любимое вино мужа. Теперь он стоял перед ней, а она не могла поднять голову и посмотреть ему в глаза.

— Вам к лицу скромность, графиня, — граф пригубил вино из бокала, который всё это время крутил в руке. Он тоже не смотрел на жену. — М-м, совиньон, — выдохнул Владимир.

— Я всегда думаю о вас, граф, — тихо произнесла Агата.

Они одновременно подняли головы, и их взгляды встретились.

— А где же ваша подруга? — улыбнулся граф, оставляя бокал на столе и оглядываясь.

— Настасья… — Агата снова отвела глаза в сторону, — видимо, не знает, что вы удостоили своими присутствием мой скромный вечер.

— Что вы хотите этим сказать?

— Ваше общество ей интереснее, чем моё, — пожала плечами графиня.

— Вы заблуждаетесь, — граф наклонился ближе, чтобы оставить лёгкий поцелуй на виске жены, а после прошептал ей, касаясь губами уха: — Прекрасный вечер, — он заметил чету Донских, которые только вошли, и лёгким кивком поприветствовал князя, — но вынужден покинуть вас.

— Спасибо, что выкроили несколько драгоценных минут из своего плотного графика для супруги, — Агата сглотнула ком и запила боль любимым вином мужа.

Она смотрела вслед его удаляющейся высокой фигуре, а перед глазами проплывали воспоминания венчания. Агата одними губами повторила клятву, которую в то утро робко шептала мужу, а потом вспомнила его клятву и не смогла сдержать слёз, что тяжёлыми каплями скатывались по раскрасневшимся щекам.

Возлюбленная

Граф направился к своему экипажу и попросил кучера отвезти его к имению Донских.

Княжна ждала у ворот. Накануне она сообщила ему, что маменька и папенька вернутся поздно, так как решили посетить званый вечер его жены. Граф решил убедиться в этом лично, прежде чем отправиться на свидание к возлюбленной.

Мари встретила его в лёгком платье василькового оттенка, поверх которого была накинута вязаная шаль.

— Мой любимый цвет, — улыбнулся граф, целуя её руку.

Княжна смутилась, спрятав ладони под шалью. Владимир приобнял её за талию.

— Останемся в беседке? — Мари неуверенно опустила взгляд.

— Как вы пожелаете.

— Как хорошо сегодня! — быстро проговорила Мари и как бабочка впорхнула в первую беседку, что скрывалась за пушистыми ветвями винограда. — А вы знали, — она обернулась и наткнулась на графа, который молча проследовал за ней. Девушка смущённо опустила голову и тихо продолжила: — .. что у папеньки лучшие виноградники в имении близ Дона, а царь желает начать виноделие в России… Вы любите вино, граф?

Они стояли близко друг к другу. Княжна подняла голову и встретилась с васильковыми глазами. Её сердце забилось быстро, как маленькая птичка мечется по клетке, в надежде вырваться на свободу.

— Я люблю вас! — сказал Владимир.

Мари покраснела.

— А вино? — сглотнула она.

— И вино сорта совиньон, — тихо добавил граф, не отпуская девушку из объятий. — Но сейчас вы для меня желаннее любимого вина!

— Вы же знаете… что можете… — Мари снова опустила взгляд, но граф коснулся её подбородка и поднял голову, всматриваясь в медовые глаза, в которых искрил огонёк.

— Могу? — улыбнулся граф.

— Сделать несколько глотков, — произнесла княжна.

— А если я хочу испить до самого дна?

Мари высвободилась из его объятий и отскочила в конец беседки, тяжело дыша.

— Граф…

— Я напугал вас, — Владимир сделал шаг навстречу и протянул ей руку, — простите меня, ради бога.

— Я не боюсь вас, — княжна подошла ближе и схватилась за его ладонь. — Я боюсь себя рядом с вами.

— Вы замёрзли? Вы дрожите!

— О, это вы ещё не слышите моё сердце! — Мари рассмеялась.

Граф притянул её к себе, она не успела опомниться, как оказалась в тёплых объятиях возлюбленного, прижимаясь к его груди. Девушка замерла.

Владимир уткнулся носом в её макушку, вдыхая запах волос, которые густыми локонами раскинулись по спине. Шаль слетела с плеч девушки, но теперь её согревали объятия графа.

— Я слышу ваше сердце, — прошептал он.

— Если оно вас тоже, то передайте ему, чтобы не выдавало моих чувств, — также тихо ответила княжна.

— Оно отвечает, что уже выдало…

Мари подняла голову, заглянув графу в глаза:

— Мне должно быть стыдно, но я…

Владимир прислонился указательным пальцем к её губам:

— Ничуть не должно, — и поцеловал княжну.

Их тайные свидания были тем самым запретным плодом, какой однажды сорвали Адам и Ева. Владимир и Мари поддались своим чувствам. Они не смогли противостоять искушению, которое подтолкнуло их к падению. Но падали они в объятиях друг друга.

Жена

За последние два года графиня Лисовская не посетила ни одного бала. Поэтому именно на неё были обращены все взгляды присутствующих, когда она вошла в зал, как императрица, высоко держа голову и соблюдая ровную осанку.

И неважно, что ей пришлось заново учиться преподносить себя высшему свету — все неудачные попытки остались за ширмой. Сейчас она была на сцене — грациозная и великолепная. Наряд на ней был простого кроя, но делал акцент на её достоинствах и скрывал недостатки. Корсет туго стягивал грудь, красоту которой подчёркивал квадратный вырез, а юбка с завышенной талией спокойными волнами спускалась к полу. В этой женщине было сложно узнать ту Агату, которая страдала бессонными ночами.

Даже граф округлил глаза и поперхнулся любимым вином, когда перед ним возникла жена. Он молча окинул супругу удивлённым взглядом.

Агата улыбнулась: первая её цель достигнута — она произвела фурор. Весь высший свет — все поголовно — застыли с открытыми ртами и поднесёнными к ним бокалами. Такого эффекта давно не производила даже княжна Донская, а ведь она отличалась изобилием и пышностью своих нарядов.

Сразу же подле супругов оказалась Мари, которая никогда в жизни не видела графиню Лисовскую. На княжне было атласное золотое платье с рукавами-фонариками и пышной юбкой, расшитое узорами и кружевом, открывающее гладкие плечи и острые ключицы. Её тёмные волосы были собраны в высокую причёску, и лишь несколько локонов спускались на висок. Она лукаво улыбнулась и уже хотела дать знать хорошенькой незнакомке, что мужчина напротив — её кавалер.

Но холодный, внезапно ожесточённый взгляд графа остановил её.

— Графиня Лисовская, — Агата добродушно улыбнулась сопернице и протянула ей руку.

Мари ошеломлённо замерла, не в силах подать руку жене своего возлюбленного. И даже выдавить хотя бы слово из себя она не могла. Так и оставалась стоять между Лисовскими, хлопая ресницами и тяжело дыша.

— Сегодня я бы выпила шампанского, — отозвалась Агата, опустив свою руку и резко раскрыв в

Граф с холодным спокойствием оставил наедине жену и любовницу.

— Вы даже не представитесь? — спокойно обратилась к Мари графиня.

— Княжна Донская, — Мари натянуто улыбнулась в ответ.

— Или же юная любовница графа Лисовского? Так мне будет понятнее.

Лицо Мари залилось краской. Сердце бешено колотилось уже не в груди, а где-то в гортани. Девушка не смогла ничего ответить, сжимая холодными пальцами веер, который вот-вот да и выскочит из дрожащих рук.

— Да, я всё знаю, — невозмутимо продолжала графиня. — Но я тут не для разоблачения или скандалов. Позвольте выразить вам моё почтение. Я не осуждаю мужа за то, что он влюбился в вас: юную и восхитительную, которая намного лучше смотрится подле него, чем его уже ничем не примечательная жена. Вы достойная фаворитка.

Вернулся граф, протягивая один бокал шампанского жене, а другой — любовнице. Обе девушки бесстрастно взяли по бокалу.

— Решили во всём убедиться? Анастасия была скудна на детали? — недовольно фыркнул Владимир, упрекая жену в данной вольности, будто именно она провоцировала слухи.

Но графиня Лисовская достойно выдержала строгий взгляд мужа.

— Настасья… — она набрала больше воздуха в лёгкие, сдерживая обиду и слёзы в себе, и продолжила: — .. занята иной проблемой: возлюбленный променял её на молодую и красивую. Куда ей до проблем подруги, которую она предала.

Мари в это время сделала глоток шампанского. Поперхнувшись, она бросила взгляд на графа, полный боли и разочарования, и покинула Лисовских, едва сдержав слёзы.

Граф замер, не успев сообразить, что ему предпринять: бежать за любовницей или остаться с женой. Агата стояла напротив мужа в нескольких шагах, потягивая шампанское медленными глотками из своего бокала.

— Теперь-то я осознала, что вы никогда не были моим, граф. Натура ваша такая: не принадлежать ни одной женщине, но пленить всех. Мне обидно. Мне больно. Но я вам никогда и слова не сказала. Никому не жаловалась! Я посвятила себя вашим детям. Это моё призвание — быть матерью. А вы… вы никогда не будете счастливым, ведя такой распутный образ жизни. Будь на моём месте ваша Мари, или даже Анастасия, они бы устроили вам скандал, унизив и себя, и вас перед всем светом. Они не стали бы терпеть такое нахальное отношение к себе. Почему же терплю я? Я люблю вас, граф. Всё ещё люблю, — Агата сделала последний большой глоток и протянула графу пустой бокал, потом развернулась и ушла.

Домой. К детям.

Дома графиня не была уже такой сильной, какой была перед графом и его любовницей на балу. Она буквально рухнула на пол, сползая по закрытой входной двери. Слёзы холодными каплями скатывались по щекам и губам. Теперь она во всём убедилась, ей не нужны были ни подтверждения графа, ни признание Анастасии. Она увидела свою соперницу — и ей стало жалко Мари. Полюбил ли её граф? Или играет ей и её чувствами… Агата не желала ей зла и не была настроена на месть. Она знала, что Всевышний сам разбирается с теми, кто нарушает его заповеди.

Положение

Княжна поняла, что внимание графа не принадлежит ей одной. Мари уже не нужны были какие-то подтверждения этого: она увидела все доказательства в глазах графа, когда об этом упомянула его жена.

Мари впервые взглянула в глаза своей главной сопернице, и не заметила там ненависти в свой адрес. Агате было больно и обидно, но она всё держала в себе. Она и слова ей, молодой любовнице, плохого не сказала, хотя имела на это полное право.

Мари была готова сдаться и отступить — она не хотела быть на втором, а тем более на третьем, месте. Но кое-что случилось: в то свидание, когда граф ушёл со званого вечера жены и пришёл к ней, их поцелуи зашли слишком далеко… Мари отдалась ему. Он стал её первым мужчиной. Она думала, что любит его и что он отвечает ей взаимностью.

Но что может знать о любви восемнадцатилетняя девушка? Её переполняли чувства первой влюблённости. Она видела в графе свой идеал, представляла его героем романов, которые она читала по ночам. Мари не задумывалась о том, что свою невинность нужно сохранить для своего мужа. Она не подумала о том, что её возлюбленный женат. Княжна не контролировала ситуацию, думала только о любви, которая зародилась в её сердце. А любовь для неё была ключом ко всем дверям, ответом на все вопросы.

Девушка не предполагала, что поступала неправильно, не думала о последствиях. И ей было неважно, что она никогда не сможет стать графиней Лисовской. Она лелеяла эту мечту в себе, думала, что весь мир крутится вокруг неё одной, что Вселенная исполняет её мечты, нужно Мари лишь представить идеальную картинку.

Она грезила после замужества отправиться в путешествие, посетить чужие красивые страны — Ирландию и Грецию в первую очередь, наполниться и вернуться на родину, а потом родить сына.

Но встреча с Агатой изменила мысли княжны. Мари прочувствовала боль любящей женщины, которая знает об изменах мужа, но ничего не может сделать, отдаваясь воле случая. Она увидела чистую доброту, исходящую из её зелёных глаз. Мари прочувствовала свою вину перед графиней и перед детьми графа. Осознала, что не должна была идти на поводу у своих чувств к женатому мужчине и рушить чужую семью. Она корила себя за свои поступки. Пыталась заглушить чувства внутри себя, подавить их, уничтожить. Но уже не могла исправить положение.

Потому что носила под сердцем продолжение своей любви к Владимиру.

В высшем свете, затаив дыхание, продолжали следить за главными героями любовного четырёхугольника, передавая слухи из уст в уста. События одного из балов: внезапное появление графини, а потом такое же внезапное исчезновение княжны, накалили атмосферу. А ещё разговоров прибавилось после того, как Мари, которая присутствовала на всех балах, пропустила два подряд.

Княжна больше не получала удовольствия от туалетов: с отсутствующим выражением на лице она стояла на примерке нового платья и на вопрос портнихи «Что-то добавить, княжна?», Мари безразлично пожала плечами. Хотя всегда вносила тысячу правок, доводя свои наряды до идеала. Её не радовали подарки. Князь любил радовать дочь украшениями, которые девушка подбирала к новым платьям. Вот только от последних она отказалась, даже не взглянув на них.

После ночи с Владимиром прошло больше месяца. Мари пропустила два бала, не отвечала на письма графа, а ещё узнала о своём положении: по утрам девушку мучила тошнота, она обратилась к семейному доктору и узнала причину.

Мари смотрела на себя

Княжна поправила лиловую вуаль на длинных густых локонах и вышла к гостям под руку с царём. Оглянулась по сторонам, но не увидела Владимира среди гостей.

Анастасия, размахивая веером, флиртовала с каким-то джентльменом в другом углу зала. Мари с облегчением выдохнула, расслабившись, что граф не с ней, склонилась в реверансе перед царём и отправилась на поиски возлюбленного.

Она заметила его во втором зале, где подавали напитки и курили, в компании графа Александра Лисовского. Мари пробралась через гостей к ним поближе и притаилась за ширмой недалеко от Лисовских, чтобы не помешать их разговору, но не выпускать из вида Владимира. Взяла бокал вина с подноса у мимо проходящего разносчика, улыбнулась тому и прислушалась. До неё приглушённо доносился разговор графа Владимира с отцом.

— Хватит, сын. Перестань позорить семью. Агата растит твоих детей, а ты чем занимаешься? Плетёшь интриги за спиной? Аж с двумя любовницами! Одна тебе в дочери годится, а вторая и вовсе подруга жены!

Владимир молчал.

— Поиграл в героя-любовника, прекращай, — граф Александр остановился напротив ширмы, за которой стояла Мари.

Мари нервно сжимала побелевшими пальцами ножку бокала, к которому даже не притронулась.

Владимир остановился рядом с отцом.

— Забирай семью и отправляйся в поместье. Довольно с тебя балов, — строгим басом продолжал граф Лисовской старший

— Я сам решу, когда и что мне прекращать, — не менее строгим тоном ответил ему сын.

— А есть что прекращать? — прошипел граф Александр. — Вздор! У тебя нет чувств ни к княжне, ни к Настасье!

— Я сам это решу!

— Давай же, признайся, прямо здесь и сейчас! То, что эти обе дурочки в тебя влюблены, не новость. Но ты же умный взрослый мужчина! Ты же не мог позволить себе влюбиться в одну из них!

— Не влюбился я, отец! Не влюбился! — прокричал Владимир.

Мари дрожащей рукой сжала ножку бокала ещё сильнее.

— Ни одна из них для меня ничего не значит! — Это он уже добавил тоном ниже. — Ты это хотел услышать?

Мари расслышала каждое слово. Из глаз брызнули слёзы, бокал выскользнул из руки и разбился, как разбилось её сердце. Девушка постаралась выйти из-за ширмы и остаться не замеченной Лисовскими.

В родительский дом Мари вбежала вся в слезах, в помятом платье и съехавшей набок вуали. Испуганная матушка растерялась при виде дочери. Мари проскочила мимо неё в свою комнату и упала на кровать лицом вниз, продолжая лить слёзы. Девушку трясло от боли и обиды. Она прикусила ладонь, чтобы не закричать. Ей было больше противно даже не то, что граф обманывал и играл ей — к этому она была готова. А то, что помимо неё он успевал обращать своё внимание на эту высокомерную Анастасию Сорокину. Видимо, её устраивала роль любовницы, раз она оставалась с графом, зная и о жене, и о Мари.

Мари прорыдала всю ночь, думая о том, что это её наказание. Она не должна была флиртовать с мужчиной, уже связанным узами брака с другой женщиной. Бог проклял её, теперь она испорченная женщина, никто не возьмёт её в жёны.

— «Не желай жены ближнего твоего, и не желай дома ближнего твоего, ни поля его, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ни всего, что есть у ближнего твоего»[14], — в беспамятстве шептала Мари одну из десяти заповедей, колотила кулаками по кровати и винила себя в безрассудстве и предательстве.

Она предала женщину — такую же, как она сама. Она возжелала чужого мужа, захотела стать графиней Лисовской, войти в его дом.

Мари возненавидела Владимира. Возненавидела всех мужчин.

Под утро девушка с трудом остановила рыдания и приложила руки к животу: там зарождалась жизнь. Она не могла вот так вот опозорить семью. А ведь родители предупреждали её о дурных намерениях графа. Мари снова разрыдалась. Она в ярости сорвала с себя вуаль, разорвала корсет на спине, стянула юбку и шёлковую сорочку, освободилась от чулок и пояса.

Только на рассвете ей удалось уснуть.

Отчаяние

Утром в комнату зашла княгиня Донская и замерла на пороге: вещи были разбросаны по полу, а дочь, завёрнутая в верхнее покрывало, спала в середине кровати, свернувшись калачиком. Мать мигом подскочила к ней и стала будить.

— Что произошло? Тебя кто-то обидел? Граф? Это ведь граф? Отвечай! — Она трясла её за плечи.

Девушка открыла заплаканные глаза и прижалась к груди матери.

Княгиня гладила её по спине и приговаривала, роняя слёзы:

— Ничего, ничего. Всё наладится, мой ангелочек! Всё будет хорошо.

Но что может наладиться, когда её юная душа расколота? Когда её наивное доверчивое сердечко разбито? А под этими осколками маленький человечек ждал своего времени для выхода в этот мир…

Мари не стала ничего рассказывать родителям. И объясняться с графом она тоже не собиралась, оставляя его письма неотвеченными. Она обратилась за помощью к семейному доктору.

— Илларион Никитич, — стояла перед доктором Мари, перебирая мокрый от слёз платок в одной руке, а небольшой свёрток в другой. — Мне нужна ваша помощь! Только… — она всхлипнула.

— Только родители ничего не должны знать, — покачал головой доктор и вздохнул.

— Я не хочу опозорить семью, — произнесла девушка, опустив глаза в пол.

— А я не могу взять на себя такую ответственность, — прошептал доктор. — Не хочу обречь себя на каторгу и лишить свою семью единственного кормильца.

Мари расплакалась.

— Но я дам вам адрес одной повитухи, которая… которая поможет решить проблему.

Девушка подняла на него красные глаза.

— Спасибо! — протянула ему свёрток. — Вот, пожалуйста, это всё должно остаться между нами.

— Повторюсь: я не хочу быть причастным к вашей проблеме. Буду молчать и отрицать всё, — доктор отодвинул от себя руку княжны.

— Спасибо! — повторила Мари.

Девушка решилась на отчаянный шаг. Она была подавлена и растоптана, не видела будущего с ребёнком на руках. Если она сохранит ему жизнь, от неё откажутся родители. Графу она тоже была не нужна. Так же, как и не нужен этот ребёнок, о существовании которого он даже не догадывался. Она будет опозорена и отвергнута обществом. Что она сможет дать этому малышу? Только боль и ненависть к миру. Кто из него вырастет? Тот, кто никогда не полюбит жизнь…

Мари сидела на табуретке в ожидании своей судной минуты. Доктор дал ей адрес бабки-повитухи, которая принимала

Мари на ватных ногах проследовала за ширму. Там стоял высокий, такой же грязный, как сама ширма, деревянный стул, похожий на кресло для казни, и стеклянный столик на колёсах. Женщина помогла ей забраться в кресло и задрала подол её платья.

— Я тебя отговаривать не буду. Но у тебя есть несколько минут, пока я буду готовить приборы, — ровным голосом произнесла женщина.

По щекам Мари катились слёзы. За сорок восемь часов, за которые было принято это решение, она ещё не выплакала все. Княжна протянула женщине платок, в который были свёрнуты её сбережения. Женщина молча приняла его, вложив девушке в рот тряпку, чтобы она не кричала во время болезненной процедуры. Больше повитуха ничего не говорила, молча выполняя свою работу.

Мари закрыла глаза, вцепившись руками в края кресла и сжав зубами тряпку. Запах лекарств перебивался вонью, исходящей от стула. Как будто на этом стуле что-то сгнило, и этот отвратительный запах навсегда въелся в дерево.

«Прости… Прости! Прости!» — В голове Мари проносилась лишь одна мысль. Вонь становилась невыносимой. Внезапно девушка почувствовала резкую боль во всём теле. Внутри и снаружи. Она широко открыла глаза и прокричала. Но крик приглушал кляп во рту.

Как будто от неё отрезали какую-то часть тела, а она была в сознании и всё чувствовала. Наверное, это человек ощущает, когда лишается руки или ноги. Но ведь так оно и было… Из неё выскребли её часть.

Боль была невыносимой. Мари замутило от вони, к которой теперь прибавился запах крови. Слёзы струились по щекам. Она крепче вцепилась пальцами в деревянные ручки кресла и почувствовала, как по ногам потекла кровь. Из неё вытекала жизнь, которую прервали. Дрожь пронзила всё тело. Мари отцепилась от кресла и схватилась обеими руками за живот, но там уже было пусто. Ничто не зарождалось под разбитым сердцем. Там осталась только боль.

Женщина закончила свою работу, опустила подол платья и вытащила кляп изо рта Мари:

— Свободна. Вот, — протянула ей пузырёк, — это отвар спорыньи[15] и женьшеня, он остановит кровотечение.

Мари дрожащей рукой взяла флакон.

— Открой рот, — продолжала повитуха, — тебе нужно выпить несколько капель теперь.

Девушка послушно открыла рот, женщина влила в неё отвар.

— Думаю, тебе будет нетрудно соблюдать постельный режим несколько дней, даже в этом простом платье ты отнюдь не похожа на крестьянку, которой нужно работать, чтобы прокормить себя, — фыркнула повитуха.

Мари на дрожащих ногах вышла из подвала, держась одной рукой за живот, а во второй сжимая пузырёк с отваром. Оказавшись на улице, она сделала глубокий вдох, чтобы перебить запахи лекарств, плесени и сырости. Девушка остановилась возле своего экипажа и опустилась на колени прямо в грязь под ногами, рыдая навзрыд. Подол самого простого платья, которое только нашлось в её гардеробе, был весь в грязи.

«Свободна…» — Пронеслось в голове. Она теперь была свободна. Но связана болью до конца своих дней. Эту боль ей не пережить, не забыть, не смыть.

Мари настроилась на то, что её телу придётся пережить много физической боли, но к тому, что разрывало её душу, как будто внутри расплывалась вулканическая лава, она не подготовилась. Она не знала, что душа может болеть. Не предполагала, что эта боль будет выворачивать её обнажённую душу наизнанку и подвергать страшной пытке — самоуничтожению.

Она помнила себя счастливой маленькой девочкой, которую родители холили и лелеяли. Коленки которой папенька целовал, если Мари упала и расцарапала их. А маменька одаривала её комплиментами: самое прелестное дитя на всей планете! Учителя и гувернантки хвалили её за чистоту намерений и остроту ума. Тогда Мари не понимала, что значат эти слова, но понимала, что все любят её.

Вспоминая о своём беззаботном детстве, Мари не могла поверить, что её душа умерла в её теле в восемнадцать лет.

Правда

Графиня и граф Лисовские завтракали в тишине, даже приборы касались тарелок беззвучно. Они не смотрели друг на друга.

В гостиную зашёл дворецкий и, поклонившись, доложил:

— Анастасия Сорокина.

Владимир напрягся, сжав вилку в одной руке и нож в другой.

— Пусть войдёт, — сдержанно улыбнулась Агата.

— Графиня, — в гостиную вошла Анастасия. Она поклонилась Агате и заметила Владимира, — граф, — сделала лёгкий поклон в его сторону, — не надеялась вас застать.

— А где же мне быть на завтраке, как не рядом со своей женой? — недовольно ответил Владимир, отложив приборы в сторону.

— Вы голодны? — проигнорировала мужа Агата, обратившись к подруге.

— Благодарю, нет, — улыбнулась ей та.

— Что же привело вас к нам? — усмехнулась Агата, не поднимая глаз на неё, отложив приборы в сторону.

— Я… — Анастасия напряглась, — мне нужно поговорить с вами, — она перевела взволнованный взгляд на Владимира, — наедине.

— У меня нет секретов от мужа, — всё так же невозмутимо сказала Агата.

— Боюсь, что… — Анастасия снова взглянула на Владимира.

Граф всё это время молчал, глядя в свою тарелку.

— Какую же новую сплетню вы принесли на своём хвосте? — поддел её Владимир.

Анастасия от волнения крепко сжала веер в руке. На ней было бледно-розовое платье с открытыми плечами, цвет которого подчёркивал её загорелый тон кожи. Верхняя губа нервно вздрагивала, но Анастасия промолчала.

— Право же, мне тоже интересно, о чём нынче судачат, — продолжал Владимир, сложив руки на груди и отклонившись назад на спинку стула.

— С каких пор вы так предвзяты ко мне, граф? — осмелела Анастасия, встретившись глазами с Владимиром. В его взгляде читалось раздражение и ненависть, а в её глазах застыли усмешка и желание отомстить.

Агата молчала, не смотря ни на мужа, ни на подругу.

— С тех пор как мои юбки стали скучны для вас? — добавила Анастасия.

Агата резко отбросила приборы.

Звон металла эхом отдавался в гостиной.

— Если вы думаете, что я ничего не знаю и не вижу, ничего не замечаю и не слышу, — Агата поднялась и посмотрела сначала на подругу, потом поймала взгляд мужа и продолжила, уже глядя только ему в глаза: — Вы ошибаетесь. Я просто молчу, — сглотнула ком, подступивший к горлу, — ради наших детей, — выдавила из себя, закусив нижнюю губу, — ради моих чувств к вам, граф, — смахнула сбежавшую по щеке слезу, — которые всё ещё есть во мне, несмотря на ваши взгляды на чужие юбки.

— Выйди

— Я выйду вон, — Агата вышла из-за стола, — а Анастасия расскажет вам новые сплетни, — вздохнула она, — вам же так интересно, о чём нынче судачат. А мне неинтересно. Мне противно, — графиня покинула гостиную.

Анастасия и Владимир остались наедине.

— Я бы никогда так не поступила, если бы вы не пренебрегли мной, — тихо сказала Анастасия, оставаясь на своём месте.

— Ты мне омерзительна, — процедил сквозь зубы граф.

— А раньше вам нравилось целовать и ласкать меня, — наигранно усмехнулась девушка, чтобы скрыть за этой усмешкой то, как больно ранят её слова графа.

— На что ты надеялась? Что станешь графиней Лисовской? Тебе место в самом дешёвом борделе, — прошипел Владимир.

— Как же низко вы опускались, граф, когда ложились ко мне в постель, — Анастасия продолжала глотать обидные слова в свой адрес, улыбаясь при этом и не отводя глаза, в которых блестели слёзы.

— Какой сплетней вы хотели поделиться с моей женой? — Владимир сжал руки в кулаки.

— О, это вы, мой милый, узнаете от своей новой возлюбленной. Если она, конечно, решит поделиться с вами, — Анастасия поднялась, выпрямила плечи и направилась к выходу.

— Не появляйся больше в этом доме, тебе здесь не рады! — бросил ей вслед граф.

Анастасия промолчала и с высоко поднятой головой покинула имение Лисовских.

Владимир нашёл Агату в саду. Она вырывала сорняки, которых практически не было, потому что графиня часто пропадала среди своих роз. Её руки были без перчаток, она даже не замечала, как шипы оставляли порезы на её ладонях.

Граф подошёл ближе и заметил, что по щекам жены катятся слёзы.

— Агата… — вздохнул он.

— Я глубоко несчастна с вами, граф, — не глядя на мужа, сказала графиня. — И никогда не была счастлива. Я цеплялась за этот брак, но так и не поняла сама — ради чего? Я могла бы, — она всхлипнула, — могла бы найти достойного мужчину, любящего и заботливого. Зачем я согласилась стать вашей женой? — Агата подняла голову и посмотрела прямо в глаза Владимиру.

Он выдержал её взгляд.

— Вы всего этого достойны, — тихо произнёс граф, — а я не могу дать вам это.

Владимир зажмурился, а потом развернулся и ушёл. То, что он хотел сказать, так и осталось в нём — догнивать, как корень дерева, ствол которого разобрали на дрова, а сухие ветки с листьями разожгли на костре.

Весь их брак был построен на невысказанных словах, что тонули во взглядах, которые были искреннее разговоров.

Когда удаляющиеся шаги графа стали не слышны, графиня прижала к лицу ладони, на которых кровоточили порезы, и зарыдала. Она с детства так отчаянно и горько не плакала.

— Зачем я согласилась стать его женой, — сквозь всхлипы простонала она. А потом вспомнила, зачем…

— Агата, — услышала она голос отца. Он застал её за чтением.

Девушка захлопнула книгу и посмотрела на отца.

— Читаешь?

Она кивнула.

— Нравится?

Она снова кивнула.

— Хотел поговорить с тобой, — отец присел рядом.

Агата напряглась и крепко вцепилась в книгу.

— Я ни в коем случае не хочу выгонять тебя из родного дома, но…

— Но мне всё равно пора выходить замуж, — закончила за него Агата.

— У меня есть отличный кандидат.

— Вы же знаете, батюшка, что я не ваша породистая лошадь, которую вы отдадите тому, кто больше заплатит.

— Что? — сконфузился отец, — что ты такое говоришь? Мне нет надобности продавать тебя!

— Конечно-конечно, вы за мной даёте хорошее приданое. Но ведь не абы кому, правда? Жених тоже состоятельный. Красивый?

— Что?

— Красивый, спрашиваю?

— Сын моего хорошего друга, он русский граф…

— И всё равно продаёте меня, как породистую лошадь тому, кто больше заплатит, — усмехнулась Агата. — Почему?

— Выйди замуж и роди первенца, оставь в нашей семье то, что принадлежало нам по праву.

— И что же это, батюшка?

— Фамилия.

— Что? — Агата посмотрела на отца, но он больше ничего не сказал.

Только после свадьбы она узнала правду. Когда пять лет не могла забеременеть от мужа, потому что он как будто и не собирался выполнять свой супружеский долг.

Когда отец в очередной раз спросил, как продвигаются дела с наследником, она разозлилась и выкрикнула:

— Как я могу зачать наследника, если граф постоянно в разъездах?

— Уж придумай что-нибудь, моя дорогая, — спокойно ответил отец.

— Не могли бы вы решать свои проблемы без меня?

— Свои проблемы? — фыркнул отец. — Так ты думаешь?

— А как я могу думать, если вы не рассказываете мне правду?

— А ты уверена, что хочешь знать правду?

— Уж лучше, чем быть пешкой в вашей игре, — взмахнула руками Агата.

— Мы с отцом твоего мужа ровесники, ты же знаешь?

Она кивнула.

— Но вряд ли ты знаешь, что родились мы в одном месте, правда?

Агата уставилась на него.

— Не понимаю…

— Как думаешь, что могло случиться?

Агата отрицательно помотала головой.

— Сын графини Лисовской родился раньше срока, когда они с мужем были в Польше по делам графа. Вялый, недоношенный. А через несколько дней у полячки, у мужа которой остановились граф с графиней, тоже родился сын. Здоровый, крепкий. Графиня хорошо заплатила полячке, чтобы та поменялась с ней сыновьями. Чтобы только не расстраивать мужа. Откуда ж она знала, что ребёнок выживет.

— Но откуда вы знаете?

— Матушка на смертном одре рассказала мне всё.

— Зачем вам это, батюшка?

— Чтобы вернуть себе то, что по праву рождения принадлежит мне.

Эта была битва её отца, в которую он втянул дочь ради корыстных целей. У Агаты не хватило сил и смелости, чтобы отстоять свои взгляды и бороться за свою независимость. Она думала, что сможет жить своей жизнью в браке, но не прошло и года после свадьбы, как она влюбилась в мужа. Агата до последнего надеялась, что ей удастся влюбить его в себя.

Именины

Мари не пропустила бал в честь своих именин, который устроили князь и княгиня Донские. Надела самое мрачное платье из тёмно-синего бархата с объёмными плечами и скрыла глаза за чёрной вуалью.

В этот вечер в имении Донских собрался весь высший свет. Княжна сидела за столом поникшая. Ей как будто были безразличны все присутствующие: она не отвечала на поздравления и ни с кем не заговаривала сама.

Новые слухи с бешеной скоростью разлетались из уст в уста: граф Лисовской и княжна Донская разошлись? Мари надоела Владимиру? Или же расставание было инициативой княжны?

Мари не думала о том, что говорят за её спиной. Она ещё никак не могла отойти от потери. Вместе со своим ребёнком она похоронила свою душу.

Слёзы так и

Мари притаилась в той самой беседке, в которой Владимир впервые признался ей в любви.

Граф снова пробрался туда неслышно и присел рядом, накрыв её дрожащую руку своей ладонью:

— Душа моя, почему вы избегаете меня?

Княжна вздрогнула, как будто очнувшись ото сна. Она знала, что однажды столкнётся с ним лицом к лицу, но всё равно не была готова к этой встрече.

— Я не желаю вас видеть, — сглотнула она, — оставьте меня.

— Мари! — Владимир повернул её за плечи к себе лицом и сжал в объятьях. — Вы не уйдёте отсюда, пока не объясните мне своё поведение.

— Почему вы ищете встреч со мной? Почему ещё не уехали? С женой, с детьми. В поместье. Как велел вам ваш отец! — Мари подняла вуаль и посмотрела на Владимира глазами, полными слёз и боли, сбросив его ладони со своих плеч.

— Что вы такое говорите⁈

— Я всё слышала, всё знаю, — спокойно продолжала Мари, не срываясь на крик и сдерживая слёзы. — Ну же, признайтесь, прямо здесь и сейчас… Вы же умный взрослый мужчина! — усмехнулась она. — Вы же не могли позволить себе влюбиться в одну из них!

Владимир взял её лицо в свои ладони:

— Мои чувства к вам остались прежними: я люблю вас!

— Не говорите мне, что я не так всё поняла! — Мари всё ещё удавалось держать себя в руках, хоть она и млела от его близости, но боль была сильнее любви. Она сделала этот шаг, который отделял её от ненависти.

— Я люблю вас! Правда, люблю! — повторил граф. — И никого больше. Да, у меня была связь с Настасьей, но я не любил её. Никогда! — на одном дыхании говорил Владимир, смотря ей в глаза.

— Замолчите! — прошипела Мари, замотав головой и освободив лицо из его рук. — Я не верю вам!

— Дайте шанс доказать вам мою любовь, — произнёс граф.

— Вы уничтожили мою! Вы… — Мари сглотнула и разрыдалась. — Я убила… нашего ребёнка.

Граф замер, не поверив своим ушам:

— Повторите…

— Я вас ненавижу! — прокричала Мари и, полностью вырвавшись из его объятий, выбежала прочь.

Мари сбежала с бала, который был посвящён ей, запрыгнула в экипаж и унеслась подальше от праздника, подальше от графа. Она больше не могла сдерживать слёзы, которые жгли щёки, и всхлипы, что сдавливали горло. Слова Владимира эхом повторялись в её голове.«Дайте шанс доказать вам мою любовь».

— Нет… нет-нет-нет, — шептала она, прижимая ладони к солнечному сплетению, но вместо тепла ощущала холод — там зияла огромная дыра.

Она выскочила из экипажа на ходу и побежала по грязи, сорвав на бегу чёрную вуаль. Дул сильный ветер. Слёзы катились по щекам. Боль не отпускала. Было больно и телу, и душе.

Она опустилась на колени и зарыдала. Казалось, плакать уже было нечем, но внутри всё разрывалось. Впервые в жизни её мир потерпел такое необратимое крушение. Впервые она самостоятельно приняла решение, ни с кем не посоветовавшись. И сейчас она жалела об этом решении. Она была готова отдать свою жизнь, лишь бы жизнь под её сердцем возобновилась. Лишь бы она вновь почувствовала второе сердцебиение в себе. Она приложила руки к животу, но там была только боль.

— Не убивай,[16] — прошептала Мари.

«Зачем такое сильное разочарование! Зачем так любить, если тебя не любят? Что же я наделала… Я убила. Я… чудовище! Нет мне прощения! Я сама себя никогда не прощу! Ненавижу эту жизнь! Ненавижу этого Бога, который не подсказал мне правильное решение! Ненавижу графа! И больше не верю в любовь! Её не существует! Я не хочу больше здесь находиться. Лучше смерть!»

Это было её последними мыслями. Она ни на минуту не задумалась, что всё можно исправить в этой жизни. Найти выход. Все её проблемы родители всегда решали за неё, они не научили её бороться. Не научили принимать вызов. Не научили жить.

Поэтому она так просто приняла ещё одно отчаянное решение.

Ветер усилился, развивая пышные юбки тёмно-синего платья и чёрные волосы девушки, которая стояла на Петровском мосту. Чья душа была расколота, а осколки, как пепел, развеяны над водой.

Мари решительно шагнула в чёрную бездну.

В бездне

«Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно; ибо не оставит Господь без наказания того, кто употребляет имя Его напрасно».[17]

Боли больше нет. Теперь я бестелесная энергия — Душа.

Короткая жизнь прокручивается перед моими глазами, как фильм, записанный на плёнку. По кадрам. Я вижу все свои ошибки. Тут нет того, кто меня будет наказывать за них. Тут я сама себе судья.

Жизнь — это дар. Его надо принять и ценить. И не отказываться от него.

Я пересматриваю свои прожитые годы снова и снова. Все чувства обострены.

Мой Ангел-хранитель рядом едва слышно шепчет:

— Прости, я не успел тебя поймать. Я не успел переменить твои мысли. Твоя душа была разбита. Я пытался её склеить. Но… — Он вздыхает.

Я слышу, как он плачет. Ему больно, он тоже страдает.

— Я не осуждаю тебя, — вздыхает Ангел-хранитель. — У тебя много жизней. Единственное, что вечно и неизменно — это Душа. Остальное всё не имеет значения. Всё меркнет в сравнении со Светом твоего Духа. И любви, исходящего от него. Она никогда не умирает. Она всё терпит. Она всем жертвует. Пронести эту любовь из бездны в жизнь, из жизни в жизнь — вот главная задача Духа. Любить всегда. Любить всё. Любить всех. Ни страдания, ни боль, ни потери — ничто не способно любовь повредить. Она переживёт всё. Ты можешь в неё не верить. Ты можешь её отвергать. Ты можешь её топтать. А она всё равно есть. И всегда будет. Она целая Вселенная. В сердце каждого Создатель оставил место для того, чтобы однажды впустить туда любовь.

Я молчу. Слушаю. Знаю, что он где-то рядом. Чувствую его.

— Видишь? Ты любила. И сейчас любишь. И будешь любить потом. И всегда одного и того же. Ты всё сама поймёшь.

Я выдыхаю:

— По васильковым глазам…

Слышу вздох облегчения.

— Сколько у меня шансов, чтобы всё исправить? — осмеливаюсь на вопрос я.

— Ты ещё не готова всё исправить. А черновиков не предусмотрено. Жить не спеши. Не меняйся. Оставайся собой. И помни…

— Любовь спасёт мой мир, — заканчиваю за него я.

Любовь есть ответ на все вопросы. Ключ от всех запертых дверей. Лекарство от всех болезней.

Жизнь Ангелины

Россия, Санкт-Петербург

наши дни

Возвращение

Первое, что я увидела, когда пришла в себя, — испуганные васильковые глаза, которые заглядывали прямо в душу.

Мир всё ещё держал мою руку.

— Ты вернулась, — облегчённо выдохнул он.

— И не одна, — улыбнулась я. — Со всеми воспоминаниями.

Теперь я была готова рассказать ему всё, что знала.

Мир проводил гипнолога. Когда дверь за его спиной закрылась, он сложил руки на груди и уставился на меня. По его взгляду я поняла, что он ждёт объяснений.

— Я всё расскажу тебе, — пообещала я. — Только вытащи меня в кофейню, где делают тот самый вкусный кофе.

Он закатил глаза.

Впервые за долгие месяцы я оказалась за пределами своей «темницы».

— Неуютно? — поинтересовался Мир, когда я стянула рукава длинного вязаного свитера ещё ниже, чтобы спрятать ладони.

— Я чувствую себя уязвимо.

Он потянулся ко мне рукой и коснулся кисти. Даже сквозь ткань я почувствовала его тепло.

— Если хочешь, мы можем вернуться…

— Только не сейчас, — перебила его я.

Нам принесли кофе.

— Я отказалась от посещений матери и свекрови потому, что слышу их мысли. Они пропитаны скорбью и болью. В них столько жалости, которая не помогает мне справиться с чувством вины, а усугубляет его.

Ни один мускул не дрогнул на его лице. Как будто он был готов ко всему, что я скажу.

— Есть причина, по которой я не слышу твои мысли. И если ты не поймёшь её сам в конце моего рассказа, я объясню.

Он кивнул.

— Это моя четвёртая жизнь.

Мир заинтересованно склонил голову набок.

— В первой я совершила ошибку, за которую до сих пор расплачиваюсь.

Он на секунду прикрыл глаза, потом снова посмотрел на меня. Вот сейчас бы я хотела прочитать его мысли, чтобы понять, какую реакцию он скрывает за маской спокойствия. Я рационально понимала, что в здравом уме поверить в подобное невозможно. Я заведомо была готова к тому, что он примет мой рассказ за бред сумасшедшей.

— В 1706 году мне только-только исполнилось восемнадцать, — продолжала я. Сердце замирало на каждом слове, прислушиваясь к внутреннему голосу: «Верит? Не верит?» Я искала ответ на лице Мира, но оно было непроницаемо. — Я была единственной избалованной дочерью князя Донского. Меня не научили справляться с проблемами, родители всегда решали их за меня. Моим капризам потакали. Мне с детства говорили, что я самое прелестное дитя в мире. Я влюбилась в женатого мужчину. Отдалась ему. Забеременела. Испугалась, что опозорю семью. Никому ничего не сказала. Нашла бабку-повитуху и сделала аборт. Но когда поняла, что натворила, было поздно. Боль и ненависть раздирали меня. Мне было больно морально и физически. Я ненавидела себя, его, весь мир. Моей следующей ошибкой было… спрыгнуть с моста.

Я помолчала, давая Миру несколько минут, чтобы принять сказанное, сделала несколько глотков кофе и продолжила:

— В 1826 году я была первой женой бастарда Али-паши Янинского. В этой жизни дар предвидения созрел и был готов направлять меня, только я ещё не была готова принять и исправить. Я предчувствовала, что ребёнок умрёт. Видела его смерть. Отказывалась от выполнения супружеского долга, но муж оплодотворил меня против моей воли. Я родила сына, но кошмары о его смерти продолжались. Тогда я, чтобы он не страдал… сама убила его. За это меня должны были казнить. Эта казнь была моим спасением — возможностью переродиться в следующей жизни и всё исправить. Только муж любил меня так сильно, что не позволил умереть. Даже после того, как я убила нашего сына. В этой жизни я также повторила свои ошибки. Я отравила своё тело и освободила из него душу.

На лице Мира по-прежнему не было ни одной эмоции.

— В 1916 году моя душа переродилась в теле мужчины. Я готови… лась, — запнулась, потому что было некомфортно рассказывать от мужского лица, но продолжила: — готовился принять сан. Но появилась Айрин, она была моей родственной душой, хоть я и поняла… — я снова запнулась, — понял это не сразу. Казалось бы, вот оно, искупление! Но и в этот раз Всевышний дал понять, что нам не добиться прощения так просто: Айрин умерла во время родов. Моим испытанием было открыть в себе любовь к малышу. Но и это испытание моя душа провалила. Ребёнок умер глупой смертью, так и не дождавшись моей любви. Потому что моя душа была сосредоточена на потере любимого человека. С этой жизнью я тоже распрощалась, — снова запуталась в лице повествования, — распрощался самостоятельно.

Мир молчал. Я сделала глоток остывшего кофе и снова продолжила:

— Все эти реинкарнации я встречала свою родственную душу.

— Муж тоже был… твоей родственной душой? — тихо спросил Мир.

— О, в этой жизни Вселенная играет по-крупному.

— Наверное, закажу ещё кофе.

Пока Мир повторял заказ, я мысленно подбирала слова, чтобы объяснить ему всё. Он чувствовал больше, чем понимал. Когда его васильковые глаза снова были обращены ко мне, меня сковал страх: я боялась снова потерять свою родственную душу.

— Так бывает, что душа выбирает в одной жизни разделиться в два тела.

— То есть…

— Муж был моей родственной душой.

Мир кивнул.

— Но не только он.

Я ждала, пока до него дойдёт смысл моих слов.

— Я могу слышать мысли всех душ, кроме моей родственной.

Понимание отразилось в васильковых глазах в момент, когда официант принёс кофе.

— Может быть, хотите что-нибудь к кофе? — учтиво поинтересовался молодой человек.

Мы синхронно отрицательно помотали головой. Когда официант удалился от нашего столика, Мир прошептал:

— Когда ты это поняла?

— Как только ты переступил порог моей палаты.

Я почувствовала, как по щекам покатились слёзы.

— Тот женатый мужчина из первой жизни тоже был твоей родственной душой? — Мир взял мою ладонь в свою.

Я кивнула, вытирая свободной рукой щёки.

— Почему ты ничего не сказала ему? Он же тоже любил тебя, верно?

Я снова кивнула.

— Если в учебниках по истории не врали, то в период с 1700 по 1917 год основной причиной, по которой Церковь допускала развод, было прелюбодеяние.

— Я не знала об этом тогда. Мне было всего восемнадцать! Я читала только зарубежные романы о любви.

— То есть, — продолжал рассуждать Мир, — если бы об измене твоего возлюбленного стало известно, его бы развели с женой?

— А что стало с ним после твоей смерти?

— Я… не знаю…

Я прочитала в его взгляде осуждение, но Мир сразу же разубедил меня:

— Ни в коем случае не подумай, что я осуждаю тебя. Или твою душу. Но мне всё равно непонятно, как ты решалась оставить того, кого действительно любила? Тебе было всё равно, что он будет чувствовать после потери?

Мне казалось, что я получила ответы на все свои вопросы. Но сейчас я смотрела в васильковые глаза и не знала, что ответить. Я молчала.

— Тебе пора вернуться, — Мир кивнул официанту.

Я почувствовала холод и обиду. Он сразу же убрал свою ладонь с моей.

Я не могла позволить себе потерять его в этой жизни.

Разлука

«Если души не умирают, значит, прощаться — отрицать разлуку»[18].

Мир не приходил ко мне вот уже четыре дня. Я открыла ему свою душу, рассказала правду. А он отвёз меня в больницу и оставил там одну.

Я была опустошена и готова распрощаться с этой жизнью. Но от каждой попытки меня останавливал вопрос Мира, который эхом отзывался в сознании:тебе было всё равно, что он будет чувствовать после потери?

Открывать душу, даже тому, кого любишь, равносильно тому, что выходить на публику с голой грудью. Стыдно.

Я услышала шаги за дверью, но разочарованно вздохнула. Потому что вместе с шагами слышала мысли.

— Добрый день, — дверь открылась, в палату зашёл мой психотерапевт, — как ваше настроение?

Я не ответила.

— Вас ждут в холле.

— Сейчас? — Моё сердце застучало быстрее.

— Да, — кивнул он.

Я выскочила за дверь и помчалась по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Не стала дожидаться лифта. До последнего верила, что там он…

Но в холле меня тоже ждало разочарование.

— Доченька! — Мама раскинула руки для объятий. — Ты уже собрала вещи? — Она отстранилась от меня, но оставила ладони на плечах.

— Куда? — не поняла я, сосредоточившись на мыслях в её голове. Но там было тихо.

Я оглянулась. В холле больше никого не было. На мгновение я подумала, что потеряла свой дар. Но потом в маминой голове пронеслось:«Он что, не сказал ей?»

Я посмотрела ей в глаза:

— Мам?

— Тебя выписали. Доктор… — она запнулась.

— Психиатр, ты хотела сказать.

— Позвонил, сказал, чтобы я приехала за тобой, — проигнорировала моё уточнение она.

— Это шутка⁈ — недовольно фыркнула я.

— Ты не хочешь домой?

— Мне нужно… — Я попятилась к лестнице. — Я сейчас!

Я помчалась вверх ещё быстрее, чем спускалась в холл. Дыхание сбилось, когда я затормозила около открытой двери палаты.

— Что это значит? — выдохнула я.

— Никакого другого значения. Вас выписали, — спокойно ответил психотерапевт, поворачиваясь ко мне лицом.

— Где Мир?

— Мир за этими стенами.

Я почувствовала, как меня начинает накрывать истерикой. Ещё мгновение — и я поверю, что придумала его.

— Где практикант?

— Я принёс ваши документы, — психотерапевт протянул мне папку, не отвечая на мой вопрос.

— Мне нужно поговорить с ним, — глотая ком, произнесла я.

— Ты свободна.

— Хорошо, — не смогла сдержать всхлип, но быстро взяла себя в руки. — Справедливо.

Когда я спускалась в холл, где меня ждала мама, мысленно прощалась с больницей. И с Миром.

Мамин водитель загрузил мою сумку в багажник, я забилась в угол на заднем сидении. Машина тронулась с места.

— Я испеку твой любимый пирог с вишней. Ты же любила его, помнишь?

— Отвези меня домой, — перебила маму я.

Она повернулась ко мне с переднего сидения.

— Мы едем домой, — растерянно ответила она.

— Ко мне домой, — пояснила я.

Мама отвернулась.

— Так куда ехать? — уточнил водитель, сбавляя скорость.

Мама молчала.

Я назвала адрес дома, где жила с мужем и сыном. Мамин водитель затормозил и свернул на обочину.

— Да, едем туда, — вздохнула она.

Водитель снова вырулил на дорогу.

— Ты хочешь, чтобы я оставила тебя там одну? — не оборачиваясь, спросила мама.

Я молчала.

— Ангелина? — Мама повернулась ко мне лицом, в её мыслях отчётливо прозвучало:«Я не могу оставить её одну. Её психическое состояние ещё…»

— Да, я хочу остаться одна, — перебила её мысли я. — Моё психическое состояние в норме.

— В норме, — недовольно фыркнула мама.

— Я вспомнила день аварии. Вспомнила, что потеряла мужа и сына. Вспомнила всю нашу жизнь до. И… — в порыве я хотела сказать о трёх прошлых жизнях, но вместо этого добавила: — .. ни разу не подумала о суициде. Это можно считать нормой?

Мой вопрос остался без ответа.

И лишь в голове водителя пронеслось:«Сколько же силы в ней!»

Я сдержалась, чтобы не ответить ему вслух. Нисколько. Вся моя сила вытекла, как вода из разбитой вазы. А последние капли высохли на солнце, которое должно было согреть, а вместо этого — сожгло.

Когда машина затормозила возле дома, я вышла. Мама опустила стекло:

— Там холодно. И никто не убирался уже…

— Я справлюсь, — не оборачиваясь, ответила ей. Мой взгляд был прикован к дому. В последний раз я была тут в день аварии.

— Я бы хотела провести с тобой время. Доктор…

— Психотерапевт, — исправила я, стоя к ней спиной.

— Доктор сказал, что тебя нельзя оставлять одну, — она опять проигнорировала моё уточнение.

— Мам, — вздохнула я и повернулась к ней, — я всегда была одна в больнице.

«Что поделать, она всегда была упёртая!»— прозвучало в её мыслях.

Я улыбнулась и сделала первый шаг по направлению к дому.

— Позвони, если что-то понадобится, — вслух, а в мыслях:«Ведь не позвонит».

— Позвоню, — ответила я. Хотя она была права: не позвоню.

В доме было тихо и холодно. Наверное, в книгах и фильмах героиня поступила бы так: выставила дом на продажу и переехала в маленькую квартиру. В другом городе или даже стране.

Я приняла решение вдохнуть в старый дом новую жизнь.

Здесь я была счастлива с мужем и сыном. Здесь я научусь быть счастливой одна.

Я откинула белую простыню с дивана в гостиной и присела на край.

Такой долгий путь, чтобы снова оказаться в самом начале.

Новая жизнь

С одной стороны, читать мысли людей и помнить прошлые жизни, а вместе с ними и свои ошибки, — это дар. С другой стороны, я бы хотела жить обычной жизнью, не помнить, в чём провинилась триста лет назад моя душа. Это дар столько же, сколько и проклятие.

Я решила привести в порядок свой внутренний мир, а потом уже позаботиться о внешнем. Очистила сознание и пространство: привела в порядок дом, вымыла все окна, избавилась от вещей мужа и

Когда впервые сама села за руль, разрыдалась и долго не могла выровнять дыхание. Я редко водила, когда муж был жив, моя маленькая чёрная тойота стояла без дела в гараже. А теперь я снова села за руль. Мама предлагала нанять водителя или пользоваться услугами её шофёра, но я, конечно же, отказалась. Хорошо, что ближайший гипермаркет был в семи минутах езды, церковь тоже оказалась совсем недалеко, а волонтёры сами забрали и развезли вещи в приюты. С вождением я пока справлялась. А потом переключилась на заказ продуктов и вещей до двери, что свело мои вылазки из дома до минимума.

Каждое утро я заставляла себя медитировать и заниматься йогой. Медитации пошли на пользу воспоминаниям, а ещё я научилась отключать поток людских мыслей, заглушая их боль. Йога помогла деревянному телу стать гибким. А то после того, как я помыла все окна в доме, потом несколько часов отлёживалась в горячей ванной, чувствуя, как ноют все мышцы.

Когда я разбирала домашнюю библиотеку мужа, по дому разлетелась трель звонка.

— Я опять что-то заказала и забыла? — вслух спросила я, отложив книги в сторону. — Или мама снова решила убедиться, что я не в петле, — бубнила, пока спускалась к двери.

Когда я увидела, кто стоял с той стороны, замерла, так и не дойдя до ручки. Как хорошо, что снаружи и двери, и окна были зеркальными. Он не видел, что я оцепенела на несколько минут, прежде чем открыть ему.

— Привет, — улыбнулся Мир.

Я молча впустила его в дом.

— Тут уютно. Не понимаю, почему ты хотела оставаться в лечебнице…

Ничего не ответив ему, я улыбнулась.

Я понимала, почему он пропал, и понимала, почему он снова появился: эта связь между нами сильнее обид. Однажды встретив свою родственную душу, уже не сможешь без неё жить, дышать, существовать.

— Можно, прежде чем ты попросишь меня уйти, я расскажу тебе о своих прошлых реинкарнациях?

Жизнь Мира

Рождение Мира

Он не знал, что у каждого ребёнка есть мама и папа. Он думал, что родители достаются за хорошее поведение и добрые поступки, поэтому всегда хорошо вёл себя, даже последним, что у него было, делился с другом, кормил бездомных животных и птиц, а на каждый праздник загадывал:пусть у меня будут мама и папа.

В три года он попал в хорошую семью, где мама и папа любили друг друга. Папа работал психотерапевтом, а мама создавала уют в доме и воспитывала сына. Мальчик по примеру отца тоже хотел лечить чужие души и мечтал, чтобы у него рядом была такая же заботливая женщина, как мама.

Он никогда не задумывался, почему у него голубые глаза и рыжие волосы, а папа и мама были кареглазыми и темноволосыми. Мама называла его своим ангелочком, посланным ей с небес.

Мальчик верил, что заслужил своих родителей хорошим поведением, и никогда не задумывался о том, что родила его другая женщина.

Она назвала его Миром.

— Что ж вы отказываетесь от своего Мира, — покачала головой акушерка.

Она даже не взглянула на ребёнка:

— Так у него будет больше шансов на счастливую жизнь.

Это было непростым решением. Но у неё не было другого выхода, она так думала. Ей было шестнадцать, она ещё не окончила школу. Когда узнала о беременности, было поздно делать аборт. Она осознавала, что и оставить этого малыша себе не может.

Ребёнок как будто понимал, что должен быть незаметным в теле матери: её живот был небольшим вплоть до самых родов. Она всегда носила мешковатую одежду, стесняясь своей худощавой фигуры. Поэтому ей удалось скрывать своё положение на протяжении всей беременности. Наверное, если бы она росла в полноценной семье, где мать уделяет дочери внимание, следит за её поведением и состоянием, девушке не удалось бы провернуть подобное. Но она росла с бабушкой, которой не было дела до подростковых проблем внучки.

Парень, от которого она забеременела, был старше её и даже не знал о том, что она несовершеннолетняя. Они познакомились на вечеринке, много выпили, оказались в одной постели, он сказал, что не захватил презерватив, а она зачем-то солгала, что принимает противозачаточные. После вечеринки она больше не видела его. И даже не помнила, как он выглядит и как его зовут.

Если бы пожилая тётенька-гинеколог не настояла на том, что прерывать беременность уже поздно, она, даже не задумываясь, потратила бы все сбережения на аборт.

Она доучилась до середины одиннадцатого класса и бросила школу. Хотела сбежать из города, в котором никогда не чувствовала себя счастливой. Бежать одной в неизвестность — проще, чем взять на себя ответственность за чью-то жизнь. Она верила, что малыш никогда не узнает о ней, что в хорошей семье он будет счастлив, как никогда не будет счастлив с ней, что другая женщина позаботится о нём лучше, чем могла она. А ещё она убедила себя, что никогда не будет жалеть о своём поступке. И дала себе обещание, что никогда не будет искать его.

Мир

Она не могла забеременеть ни сама, ни с помощью эко. Её силы и терпение были на исходе, всевозможные попытки не приводили к желаемому результату. Когда муж предложил усыновить чужого ребёнка, сначала она испытала отторжение: потому что хотела растить того, кого выносила и родила сама. Но потом осознала, что усыновление — её последний шанс стать матерью. Время, увы, не останавливается и не идёт обратно, у неё уже не было времени и сил на новые попытки.

Когда она переступила порог детского дома, её сердце сжалось от несправедливости: почему кто-то живёт в бесполезных попытках забеременеть, а у кого-то это получается с первого раза, но ему этот ребёнок не нужен? Она смотрела на детей, а по её щекам скатывались слёзы. Она не понимала, как женщина может оставить того, кого почти год своей жизни носила под сердцем.

— У нас детки от года и до четырёх, младше ещё находятся в доме малютки. Деткам после четырёх лет сложнее найти семью, — рассказывала заведующая детским домом, проводя пару по коридору. — Вы, наверное, хотите ребёнка помладше…

— У нас нет критериев: помладше или постарше, так же как нет пожеланий во внешности, — ответил мужчина.

— Мы заберём с собой того, кто сам выберет нас, — добавила женщина.

В конце коридора она заметила рыжеволосого мальчика с выразительными голубыми глазами. Эти глаза смотрели прямо в душу.

— Я себя хорошо вёл, это за мной пришли мама и папа? — Его звонкий голос громким эхом раздался по всему коридору.

— Извините, — не глядя на пару, сказала заведующая и подошла к мальчику: — Почему ты не спишь? Сейчас тихий час.

— Мне приснилась мама, — он смотрел поверх головы заведующей, прямо на женщину.

Она вытерла сбегающие слёзы, отпустила руку мужа и подошла к мальчику:

— Привет, как тебя зовут?

— Мир. А вы кто?

— Твоя мама, — улыбнулась она.

Мир хорошо учился в школе, сдал все экзамены и поступил на бюджет в один из лучших медицинских университетов Северной столицы. Закончил его с отличием и был принят на практику в хорошую частную клинику. Он не просился в клинику к отцу, чтобы доказать и ему и себе, что самостоятельно может добиться достойного положения без помощи уважаемого в медицинских кругах отца.

Всё своё время Мир посвящал учёбе и практике, не растрачиваясь на свидания и знакомства с девушками. Он мечтал встретить ту самую, связь с которой почувствует, едва взглянув в её глаза. Но мечтал об этом отдалённо, не ставил это своей первостепенной целью. Как будто чувствовал одну важную истину — всему своё время.

Своего человека, как и родителей, нужно заслужить, думал он.

Ангелина стала его первой пациенткой на практике, которую перевели в психиатрическое отделение после аварии, где погибли её муж и сын. Она провела в коме тридцать девять дней, проснулась на сороковой день без воспоминаний о смерти любимых. Ей поставили диагноз диссоциативная амнезия. Разобраться в данном случае Миру должен был помогать более опытный коллега, но почему-то тот постоянно находил другие дела и отправлял Мира к пациентке одного.

Не только врачебный интерес питал Мир к Ангелине. Он как будто знал её очень давно, угадывал движения и слова. Он не понимал того магнетизма, который притягивал его к ней.

Когда он смотрел в её медовые глаза, подсознание шептало ему: ты заслужил её. Разум не мог принять информацию, которой делилась с ним девушка, но сердце безоговорочно верило каждому её слову.

Она рассказывала ему о родственности душ. О своих прошлых реинкарнациях. И об ошибке, что совершила её душа триста лет назад.

Мир чувствовал: за всё время, что он сталкивался с больными душами, её душа — самая здоровая из всех. Он сказал ей однажды, что увидел в её глазах многовековую мудрость.

Из всех её просьб самой необычной и трудной для него было: привести к ней гипнолога. Девушка рассказала, что не может вспомнить свою первую жизнь. А там, уверяла она, все ответы на вопросы. Там — начало.

Через связи отца Мир нашёл женщину, которая практиковала методику квантовой лечебной гипнотической терапии. У него были сомнения, что это будет на пользу девушке и её душе, но он безоговорочно верил её желаниям. А самое важное — хотел помочь её душе выйти из глубокой темноты на свет.

Наверное, в тот день в нём тоже зародилось желание вспомнить свои предыдущие реинкарнации. Ему одновременно было страшно, что ситуация обернётся неблагоприятно, и любопытно, сработает ли.

Девушка была удивительно спокойна и уверена в правильности своих действий. Прежде чем последовать за голосом гипнолога, она подошла к Миру и поцеловала его. В это мгновение он хотел прервать весь процесс и обнять, а потом выкрасть её из этой темницы и оберегать, как самое дорогое сокровище.

Она легла и закрыла глаза, а он присел рядом, накрыл её ладонь своей. Он уже знал, что готов всегда держать её за руку.

— Расслабься, — велела гипнолог.

А Мир только больше напрягся. Он был ответственным за эту девушку, и ему казалось, что уже не первую реинкарнацию.

Когда сеанс гипноза закончился, Мир пошёл провожать женщину, задержав её на несколько минут вопросом:

— Как думаете, все могут вспомнить свои прошлые жизни с помощью гипноза?

— Не узнаешь наверняка, пока не попробуешь.

Ему было страшно, но он не мог понять, чего боится больше: что не получится или что получится, и он вспомнит себя в других воплощениях.

Мир вернулся к Ангелине. Когда дверь закрылась за его спиной, он посмотрел ей в глаза, в надежде прочитать там ответы, прежде чем отправится в путешествие по своим прошлым жизням.

— Я всё расскажу тебе, — пообещала Ангелина. — Только вытащи меня в кофейню, где делают тот самый вкусный кофе.

Он закатил глаза.

Впервые за долгие месяцы она оказалась вне стен лечебницы. В другом случае это могло бы считаться прорывом в лечении: она сама попросила об этом, хотя раньше отказывалась покидать свою палату даже для прогулки в больничном парке. Мир смотрел на неё, пытаясь угадать её мысли по языку тела.

Ангелина прятала ладони в длинных рукавах свитера, как будто кутаясь в нём от внешнего мира.

— Неуютно? — предположил он.

— Я чувствую себя уязвимо.

Он дотянулся до её ладони, хотел убедиться, что она не замёрзла.

— Если хочешь, мы можем вернуться…

— Только не сейчас, — перебила его Ангелина.

Им принесли кофе.

— Я отказалась от посещений матери и свекрови потому, что слышу их мысли. Пропитанные скорбью и болью. Они жалеют меня. И эта жалость не помогает мне справиться с чувством вины, а усугубляет её.

Мир решил, что будет слушать её безэмоционально, с холодной головой. Он убедил себя, что перед ним обычная пациентка, которую он должен выслушать. Он очень надеялся, что ему удастся продержаться до конца разговора в выбранной роли.

— Есть причина, по которой я не слышу твои мысли. И если ты не поймёшь её сам в конце моего рассказа, я объясню.

Он кивнул. Молчал, потому что к горлу подкатил тяжёлый ком.

— Это моя четвёртая жизнь.

Мир склонил голову набок, сфокусировав взгляд на её ключицах, которые выглядывали из-под глубокого выреза свитера.

— В первой я совершила ошибку, за которую до сих пор расплачиваюсь.

Он на секунду прикрыл глаза, но быстро вернул контроль над эмоциями, которые норовили вырваться из груди. Когда Ангелина рассказывала про свои предыдущие реинкарнации, Миру казалось, что он тоже всё вспоминает вместе с ней. Он не проронил ни слова.

Она сделала глоток кофе, который давно уже остыл, потом продолжила:

— Во все свои жизни я встречала человека, который перерождался вместе со мной и нашей любовью.

— Твой муж… тоже был тем человеком? — тихо спросил Мир. Он признался себе, что ревнует. Встряхнул головой и посмотрел прямо в глаза Ангелине.

— О, в этой жизни Вселенная играет по-крупному.

— Наверное, закажу ещё кофе, — предложил Мир.

— Так бывает, — продолжила Ангелина, когда официант отошёл, —

— То есть…

— Муж был моей родственной душой.

Мир кивнул.

— Но не только он.

В эту минуту Мир понял, что уже знает всё, что она скажет дальше.

— Я могу слышать мысли всех, кроме мыслей своей родственной души.

— Может быть, хотите что-нибудь к кофе? — официант перебил их разговор, поставив на столик две чашки.

Ангелина и Мир синхронно отрицательно помотали головой. Когда официант удалился от столика, Мир прошептал:

— Когда ты это поняла?

— Как только ты переступил порог моей палаты.

Он заметил слёзы на её щеках, но поборол в себе желание вытереть их.

— Тот женатый мужчина из первой жизни тоже был твоей родственной душой? — Мир накрыл ладонь Ангелины своей.

Она кивнула, вытирая свободной рукой щёки.

— Почему ты ничего не сказала ему? Он же тоже любил тебя, верно?

Ангелина снова кивнула.

— Если в учебниках по истории не врали, то в период с 1700 по 1917 год основной причиной, по которой Церковь допускала развод, было прелюбодеяние, — предположил Мир.

— Я не знала об этом тогда. Мне было всего восемнадцать! Я читала только зарубежные романы о любви.

— То есть, — продолжал рассуждать Мир, — если бы об измене твоего возлюбленного стало известно, его бы развели с женой?

— Наверное, — она пожала плечами.

— А что стало с ним после твоей смерти?

— Я… не знаю…

В эту минуту желание прогуляться по своим предыдущим реинкарнациям максимально укрепилось в нём. Он вздохнул, посмотрев в глаза Ангелины. Там по-прежнему стояли слёзы, но она улыбалась. Эта улыбка была обескураженной, несмелой. Мир знал, что так улыбаются люди, которые открывают душу другому человеку, но не знают, какая будет реакция.

— Ни в коем случае не подумай, что я осуждаю тебя, — выдохнул Мир. — Или твою душу. Но мне всё равно непонятно, как ты решалась оставить того, кого действительно любила? Тебе было всё равно, что он будет чувствовать после потери?

Она молчала.

— Тебе пора вернуться, — Мир кивнул официанту.

Прежде чем набрать номер гипнолога и договориться о сеансе, Мир отвёз Ангелину обратно в лечебницу. Зашёл к её психотерапевту и сказал, что она готова отправиться домой.

— Я бы с радостью, — улыбнулся тот на его уверенное «Подпишите распоряжение». — Только она сама не хочет уходить.

— Она не будет возражать, — уверенно ответил ему Мир.

Когда он уезжал из лечебницы, надеялся, что Ангелина действительно не будет возражать. Он пообещал себе как можно скорее приехать к ней и всё объяснить.

Он знал, что она подумает, увидел это в её глазах, когда обернулся за несколько секунд до закрытия двери в её палату.

Мир хотел вернуться и прижать её к себе, дать понять, что не оставит её больше, что бы он там ни вспомнил после гипноза. Но он решил сначала посмотреть на свои ошибки, чтобы больше не совершать их.

Соломон

Соломон встретил Ангелину тогда, когда больше всего нуждался в том, чтобы отдавать любовь. Он выбрал свою профессию осознанно, чтобы лечить души, и сразу почувствовал, что душа Ангелины тоже больна. Но он верил в свои силы, поэтому даже не сомневался, что вылечит и её.

Соломон знал, что Ангелина тоже любила его, но в нём было так сильно желание отдавать, что порой он не замечал её любовь, а принимал как должное, как то, чего просто-напросто не могло не быть.

Его мать всегда была холодна по отношению к нему, никогда не обнимала и не принимала его ласки. Поэтому он заглушил в себе эти чувства до поры, пока не поймёт, что они кому-то нужны. Ангелина, наоборот, не умела принимать.

Когда он впервые прижал Ангелину к себе, почувствовал, что его любовь нужна именно ей. Будто бы его ключ подошёл к её замку, за которым она прятала свою душу.

Правду говорят, что в психологи идут те, кто сам закопал в себе много психологических травм. Но Соломон пошёл дальше — в психиатры.

Ангелина пришла в его жизнь в тот самый момент, когда он состоялся в карьере и был готов создавать семью.

— Извините, вы не могли бы мне помочь? Кажется, я пробила колесо…

Соломон ехал на день рождения матери в загородный дом, дорога была пустой вот уже несколько километров, а потом он заметил на обочине маленькую чёрную тойоту и притормозил позади неё.

Над открытым багажником стояла девушка, ёжась на неслабом ветру.

— Вы пытаетесь найти причину поломки в багажнике? — усмехнулся Соломон, выходя из своей машины.

Девушка рядом с ним казалось такой же хрупкой, как её крошка тойота рядом с его джипом.

— Я искала там запаску, — пожала плечами девушка, убирая длинные волосы с плеч на спину.

— Дайте угадаю…

— Её там не оказалось, — подтвердила она.

— Соломон, — он протянул ей руку.

— Ангелина, — она слегка коснулась её, но сразу же спрятала ладони в карманы кардигана.

— Куда путь держите, Ангелина? — Соломон обошёл её машину, убедился, что проблема действительно в спущенном переднем колесе.

— Родители купили дачу у чёрта на куличках и позвали на новоселье, — усмехнулась Ангелина и, скрестив руки, потёрла плечи.

Соломон быстро снял с себя пиджак и накинул его на плечи девушки.

— Мне не холодно! — запротестовала она.

— Подержите, пока я буду цеплять на трос вашу малышку.

Так они доехали до тех самых чёртовых куличек, где родители обоих приобрели дачи, которые оказались по соседству.

Соломон сделал ей предложение на третий день знакомства и говорил, что жалел лишь об этих трёх упущенных днях.

С детства Соломон был решительным, уверенным в себе и никогда не отдавал того, что принадлежит ему. Будь это вещь или человек. Не потому, что любил манипулировать и подчинять, а потому, что умел отстаивать и защищать своё.

Он будто знал, что только рядом с ним Ангелина будет счастлива. Чувствовал невидимую связь с ней, даже когда находился не рядом.

Когда Ангелина сломала запястье во время уборки дома, подвинув комод, который зажал её кисть, Соломон ощутил тревогу и сорвался с совещания, примчался домой, где уже были её родители и скорая. Сначала Соломон разозлился, ведь он не заставлял её работать или заниматься уборкой, обеспечивал все потребности и исполнял все желания, и она вполне могла заказывать клининговые услуги хоть каждый день, а потом испугался, что мог так нелепо лишиться её. Он в несколько шагов пересёк гостиную и прижал Ангелину к себе.

Соломон думал, что оберегает её от внешнего вмешательства судьбы, а оберегать её нужно было от себя самой. От тех кошмаров, что мучили

— Завтра мы едем к специалисту, — строго предупредил он.

Они стояли на кухне в самый разгар ночи. Соломон вновь проснулся от её криков во сне.

Ангелина смотрела на него виновато:

— Уже всё хорошо.

— Уже, — закатил глаза он. — И это ты называешь «всё хорошо»?

— Пожалуйста! — умоляюще простонала она.

Соломон налил себе стакан воды из графина на столе и в несколько глотков выпил. Ангелина подошла к нему и прижалась к его груди. Он был на голову выше. Его руки оставались вдоль тела, не обнимая её. Она же обвила свои вокруг его талии. Он никогда не говорил ей, но всегда млел, когда она сама обнимала. Он боялся за неё. Боялся, что потеряет её раньше, чем отдаст ей всю свою любовь в ответ.

— Ты пугаешь сына.

— Уже всё хорошо, — повторила Ангелина.

На следующее утро он без её ведома записал Ангелину к знакомому психотерапевту. Уже который раз ей удавалось избегать консультаций, но теперь это было неизбежно.

Муж был настроен решительно.

— Давай я съезжу одна, а вы останетесь дома? — когда они уже сидели в машине, она снова попыталась его переубедить.

— Я не пущу тебя за руль! — фыркнул Соломон.

— Я возьму такси! — умоляюще смотрела на мужа Ангелина.

— Нет, — выдохнул он.

Когда машина выезжала из ворот, они молчали. На заднем сидении сын пытался расстегнуть ремень.

— Оскар, прекрати! — Ангелина убрала его ручонки от застёжки. — Вот уж вредина!

— Весь в маму, — ответил Соломон.

— Как обычно! Всё положительное, так от тебя взял, а отрицательное — так от меня, — недовольно буркнула Ангелина.

Соломон рассмеялся.

Сын по-прежнему пытался расстегнуть ремень и выбраться из своего кресла. Она то и дело оборачивалась назад, чтобы убедиться, что он всё ещё пристёгнут и всё ещё сидит в кресле.

— Давай остановимся на том, что я снова пропью курс успокоительных, — предложила Ангелина.

— Нет, Лина, не остановимся, — Соломон смотрел на дорогу, даже не взглянув на жену. — Твои панические атаки и истерики среди ночи это уже не то, что можно купировать успокоительными, затолкать в долгий ящик и оставить там.

— Их стало меньше, — попыталась возразить Ангелина, но Соломон посмотрел на неё так, что ей всё стало понятно без слов. Она замолчала и уставилась на дорогу, которую застилал сильный туман.

— Чёртов туман, — выругался Соломон.

Ангелина обернулась назад в ту минуту, когда сын уже расстегнул ремень безопасности и собрался вылезать из кресла. Она расстегнула свой и ринулась к сыну:

— Оскар!

Соломон схватил её за локоть:

— Лина! Что ты творишь⁈ — прорычал он, выпустив из рук руль. Тот стал быстро крутиться, потому что Соломон не успел сбавить скорость.

В это мгновение он понял, что произойдёт что-то страшное, что-то неизбежное. В его висках стучало: «Только бы они выжили, только бы…»

Соломон пытался взять контроль над ситуацией, но не мог сфокусироваться на дороге из-за сплошного тумана. То, что машина выскочила на встречную полосу, он понял, когда в глаза ударил яркий свет фар от огромной машины впереди.

— Фура! — выдохнул Соломон, мысленно добавляя: —Только бы они выжили…

Айрин

Айрин казалось, что у неё впереди вся жизнь. Наполненная теплом, любовью и счастьем. Она сама была солнцем, излучающим тепло и счастье. Она была любовью ко всему живому. В каждом движении, в каждом изгибе стройного тонкого тела. В каждом взгляде больших васильковых глаз. Длинные волосы, цвета молотой корицы, развевались при каждом её шаге.

— Айри! Заплети уже наконец косы! — постоянно повторяла ей мать, убирая свои короткие волосы за уши. Когда-то и у неё были такой же длины, но после рождения дочери волосы стали выпадать.

— Они мне не мешают, — Айрин обнимала её со спины.

— Поди, займись грядками, а не скачи тут как коза! — фыркала мать, освобождаясь из объятий.

— Займусь, займусь, — отвечала девушка.

— И не забудь полить!

— Не забуду.

Айрин обернулась и наткнулась на изучающий взгляд отчима. Она смущённо отвела глаза, отбросила волосы на спину и закатала рукава.

— Айри, тебе помочь? — любезно спросил отчим.

— Я сама, — улыбнулась девушка и посмотрела на мать.

Родной отец Айрин умер десять лет назад, несчастный случай на охоте, девочка и не помнила его совсем. Почти сразу же после того, как овдовела, мать приняла ухаживания мужчины, чуть ли не вдвое младше, она была так горда собой, что не замечала, каким хищным взглядом её новый муж смотрел на свою падчерицу. Или не хотела замечать.

Айрин из гадкого утёнка превратилась в красивого лебедя — её худощавое тело обретало женственные формы, что привлекало мужское внимание.

Быть может, ревность мужа к дочери не позволяла женщине быть ласковой и показывать свою любовь единственному ребёнку, поэтому она сосредоточилась на чувствах к мужчине.

Муж всегда уделял больше внимания падчерице. Бывало, она выйдет в новом платьице к столу, а он ей комплимент отсыпет. Да такой, которого женщина никогда от него не слышала. Какое-то подлое чувство зарождалось в её груди. И она потом весь день избегала дочь, кабы не сказать ей чего неприятного.

Когда погода радовала солнышком, Айрин носила платья тоньше ночной сорочки, выставляя напоказ коленки и острые ключицы.

— Разоделась! — фыркала мать.

— Так хорошо сегодня, маменька! Давайте и вам сошьём что-нибудь красивое?

— Придумала тоже! — недовольно отвечала та. — Накинь на плечи шаль.

— Тепло же…

— Перед кем красуешься?

— Не перед кем, — опускала глаза Айрин. Ей было совестно, но она не понимала — за что? Чем она вызвала такое отношение матери? Которая никогда не приласкает. С которой она боялась поделиться своими девичьими тайнами. Порой она обещала себе, что всегда будет обнимать свою дочь и повторять ей, что она самый красивый цветочек в мире.

Айрин любила рисовать, но мать не разрешала ей покупать краски и альбомы, выбрасывала всё, если Айрин удавалось подзаработать или скопить и купить себе что-нибудь. Однажды отчим подарил ей толстый альбом и три баночки красок — голубой, зелёной и красной. Айрин была счастлива и от радости, переполнявшей её, бросилась отчиму на шею, шепча слова благодарности. Отчим обвил её за талию, а потом спустил большие ладони на ягодицы. Айрин почувствовала себя неловко, освобождаясь из его объятий.

Мать, конечно, отругала отчима за эти подарки. Якобы Айрин совсем не помогала ей по дому, всё время занята своими рисунками, хотя девушка всегда безотказно выполняла все просьбы матери, сразу же отрываясь от своих картин.

Она забросила своё увлечение, чтобы маменька не злилась на неё, но её пальцы очень тосковали по кисти или карандашу, а в мыслях она

В знак своей благодарности за эти подарки Айрин нарисовала отчима и подарила ему портрет.

— Ты очень талантливая, Айри! — похвалил её отчим.

— Правда? Матушка так не считает…

— Это потому что ты её не рисовала, — предположил он.

А когда Айрин через несколько дней подарила матери её портрет, та в присутствии дочери и мужа порвала его и выбросила.

Айрин выбежала из дома в слезах и до ужина не возвращалась. Она думала, что мама считает её бездарностью, раз поступила так.

— Ну же, хватит обижаться на неё, — отчим нашёл Айрин возле амбара недалеко от дома.

Айрин потряхивало, то ли от слёз обиды, то ли от вечернего холода.

— Зачем она так со мной? — всхлипнула девушка.

Отчим накинул ей на плечи шаль.

— Тут холодно, давай зайдём в амбар? — предложил он.

— В амбар? — непонимающе посмотрела на него Айрин.

Тот пожал плечами. Девушка не понимала его намерений, она видела в нём заботливого отца. Хотела видеть. И не замечала, кем он являлся на самом деле. Поэтому робко последовала за ним в темноту.

— Тут темно… — прошептала Айрин. — Я хочу дом…

Но не успела она договорить, как тяжёлая ладонь отчима накрыла ей рот. Айрин пыталась дышать носом, но отвратительный запах мокрой земли и виски, исходивший от его ладони, доводил её до тошноты. Она всхлипнула от страха.

— Молчи, — услышала у себя над ухом.

Но Айрин даже не думала кричать.

Отчим задрал её юбку и коснулся другой ладонью внутренней стороны бёдер, поглаживая и пощипывая.

Он ласкал её пальцами, не убирая другую ладонь с её губ. Но Айрин, даже если бы хотела, не могла произнести ни слова. Она отказывалась верить в реальность происходящего. Айрин хотела вскрикнуть с каждым его движением, но боялась, что отчим сделает ей больно. Поэтому терпела каждое его прикосновение.

Когда он поднял её юбку, а потом спустил свои штаны, раздвигая её ноги и продирая себе путь пальцами, Айрин прикусила язык. Её замутило от вкуса крови во рту и страха, который сковал её тело. Потом к этому запаху примешался другой, отвратительный, унизительный. И исходил он снизу. Вонючая грубая ладонь отчима не позволяла ей вдохнуть. Айрин уже не просто плакала, она давилась слезами, сдерживая рвотные позывы.

Отчим отстранился от неё. Айрин почувствовала, как по её ногам что-то потекло. Она боялась опустить взгляд и посмотреть. Отчим убрал руку с её рта. Айрин отвернулась, всё ещё сдерживая рвоту и крик. Но когда отчим похлопал её по спине — её стошнило.

Отчим оставил её. Она думала, что не сможет сдержать крик боли, но с её губ не сорвалось ни одного звука. Она даже рыдала беззвучно, растирая по ногам липкую кровь.

Айрин поправила порванную юбку, подобрала с пола шаль, накинув её на трясущиеся плечи, и побрела к дому. Вернулась домой к ужину, но не села за стол с матерью и отчимом, ушла к себе.

Ночью, когда они уже легли, Айрин пробралась к умывальне, долго тёрла своё тело кусачим мылом и смывала всё ледяной водой. Но ей так и не удалось смыть позор и боль, которые оставил на теле отчим.

Наутро она решилась рассказать всё матери. Айрин подошла к ней, когда та мыла посуду, открыла рот, но расплакалась, так и не произнеся ни слова. И так ещё несколько раз она открывала рот, чтобы всё рассказать, но оттуда не вырывалось ни звука.

Она взяла чистый лист и написала про случившееся. Решила, что отдаст его матери. Айрин избегала отчима, надела своё самое тёмное и самое закрытое платье. Застала мать одну за стиркой.

— Опять ты бездельничаешь, — коротко взглянула на неё мать, продолжая полоскать вещи.

Айрин протянула ей лист и опустила глаза в пол.

— Что это? Очередное твоё творение? — мать выхватила его, быстро пробежалась по нему глазами. — Да как ты смеешь!

Она яростно разорвала лист, бросив обрывки Айрин в лицо.

Девушка смотрела на неё беспомощно.

— Молчишь? — Мать схватила её за плечи.

Айрин заплакала.

— Лгунья! — Встряхнула она дочь.

Айрин даже не попыталась высвободиться из хватки матери. Она смотрела на неё и плакала. Мать отпустила её, а потом занесла руку. После звонкого хлопка Айрин поняла, что мать ударила её. Ей было не больно от пощёчины, но больно оттого, что она не поверила.

— Убирайся! — прошипела мать.

Айрин продолжала смотреть на неё. Она не знала, куда ей убраться. В свою комнату или из дома? Она не знала, мать это серьёзно или только в порыве ярости.

Чтобы не получить ещё одну пощёчину и, что страшнее, не столкнуться с отчимом, Айрин ушла из дома. Но идти ей было некуда.

Несколько дней девушка спала в лесу. Солнечным утром её разбудила тётушка Лула, травница, которая жила на окраине.

— Ты что тут делаешь, милая?

Вместо ответа, Айрин разрыдалась. Лула обняла её, поглаживая по спине.

— Ну, пойдём ко мне, я тебя накормлю и чаем напою.

С того дня Айрин жила у Лулы, никто не запрещал ей рисовать, и она целыми днями проводила на берегу Буша, рисуя небо. Стала помогать тётушке собирать травы. Написала Луле свою историю, и тётушка поверила ей. Сказала, что отчим будет наказан за содеянное. Потом Айрин слышала от жителей, что отчим надругался над дочерью владельца вискикурни из соседней деревни, и тот застрелил его. Было ли это правдой, она не знала. Айрин не желала ему смерти. Где-то в глубине души даже винила себя, что одевала слишком откровенные платья и неподобающе вела себя, чем притянула к себе такую беду. Ведь её душа была чистой и не способной понять черноту другой души, которая давно прогнила.

Мать Айрин не пыталась разыскать дочь. Несколько раз Айрин возвращалась домой, но никогда не могла пройти дальше амбара, в котором всё случилось. Она разворачивалась и убегала к тётушке, так и не повидавшись с матерью.

Айрин ходила в соседнюю деревню на утренние молитвы и воскресные исповеди. Думала, что ей нужно просить прощения у Всевышнего за то, что случилось с ней.

Но на самом деле, призналась она себе, ходила в церковь ради молодого священника. Её магнитом тянуло к нему. И он даже несколько раз снился ей.

Айрин решилась открыть ему свою душу, но поняла, что для него все души давно открыты. Он слышал не только слова, но и мысли. Айрин рассказала ему о том, что случилось с ней.

Он, как и тётушка Лула, говорил, что Айрин ни

Он рассказывал ей о любви, о родственности душ и о смерти. Рассказал, что помнит свою прошлую реинкарнацию. И она снова верила каждому его слову.

Она чувствовала связь с ним, хоть он сам отрицал возможность того, что Айрин — его родственная душа. Он говорил, что мысли своей родственной души он не будет слышать. А она всё равно верила в свою правду.

В день, когда она снова заговорила, он больше не слышал её мысли. И тоже принял истину, которая всегда была на поверхности.

Айрин хотела помочь ему исправить ошибку, которую совершили их души двести лет назад. Хоть он и ограждал её от этого, она знала — чувствовала — что только вместе они смогут всё исправить.

Майрон

В этой жизни ему приходилось принимать быстрые решения, которые стоили не одной жизни. Майрон был воином. Успешным, ведущим за собой. Его козырем была сила. Его слабостью была она.

Зои была уплатой долга своей семьи. Майрон не надеялся, что эта девушка станет ему кем-то больше, чем просто женой, которая будет выполнять свои супружеские обязанности. Но она стала его спутницей — той, к которой он хотел возвращаться после побед и поражений.

Майрон был бастардом Али-паши Янинского, его мать была служанкой во дворце. Али и троих его сыновей казнили в 1824 году, Майрон принял трон через два года после их смерти.

Семья Зои была достойного происхождения, но обеднела. Их оставшимся богатством была единственная дочь, которой они и уплатили все долги правителю.

Когда юная красавица впервые вышла к мужу, Майрон едва сдержал вздох облегчения. Она была прелестной, но в её глазах было нечто такое, что он никогда не видел ни в одной другой женщине. И если союз действительно подбирается на небесах, их души были соединены там задолго до того, как они встретились на земле.

Зои была ровня ему. Он чувствовал, что в ней было что-то запрятано — глубоко, прижато непринятием и непониманием. Он хотел, чтобы она открылась ему, стала не только его женой, но и правительницей, которую бы народ уважал не меньше, чем его. Она могла стать такой, у неё был такой же сильный характер и ясность ума, как и у него самого.

Вот только она была закрыта от мира и от Майрона. Как ракушка, которая не желала показывать свой жемчуг. Майрон не хотел пробиваться к ней насильно, он хотел, чтобы она сама пришла к нему и доверилась.

Все его победы были посвящены ей. Вот только она их не замечала. Её взгляд был глубже, чем у других, но она смотрела только внутрь себя.

Майрон чувствовал эту силу духа, которая исходила от неё. Она питала его, вдохновляла. Он мог простить Зои всё. И всегда прощал.

Он простил ей даже убийство наследника.

Майрон не хотел слышать её оправдания и объяснения. Потому что знал, что поверит во всё, что она скажет. Потому что знал, что она никогда не солжёт ему. И он боялся этой правды. Ему было проще думать, что она сошла с ума.

Он защищал её от других. Но её нужно было защищать от себя самой.

Его сердце разрывалось от искренних чувств к ней. Рядом с ней он забывал, что кроме их двоих существует кто-то ещё.

Она уговорила Майрона взять вторую жену. Но Агата никогда не занимала в его душе столько места, сколько занимала Зои. Казалось, будто она вытеснила всё, что когда-то было ему дорого. Она заполняла собой не только всё внутри его, но и всё вокруг.

Она была гармонична: высокая, с ровной осанкой, длинными густыми волосами, выразительными глазами, правильными чертами лица, движения её рук были медленными и плавными, когда она шла — будто едва касалась пола, как балерина, на носочках.

После убийства наследника Майрон не смог спасти Зои от казни. Он хотел бы выйти на эшафот вместо неё. Закрыть её своей спиной. Но так же сильно он не хотел потерять непоколебимую власть перед своим народом.

Зои больше двух месяцев находилась в заточении. А он не мог заставить себя прийти к ней. Потому что если он увидит её, почувствует её запах, заглянет в медовые глаза, то простит ей всё. Когда народ ждал от него решительных справедливых действий, он не мог позволить себе эту слабость.

Когда Зои вели на казнь, он не смог заставить себя смотреть на это. А появился лишь тогда, когда палач содрал с неё одежду. Майрон уже знал, что казнит его за то, что позволил себе такое отношение к той, которую правитель любил больше жизни.

Зои же была спокойна под виселицей. Она как будто ждала смерти, готова была принять её.

Но Майрон чувствовал, что не отпустит Зои. Даже если это будет стоить ему трона и собственной жизни.

Вторая жена уважала Зои, восхищалась ей, равнялась на неё. Агата сама предложила Майрону выносить вместо Зои ребёнка, решилась пойти на этот обман. На тот момент у него не было других вариантов спасти любимую. Поэтому он согласился.

Он не мог понять одного: почему Зои была зла на него за то, что он хотел её спасти. Она отталкивала его, презирала его нежность. В её глазах было столько боли, что порой Майрон отводил свои, чтобы не утонуть в них.

Он чувствовал, что Зои что-то замышляла. Понимал, что она сама искала смерти, вместо того, чтобы жить счастливой жизнью рядом с ним.

Зои была во тьме. Но Майрон думал, что успеет вытащить её на свет, прежде чем она шагнёт в бездну. Но он не успел.

— Зои! — По его щекам катились слёзы. — Что же ты наделала…

Агата выла, прижимая её ладонь к своей груди.

— Ты знала? — спросил Майрон, даже не взглянув на неё.

— Не-е-ет!

— Ты знала! — Это уже был не вопрос. Он не верил в непричастность Агаты.

— Я не могла… — всхлипывала она.

Майрон не подошёл к ней. Не обнял. Хотя знал, что это бы привело её в чувства и она смогла бы всё объяснить. Она ещё больше рыдала — он ещё больше злился.

— Замолчи! — гаркнул Майрон, расхаживая по комнате.

Она давилась рыданиями, но молчала.

— Зачем она так поступила?

Агата покачала головой.

— Ты знаешь! Не лги мне!

Она упала на ноги Зои, продолжая всхлипывать.

— Агата. — Майрон присел рядом, коснувшись её спины. — Расскажи мне всё. Ты же знаешь, я всё равно узнаю.

Она молчала. У

— В этой комнате лежит остывающее тело моей любимой. Ты думаешь, я оставлю поиски правды?

Агата снова всхлипнула.

— Мне нужна она, Агата. И я получу её любой ценой.

«Жизнь моя закончена».

Эта строчка по приказу Майрона была выбита на надгробии Зои под именем. Её имя означало «жизнь». Она была его жизнью.

Он кремировал её тело, чтобы освободить душу. Чтобы она не маялась под землёй в ожидании своей судной минуты.

Он похоронил её прах и все её драгоценности в саду дворца, а рядом посадил лилии — её цветы. И поддерживал в них жизнь вплоть до самой своей смерти.

Он выжал из Агаты правду. Вместе со слезами. А потом наказал. Она провела в заточении последующих девять месяцев, родила дочь, а потом была казнена без права на пощаду.

Майрон ни разу не навестил её в заточении, не присутствовал на казни, а дочь выслал из страны вместе с гувернанткой, не признав над ней отцовство и не оставив ей ничего.

Владимир

Он никого не любил, кроме себя. Жену ему подобрал отец. Потому что она была дочерью лучшего друга отца, этот брак был договором между семьями.

Владимир не считал, что Агата ему не подходит. Но злость на отца, что тот не позволил Владимиру выбирать самому, не проходила. Его не покидало чувство, что его намеренно лишают права выбора. Как птицу запирают в клетке и заставляют петь, когда ему хочется молча летать на свободе.

Поэтому он крутил шашни с Анастасией. Назло жене и отцу. Хотя Анастасия была ему неприятна как человек и не привлекала как женщина. Она просто подвернулась под руку в нужное время в нужном месте. К тому же — она была лучшей подругой Агаты.

Владимир был не готов, что в его жизнь ворвётся ураган Мари. Его притягивало к ней магнитом. Он был готов пойти на всё, лишь бы она всегда была рядом.

Немилость отца — последнее, что заботило Владимира. На слухи и сплетни он не обращал внимания. Всё его внимание сконцентрировалось вокруг одного человека — Мари.

Его чувства к ней раскрывались стремительно. Но он не видел в этом ничего плохого. Его только раздражало, что между ними постоянно кто-то встревал: то отец Мари, то отец Владимира, то Анастасия.

На одном из балов у царя появилась Агата. Жена последние два года не посещала такие мероприятия, была занята воспитанием детей и своими зваными вечерами.

Когда графиня Лисовская вошла в зал, все взгляды были обращены на неё. Владимир отметил, что держится она достойно и выглядит превосходно даже в этом простом платье. На мгновение он вспомнил слова клятвы, что произносил ей во время венчания: любить и оберегать, в болезни и здравии… Он нарушал эту клятву каждый день. Его никогда не было рядом. Они даже спали в разных спальнях.

На этом балу он посмотрел на жену другими глазами. Разозлился на себя и своё отношение к ней — она заслуживала быть любимой.

Он не понимал её намерений. Зачем она пришла? Это было не в её характере — кому-то что-то доказывать. Она хотела посмотреть на свою соперницу? Убедиться, что слухи правдивы?

Владимир подошёл к жене и брезгливо посмотрел на неё. Молчал. Не знал, что сказать.

Сию минуту подле супругов оказалась сама Мари. Она не была знакома с графиней Лисовской и ни разу в жизни не видела её воочию.

Владимир не смотрел и на княжну, потому что его взгляд обязательно выдаст все его чувства к ней. Мари была ревнива, как только на балу кто-то обращал внимание на Владимира, она тут же давала понять, что это её кавалер.

Владимир остановил Мари строгим взглядом. Он не сомневался, что Агата знает, кто такая Мари Донская. Но не хотел, чтобы княжна вспылила и привлекла внимание всех остальных.

— Графиня Лисовская, — Агата добродушно улыбнулась сопернице и протянула руку.

Владимир закатил глаза.

Мари замерла, даже не подав руку графине. Она стояла между Лисовскими, хлопая ресницами и тяжело дыша.

— Сегодня я бы выпила шампанского, — отозвалась Агата, опустив свою руку и резко раскрыв в другой веер. Она посмотрела на мужа.

Владимир холодно бросил на жену взгляд, в котором читалось отвращение и злость, но оставил их наедине.

О чём они говорили, он не знал. Надеялся, что княжне хватит самообладания, чтобы смолчать. А графине хватит ума, чтобы не привлекать к себе внимание.

Но все и так смотрели только на них — на жену и любовницу Владимира. Вероятно, выжидали, чем этот спектакль закончится.

Когда Владимир вернулся к ним и протянул по бокалу, девушки молчали. Но атмосфера между ними накалилась так, что Владимиру было тяжело дышать.

— Решили во всём убедиться самостоятельно? Анастасия была скудна на детали? — недовольно фыркнул граф, строго посмотрев на жену.

Но графиня Лисовская достойно выдержала строгий взгляд мужа.

— Настасья… — Агата проглотила ком обиды: — .. занята иной проблемой: возлюбленный променял её на более молодую и красивую. Куда ей до проблем подруги, которую она предала.

Мари поперхнулась шампанским, быстро взглянула на графа, а потом оставила Лисовских, ничего не сказав.

Владимир метался между: побежать за любовницей или остаться с женой.

— Теперь-то я осознала, что вы никогда не были моим, граф, — тихо произнесла Агата, сжимая бокал в одной руке, а веер — в другой. — Натура ваша такая: не принадлежать ни одной женщине, но пленить всех. Мне обидно. Мне больно. Но я вам никогда и слова не сказала. Никому не жаловалась! Я посвятила себя вашим детям. Это моё призвание — быть матерью. А вы… вы никогда не будете счастливым, ведя такой распутный образ жизни. Будь на моём месте ваша Мари, или даже Анастасия, они бы устроили вам скандал, унизив и себя, и вас перед всем светом. Они не стали бы терпеть такое нахальное отношение к себе. Почему же терплю я? Я люблю вас, граф. Всё ещё люблю, — Агата сделала последний большой глоток и протянула графу пустой бокал, потом развернулась и ушла.

Владимир выдохнул. Именно в это мгновение он принял решение: оставить жену и быть с Мари.

Отец перешёл к действиям. Он подловил Владимира на одном из балов и отвёл в сторону:

— Хватит, сын. Перестань позорить семью, — строго произнёс он, — Агата растит твоих детей, а ты чем занимаешься? Плетёшь интриги за спиной? Аж с двумя любовницами! Одна тебе в дочери годится, а вторая и вовсе подруга жены!

Владимир промолчал.

— Поиграл в героя-любовника, прекращай, —

Владимир остановился рядом с отцом, выдерживая этот взгляд.

— Забирай семью и отправляйся в поместье. Довольно с тебя балов, — продолжал отец.

— Я сам решу, когда и что мне прекращать, — не менее строгим тоном ответил ему сын. Он был готов прямо сейчас сообщить отцу о своих намерениях, но что-то его остановило.

— А есть что прекращать? — прошипел граф Александр. — Вздор! У тебя нет чувств ни к княжне, ни к Настасье!

— Я сам это решу!

У Владимира был вспыльчивый характер. В принципе, как и у его отца. И в этот момент они оба были на грани.

— Давай же, признайся, прямо здесь и сейчас! То, что эти обе дурочки в тебя влюблены, не новость. Но ты же умный взрослый мужчина! Ты же не мог позволить себе влюбиться в одну из них! — повысил голос отец.

— Не влюбился я, отец! Не влюбился! — прокричал Владимир.

Отец облегчённо выдохнул.

— Ни одна из них для меня ничего не значит! — Это он уже добавил тоном ниже. — Ты это хотел услышать?

Владимир сказал ему то, что он хотел слышать. Но ни одно слово не было правдой. Владимиру нужно подготовиться. Он зависел от наследства отца. И это его гложило. Если он решится пойти против графа Александра, то это будет значить, что от многого придётся отказаться.

Ему нужно было подготовить почву.

На мгновение Владимиру показалось, что он заметил Мари на выходе. Но ему пришлось повернуться к отцу, когда тот говорил. А когда Владимир снова посмотрел на выход, там уже никого не было.

Мари стала избегать его, не отвечала на письма. Но Владимир не понимал причины её поведения. Ведь он был готов лишиться всего, чтобы быть с ней.

На именинах в честь Мари в доме Донских он видел её впервые спустя долгое время разлуки. Княжна очень изменилась. На ней был мрачный наряд, а лицо скрыто чёрной вуалью. Она как будто была в трауре.

Он заметил, как она скрылась в беседке, пробрался к ней и присел рядом, накрыв её дрожащую ладошку своей тяжёлой:

— Душа моя, почему вы избегаете меня?

Мари вздрогнула, но даже не посмотрела в его сторону.

— Я не хочу вас видеть, — сглотнула она, — оставьте меня, прошу вас!

— Мари! — Владимир повернул её за плечи к себе лицом и сжал в объятьях. — Вы не уйдёте отсюда, пока не объясните мне своё поведение.

— Почему вы ищете встреч со мной? — Её голос дрожал. — Почему ещё не уехали? С женой, с детьми. В поместье. Как велел вам ваш отец!

Его сердце сжалось. Мари подняла вуаль и посмотрела глазами, полными слёз и боли, сбросив ладони Владимира со своих плеч.

— Что вы такое говорите⁈

Владимир не связал тогда слова отца и то, что говорила сейчас княжна. Это понимание пришло к нему позже.

— Я всё слышала. Я всё знаю, — спокойно продолжала Мари, не срываясь на крик и сдерживая слёзы, лишь изредка всхлипывая. — Ну же, признайтесь, прямо здесь и сейчас… Вы же умный взрослый мужчина! — усмехнулась она. — Вы же не могли позволить себе влюбиться в одну из них!

Владимир взял её лицо в свои ладони:

— Мои чувства к вам остались прежними: я люблю вас!

— Не говорите мне, что я не так всё поняла! — огрызнулась Мари.

— Я люблю вас! Правда, люблю! — повторил он. — И никого больше. У меня была связь с Настасьей, но я не любил её. Никогда! — говорил на одном дыхании, смотря в любимые глаза цвета мёда.

— Замолчите! — прошипела Мари, мотнув головой и освободив лицо из его рук. — Я не поверю вам. Никогда!

— Дайте мне шанс доказать вам мою любовь! — произнёс Владимир.

— Вы уничтожили мою! Вы… — Мари сглотнула и разрыдалась. — Я убила плод нашей любви!

Владимир замер.

— Повторите… — сглатывая ком, выдавил из себя он.

— Я вас ненавижу! — прокричала Мари и, полностью вырвавшись из его объятий, выбежала прочь.

Он не пошёл за ней. Думал, что ей нужно время, чтобы успокоиться. Он не до конца понимал смысл сказанных ею слов. Он отталкивал от себя это понимание.

После этого вечера он больше никогда не видел её.

Мари исчезла. Ни князь, ни княгиня не знали, где находится их дочь. В её исчезновении винили Владимира. В искренность его чувств к ней никто не верил.

Он искал её. Искал, когда даже родители сдались и похоронили пустой гроб. Искал её тело, хотя сердце подсказывало, что её душа уже далеко.

— Ради Бога, Владимир, — Агата пыталась сохранить брак, — всё кончено. Она сама оставила вас. Сберегите то, что имеете. Ваши дети нуждаются в вас…

— Оставьте меня! — отвечал ей Владимир.

Агата смирилась, не просила внимания, уходила, как только накроет на стол. Она делала это сама, в надежде хотя бы несколько секунд, когда Владимир садится за стол, побыть с ним рядом.

— Владимир…

— Были бы вы так добры ко мне, графиня, — холодно произнёс он, — если бы знали, что в тот день, как пропала княжна, я готов был публично признаться в измене вам и просить развод, чтобы жениться на ней?

Агата сглотнула.

— Я любил её. И всегда буду любить.

Она молча присела с края стола:

— Вы всегда были честны со мной, граф. Никогда не говорили о ложной любви. А я всегда любила только вас. И буду любить, — она поднялась.

— Любить можно только взаимно, — не меняя холодного тона, ответил ей Владимир.

Агата ничего не ответила, постояла несколько секунд спиной к нему, потом оставила его одного.

Спустя год после исчезновения Мари Владимир заболел какой-то неизвестной болезнью и скончался. Его смерть была мучительной, несколько месяцев он страдал в агонии, а потом потух.

Жизнь Ангелины

Воссоединение

— Я не помнил своего детства. Не знал, что родители взяли меня в доме малютки. Они не рассказывали мне правду. Я даже забыл, что до определённого возраста считал, что родителей нужно заслужить.

Я молчала. Перед глазами до сих пор были картинки из моих прошлых реинкарнаций, но глазами Мира.

— Моя душа в теле Владимира проходила урок борьбы с внутренним эгоизмом, — продолжил Мир. — До встречи с тобой… — Он посмотрел на меня и улыбнулся, — до встречи с Мари я был распутным и самовлюблённым. Но именно эта девушка натолкнула меня на искренность.

Я по-прежнему молчала.

— В жизни Майрона моя душа проходила урок слабости, — продолжал Мир. — Ведь с самого рождения до смерти Майрон был

Я молча смотрела в любимые васильковые глаза.

— В Айрин моя душа стала по-настоящему слабой через силу. Благодаря этому воплощению, я вспомнил, почему принял решение… переродиться в женском теле. В этой реинкарнации я учился жертвовать, терпеть, ждать. Именно в этой жизни я понял, что женщиной быть сложнее.

Я усмехнулась.

— Нет, это не шутка, что у женщины болевой порог выше, чем у мужчины. Наверное, это продумано природой для того, чтобы женщина выдержала всю боль во время того, как даёт новую жизнь. Что ж, мне не хватило выдержки. Наверное, одной жизни в женском теле недостаточно.

Я кивнула.

— В теле Соломона моя душа снова вернулась к эгоизму. В то время как в моём нынешнем теле моя душа напоминала мне о любви и заботе о том, кого люблю.

Мир замолчал.

— Мне жаль, — тихо произнесла я.

Мы устроились в гостиной на угловом диване. Я была против, чтобы эта белая громадина стояла посредине нашей светлой гостиной, а Соломон сказал, что белый кожаный диван смотрится очень дорого: как в лучших домах Парижа!

— Жаль? — повторил Мир.

— Жаль, что твоей душе пришлось пережить столько страданий после того, как я… — сглотнула ком, — после того, как приняла решение… — я не могла произнести этого вслух.

— Умереть, — закончил за меня Мир.

Когда я подняла голову и посмотрела на него, заметила в его глазах слёзы.

— Прости.

— Знаешь, что я ещё вспомнил? — Он выжидательно смотрел мне прямо в глаза.

Интуиция учащённым биением сердца подсказывала мне, что́, но я помотала головой в надежде, что ошибаюсь.

— Я вспомнил, почему моя душа приняла решение разделиться в два тела.

Я молчала.

— Она знала, что в первом случае я не прислушаюсь к твоей интуиции. И попросила ещё один шанс. В этой жизни.

Я ничего не ответила. Вновь опустила голову, чтобы не утонуть в океане боли, которая скопилась в его глазах. Там отражалась вся боль за все прожитые жизни его души.

Почувствовала, как на плечо опустилась его тёплая ладонь.

— А я ведь был на грани, чтобы снова тебе не поверить, — голос его дрогнул, — снова потерять тебя…

— Есть ли счастливый конец у нашей истории? — тихо спросила я, подняла голову и посмотрела ему в глаза.

Жизнь Янины

Ирландия, Бушмилс

спустя 22 года

История о любви

— Что будешь пить? — поинтересовался рыжий бородач по ту сторону барной стойки.

— Самый вкусный виски.

— У вас необычный акцент, откуда вы? — Ловко перебрасывая бутылку из руки в руку, усмехнулся он.

— Я русская.

— Неожиданно! Что ищете в наших краях? — Парень поставил передо мной стакан, наклонил бутылку, из горлышка, не касаясь краёв, потекла медовая жидкость, растворяя кубики льда.

— Я путешествую. По местам, где жили мои предки, — добавила я.

— В вашем роду были ирландцы?

— Можно и так сказать.

— У вас глаза точь-в-точь как виски!

Я смущённо опустила их.

— Вам нравятся истории о любви? — Я вновь посмотрела на него.

— Я не верю в любовь, — теперь смутился он. — Ну, только если любовь к виски.

— Меня зовут Яни́на, — слишком напористо представилась я, когда меня даже не спросили. Характер у меня был мамин. Папа всегда говорил, что я такая же уверенная и настойчивая как мама. А ещё медовый цвет глаз точь-в-точь как у неё. Но в данном случае уверенности мне придали парочка глотков виски. — А вас?

— Сид, — представился бармен.

— Интересное имя, Сид. А что оно значит?

— Вы не знаете ирландского? — усмехнулся он.

Мы разговаривали на английском. Он — уверенно, я — с жутким акцентом.

— Не знаю, — подтвердила я, медленно потягивая напиток из стакана.

— Сид это «мир» по-ирландски, — он поставил напротив моего стакана ещё один и наполнил его.

Мир, значит. Вот бы вместе с цветом глаз, решительностью и уверенностью мне передалась мамина способность — читать мысли людей.

— За знакомство? — Сид поднял свой бокал.

— Вы пьёте на рабочем месте? — Я прислонила к его бокалу свой.

— Это мой паб, — пожал плечами он и выпил. — Да и я хочу послушать от вас историю о любви.

Я рассмеялась:

— Думаете, трезвому она вам придётся не по душе?

— Думаю, я готов поверить в любовь. Вы очень убедительны.

Мы прогуливались вдоль реки Буш.

— Мне даже ничего выдумывать не нужно, у моих родителей была удивительная история любви.

— Янина, — Сид шёл спиной вперёд и лицом ко мне, — только не говорите, что вы проделали тысячи километров, чтобы рассказать кому-то историю любви ваших родителей?

— Ну почему же кому-то, — наигранно закатила глаза я. — Именно вам!

— Вы смешная!

— А вы очень мило смущаетесь.

В одной руке я держала свои босоножки, а в другой — открытую бутылку виски, которую мы начали в пабе.

— Сид, а вы часто угощаете посетителей своего паба виски, — я подняла бутылку, — а потом прогуливаетесь с ними?

— В первый раз! — Сид развёл руками. — Сам не знаю, что на меня нашло.

— Быть может, вы влюбились в меня с первого взгляда?

Я отпила из бутылки, исподлобья наблюдая на ним.

— Мне просто очень хочется послушать историю о любви, — Сид развернулся и зашагал рядом.

— Хорошо. Но только сначала я возьму с вас обещание.

— Какое ещё обещание? — Сид протянул руку, и я вложила в неё свою ладонь. Он удивлённо опустил глаза на наши переплетённые пальцы.

— Обещайте, что расскажете мне свою историю.

— О любви? — Сид посмотрел мне в глаза.

— О себе, — я выхватила свою руку и протянула ему бутылку.

Он кивнул.

— Моя мама потеряла в аварии мужа и сына, — начала я.

Сид громко сглотнул.

— А после аварии впала в кому на тридцать девять дней. Когда проснулась, поняла, что умеет читать мысли людей.

Я посмотрела на его реакцию, но на лице Сида невозможно было прочитать эмоции.

— А ещё она вспомнила свои прошлые жизни.

Сид протянул мне бутылку, но я покачала головой.

— Каждую свою жизнь она совершала одни и те же ошибки, из-за которых теряла своего любимого. Как вы думаете, Сид, какие это были ошибки? — Теперь я повернулась к нему лицом и шагала спиной вперёд.

Он пожал плечами.

— В самой первой реинкарнации мама сделала аборт, убила продолжение своей любви. Любви родственных душ. Вы верите в родственность душ?

— Если что-то существует, то оно будет существовать вне зависимости верят в это или нет, — ответил Сид.

Я кивнула:

— Мне захотелось тоже найти свою родственную душу.

Я выхватила у него бутылку

— Почему вы решили рассказать мне эту историю? — Сид остановился.

Я прошла несколько шагов одна, потом тоже остановилась.

— Наверное, потому, — пожала плечами я, — что нашла её.

За родственной душой

Возможно, я гналась за призраком мечты. Но эта мечта была такой сильной, что я не могла сопротивляться ей.

В чудеса нужно верить не только тогда, когда они происходят. Я с детства верила в них всегда, даже когда что-то не получалось. Не сдавалась, не ломалась, не перегорала. Родители научили меня быть самостоятельной. Папа научил меня бороться за своё. А мама — любить.

Когда мама укладывала меня спать, я шёпотом спрашивала её:

— Мам, я тоже почувствую свою любовь, как ты почувствовала папу?

Она отвечала мне:

— Конечно, почувствуешь. Всевышний в каждом сердце оставил место для любви.

А когда папа приходил поцеловать меня перед сном, я и его донимала вопросом:

— Пап, а как ты понял, что мама твой человек? У тебя же нет такого дара, как у неё.

— Я просто знал.

Так и я просто знала, что где-то в мире среди нескольких миллиардов людей есть мой человек.

Я оказалась на берегу реки Буш с незнакомым рыжим парнем, которому в первый час знакомства поведала историю своей семьи. Удивительно, что он не счёл меня за сумасшедшую, а выслушал и, мне казалось, поверил.

— Теперь ваша очередь, Сид.

Мы проводили закат и встретили рассвет. И ничуть не устали от общества друг друга.

— Я расскажу вам свою историю, но сначала накормлю самым вкусным завтраком в вашей жизни, — подмигнул он и поднялся, протягивая мне руку.

Я схватилась за его ладонь и тоже поднялась.

— Это свидание? — усмехнулась я.

Сид рассмеялся.

— Я ни разу не ходил на свидания, — он подставил мне свой локоть, и мы направились в сторону его паба.

— И ни разу не влюблялись?

— Нет. Я же говорил, что не верю в любовь, — понизил голос Сид.

— Значит, ваша родственная душа будет верить за двоих.

— Если она, конечно, существует.

— Любовь или родственная душа?

Сид лишь закатил глаза в ответ.

Мы зашли в небольшое кафе, которое находилось недалеко от паба. Ранним утром все столики были свободны. Сам хозяин поприветствовал нас, лукаво подмигнув Сиду и с интересом посмотрев меня. Сид сказал ему что-то на ирландском и пожал плечами.

— Что вы сказали ему? — спросила я, когда мы устроились за столиком возле окна с видом на горы.

— Что русская девушка приехала в нашу глушь за самым вкусным завтраком в своей жизни, — улыбнулся Сид.

Я рассмеялась.

— Обещаю, ради завтраков дядюшки Пола вы останетесь тут навсегда!

Ага, именно ради этих завтраков, подумала я.

— Вам не хотелось уехать отсюда в большой город? — поинтересовалась я.

— Хотелось. И я уезжал учиться в Дублин. Открыть паб было мечтой отца, не моей. И когда он умер, этот паб достался мне по наследству. Я думал о его продаже, но табличка «продаю» провисела на двери почти полгода, а никто даже не поинтересовался о стоимости. Я принял решение оставить его себе в знак памяти об отце. Да и матушка грустила, что я решил избавиться от того, что было дорого отцу.

— Паб не приносит прибыли?

— Уже давно, — вздохнул Сид.

Дядюшка Пол, владелец кафе, принёс на наш столик две чашки кофе и ароматные свежеиспечённые булочки, от которых ещё исходил пар — они были только-только из печи. Он обратился к Сиду на ирландском, тот ответил ему.

— Что он спрашивал? — поинтересовалась я, когда дядюшка отошёл.

— Правда, хотите знать? — засмущался Сид, сделав несколько глотков кофе.

Я кивнула.

— Где я прятал свою невесту.

Теперь засмущалась я и отвела взгляд на горы за окном.

— У меня такое чувство, что я знаю вас очень давно, — добавил Сид.

— Так может, это позволяет нам перейти на «ты»? — предложила я, пригубив свой кофе.

Он кивнул.

— Попробуй булочки, — пододвинул ко мне корзинку Сид, — дядюшка Пол их печёт сам.

— Вероятно, тут все друг друга знают, а я принесла с собой раздрай в привычную жизнь местных жителей, — я разломала булочку на две части и откусила. Она просто таяла во рту.

— Верно. Но мы гостеприимные.

— Мы тоже! Ты был в России?

Сид отрицательно помотал головой.

— Это красивая страна, и люди там добрые.

— Никогда не считал иначе.

— Очень вкусные, — я кивнула на корзинку с булочками.

Дядюшка Пол принёс две порции яичницы с беконом. Я попросила Сида передать ему, что это самые вкусные булочки в моей жизни. На что дядюшка ответил, что это я ещё не попробовала яичницу.

Сид пояснил, что все продукты у дядюшки собственного производства: он держал кур и свиней, а ещё лошадей. И когда я сказала, что обожаю лошадей, Сид предложил прокатиться верхом после завтрака.

Я знала, что он чувствует то же, что и я: ему не хочется расставаться.

Сид рассказал, что всю жизнь дядюшка держит это кафе, у него всегда много гостей, и нам повезло: мы пришли слишком рано и оказались первыми.

Когда мы уходили, пообещали Полу вернуться к ужину. Сид взял у него две лошади, и мы катались до самого заката. Оба не спали больше суток, но ни я, ни Сид не чувствовали усталости.

После ужина у дядюшки Сид спросил, где я остановилась. И когда я сказала, что ещё не искала отель, он спросил:

— Не будет ли слишком навязчиво, если я предложу тебе свой дом?

Я почувствовала, как всё во мне на мгновение замерло, а потом ускорилось.

— Не будет, — уверенно ответила ему.

Жизнь Мира

Счастливый конец

Конечно, Всевышний приготовилсчастливый конецдля нашей истории. Когда мы оба научились слышать себя и друг друга, он перестал устраивать нам экзамены по пройденным урокам. Мы были готовы встать на следующую ступень, нам больше ничего не мешало двигаться дальше.

В последнюю встречу в этой реинкарнации мы сидели в парке лечебницы возле озера. Это была тёплая ранняя осень. Смеркалось. Я снова рассказывал Ангелине нашу историю. Память уже реже возвращалась к ней, но в этот день Ангелина снова смотрела на меня с той самой многовековой любовью. Как потом оказалось, это был её последний прыжок в воспоминания. Ангелина молчала, глядя мне в глаза. Нам давно уже было достаточно взглядов и прикосновений, чтобы понять друг друга.

Когда я поднялся, чтобы отвести её в палату, она сказала:

— На пороге новая эра для человечества, — её голос звучал ровно и спокойно.

— Нет, люди не будут летать или читать мысли друг друга, — усмехнулась Ангелина. — Они примут свою человеческую природу, научатся ценить самое важное создание Всевышнего. Они, наконец, откроют своё сердце для любви.

Я молчал.

— Я бы хотела увидеть мир без войн и смертельных болезней…

Она закрыла глаза, подставляя лицо лунному свету, который падал на ровную гладь озера. Тонкая полоска разделила её лицо надвое, как разделяет горизонт небо и землю. Я должен был почувствовать, что вижу её в последний раз в этой жизни. Но моя интуиция не была так развита, как её.

Ангелина взяла меня за руку, поцеловала, а когда я уходил, обняла на прощание.

— До завтра, любовь моя, — прошептал я, не желая отпускать её из объятий. Как только я переступлю порог её палаты, она тут же забудет обо мне. Но однажды я пообещал ей помнить за двоих.

— Если души не умирают, значит, прощаться — отрицать разлуку, — ответила мне она.

Когда я приехал в лечебницу на следующее утро, мне сказали, что Ангелина не проснулась.

Принятие — вот какой урок мы оба получили в этой реинкарнации.

Ангелина приняла свой дар, научилась рассказывать мне всё, что её тревожило. А я научился доверять её интуиции, слышать и слушать. У меня тоже был дар — лечить чужие души. И я до конца не сходил со своего пути.

Если и существует идеал гармонии в отношениях, то мы обрели его. Мы стали друг для друга опорой, которой обоим не хватало во всех воплощениях. Ангелина помогала мне понимать людей и их проблемы. Ей было комфортно в психотерапии, она чувствовала, что её дар может быть полезен.

Когда мы оставались вдвоём после консультаций, я замечал особый блеск в её медовых глазах. Она была по-настоящему счастлива.

— Я нужна Миру, — улыбалась Ангелина.

Она была нужна всему миру и мне.

Когда мы приняли решение жить вместе — нас никто не поддержал: ни мои родители, ни её. Но это не было для нас чем-то новым, мы уже проживали подобное. Лишь свекровь поддержала Ангелину, сказав, что она сделала правильный выбор — жить. Соломон хотел бы этого.

Во мне не было ревности к её мужу и сыну, я приезжал вместе с ней к их могилам.

— Знаешь, почему мне ближе кремация? — однажды спросила Ангелина, когда мы стояли напротив памятников Соломона и Оскара.

— Потому что это освобождение души, — вздохнул я.

— Да, — она положила голову мне на плечо. — Наверное, когда в фильмах сжигают тело, чтобы отпустить призрак души умершего, даже не догадываются, насколько они близки к истине.

Ангелина хотела уехать из родного города, поселиться где-нибудь в глуши, где будем только мы. Но мне удалось убедить её, что это бегство будет означать, будто мы снова сдались — пошли на поводу у тех, кто не имеет права диктовать нам как жить.

— Я намерен бороться. За нас. За наше счастье. За нашу любовь.

— Иногда отступление — это проявление силы, а не слабости, милый, — улыбалась в ответ Ангелина.

Но я настаивал на своём. Она соглашалась, а потом говорила:

— В твоём характере иногда показываются сила и упорство, которые я помню у Владимира, Майрона и Соломона. Но в этом воплощении ты больше склонен к любви и заботе, которые я не забыла в Айрин.

— Мы будем жить здесь. И умрём здесь, — добавлял я.

— В один день? — Ангелина подшучивала надо мной.

— Да! — но я был серьёзен.

— Там, где всё началось?

— Да!

Ангелина смеялась.

— Ты издеваешься надо мной, верно?

— Я верю тебе и доверяю свою жизнь.

Я боялся не оправдать это доверие. Мне всегда казалось, что я слабее Соломона, но Ангелина переубеждала меня одной единственной фразой:

— Только рядом с тобой я сплю без кошмаров.

На двадцать первой неделе беременности, когда мы были на УЗИ, врач спросила:

— Хотите узнать пол ребёнка?

— Мальчик, — прошептала Ангелина, сжимая мою ладонь. Я тоже был уверен в этом.

— Девочка, — улыбнулась нам врач.

— Девочка? — в один голос переспросили мы, переглянувшись.

Врач кивнула.

— Девочка, — повторила Ангелина, когда мы уже сидели в машине.

— Это правда?

— Может, мы заслужили искупление? — Она пожала плечами.

Мы оба хотели верить, что нам больше не придётся переживать смерть сына. Хотели верить, но по-настоящему поверили, когда в день родов Ангелине на грудь положили нашу дочь и подтвердили:

— Девочка.

Впервые за все реинкарнации у нас родилась дочь. Девочка принесла в нашу жизнь долгожданное спокойствие и настоящее счастье.

— Янина[19], — произнесла Ангелина, прижимая её к себе, — Всевышний нас помиловал.

Она посмотрела на меня и улыбнулась. Я быстро вытер набежавшие слёзы ладонью и протянул руки.

— Обещаю, я всегда буду обнимать свою дочь и повторять ей, что она самый красивый цветочек в мире, — прошептал я, одной рукой прижимая малышку к себе, а другой сжимая ладонь Ангелины.

— Знаешь, Яни, в чудеса нужно верить не только тогда, когда они происходят, — всегда говорил дочери я.

Даже когда наблюдал, как Ангелина на моих глазах сдавалась, как её сознание поглощалось Альцгеймером. Сначала она забывала мелочи: куда положила очки или ключи. А потом стала забывать день недели и год.

Я оттягивал момент, когда мне придётся отвезти её в лечебницу. Продолжал заботиться, напоминал, где она оставила свои вещи, ухаживал. Но также понимал, что под присмотром специалистов ей будет лучше.

Потом я до последнего дня ездил в лечебницу, рассказывал Ангелине о нашей любви.

Я вышел на крыльцо лечебницы, где меня ждала дочь.

— Это её награда — забыть. Она слишком долго помнила.

— Ты думаешь, она счастливее от этого? — вздохнула дочь, убирая волосы за уши.

Дул сильный ветер, донося до меня одно единственное «счастливее» из всей фразы.

— Да, — не задумываясь ответил я. — За все жизни она ни разу не была так спокойна, как сейчас.

— Но ты страдаешь…

— Я готов страдать за двоих, лишь бы она была счастлива, — я взглянул на дочь.

Янина пожала плечами.

— Мы жили вместе мало, но счастливо. И я ценил каждую секунду с ней рядом. И всегда буду помнить. Мы обязательно встретимся в следующей жизни.

Первый провал в памяти у Ангелины случился в двадцатую годовщину после смерти Соломона и Оскара. Я приготовил завтрак, она спустилась к столу, сказала, что не голодна и хочет поскорее приступить к работе. Я на мгновение замер с поднесённой ко рту чашкой кофе. В этот день мы всегда ездили на их могилы.

— А ты не хочешь… — Мне впервые стало неудобно говорить с ней о них, как бывает

Она посмотрела на меня с искренним непониманием.

— Ты же знаешь, что можешь рассказать мне всё, — осторожно начал я, отодвигая недопитый кофе.

— У нас сегодня много работы, — улыбнулась Ангелина, накручивая шарф на шею. Она как будто спешила заполнить пустоту, где раньше были Соломон и Оскар.

К нам спустилась дочь, ещё сонная и лохматая.

— Ангел мой, ты не хочешь съездить на кладбище?

— К кому? Все мои любимые живы, — пожала плечами Ангелина.

— Мам? — Янина уставилась на неё, резко проснувшись, потом перевела удивлённый взгляд на меня: — Пап, что происходит?

Это была умеренная деменция. Необратимая. Прогрессирующая. Воспоминания о Соломоне и Оскаре исчезли из её памяти легко и быстро. Ангелина смотрела на их фотографии без скорби, как будто они были незнакомые ей люди.

— Странное ощущение, — гладила ли́ца мужа и сына на снимках она, — разве так бывает?

Я поцеловал её в висок, закрывая глаза. Я знал, что однажды она забудет и нас.

— Ты ещё помнишь, кто такие Мари, Зои, Давид?

— Иногда я вижу их образы в зеркале, — посмотрела на меня Ангелина. — Мне нравится, как Мари собирала волосы. Мои руки должны были помнить эти простые действия, но мне никогда не удавалось повторить. Зои даже в самых простых платьях выглядела как королева. А через улыбку Давида как будто улыбался сам Бог. Неужели я и правда когда-то была ими?

Дочь не хотела принимать болезнь Ангелины.

— Пап, я так боялась, что она однажды спросит у меня: простите, мы знакомы? — призналась мне Янина накануне отъезда Ангелины в лечебницу.

Эта была самая тяжёлая ночь в нашей жизни. Ночь после вечера, когда Ангелина впервые забыла нас.

Они готовили вместе ужин. А потом Ангелина повернулась к Янине и сказала:

— Спасибо вам за помощь.

— Нам? — Я услышал, как голос дочери дрогнул.

Я сразу всё понял. По пустому взгляду Ангелины, который она перевела на меня.

— Яни… — вздохнул я.

— Вы останетесь на ужин? — улыбнулась мне Ангелина.

Янина отбросила нож, который с грохотом упал на пол, и выбежала из кухни.

— Я обидела её? — Ангелина посмотрела ей вслед.

Утром мы отвезли её в лечебницу.

— Там о ней позаботятся, — убеждал дочь я.

Всю дорогу Янина молчала, а Ангелина уснула на заднем сиденье.

— Она больше не вспомнит нас? Как Соломона и Оскара? — сдавленно произнесла дочь. Даже не взглянув на неё, я понял, что она плачет.

Я не хотел, чтобы она страдала.

— Она забывает людей не в порядке важности, ты же понимаешь?

— Знаю, ты сейчас скажешь, что я должна принять и всё такое, но… — она всхлипнула.

— Ты никому ничего не должна, милая, — сказал я, глядя на дорогу, — ни мне, ни маме. Каждый переживает горе по-своему.

— Ты слишком спокойный в своём горе, — упрекнула меня дочь.

— Сейчас я должен быть сильным за троих: за себя, за твою маму и за тебя, — я посмотрел на неё.

Янина обычно находила отговорки, чтобы остаться дома, но в этот день поборола страхи и поехала со мной в лечебницу. Когда мы вошли в палату, Ангелина обняла дочь и облегчённо выдохнула:

— Я как будто не видела тебя целую вечность!

Янина позволила эмоциям выйти только тогда, когда мы возвращались домой. Она обнимала коробку и плакала.

— Мы сегодня делали кексы, я выбрала для тебя самые красивые! Шоколадные и с цукатами, как ты любишь, — Ангелина протянула ей крафтовую коробочку, перевязанную зелёной лентой.

— Я не знаю, как ты держишься, пап, — нарушила молчание Янина. — Это как игра в русскую рулетку.

Я молчал, потому что не мог подобрать нужных слов, чтобы объяснить ей всё, что чувствую. Надеялся, что когда-нибудь она сама поймёт.

В моменты, когда Ангелина помнила меня, она опускала голову мне на колени, как когда-то опускала на колени Соломона, и шептала:

— Ты ведь тоже можешь стать свободным… Почему ты выбираешь страдать?

— Потому что ты страдала за нас двоих слишком долго.

— Я люблю тебя, мой Мир!

— И я люблю тебя, мой Ангел.

Потом она засыпала на несколько минут. Я понимал это по её спокойному дыханию. А потом открывала глаза и смотрела отрешённо.

— Я пришёл рассказать тебе историю одной любви, — сглатывая ком, который до боли раздирал горло, говорил я, понимая, что она уже не помнит меня.

— Красивой? — робко интересовалась она.

— Самой красивой.

Мне было одиноко засыпать в огромной постели. С того дня, как стали жить вместе, мы ни разу не спали раздельно. Её вещи по-прежнему оставались на своих местах: на прикроватной тумбочке недочитанная книга с закладкой внутри, рядом пустой футляр для очков. Я знал, что найду в первом ящике, если решусь открыть его. Блокнот и ручку — Ангелина любила выписывать фразы из книг. А ещё там будет полупустой тюбик крема для рук.

На моей стороне лежал только мобильный телефон, на экране которого больше никогда не высветится: «вам звонит Любимая».

Я бы хотел знать, о чём она думала, когда засыпала в последний раз. Медсестра, которая ухаживала за Ангелиной, сказала мне, что когда заглянула к ней, чтобы пожелать доброй ночи, Ангелина попросила её передать:

— Скажите ему, что я буду ждать его в бездне.

Я уверен, это послание было для меня.

Когда слушал прощальную речь Янины, которую она произносила в день похорон матери, я впервые плакал. Потому что теперь мне уже не нужно быть сильным за троих: дочь прожила своё горе, душа Ангелины свободна, а я…

Я наконец могу себе позволить слабость.

— Я сегодня столько раз слышала «она в лучшем мире», что уже поверила в это. Убедила себя, что ей там действительно лучше. Чем здесь, рядом с теми, кто её любит. Если бы у меня появилась возможность воскресить маму, я бы не воспользовалась ей. Потому что это эгоистично. Это было бы утоление только моего желания. Я спросила себя: а что хотела мама? И вспомнила, как однажды, когда я была маленькая, она читала мне спящую красавицу перед сном, я сказала: «О нет, так много спать — это же скучно!» На что мама ответила: «Пока тело скучает, душа отдыхает». Пока её душа будет отдыхать, я буду помнить. Я буду с гордостью рассказывать своим детям о том, какая прекрасная у них была бабушка.

Жизнь Янины

Ирландия, Бушмилс

наши дни, спустя 22 года

Навсегда

Ранней осенью в северной Ирландии всё ещё темнеет быстрее, чем весной и летом.

Я стояла на перекрёстке, всматриваясь в

Куталась в шерстяное пальто Сида и думала о родителях. Папа пережил маму всего на один год. Есть такая легенда о лебединой верности: если один лебедь погибает, то его партнёр очень страдает в одиночестве, а потом поднимается в небо, но лишь для того, чтобы разбиться об острые скалы. В этот год папа продолжал работать и заботиться обо мне. Но как будто перестал жить.

Однажды он, как и мама, просто не проснулся. Его сердце остановилось во сне. Это случилось через неделю после первой маминой годовщины.

Мы так и не притронулись к её вещам за этот год, поэтому мне пришлось одной разбирать все вещи родителей, прежде чем отправиться на поиски своей родственной души.

На этот год пришёлся и разрыв с человеком, с которым мы были вместе со школы. Можно сказать, моя первая влюблённость. Сначала дружили, потом вместе учились целоваться. Папа всегда шутил, что мы как Гаечка с Дейлом.[20]

— А почему это ты в субботний вечер в одиночестве? — спросил папа, когда вернулся с работы вечером и застал меня в тишине перед экраном с огромной тарелкой попкорна на коленях, к которому я даже не притронулась. Это было нашей традицией: каждую субботу мы устраивали просмотр нового фильма и на весь дом обсуждали сюжет и героев.

Я пожала плечами. Папа включил свет и заметил мои заплаканные глаза и красные щёки.

— Что случилось, милая? — Он присел рядом.

Я уткнулась лбом ему в грудь и всхлипнула.

— Хочешь поговорить?

— Он сказал, что ему нужно побыть одному какое-то время, — пробубнила я.

— Ты мой самый прекрасный цветочек, — папа обнял меня. — Помнишь, что сказала мама?

Я отстранилась от него:

— Что?

— Что родственной душе не нужно время…

— Чтобы побыть вдали от своей родственной души, — закончила за папу я.

Не то, чтобы я всерьёз считала его своим человеком, но мне было грустно перелистывать эту страницу своей жизни. Ведь мне было там хорошо.

Именно в эту субботу я решила, что обязательно отыщу своего человека, который не захочет расставаться со мной ни на минуту.

Мама всегда говорила мне: кто ищет, тот всегда найдёт. И я нашла. Как и Соломон Ангелину, Сид позвал меня замуж на третий день знакомства. Все предшествующие предложению сутки мы провели вместе.

Когда мы ждали наши порции расхваленного томатного супа дядюшки Пола после конной прогулки, Сид смело взял меня за руку. А гостей в кафе было битком — все столики заняты. Мне показалось, что все присутствующие смотрели только на нас. Я смутилась, и, наверное, мои щёки стали ярче супа, который принёс нам дядюшка Пол. Он что-то сказал Сиду на ирландском, и тот улыбнулся в ответ.

— Что на этот раз он сказал? — Я вытащила руку из-под ладони Сида, чтобы взять приборы.

— Правда, хочешь знать? — подмигнул мне Сид, пододвигая тарелку с супом к себе.

Я откинулась на спинку и посмотрела ему прямо в глаза.

— Подсказал, где найти самое красивое кольцо, — ответил Сид.

Папа отправлял меня в путешествие почти каждый день: развеяться, наполниться, завести новые знакомства. Я же проводила вечера над книгами. А на путешествие решилась только после его смерти.

Сид сделал мне предложение, когда мы прогуливались по берегу Буша. Я рассказывала о своём путешествии по Греции, когда Сид повернулся ко мне лицом, шагая спиной вперёд, и протянул бархатный квадратный футляр изумрудного цвета.

— Что это? — Я резко остановилась.

Сид пожал плечами:

— В Ирландии зелёный цвет считается цветом удачи.

Он открыл футляр и протянул его мне со словами:

— Там четыре камня: изумруд — символ семейного благополучия, агат — долголетие, янтарь — любовь и верность, оранжевый сапфир олицетворяет силу. Я хочу построить крепкую семью с тобой.

Я молча смотрела на тонкое серебряное колечко с четырьмя разноцветными камнями, расположенными в форме клевера.

— Ты согласна? — казалось, Сид был спокойным, но потом он признался, что волновался и боялся, что я убегу.

Это и было моей первой мыслью — сбежать. Но папа всегда учил меня смотреть страхам в глаза, тогда они будут бояться и убегать сами. Я протянула Сиду обе руки. Зажмурилась, когда Сид надевал кольцо, не верила, что это происходит со мной.

Как и мама, я ни разу не пожалела о том, что сказала «да» на третий день знакомства. Каждый раз, когда спрашивала у Сида, пожалел ли он, он всегда делал вид, что задумался, а потом подмигивал мне и отвечал: «Níl aiféala orm ach trí lá roimh an togra».[21]

Не существует никаких половинок, которые встретившись, становятся одним целым. Каждая душа — полноценная часть Вселенной, она вполне может существовать в одиночестве, но когда она встречает свою родственную душу, понимает, для чего переродилась.

Чтобы любить.

Как, а главное — зачем, она уже знает.

Не нужно отпускать человека, чтобы осознать его значимость в своей жизни. Не нужно читать мысли того, кого любишь, чтобы узнать его душу. Достаточно слушать его слова. Когда встречаешь своего человека, понимаешь, почему с другими не получалось.

Одиночество — самый простой способ для существования. Плыть по течению сможет даже тот, кто не умеет плавать. Чтобы пробиваться через воронки, отдаваться необузданным волнам, плыть против течения, — нужна сила духа.

Но даже рядом со своим человеком нужно учиться быть партнёром, а не половиной, отдавать столько же, сколько берёшь, развиваться во всех своих жизненных ролях равномерно, не забрасывая какую-то из них.

Быть человеком — это значит уравновешивать добро и зло, уметь не только светить, но и укрощать свою тьму, связать душу с телом, слышать голоса сердца и разума, принять своё предназначение и следовать ему.

Когда стоишь на берегу реки и смотришь в воду, то сначала видишь не дно, а небо. Когда смотришь в глаза человеку, сначала видишь его душу, а потом уже своё отражение. И если кажется, будто уже где-то встречал эту душу, то, скорее всего, так и есть.

Перед твоими глазами ещё одна история о любви. Может быть, именно через неё ты поймёшь, что мир, где каждый день кому-то делают больно, где маскируют горькую правду сладкой ложью, где выбирают воевать, чтобы укрепить свою власть, где каждую секунду умирает почти два человека[22], может спасти тот, кто раз за разом выбирает любовь.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Падение в небо

Примечания

1

Бушмилс — небольшая деревня в графстве Антрим на севере Ирландии, известна на весь мир благодаря производству виски Bushmills, который является вторым ирландским виски по продажам, уступая Jameson. В 1608 году король Яковом I даровал лицензию на производства виски в этой местности, именно эта дата стоит на бутылках ирландского виски Bushmills.Прим. автора

2

Первое послание св. Ап. Павла к Коринфянам.Прим. автора

3

Тут имеется ввиду Титаник, который 10 апреля 1912 года отплыл из саутгемптонских доков к Нью-Йорку.Прим. автора

4

Тут имеется в виду разрушение башен Всемирного торгового центра в Нью-Йорке 11 сентября 2001 года.Прим. атора.

5

Метеоры — скалы, состоящие из смеси песчаника и обломочной горной породы и достигающие в высоту 600 метров над уровнем моря, находящиеся в горах Фессалии на севере Греции, на севереномаТрикала, в 1–2 км к северу от города Каламбака, ранее Стаги.Прим. автора

6

Книга представляет собой избранные письма Махатм Востока англичанину А. П. Синнету. Сами письма, являющиеся поистине уникальными документами эпохи, хранятся в Лондоне, в Британском музее. Фрагменты из них были переведены Еленой Ивановной Рерих и собраны в отдельную книгу «Чаша Востока», которая впервые вышла в свет в 1925 году.Прим. автора.

7

Бхагавад Гита, 2.13.Прим. автора.

8

Шримад-Бхагаватам, 4.29.76–77.Прим. автора.

9

Отделка блузки,платья или мужской рубашки в виде оборки из ткани или кружев, спускающейся от горловины вниз по груди, также разновидность воротника.Прим. автора.

10

Древнерусский женский головной убор,представляющий собой открытую корону, украшенную жемчугом, бисером и другими драгоценными камнями. Собственно непосредственнокикойназывался не только весь убор, но и его нижняя часть, которая изготавливалась из проклеенного холста.Прим. автора.

11

Торжественный танец-шествие в умеренном темпе, когда танцующие пары двигаются по установленным правилами геометрическим фигурам.Прим. автора.

12

Старинный народный французский грациозный танец, названный так вследствие своих мелких шажков на низких полупальцах, па меню.Прим. автора.

13

Бальный танец французского происхождения. Первоначально так называлась нижняя юбка. В дальнейшем это название закрепилось за танцем, во время которого были видны нижние юбки.Прим. автора.

14

Одна из Десяти заповедей по Синодальному переводу Библии.Прим. автора.

15

В народной медицине спорынью использовали для снятия головных болей, остановки маточного кровотечения, улучшения тока крови.Прим. автора.

16

Одна из Десяти заповедей по Синодальному переводу Библии.Прим. автора.

17

Одна из Десяти заповедей по Синодальному переводу Библии.Прим. автора.

18

Фраза принадлежит Хорхе Луису Борхесу.Прим. Автора.

19

Яни́на — женское имя, означает «милость Божия».Прим. автора.

20

Тут имеются в виду персонажи мультсериала «Чип и Дейл».Прим. автора.

21

«Я жалею только о трёх днях до предложения», ирландский.Прим. автора.

22

По статистике в мире каждую секунду умирает 1,8 человек.Прим. автора.